Илья Букреев

Век нерожденных

Часть I. Вперед, в бездну

Сочините в воображении особенный мир. Вы ползете вверх по стене, точнее – по отвесной скале. Будь она покрыта зловонной слизью или луговыми цветами, это бы задало тон восхождению, но нет, поверхность бесплодна, словно вымытая шампунем, как улицы в лучших городах. Стоит заметить, у стены нет ни верха, ни низа. Над головой с вышины струится бледный свет предгрозового часа и его такие крохи, что вы начали забывать, сколько пальцев на ваших ладонях. Под ногами бескрайняя пустота и мрак. Предвосхищая ожидаемый вопрос: карабкаться в сторону бессмысленно, ведь вы внутри своеобразного цилиндра диаметром в десять стадионов. Это известно доподлинно, вы проверяли, просто подзабыли. Итак, день ото дня вы взбираетесь впотьмах по безжизненной скале. Представьте, что восхождению отдана жизнь. Сумей вы это вообразить, то окажетесь в моем реальном мире.

1

«6 часов 00 минут планетарного времени. На территории дежурного поста и близлежащих окрестностях посторонних лиц, предметов и инопланетных существ не обнаружено», – солдат внес запись в электронный журнал осмотра и подписал: «Капрал взвода охраны Мик Лоу». Зевнув, Мик шлепнул планшет на стол и вытянул из бойлера наполненный термос. Сунув теплый баллон за пазуху, он накинул на голову капюшон плаща-накидки, обязательный атрибут на планете, где непрестанно льют дожди, и вышел из сторожки. Противно моросило. Неподалеку, около модулей с антеннами на шатком раскладном стульчике ютился рядовой Соломон, укутавшийся в полы накидки. Невдалеке вырисовывались приземистые купола временной исследовательской станции и грозный колоссальным величием космический корабль-дредноут, похожий на стимпанковский замок в окружении инопланетных хижин. То было единственным, что возвышалось на бескрайней до горизонта равнине, испещренной широкими бездонными дырами. Большей частью пейзаж напоминал потасканную губку для обуви. Сходства добавлял местный мох, целиком покрывавший сушу. Ходить по нему сравнимо с прогулкой в сапогах по залитому водой персидскому ковру с длинным ворсом. Над головой довлело затянутое облаками небо, сквозь которые изредка проступали тусклые пятна двух голубых солнц.

– Спать охота. От давления атмосферы постоянно тяжесть в голове. Сил упадок какой-то, – сказал Соломон, когда заметил вернувшегося напарника.

– Ладно тебе… – отмахнувшись сказал Мик. – Сколько мы в дежурстве, ты постоянно дрыхнешь.

– Чем больше сплю, тем больше хочется. И вообще, чего ради мы торчим под открытым небом? Погода гадкая, поливает не переставая.

– Представь, что ты сейчас там, – сказал Мик, указывая на огромную яму поблизости, – вылезаешь уставший, а вокруг ни души. Мы должны быть наготове, всегда.

– Послушай, ты серьезно веришь, что скалолазы вернутся? Почти две недели от них нет новостей. Даже если чудом им удалось сберечь еду, это не отменяет невыносимых условий, которые они терпят. Я молчу про возможных тварей, что обитают в яме. Блин, да их отправили в полную неизвестность.

– Вот! Сам все понимаешь. Я хочу верить. Это единственное, что осталось. При других обстоятельствах, по уму надлежало потратить годы на изучение и подготовку. В том-то и дело, времени нет.

– Если честно говорить, то моя надежда, если когда-то и была, давно испарилась. Сижу здесь в заднице галактики, а мог бы тихо доживать отпущенное с семьей. Да… Хотя, на Земле стало тошно, чувствовал себя как на приготовлениях к всемирной панихиде.

– По мне, так дома всегда лучше. С недавних пор я чаще думаю, не обманулся ли, поменяв родную синицу… А ты с похоронными мыслями, смотри, не вскройся.

– Пошел ты, стоило тогда тащиться сюда. Это так… С утра до вечера кругом серость и дожди, тут клоун в запой уйдет. Выпивки еще нет! Праведники, чтоб их… Скажи, почему нельзя пропустить стаканчик-другой, чтобы ненадолго отвлечься от дерьма вокруг?

– От пивка бы я не отказался. Будешь кофе?

– Наливай, – понуро ответил Соломон, протягивая кружку.

– По крайней мере свезло, что не отправили на ледышку или раскаленный спутник без кислорода.

– Твой стакан наполовину полон?

– Что-то в этом роде, старина.

– Чтоб тебя! – Соломон выронил из рук кружку и поднялся.

– Бежим! Ха-ха! Я ведь говорил! – воскликнул Мик и ринулся вперед.

Щедро обдавая друг друга брызгами из-под подошв, они бежали к яме. Сперва оттуда потянулась ладонь и вцепилась в кабели оборудования на краю, затем выглянула чумазая голова. Подоспевшие солдаты протянули руки карабкающемуся, чтобы помочь забраться, но скалолаз, скорчив перепуганную гримасу, отпрянул назад словно от диких собак. Повинуясь порыву, пальцы соскользнули с мокрого кабеля, и скалолаз покачнулся в пропасть, беспомощно цепляясь за зыбкий мох.

– Поймал! Нет, приятель, тебе сюда!

Мик удачно схватил руку бедолаги и вместе с Соломоном вытащил его на кромку ямы. К удивлению довольных солдат, спасенный отнюдь не обрадовался вызволению, и вместо признательности изо всей мочи пустился наутек.

– Что этот придурок творит? – недоуменно спросил Соломон.

– Держи, а то, глядишь, свалится в другую пропасть! – сорвавшись с места крикнул Мик.

Солдаты догнали ополоумевшего скалолаза и попытались успокоить, заверив, что помощь на подходе, но тот с доисторическим воплем разбросал обоих и продолжил побег. Отсекаемый солдатами, бегущими наперерез, скалолаз в неуверенности бросался то в одну, то в другую сторону, пока неожиданно не плюхнулся в мох без чувств.

– Оно и к лучшему, – сквозь одышку усмехнулся Соломон.

– Что к лучшему? Не дай бог отъедет! – крикнул Мик. – Дуй к посту и сообщи на корабль, что первый вылез! Я постерегу.

2

В чайном свете торшера сержант взвода обеспечения Стирс возлежал на кресле-кушетке, подложив под шею маленькую пуховую подушку. Сквозь полуопущенные веки он плыл взглядом по исполненному в дереве и бархате интерьеру, по вздутым очертаниям кожаных диванов и кресел, тяжеловесных и по-старинному роскошных. Зелено-коричневая гамма вкупе с винтажными лапочками Эдисона вытесняла беспокойство, накрывая теплом. Правительство выдало исключительную медицинскую страховку каждому служащему в космосе от командира флота до уборщика. Вот почему Стирс, тянущий ярмо сантехника, периодически мог разнежено ерзать на поскрипывающей мягкой обивке. С блаженством потягиваясь, он изливал думы главному врачу миссии, а прежде всего штатному психологу, доктору Давиду Шеварднадзе, который застыл за лаковым столом из красного дуба в позе чуткого собеседника.

– Мы там, они здесь. То есть, они там, а мы тут, а какая по счету разница. В сущности, человек лишь пылинка во вселенной. Война раскрыла нам глаза на мир, если отмести раздутую популистскую мишуру. Думаю, неважно отыщем мы что-то на этой планете или нет. Я говорю в масштабе всех миссий, не только нашей. Я склоняюсь к мысли, что мы разлетелись по галактике единственно затем, чтобы не рисовать веточкой по пыли, сидя на крылечке в ожидании неотвратимого конца, – неспешно тянул служащий.

Поначалу Стирс захаживал временами, теперь же появлялся едва ли не ежедневно. Доктору не пришлось гадать над диагнозом – меланхолия, тоска, легкая апатия, подобным набором терзался каждый первый в экипаже. Однако среди пациентов Стирс выделялся тем, что не нервировал болтовней, для доктора его монологи уподобились пустопорожнему авторскому шоу после полуночи на разговорном радио. Сегодня в кресле побывали четверо, каждый излить душевную боль и горькую историю времен войны, поэтому с помощью линз дополненной реальности доктор сбрасывал утомление за игрой в шахматы. Манипуляции в интерфейсе вершились силой мысли, благодаря чему не требовалось шевелиться и тревожить пациента. Искусственный соперник поставил давно предвиденный и крайне досадный шах, отчего с уст Шеварднадзе сорвалось шепотом:

– Ай-я-ай!

– Что доктор? – отреагировал Стирс.

– А? – Шеварднадзе кинул взгляд на пациента, потом на часы над изголовьем кушетки. – О, вижу, мы засиделись, сержант.

– Да вы что! – Стирс взглянул на затертый механический хронометр на запястье. – Действительно, два часа кряду болтаем.

– К сожалению, мне нужно уходить, поэтому прервемся на сегодня, – доктор захотел скорее отделаться от Стирса, который имел обыкновение полчаса прощаться. – Вы продолжаете принимать антидепрессанты, что я выписал?

– Да, осталась треть упаковки.

– Хорошо, в следующий раз выпишу новый рецепт. Ну, что ж… – доктор встал, используя это испытанное средство завершить встречу. – Идемте.

Они вышли из кабинета. Закрыв магнитный замок, доктор обернулся, но, к досаде, увидел нетерпение в лице Стирса.

– Вам куда? – спросил Стирс.

– Туда, – наугад указал подбородком доктор.

– И мне. Пойдемте, доктор, я хотел добавить в продолжение …

– Хотя, – замялся доктор, – прежде надо зайти в медблок, так что, до встречи в то же время.

Шеварднадзе подал руку и поспешил удалиться. Вместо выжидания за углом он действительно отправился в медицинский отсек. Раз случилась оказия, отчего не попить чайку с реаниматологом Серовым часов эдак до трех, чтобы успеть принять техника Рибото с посттравматическим расстройством. Страданий досталось всем землянам без исключения, но прошагавшие под ружьем кровавую баню сражений изменились безвозвратно. Работая с системами жизнеобеспечения, Рибото был на повышенном контроле, но Шеварднадзе, к своему сожалению, осознавал, что не имеет даже шанса помочь. Снова пропишет букет пилюль, чтобы пациент оставался скорее машиной, нежели личностью. Это жестоко, но такова реальность, в которой пришлось жить, та правда, о которой не нужно трубить.

Доктор заглянул в ординаторскую и, к удивлению, никого не застал. Обычно там редко когда прохлаждалось менее полудюжины человек. В реанимационной он нашел санитарок, спешно подготавливавших медицинское оборудование. Не успел доктор вымолвить слово, как получил толчок в спину. Он с негодованием обернулся, но только и успел что посторониться, когда Серов с командой врачей спешно вкатили носилки.

– Кто это? – спросил Шеварднадзе.

– Из ямы вылез! – ответила сестра с буксами на руках, догоняя.

– А остальные?

– Только один, Алексей Медведев.

Пропустив бригаду медиков, Шеварднадзе вошел следом. Темным грязным пятном Алексей лежал в окружении халатов врачей в стерильно белом помещении. В ярком свете ламп приборы ослепительно блестели серебром.

– Пульс пропал!

– Сестра, прошу вас, лепите уже гребаные электроды! Разряд! Еще раз! – рокотал Серов.

– Мамочки мои, что с ним приключилось? – причитала одна из медсестер. – Кожа обтянула кости.

– Истощение! – буркнул Серов. – Растворы готовы? Так чего ждете? Скорее сюда! Моторчик, слава богу, запустили.

Серов взял несколько шприцов и ввел их содержимое Алексею, в то же время сестра вкалывала в вены иглы от пакетов с кровью.

– Где Львович? – спросил Серов.

– Где травматолог? – затараторили медсестры.

– Здесь я. Расступитесь, я должен его осмотреть.

Когда принялись резать одежду, Шеварднадзе решил, что только мешает, кто-кто, а начальник и психолог сейчас явно не требовались. Ему, как главврачу, после непременно доложат о состоянии Алексея, поэтому бессмысленно было ждать подробностей в суматохе.

Шеварднадзе вернулся в кабинет и плюхнулся на диван. Взгляд метался по потолку, выдавая неспокойные мысли. Вскоре позвонил командир корабля.

– Что с Алексеем?

– Жив, большего сказать не могу. Идет госпитализация.

– Значит, он не допрошен?

– Вай ме, полковник, вы понимаете его состояние? Будьте человеком.

– Сами знаете, в какой ситуации работаем.

– Дайте хотя бы день.

– Сутки, не более. Я должен знать, что Алексей видел в яме.

– Понимаю, поэтому и прошу. Нагрузка психики при допросе непременно травмирует и без того ослабленный организм.

– Доктор, мне доложили, что груз при нем.

– Стало быть, удалось?

– Пока рановато отмечать. Будем ждать результаты из лаборатории. Главная задача на сегодня – это успешно отослать добытые образцы. Однако отчет о ходе экспедиции потребен не меньше.

– Полковник, что с остальными из его группы?

– Не знаю, Давид, не знаю. Напоследок напоминаю – информацию жду завтра.

В полдень нового дня Шеварднадзе решил проведать Алексея Медведева, заключив, что, затягивая с визитом, он грозит терпению капитана, склонного в любую минуту отдать приказ выведать сведения по-военному сугубо.

После стабилизации, Алексея поместили в покои с прозрачными стенами при взгляде снаружи, но матово-непроницаемыми изнутри. Когда пациент очнулся, то принялся озираться, переполняемый возбуждением, видимо не сознавая, где очутился. Очевидная несуразица, ведь за годы полета в составе экипажа он, как и прочие космонавты, не единожды побывал в каждом отсеке. Дежурный врач отнес замешательство к шоковому состоянию. Однако другую черту поведения оказалось растолковать не под силу – Алексей ни разу не ступил на пол. Он скакал по кровати, столам и шкафам. Будучи отменным скалолазом, он проделывал это без малейшего труда.

– Может Алексей пытался выбраться. Не отыскав путь на свободу, он со временем успокоился и снова оказался на койке, – резюмировал дежурный врач, докладывая Шеварднадзе.

У входа в покои стояли дневальные, на лицах которых вместо привычной скуки обнаруживалось беспокойство. Прежде, чем войти, Шеварднадзе пришлось настойчиво уверить, опасавшихся, как бы чего не вышло солдат, не следовать за ним.

Когда доктор закрыл за собой дверь, он не заметил реакции в Алексее, который меланхолично сидел на краю кровати. Однако, каждый шаг нагнетал напряжение в чертах пациента. Шеварднадзе прокрутил в памяти рапорт капрала Лоу о чудаковатом поведении Алексея и начисто отмел мысль о тактильном контакте и, решив не провоцировать агрессию, присел на стул в метре от кровати. Линзы дополненной реальности отображали метрики пациента. Пульс зашкаливал. Шеварднадзе долго прибывал в недвижении, и только уверившись в относительном успокоении пациента, заговорил.

– Алексей, как ты себя чувствуешь?

Никакой реакции, словно доктора вовсе не было в комнате.

– Сперва хочу выразить благодарность за проделанную работу. Меня переполняет неимоверное восхищение от твоего подвига. Спуститься в неведомое за образцом, о котором ничего неизвестно – это истинный героизм. Я бы никогда не решился.

Ноль эмоций, с равным успехом можно петь дифирамбы гипсовому бюсту.

– Тебе наверняка интересно – добытые образцы переданы в лабораторию, и после первичного изучения их отправят на Землю. Мы полетим следом. Ладно, вижу ты устал, набирайся сил. Я еще зайду, – доктор встал. – Перед уходом еще раз скажу, что восхищаюсь тобой. Пробыть столько времени в ужасающей бездне, во враждебной среде при полном мраке…

Алексей залепетал полушепотом нечто несвязное.

– Что ты сказал? – спросил доктор и настроил слуховые приборы на повышенное восприятие.

Бормотание преображалось в отдельные фразы. Зрачки расширились. Было похоже, что Алексей разговаривает с бесплотными собеседниками, которые окружили постель, при этом создавалось впечатление они будто бы постоянно ускользали от взгляда. Внезапно Алексей вскочил на матрас и сиганул на этажерку с бельем, уцепился и занял уверенную позу, при этом начав повторять одну и ту же фразу.

Прислушиваясь изо всей мочи, доктор настроил приспособление в ухе на сверхповышенный прием звука с искусственным распознаванием речи. Тогда среди невнятной сумятицы ему удалось разобрать повторявшееся слово «Стена». Пульс больного подскочил до опасного предела. Доктор вынул из халата небольшое устройство размером с перечницу, настроил определенным образом и направил в сторону Алексея. Словно по мановению, Алексей начал затихать, потом обмер и приземлился прямо на подставленные руки Шеварднадзе, который отнес его на кровать и сделал рукой знак дежурному врачу, который с волнением наблюдал за прозрачной стеной. Когда врач подошел к кровати, Шеварднадзе меланхолично заключил:

– Пациент спит. Проведите контрольный осмотр. Помимо этого, я желаю, чтобы Алексея подключили к аппарату, который позволит записать образы его снов.

– Вы поняли, что с ним, Давид?

– Дела его плохи.

Никуда не заглядывая по пути, Шеварднадзе пошел обратно в кабинет. Отворив дверь, он заметил прилегшего на кушетке командира.

– Удобно у вас здесь. Может записаться на прием? Впрочем, довольно о глупостях. Узнали что-нибудь?

– Товарищ полковник, Алексей пока не способен на вразумительный диалог.

– Ну что-то же вы вынесли из посещения? Рассказывайте, не заставляйте ждать, мы не в очереди за пивом.

– Вероятна потеря памяти и шок.

– С чего вы это взяли?

– Петр!

– Что?

– Вы немедля отозвались, едва услышали свое имя. Все потому, что оно имеет важную роль в психике. С именем человек отождествляет собственную личность.

– И что с того? Не пойму.

– Он не откликнулся на имя, вообще. Затем я упомянул дом, Землю. Скажи я сейчас любому на базе эти два заветных слова, и немедля увижу тоскливый взгляд и набор эмоций в мимике. Ведь мы находимся так далеко.

– А он?

– Снова ничего. Будто я упомянул не родную планету, а завел речь про безделицу, о ложке, например.

– Что же он перенес, если за полторы недели напрочь забыл прожитую жизнь… Хоть на что-то он среагировал?

– Я заметил возбуждение, когда упомянул о яме. Притом не об экспедиции, сиречь работе, а свойствах самой ямы. Он говорил бессвязно. Отчетливо я уловил единственное слово «Стена».

– Стена? Из масштабной экспедиции он запомнил стену? Святые угодники… Жалко парня. Я доверился вашим осторожным методам, а на выходе получил бред помешанного. Доктор, поймите, нам крайне необходимы сведения от человека, побывавшего в яме.

– Знаю. Поэтому надеюсь, что пациент не потерян безвозвратно. В его разуме заточены ответы, но, чтобы их получить нам требуется проявить деликатность и терпение.

– Давид, у человечества нет времени терпеть. Нам нельзя отправлять образцы без сопроводительного пояснения о том, как они были добыты. Если протянем здесь дольше запланированного, остановка дома получится краткой, а ведь нам предстоит новый полет в неизведанные миры.

3

Шеварднадзе разбудил поздний звонок. Гомон по меньшей мере половины экипажа доносился до спальной комнаты. Доктор насилу открыл глаза, в которых проявилось изображение командира.

– Полковник?

– Давид, ученые закончили первичное изучение образца. Очень любопытно. Не желаете взглянуть?

– Разумеется.

Доктор оделся и скоро прибыл к лаборатории. Распихав набежавших людей, он вошел в отсек, куда к общему неудовольствию не пускали никого за исключением командного состава экспедиции. Окруженный младшими офицерами капитан корабля вглядывался в микроскоп. Время от времени он отнимал глаза от окуляров, чтобы покачать головой в изумлении и возвращался к просмотру. Присутствовавшим оставалось лишь по тональности восклицаний командира интерпретировать причудливость организмов. Некоторые норовили заглянуть через плечо, что давалось непросто при его дородной комплекции полковника.

– Товарищ полковник?

– Давид, – отозвался командир, – выглядит отлично! Порхает! Крыльями машет, и чудно так, даже не знаю, как объяснить…

– Если позволите, я бы взглянул сам.

Увиденные Шеварднадзе существа имели размер сопоставимые с микробами или бактериями, но их организация была много сложнее. Продолговатые с изгибами лапки, покрывавшие тельце, давали сходства с паукообразным. Однако подобие это приблизительное, ведь наблюдая за образцом, доктор заметил, что существо видоизменяется подобно трансформеру. Лапки предназначались не только для движения, но скорее служили органами.

– Удивительное, – произнес Шеварднадзе.

– Хотите еще? – с азартом сказал командир. – Сколько вы наблюдаете организмов?

– Штук восемь или десять.

– А лаборанты говорят, что существо там всего одно. Оно не передвигается, а как бы телепортируется в пространстве и делает это настолько быстро, что глаз не поспевает за текущим местоположением и оттого создается иллюзия множественности. Как мне объяснили, организм из ямы нарушает законы физики – ведет себя словно объект квантового мира, при этом находясь на уровне микромира. Доктор, послушайте, а вдруг это зараза? Не добьем ли мы человечество, когда пошлем эту дрянь домой?

– Сомневаюсь, что мы способны это выяснить при скромных возможностях бортовой лаборатории.

– Все же я предпринял некоторые действия, чтобы обрести толику уверенности. Пока мы здесь развлекаемся, лейтенант Пирс с командой медиков забирают образцы крови и тканей Алексея, в которых они поищут инопланетных «друзей» и их воздействие на здоровье человека. Потом Пирс с помощью определенных препаратов расшевелит мозг Алексея, и мы наконец вытянем из него что-нибудь.

– Парчак! – выкрикнул в сердцах доктор. – Вы сошли с ума?

– Не забывайтесь, доктор, вы говорите с командиром!

– Да будь вы даже президентом! Какие препараты? Наверняка психотропные… Вы отдаете себе отчет, что агрессивное вмешательство может превратить Алексея в овощ на остаток жизни.

– С учетом ваших прежних решений на Земле, я полагал что вы не станете долго упираться из-за жизни одного скалолаза, пусть и героя, – сказал полковник, но тут же понял, что позволил лишнего. – Доктор, извините, но я поступаю согласно велению долга.

Шеварднадзе выскочил из лаборатории и стремглав побежал к Алексею. Полковник проводил его снисходительным взглядом и вновь припал к микроскопу. Вход в покои Алексея оцепила группа военных, которые не пропускали доктора внутрь, сколько бы он ни пугал и ни умалял. Стены изнутри осмотрительно затонировали. В отчаянии доктор звонил полковнику, но тот не отвечал.

Осталось лишь запереться в кабинете от бессилия.

4

– Шеварднадзе…

– Да, Алексей. Как ты?

– Шеварднадзе… Откуда я тебя знаю, Шеварднадзе?

– Мы познакомились еще на Земле. Я рад, что изуверство военных не разрушило твое сознание.

– Меня обкололи какой-то дрянью. Мучения были невыносимы, но вскоре разум словно отделился от тела, и пришли видения.

– Это интерпретация реальности вырывалась наружу.

– Чушь! Стена реальна, выступы реальны, а это место иллюзия и ты тоже иллюзия. Точно, как в пещерах! Прошу Шеварднадзе, объясни, какое испытание я должен пройти здесь.

– Не понимаю.

– Я жил восхождением. Теперь влез сюда – в пещеру без краев и свода. Не могу понять, зачем я здесь, что от меня требуется, и как вернуться обратно? Мне нужно на стену.

– Расскажи подробнее что за пещеры? Придя в сознание, ты упоминал лишь стену. Наверное, забыл, потому что был… несколько возбужден.

– Рассказ – всего лишь слова.

– Давай согласимся, что ты сейчас находишься внутри в иллюзии. Посмотри на помещение, на детали в интерьере, я уверен, ты сохранил способность примечать. Уверен, пещеры тоже имели особенности, попробуй их описать.

– Это и есть уготованное испытание? Понимаю… Надо осознать путь, чтобы собрать воспоминания воедино.

– Считай так.

Доктору не удавалось понять смысл услышанного. Чутье подсказывало, что неким образом получилось нащупать контакт с пациентом, поэтому внешне доктор силился показать, что улавливает ход мыслей, чтобы подвигнуть Алексея на большие откровения. Для излечения полезно любое средство.

– Давай определимся со стеной. Опиши свой образ жизни. Что ты делал в предыдущие полторы недели?

– Сколько? Всю жизнь я провел карабкаясь по стене. Должно быть в нынешнем испытании снова изменилась скорость времени.

– Да, да… – нехотя потакал доктор. – Как ты понимаешь свою задачу на стене?

– Ползти.

– Все? – доктор поднял брови, и тут же вернул внешнее спокойствие. – Ладно, полз. Наверх, вниз, влево, вправо? Как именно?

– Вверх, конечно. Двигаться в сторону нужно только ради поиска удобной позиции для движения вверх. Ну, а вниз? Какой вообще смысл спускаться?

– Не знаю.

– И я про то. Вниз не нужно.

– Попробуй объяснить.

– Разве можно жить вспять?

– Полагаю, нет.

– Шеварднадзе, я не могу объяснить. Слишком тяжело выразить сходу.

– Давид. Меня зовут Давид. Можешь обращаться ко мне по имени. Слушай, а попробуй написать. Наедине с листом проще сконцентрироваться на том, что трудно сформулировать.

– Хорошо, Давид. Думаю, что мог бы подумать и написать.

– Вот и славно. Пиши, будто рассказываешь не о себе, а про другого человека. Эдакий взгляд со стороны.

– Если тебе хочется.

– Это все, чего я прошу. Не торопись. Я навещу тебя завтра.

Доктор вернулся в кабинет и первым делом решил восстановить добрые отношения с командиром. С известностью, обладаемой на Земле, самолюбию Шеварднадзе претило извиняться напрямую, поэтому он избрал более изворотливый метод – угодить.

Сев за стол он набросал отчет о беседе. Послание вышло исполненным чувств смятения вкупе с изумлением от мироощущения Алексея, особенно от почитаемой за иллюзию действительности. Казалось немыслимым, как радикально способно измениться восприятие времени, и насколько зыбка память, кажущейся непреложной в обыденности, что Алексей почел дюжину дней экспедиции за целую жизнь. Причуды сознания больного находили одно-единственное объяснение: воздействие агрессивной инопланетной среды ямы (враждебной оттого, что так звучало хлестче). Другой значимый вывод был намеренно опущен, но полковник обязательно уловит его между строк – отправить груз и не изучить человека, подвергшегося инопланетному воздействию, подвергнет опасности родной мир.

Доктор отправил письмо и пошел налить кофе. Не успела чашечка наполниться, как прозвучал сигнал входящего сообщения. Командир хвалил за работу и оценил намерение не раздувать вчерашнюю склоку. Он писал, что предчувствует желание доктора ознакомиться с результатами «особых» сведений, добытых лейтенантом Пирсом при помощи препаратов. Учитывая помещение допроса Алексея под гриф военной тайны, капитан корабля ограничился сведениями про то, что остальные два скалолаза со значительной долей вероятности безвестно сгинули в яме – первый сорвался, а второму взбрело в голову отправиться вниз во время обратного пути.

В ответе Шеварднадзе испросил командирского содействия для получения врачебного доступа к Алексею на околоземной космической станции. Он указал о своей обязанности помочь пациенту, а через это общему делу.

«Понимаю честолюбивое желание первым опубликовать исследование. В меру сил поспособствую вашим устремлениям», – прислал командир.

– Хорошему человеку следовало бы оскорбился, – подумал доктор.

5

– Корабли летают с помощью варп-скачков. Каждый требует колоссальной энергии. Пока мы спим в сонных капсулах, штурманский корпус, бедолаги, почти всегда бодрствуют и рассчитывают скачок так, чтобы остановиться неподалеку от звезды и напитать генераторы от фотоэлементов. Так прыжок за прыжком… Когда мы прилетели? – спросил Серов.

– Вроде в марте, – ответил Шеварднадзе.

– Примерно два года в пути. Если бы как в старину пришлось летать на досветовой скорости… Только до ближайшей звезды четыре с половиной световых года, а сюда мы бы вовсе не добрались живыми. Спасибо пришельцам.

– С ума сошел, еще сатане осанну спел! – зашипел Шеварднадзе.

– Согласен, не уместно, особенно сегодня, – стушевался Серов.

Этим утром инженеры готовили запуск на Землю челнока с грузом добытых организмов. Экипаж экспедиционной миссии, кроме дежуривших или больных, выстроился в строевые коробки на импровизированном плацу неподалеку от космического корабля. По случаю знаменательного события установили небольшой приступочек, на котором командир стоял перед подчиненными. На левом фланге, обособленно от военных, разместили медицинский персонал. Шеварднадзе и заведующие отделений находились в первой шеренге. У нарочитой церемонности имелся почтенный повод – после старта собирались открыть памятник скалолазам – коллегам Алексея, сгинувшим в яме.

– На кой черт посылать зонд, если через пару дней на корабле мы полетим следом? – спросил начальник стоматологии Росс.

– Челнок же маленький, – сказал Серов. – Ну, сколько у него там грузоподъемность? Тонна, полторы. Ему нужно меньше энергозатрат для прыжка, который при этом скачок получится длиннее, нежели у крейсера. Мне кажется, челноку понадобится где-то год, не больше.

– Откуда ты нахватался? – спросил Шеварднадзе.

– Интересуюсь на досуге. Почитываю популярную литературу.

– Ага, конечно, интересуется… Все и-за сухого закона в экспедиции. Один в петлю лезет, а Серов вот за космические перелеты взялся, – сказал Росс под общие ухмылки.

– Коллеги, чего вы как биндюжники? Человек интересуется, расширяет кругозор. С другой стороны, Росс, ты всерьез думаешь, что реаниматолог не сыщет спирту? – вступился Шеварднадзе.

Тем временем, командир подал команду «Смирно!», и экипаж на площадке вытянулся по стойке. Заиграл гимн Объединенных наций. К концу исполнения дождь кончился, ему на смену поднялся сильный ветер. Он бессовестно трепал брезент на памятнике, угрожая раньше запланированного открыть торжественную церемонию. Полковник подозвал двух солдат, которые выслушав от него короткие наставления, побежали покорять хлещущую в воздухе материю.

– Добрый день! – начал командир. – Вам наверняка известно, зачем я сегодня собрал экипаж. Мы исполнили долг и успешно выполнили миссию на далекой планете! Человечество выиграло самую жестокую войну в истории! Перед гибелью вероломный враг нанес подлый удар: рассеял вирус, от которого наши женщины больше не способны иметь детей! Но пришельцы просчитались! Врагу не удалось сокрушить ни нас, ни нашу волю! Сегодня мы добавляем очередной кирпичик в спасение человечества! Пусть немного, но мы отсрочили гибель близких! Успех экспедиции тому доказательство!

Командир повернулся к кораблю.

– Пуск аппарата домой на Землю разрешаю!

Через считанные мгновения из недр корабля вылетел на высокой скорости аппарат, размером с железнодорожный вагон.

– Теперь, я призываю почтить память членов нашей миссии, геройски отдавших жизни при добыче образцов.

Солдаты, которые до этой поры изо всех сил держали брезент, принялись его сбрасывать. Порываемая ветром материя вырвалась и потащилась по земле. Тщетно солдаты пытались догнать. Металлическая стела являла собой дух нерушимости, как утес она стоически терпела бурю. На табличке были вырезаны имена двух героев – Анны Штерн и Людвига Гранича, напарников Алексея, чьи тела навеки останутся во мраке этой далекой планеты. Из строя вышли трое – два солдата и Алексей. Его появление вызвало утомленные, но заслуженные овации. Командир спустился с тумбы и пожал ему руку, затем в сердцах обнял. Наблюдая трогательную сцену, доктор подумал – было бы забавно, узнай присутствующие, как полковник пару дней назад пытал этого героя хуже, чем нацисты.

Церемония закончилась комкано. Шквал и вновь хлынувший дождь быстро разогнали людей. В воцарившемся беспорядке доктору было нелегко отыскать Алексея. Вдруг, Шеварднадзе сунули в руки карточку.

– Я выполнил ваше требование, – сказал Алексей, возникший из-за плеча.

Шеварднадзе, взяв его под руку, бегом увел внутрь корабля. Когда они вошли в медицинские покои, сестра подала им полотенца. Обсушив волосы, доктор поскорее выпроводил ее и запер дверь.

– Я лез потому, что делал это всегда. Внизу гибель… – сказал Алексей, видя, как доктор извлек из кармана карточку и начал ее просматривать.

«Он взбирался. Он не помнит начала и не знает ничего кроме стены. В ней заключена сама жизнь, она немыслима иной.

Он знает: если оттолкнуться от стены, неминуемо последует смерть. Разумеется, он не проверял, это знание часть веры. Внизу ожидает страдание, там оказываются слабые, те, кто сдались и не вынесли бремени вечного восхождения. На дне творится непостижимое. Даже внешне обычные предметы там иного толка. Сущее дна стремится заполнить человека изнутри. Дары бездны укрепляют способных их принять.

Временами он оказывался в чудесных пещерах, где он и мироздание познавали друг друга. Между посещением каждой пещеры прошли года.

Он видел нескольких скитальцев на стене, их постигла участь падших. Движение за движением он стремился вверх, хотя, отчетливо не понимал зачем. Им движет долг восхождения и ужас последствий отказа.

Он жил во тьме. Тишина громогласна. От прикосновений к камню руки не различают мягкое и твердое. Голос внутри терзал, но молчание стало большей мукой. Шепот способен быть одновременно криком.

Мысли иллюзия, пещеры иллюзия, дно и свет над головой иллюзия, реальность иллюзия… Такие мысли приводят к падению. Падать нельзя. Движение за движением он полз по стене.»

– Поразительно, – сказал доктор по прочтении.

– Рутина, Давид. Знаете, я в смятении.

– Расскажи, что тревожит.

– Я отчётливо подумал об этом сегодня, когда улетел челнок. Неизменно я боялся потерять контейнер, который висел за спиной. Он мешал, но я не мог его бросить. Он был важен, если бросить его, затем бросишься сам.

– Твоя непоколебимость спасет немало жизней дома.

– Дома… Это не все. Я в смятении: настолько я неусыпно следил за контейнером прежде, настолько он сейчас мне безразличен. Когда его отняли, я должен был пережить ужас, но вместо этого я почувствовал облегчение. Может быть испытание бескрайней пещеры – пережить утрату самого важного, что у меня было?

– Вот, у меня кое-что для тебя есть.

Доктор достал из кармана небольшой гаджет и положил на стол.

– Смотри, – он указал на кнопки прибора, – когда будешь готов, поставь эту пирамидку в середину комнаты и зажми вот эту панель. Тут воспоминания, возможно в них ты найдешь объяснение, зачем ты здесь.

– Не понимаю.

– Поймешь… не сразу, постепенно. Исполни новую просьбу с тем же усердием, с каким выполнил прошлое задание, – сказал Шеварднадзе.

Он довольно покрутил карточку с рассказом, положил ее во внутренний карман и покинул комнату. Алексей поднял со стола устройство визуализации и проделал описанные доктором манипуляции. На каждой из граней пирамидки находилось множество крохотных излучателей. Стоило включить устройство и направить в любую из сторон замкнутого помещения, то из устройства испускались пучки света и, отражаясь от поверхности, попадали в глаза. Эффект был таков, что взамен части помещения появлялась голограмма.

Шеварднадзе заранее подключил визуализатор к информационному ресурсу, посвященному истории войны с пришельцами, и тем ограничился, чтобы Алексей не отвлекался.

Сначала воспроизвелось интерактивное интро, посвященное основным событиям противостояния.

Зависшую над Землей международную космическую станцию внезапно разбил, словно бита елочную игрушку, огромный космический корабль-дредноут, как две капли похожий на тот, в котором находился сейчас Алексей. Вслед за первым появились тысячи кораблей. За кадром видеоряд сопровождал женский голос:

«Земля не ожидала внеземного врага, человечество застали врасплох…»

Далее панорама поверхности планеты. Корабли снижаются и выбрасывают десант человекоподобных машин – ксенодроидов. Пыль, огонь, паника.

«Пришельцы атаковали крупные промышленные города. Будучи заложниками экономической силы, сверхдержавы приняли основной удар вторжения. Пришельцы учинили геноцид в мегаполисах. Человечество разобщилось, лидеров охватило смятение. Ядерный обстрел космических кораблей причинил небольшой урон. Однако враг вскоре захватил атомные арсеналы. Китай, Европа, Россия, Америка, Ближний Восток, Индия, Япония, Сингапур пали. Народы бежали с родных территорий в поисках спасения.

Толпы беженцев хлынули в бедные страны, не подвергшиеся нападениям. Местные коррумпированные правительства и террористы осложняли жизнь эмигрантам из некогда зажиточных стран. Вековые обиды нашли злорадное отмщение. Остатки боеспособных соединений терпели поражения и отступали.

Со временем мы выявили цель вторжения – ресурсы планеты»

На кадрах техника пришельцев разрушает города и промышленные районы. Переработав материалы, корабли вывозят ценные ресурсы в космос.

«У людей не иссякла воля сопротивляться. Военные и политические блоки оставили разногласия. Под эгидой Объединенных наций было образовано Содружество. Общими усилиями фронты стабилизировались. На свободных территориях возвели стратегические комплексы и заводы. Человечество начало сражаться увереннее и даже одерживать победы. Опыт столкновений позволил разгадать систему функционирования пришельцев.»

Панорама боя. Силы людей наступают танками при поддержке вертолетных звеньев. Укрывшаяся в рытвинах и за разбитыми остовами, пехота отстреливается. Плотный огонь и осколки вмешивали ксенодроидов в покореженный металл и грязь. Справа, рассекая облака, спускается космический корабль агрессоров. Люди поджидали момент, и едва дредноут подошел достаточно близко, по нему ударили сотни сверхзвуковых ракет. Пылающая махина с величием, с каким могла обрушиться сама твердь небесная, с ревом зарылась наполовину в грунт. Уцелевшие пришельцы, не страшась опасности, стреляли, не утруждая себя укрытием. Когда из поверженного корабля со всполохами вырвались столбы раскаленной плазмы и огня, ксенодроиды тотчас упали замертво. Однако торжество было не долгим, пришельцы перешли в контрнаступление, которое смело позиции людей.»

Ночь. Ксенодроиды сканируют остывающее поле брани. Среди трупов и уничтоженной техники, они находят останки собратьев и увозят на базы обслуживания. Там синтетические тела ремонтируют, и после ксенодроиды воскресают. Утром ожившие враги идут по трупам солдат Земли, которые некогда их умертвили.

«Сущность пришельцев раскрылась. Главные корабли несли разумы войска, а тела ксенодроидов были лишь оболочками, которые заменялись при необходимости. Научные институты вади новое оружие для уничтожения кораблей пришельцев – гауссовы орудия. После массированной атаки гауссовых ПВО космос плакал»

Поверженные корабли пришельцев низвергались с орбиты. С каждым уничтоженным кораблем десантные ксенодроиды выходили из строя. С воодушевлением армии людей перешли в глобальное наступление. Начало освобождения.

«С переходом в масштабный прорыв мы захватывали больше трофейных технологий и оружия. Мы постигли устройство поврежденных кораблей пришельцев, научились их ремонтировать. Настал час, когда оружие врага обернулось его бичом. На горизонте забрезжило полное уничтожение захватчиков.

До победы оставались дни. Мир прибывал в эйфории, однако, ей суждено сменится на главную боль человеческого рода. Крупнейший и главный из уцелевших дредноутов, нареченный «Презренным», в последний день войны выпустил мириады боеголовок с вирусом. Пандемия лишила землян будущего. Ни одна женщина впредь не могла зачать. День победы человечества стал первым днем последнего столетия.»

Обзор регионов, где цивилизация начинает восстановление. Люди возвращаются в районы, бывшие под оккупацией. На место домов они видят девственно чистые пейзажи. От городов, инфраструктуры и свалок отходов не осталось следа. Растут леса, цветут поля, словно людей никогда не бывало. Величественные Лондон, Париж и Москва остались лишь на фотографиях.

В лабораториях ученые исследуют артефакты пришельцев и архивы кораблей в поисках способа одолеть вирус. На орбите планеты достраивается новая околоземная станция с многочисленными орбитальными лифтами, тянущимися к суше.

«Человечеству не удалось синтезировать вакцину, однако, в базах дредноутов были обнаружены координаты тысяч планет вне Солнечной системы, на которых имелись объекты, организмы, субстанции, представляющие великую научную ценность. Пилоты научились управлять варп-двигателями, и сотни исследовательских миссии устремились в бездну космоса искать неведомое. Мы верим, что однажды сыщется живительная вода, которая смоет скверну, и вселенная снова услышит крик новорожденного человека.»

После просмотра Алексею не хотелось говорить. Он отключил визионер, лег на кровать и уткнувшись в стену уснул.

Тем временем Шеварднадзе в полудреме лежал на кушетке. Пришло очередное письмо, и преодолевая сонное раздражение, он открыл электронную почту. Отправителем значилась медицинская лаборатория. Во вложении был прикреплен файл-изображение сна Алексея. Доктор вспомнил, что давал распоряжение подключить только прибывшего из ямы Алексея к считывателю снов, но совершенно позабыл забрать результаты. В открытом вложении пред глазами доктора возникли размытые очертания кроны дерева с толстыми похожими на коренья ветвями, усеянные кислотно-зеленого оттенка листьями.

6

Орбитальная околоземная станция. Космические порты похожи на пятерни, простираемые от паутины обитаемых блоков. Монструозные ангары для космолетов так и остались уделом фантастики, ведь никаких ресурсов не хватило бы построить город на орбите. Впрочем, станция восхищала даже в скромной конфигурации, и стала самым грандиозным сооружением человечества. Дюжины тросов тянулись к поверхности планеты, по ним, не ведая покоя, мчались транспортные платформы. Благодаря возможности космонавтов спускаться на выходные к семье, на орбите постоянно работали две сотни специалистов, не считая попеременно прибывающих и улетающих команд космических миссий.

Шеварднадзе с удовольствием насладился бы приближением к родной планете, но подвело тело. Доктор вышел из стазисной капсулы всего шесть часов назад и его порядком мутило. Голова была тяжела, словно у пресыщенного полуденным сном, что не удивительно, учитывая два года проведенные в капсуле. По статистике, не многие космонавты страдали острой мигренью после стазиса, но доктору «посчастливилось» оказаться в их числе. Поэтому любование видами Земли заменила душная подушка с уткнутым в нее зеленым лицом.

– Давид, не желаете покидать мой корабль? Не удивлен, что под началом такого великолепного командира, как я, вы готовы тотчас отправиться в самое пекло галактики. Но увы, команда сошла на станцию, и не будь я капитаном, если не покину корабль последним.

Доктор поднял голову и увидел полковника. Он стоял спиной к кровати и наблюдал в иллюминатор за ночными огнями Европы.

– Знаете, я был космонавтом на старой космической станции, – сказал командир. – За три месяца до вторжения я вернулся на Землю. Повезло, я хотел остаться еще на полгода. Эх, видели бы вы прежние гирлянды из света. Каждую ночь, затаив дыхание, я рассматривал большие сияющие пятна городов и цепочки, которые тянулись до скоплений мегаполисов. Было видно наглядно, где и как распространилась культура. Однако больше впечатляли темные пятна области Евразии, центра Африки… Казалось, там нет жизни и людей. Когда началась оккупация пришельцев, я часто видел пугающие сны, где один за другим гаснут огоньки, оставляя бесплодную мглу.

Под конец полковник говорил с не свойственной сентиментальностью. Он обернулся к кровати, его лоб и жилистая шея взмокли.

– Вы как?

– Подташнивает немного, – сказал доктор. – Я в порядке.

– Раз так, может пройдемся? Мне нужно появиться в штабе флота, и вы заодно проветритесь.

– Мне становится лучше, но все же не настолько, чтобы гулять. С вашего позволения, я поеду в отель. Признаюсь, даже в полном здравии я не стану разгуливать по станционным площадям.

– Верно, вы сторонитесь скопищ народа… Знайте, мое мнение: затворничество не поможет справиться болью. Хотя, я больше вам не начальник, и не намерен принуждать.

– Спасибо, товарищ полковник.

Немного придя в себя, доктор спустился с корабля и взял электромобиль, чтобы добраться до жилого сектора. Мимолетная радость возвращения сменилась меланхолией, настойчиво окутывавшей, как капля смолы насекомое. Он неспешно проезжал мимо выгружающегося экипажа, который встречали коллеги и друзья. Чужая радость казалась доктору противной, при том он понимал, что трактует поведение встречавших через призму внутренней подавленности, и оттого на душе становилось еще гаже. На мгновение Шеварднадзе пожалел, что вернулся. Эмоциональное падение пресек входящий вызов от местного госпиталя. Перед взором появилась моложавая медсестра и приветливым голосом потребовала явиться в больницу и оформить передаточные документы на Алексея, ведь Шеварднадзе до сих пор значился его лечащим врачом. Гнев раздражения от надобности куда-то тащиться развеял уныние, и доктор нашел силы добраться до госпиталя.

Уютный кабинет заведующего психоневрологическим отделением имел претензию на домашнюю атмосферу, но походил на захламленную квартирку: цветастый ковер под ногами и обои из жухлой травы, на столе пачки бумаг, неведомо зачем и откуда взявшиеся в век цифрового документооборота, запачканные едой и залитые кофе. На фоне общего серо-стального стиля станции этот островок архаики почитался работниками станции за модный. Окончив формальности, Шеварднадзе не стал задерживаться у коллеги и распрощался так скоро, насколько позволяют приличия. В коридоре премного покоя он к своему неудовольствию встретился с Алексеем в сопровождении двух медбратьев. При виде доктора, впервые с возвращения из ямы на лице скалолаза появилась улыбка, и, пренебрегая протестами медбратьев, он принялся махать в приветствии. «Хочет, чтобы навестил», – подумал Шеварднадзе, и раскаленной болью эта мысль растеклась по под черепом. Сдерживая гримасу страдания, он выдавил улыбку и отвел взгляд, сделав вид, что принял звонок. Продолжая спектакль, он сбежал из больничного корпуса.

Испытывая неимоверное облегчение, доктор вошел в небольшой номер. Он распластался на мягком матраце и с добрых три часа лежал в полудреме. Разум захватили прерывистые, как дымка, сновидения. Одно из них увлекло. Шеварднадзе стянул пиджак и устроился поудобнее, но сколько не силился уснуть, ничего не получалось. После терзаний он обследовал содержимое мини бара. Двойная порция водки сделала свое дело.

Наутро Шеварднадзе встал с кровати с такой легкостью и ясностью в голове, словно он вернулся в одиннадцатилетнее тело в родительский дом в Аджарии, а не дрейфовал на станции в сорока тысячах километрах над уровнем океана. Первым делом доктор зашел в почтовый офис, где автоматизированная система выдала посылку с Земли. На подлете к станции, едва выйдя из стазиса, он заказал в типографии картину, предчувствуя скорую неработоспособность. Сегодня он благодарил себя за предусмотрительность.

Алексей завтракал в палате, когда пришел доктор. Убранство нового пристанища было унылым от обилия металла и пластика в интерьере, углы и те были сглажены. Доктор понемногу начал понимать моду на бардак в кабинетах.

– Давид, как я рад тебе! Мне нужно кое-чем поделиться.

– Здравствуй. Счастлив, что ты идешь на поправку. Мы обязательно поговорим, только доешь. Я не спешу.

Доктор присел на стул и дождался, пока его пациент закончит есть.

– А ваш план сработал! – сказал Алексей, отставляя миску. – Как вы велели, я посмотрел рассказ о нашествии инопланетян. Это буквально сносит голову! Пусть я непричастен к произошедшему на Земле, но во время просмотра я очень переживал, будто бы сам воевал.

Шеварднадзе знал, что переубеждать Алексея пока преждевременно, однако, был налицо неосознанный эмоциональный отклик на вторжение пришельцев, который словно первая трещина послужит началом разрушения заблуждений.

– Говорят, что вселенная появилась в большом взрыве из бесконечно малой точки. Если так то, мы все части общего, и причастны ко всему что происходит вокруг. Ну или нечто в этом роде…

– Ничего не понял, Давид. Я о другом, после просмотра военной истории, мне открылось видение, похожее на волну понимания.

– О стене?

– Я вспомнил одну из пещер.

– Гаасцора! – довольно засмеялся Шеварднадзе. – Как знал, что нужно дать визионер именно перед уходом в стазис. Увиденное настроило сознание на определенный лад, и мозг начал работать на подсознательном уровне без усилий.

– Похоже на то. Я проснулся и почти сразу в голове появились образы, которые складывались в сюжет.

– Удивительно и просто… как все гениальное. Ну, рассказывай.

– Не совсем ясно помню момент, когда попал в пещеру. Обычно я отдыхал на выступах в стене. Не всегда получалось прилечь. Притулишься в чудаковатой позе, не расслабляя мышц и бдительности, чтобы не свалиться в пропасть, и чутка дремлешь. Но та пещера выглядела достаточно большой, чтобы я сумел в нее забраться. Не спрашивай, как я ее нашел, вероятно просто лез-лез и залез. Далее, о чем я поведу рассказ, случилось после пробуждения. Я встал и пошел на выход из пещеры, но не сумел его найти. Я бродил пока на наткнулся на небольшой лаз величиной до колена. Оттуда шло приятное зеленоватое свечение, оно манил, и мне захотелось посмотреть куда оно приведет. Помни, свет для меня был диковинкой, я жил в кромешной темноте. Пока я полз по тоннелю, все думал, вот застряну и не смогу выбраться, так и сгину попусту. Но мои терзания окупились в полной мере.

Полость, куда я проник, напоминала шар, свод возвышался не многим над макушкой. В середине на постаменте находился мимикрирующий пузырь, который сиял мягким светом. Казалось чудом, но шар состоял из тысяч бабочек, это они испускали свечение. Не только шар, бабочки покрывали каждый дюйм пещеры, включая пол. Были ли они именно бабочками? Вряд ли, но я не знаю, как назвать их иначе. Бабочки не превышали длиной половину мизинца, они имели множество крыльев, похожих на извивающиеся ленты гимнасток. Я коснулся одной из подлетевших ко мне, но она рассыпалась в переливающуюся пудру. Каждый мой шаг убивал бабочек на полу, но они не пугались и не желали взлетать иначе чем, когда им захочется. В окружении живой красоты я, как хашишин в райском саду, исполнился счастья, замер и наблюдал за бабочками. Они летали, садились на мои руки. Впервые оказавшись на свету, я взглянул на ладони, и они очищались от ран, мозолей и грязи.

Пребывая в таком безмятежном блаженстве, я ощутил присутствие затаившегося зла. Во мраке я заметил змея, несоразмерно толстого для своей длины. С разрушительностью торнадо он двинулся по стенам, оставляя крупные рытвины в покрывале бабочек. С ужасом я представлял, как этой твари хватит считанных минут, чтобы истребить полюбившихся мне созданий. Я вступил в битву со змеем. В ярости тварь двигалась еще проворнее и потому уничтожала еще больше бабочек, которым я, собственно, помогал. Я и сам стал виновником гибели многих из них, каждый мой шаг, каждый удар убивал хрупких созданий вблизи. В последний раз я бросился на змея и вложив в руки нечеловеческие усилия вспорол брюхо твари ножом.

Когда бой завершился, я выронил оружие и упал на колени. На прежнем залитом светом своде остались крохи уцелевших. Все же, без моей защиты бабочки могли исчезнуть вовсе.

Мои раны кровоточили, смерть не казалась далекой. Вскоре я лишился чувств. Когда я очнулся, то увидел бабочек на коже, неприкрытой одеждой. Поначалу я испугался, ведь их хоботки впивались в меня. Но потом я заметил, что они не сосут кровь, а напротив. Когда бабочка протыкала кожу иглой, она постепенно тускнела. Они передавали мне свет, а с ним дарили жизненную энергию. Я благоговением дождался, когда они разлетятся и ощупал себя. К великому удивлению, на мне не осталось ни единой раны. Под разодранной одеждой в крови была здоровая неповрежденная плоть. Внезапно бабочки куда-то полетели, я пошел следом и так вышел обратно на стену. Стайка же устремилась вниз во тьму. С подкрепленными силами мой дух упрочился, затворились раны в душе. Одухотворенный я продолжил восхождение.

– Ты считаешь, события в пещере произошли на самом деле?

– Я не доверяю творившемуся в пещерах. Хотелось бы верить, что рассказанное случилось взаправду, но у меня нет доказательств.

Доктор покивал в задумчивости и оттого заприметил в ногах сверток, который он положил туда, когда пришел.

– О, кстати, смотри, что я принес.

Шеварднадзе снял оберточную бумагу и повесил картину на свободную стенку, что было проще легкого, они все были пусты. Изображение в половину человеческого роста в неказистой раме было создано текстурной печатью, неотличимой от полотна, написанного маслом. В мрачном рембрандтовском окружении одинокой фигурой в центре находилось тусклое приземистое дерево. Немногие мясистые ветви походили на корни, самим корням места не нашлось, точно холст специально был обрезан внизу. Несуразная крона была усыпана прекрасными зеленой свежести листьями. Они настолько контрастировали с мрачной композицией, как если в утренний час выстрелить дробью в оконные ставни. Образ, взятый напрямую из сна Алексея. Зелень на картине была поразительно схожа с описанием пещеры, да и в микроскопе он видел не что иное как бабочку. Выходило, что Алексей не выдумал историю. «Тогда от чего я лечу пациента, – думал Шеварднадзе. – Чья реальность в конце терапии окажется реальнее?»

Алексей смотрел на подарок, и ему нравилось, как Шеварднадзе завороженно любовался картиной.

7

Организм Алексея восстанавливался с необъяснимой скоростью, кожа приобрела эластичность и здоровый оттенок, а мышечная масса росла без тренировок. Однако, пациент страдал не плотью, а рассудком. Доктор добился позволения вывести его на прогулку, дабы не обрекать на изнурительное одиночество, когда возвращавшиеся воспоминания конфликтуют с искаженным восприятием реальности и способны увести разум в пущие заблуждения. Пусть площадки станции не равнялись даже самой захудалой аллее в липовом сквере, все же простор лучше утлой больничной палаты со спертым воздухом, где напрочь стопорилась любая мысль.

Повсюду на стации был проложены дорожки из пробки, чтобы при ходьбе не шлепать по металлу. Шеварднадзе решил идти к фудкорту, подумав, что Алексей оценит кормежку, отличную от больничной. На открытой площадке располагались с три десятка столов, по числу мест рассчитанные на три пары. Шеварднадзе подвел Алексея к одному из автоматизированных машин раздачи, которые принадлежали ресторанам быстрого питания. На сенсорном экране горели клавиши с изображениями вариантов комплексных обедов. Каждая кнопка знакомила с кратким описанием. Доктор нажал понравившуюся, и спустя мгновение дверца выдачи опустилась. Внутри появился прямоугольный разнос, он же служил пищевыми емкостями, где находились салат, бургер, картошка, азиатские соусы, незамысловатый десерт и алюминиевая банка с газировкой. Продемонстрировав нехитрый алгоритм получения еды, доктор предложил Алексею выбрать из меню. Замешкавшись, он остановился на том же, что заказал доктор. Время обеда не успело кончиться, поэтому Шеварднадзе пришлось подсаживаться. Выбор пал на компанию девушек, напротив которых оба и расположились.

– Послушай Давид, у тебя есть семья? – приглушенно сказал Алексей, переглядываясь с сотрапезницами.

– Жена. Мы разошлись, – понуро ответил Шеварднадзе, но потом с интересом: – Постой, в мире стены ты имел понятие «семья»?

– Не задумывался над этим. В яме я был одинок. Некогда меня окружали люди, в далеком прошлом, но их лица я давно забыл. Уверен, они точно не были моей семьей.

– Тогда…

– Откуда я взялся? Вопросы, вопросы… Все свободное время я сижу на вики-сайтах. Я узнаю больше о Земле, из-за этого появились новые вспоминания, не только о пещере.

– Значит, ты понял, что твое ощущение реальности через стену это болезненная иллюзия? Что ж, с возвращением!

– Да, во мне произошел некий перелом, но повремени с поздравлениями. Я признал ваш мир настоящим и даже основоположным, но меж тем, мир стены, на котором я провел жизнь, не стал от этого ложным.

– Ты пытаешься соединить две конфликтующие реальности.

– Наоборот, они выталкивают друг друга, не способные существовать вместе.

По соседству сидела кучка офицеров с землистыми лицами, по выражениям которых казалось, что они не ели, а занимались постыло-привычным подсчетом потерь.

– Это ты! Обернись, паскуда! – рокотом разнеслось от офицерского стола.

Шеварднадзе единственный в зале посчитал, что нет нужды глазеть на без сомнения перебравших офицеров.

– Ты! – раздалось повторно.

На плечо доктора упала тяжелая ладонь. Он бросил взгляд на руку дернул плечом, однако, хватка находила сходство с бульдожьей. Случилось то, чего опасался Шеварднадзе: прошлое настигло.

Он вскочил со стула и умело вывернулся, затем ударом в грудь оттолкнул офицера. Того только распалило. Военный кинулся на доктора и крепко вложился по ребрам, при этом получив в ответ удачный хук в челюсть. Обменявшись любезностями, соперники кинематографично отшатнулись в стороны. Сослуживцы удержали разъяренного офицера от продолжения, а доктор, в свою очередь, не рисковал мстить.

– Ты – убийца! – кричал свирепый офицер. – Я узнал твою рожу! Моя семья была в городе, – он обмяк и залился слезами. – Мария и Соня, мои жена и дочь. Слушай имена! Их кровь на тебе! – восклицал он в истерике.

Шеварднадзе под локоть приподнял Алексея из-за стола, который с интересом наблюдал за развернувшейся драмой, точно за импровизацией актеров. Один из товарищей буяна мотнул головой с гримасой, значащей: «Проваливай отсюда!». Шеварднадзе поправил пиджак и быстрым шагом отправился вон. Однако, по громкой связи прозвучало с эхом: «Давид Шеварднадзе, уберите поднос в приемку посуды!» Словно обданный ушатом помоев, доктор воротился и, под стук собственных подметок, унес подносы в автомат приемки. Никто ни ел, ни говорил, все взоры были прикованы к нему. Испив чашу унижения, Шеварднадзе полубегом на ходу подхватил Алексея под руку и вывел из фудкорта.

– Что это было? – спросил Алексей, когда они вошли в номер отеля.

Шеварднадзе опустился на софу. Тяжесть креста подлинно значимых деяний. Ни тривиальная боль и разочарование, но груз от осознания бесповоротного изменения судеб многих людей. Тяжеловесная броня, надетая на душу.

– Каким бы я стал счастливцем, если все на Земле задавались вопросом: «Что это было?» Ты, Алексей, из тех немногих, кто не слыхал обо мне. В истории войны ты не добрался до «Ростовского инцидента»?

– Нет, но подожди минуту, я посмотрю.

Алексей полез в карман за устройством виртуализации.

– Не надо, я расскажу сам. Тем более, кто это сделает лучше, чем главное действующее лицо.

Алексей прильнул к столу, упершись подбородком в ладони. Поза являла нечто юное, и Шеварднадзе вспомнил, что пациенту нет и тридцати.

– Был апрель. Шла третья неделя вторжения. Наших сминали, с неумолимым упорством враг занимал города и военные базы. К тому времени Европа до Урала оказались под оккупацией. На юге стабилизировать фронт удалось лишь в сотне километров от Ростова-на-Дону. Туда стянулись массы российских войск, да и сам по себе южный округ со штабом в Ростове был самым грозным в довоенной России. Отступать дальше, по сути, некуда. Страны средней Азии успели занять внушительные силы НАТО. Принимать бывших соперников европейцы не торопились. Такова человеческая натура, лодка тонет, но каждый будет думать только о себе.

Я врач и всегда считал себя морально выше вояк. Но порой даже самая смертоносная бомба способна нанести меньше вреда, чем единственное распоряжение.

До вторжения я добился определенного статуса с высокой должностью в ведущей больнице страны. При обороне подступов к городу, меня назначили заведовать санитарным ведомством того, что осталось от России. По моей части была катастрофа. Системы жизнеобеспечения, канализация, подвоз медикаментов, продовольствия… этого просто не стало. Мало того, в Ростов набилось сумасшедшее количество беженцев, миллионы ото всей России. Говорят, беда не приходит одна, и коли есть угроза плохого исхода, в кризисный момент такой исход обязательно наступит. Неблагоприятные факторы, сложившихся в Ростове, сформировали среду для возникновения беды. Ею стала чума. При обычных обстоятельствах болезнь очень неприятна, но не фатальна. Требуется локализовать источники эпидемии и затем направить больных в карантин под интенсивную терапию. При имевшихся обстоятельствах врачи не обладали ни временем, ни средствами борьбы, а в переполненном городе инфекция стремительно распространялась. Это как действовать без рук и инструментов одновременно. Однако я обязан был что-то предпринять. Здраво оценив возможности, я закрыл город, превратив его целиком в карантинную зону. Единственный выход, чтобы не позволить чуме распространиться вовне.

Наивно полагать, что несчастье имеет пределы. Как я говорил, генералы полагали, что линия фронта устоялась, и ценой громадных потерь мы таки сможем удержать Ростов. Оказалось, пришельцы сильно разобщились по оккупированной территории, но к середине апреля они стянули корпуса для атаки наших позиций. Удар смел наши порядки подобно ветру, что гонит листья. Если бы я открыл путь отхода из Ростова, не все, но часть людей сумела бы спаслась. Но я испугался заразы. Я бросил город и отступил с военными на Кавказ. Самостоятельно жители не могли далеко убежать, поэтому остались на милость врагу. Так я обрек целый город на убой.

– Не знаю, что сказать.

– Нечего говорить. В учебниках истории не объясняют, что делать в ситуации, когда остается выбор только среди решений, разного сорта чудовищности. В Ростове собрались беженцы со всей России, поэтому многие пережившие войну потеряли близких в «Ростовской трагедии». Таких, как тот офицер немало внизу. Теперь ты понимаешь, почему я не тороплюсь на Землю.

Алексей встрепенулся и охваченный импульсом озарения едва ли не подскочил со стула.

– Я вспомнил тоже, нет другое… Слушай, – слово наскакивало на предыдущее в речи Алексея. – Я попал в пещеру абсолютного мрака и долго плутал по ее камерам. Благодаря зрению, привыкшему к темноте, я мог различать очертания вокруг.

Спустя время я разглядел будто бы в определенном месте сам воздух плотнее, и этот сгусток движется подобно волку, который кружит рядом с добычей. Куда бы я ни подался, то чуял стороннее присутствие. В случайном луче света я разглядел существо. Оно имело человеческие очертания, походило на тень в черном балахоне, и бесформенное точно соткано из дыма. С испугу я бросил камень в чудовище, как сразу его окрестил. Разнесся звук удара о стену. Мной завладел ужас, он проникал в самые кончики волос. Отчего-то в голове моей выплыл строгий наказ не бежать от гневного зверя. Пятясь назад, я мозжечком вспоминал путь, которым пришел. Кожей я чувствовал близость угрозы. Нервы, разорвавшись, хлестали, отпуская тормоза, и я ринулся прочь, то и дело врезаясь в преграды. Чем резвее я бежал, тем сильнее я чувствовал дыхание тени. Страх мой не передать, если я замирал и вслушивался, то он раздавался топот, если казалось, что меня схватят, то чувствовал прикосновения. Я бежал быстро как мог.

Кубарем, как споткнувшийся мерин, я полетел через голову. Поднявшись на колени, я склонил голову в неизбежности. Тень как базальтовый столп возросла надо мной. В ту секунду я проникся осознанием последней минуты. Вместо событий моей неприглядной жизни пришло видение словно из параллельной вселенной. На арене скопился орущий народ. Жара. В центре внизу на песке сбились в кучу жалкие полунагие люди. Кругом голодные свирепые звери, в предвкушении кровавой бойни. Часть обреченных, предвидя исход, взывала к богам, остальные бились в страхе. Но взор мой остановился на двух юношах, которые улыбались друг другу. Их глаза были наполнены лаской, движения спокойны, словно оба сидели в теплом прибое. Юноши с негой вкушали каждую толику жизни. В самый последний час, они сплелись в объятии и познали вечность.

Образ воодушевил меня и, как халат, я спустил с себя ужас и в порыве обхватил руками остов тени. Она оказалась во плоти, и от нее исходило живое тепло. Я больше не готовился к расправе, и она не последовала. Тень снизошла и обволокла. Доброту вот что я чувствовал. Палач остается таковым лишь в сознании приговоренного.

Мы обретали нежность до границ очарования. Тень вывела меня из пещеры. Я обернулся напоследок, но она исчезла. Мрак пещеры грел, как меховая мантия в холодную ночь. Я подошел к краю выступа, под которым зияла бездна. Я вернулся к стене, ухватился за камень, подтянулся и продолжил путь вверх.

– Чудесная история, – заулыбался доктор. – Пусть и мало относится ко мне. Я рад, что благодаря неприятному казусу, ты вспомнил о новой пещере.

– Нет, этот случай относится к тебе, не к ситуации с дракой… не знаю, как объяснить.

– Что ж, отчасти она применима.

– Давид, помнишь, до того, как нас прервали офицер, мы говорили о семье? Она должна у меня быть, ты обязан узнать.

8

Прошло несколько дней. Алексей возвращался из спортивного зала, тренировки в котором восполнили дыру, вызванную отлучкой доктора на Землю. Не имея планов, Алексей собрался вздремнуть, но помешал сигнал входящего вызова. Можно было отключить звук и уснуть, но возобладало любопытство, кто мог прислать сообщение при отсутствии знакомых на станции. Алексей перекатился на бок и, не поднимаясь, потянулся к тумбочке за устройством. Перед отъездом Шеварднадзе подарил хорошие очки виртуальной реальности, которые были практичнее пирамидки-визора.

Послание пришло от Шеварднадзе. Доктор сообщал, что по бюрократическим делам вынужден задержаться на планете несколько дольше, чем ожидал. Он требовал у властей прислать Алексея на Землю, однако, получил официальный отказ. Собственно, последнее и явилось поводом для записи сообщения.

Причиной запрета послужили результаты лабораторных исследования тканей, забранных у Алексея. В крови обнаружились тельца внеземного происхождения. При глубоком изучении клеток выяснилось кое-что еще. Цепи ДНК у обычного человека имеют определенный запас сверх длины, содержащей генетическую информацию. С годами деление клеток потихоньку расходует резерв. Когда он полностью утрачивается, запускается разрушение самих цепочек, отчего при делении клеток появляются новые с неполным генокодом. Люди называют это старением. ДНК же Алексея имеет несопоставимо длинный для людей предохранительный запас. За неимением иного разумного объяснения, ученые грешат на внеземное воздействие. Власти не проигнорировали столь радикальную мутацию человеческой особи, ведь в соответствии с научными выкладкам, Алексей проживет неестественно долгую жизнь. Есть и негатив. На планете приступили изучать образцы, привезенные с далекой планеты. У ученых есть опасения насчет последствий радикального воздействия организмов на человечество и экосистему. Так что правительство не пустит Алексея на планету. Запрет может продлиться полгода, максимум год.

«Последняя новость… – говорил доктор уже в видеозаписи, открытой Алексеем. – Как ты просил, я узнал про твою семью. Мне горько говорить, но твоей жены больше нет с нами. Смерть забрала ее, как миллионы других хороших людей во время нашествия. Однако, у тебя осталась дочурка – Наташа. Ей сейчас семь, и она находится в учебном центре в Крыму. Очень милая девочка. К письму я приложил данные на нее. В общем, на этом у меня все. На Земле я пробуду от силы до следующего четверга, потом вернусь. К тому времени ты изучишь профайл и, надеюсь, вспомнишь что-нибудь еще. До встречи!»

Шеварднадзе исчез, и посреди комнаты появилась голограмма девочки. Несуразно высокая при худобе, платье цвета глубокого ультрамарина, каштановая челка лежала на тонких надбровьях, волосики заплетены в мелкие косички, перевязанные лентами. Лицо девочки было незнакомо Алексею, как и щекочущее чувство под ребрами.

Алексею послышался дождь, перебирающий по металлической крыше, он прикрыл глаза и очутился в троллейбусе. Обычный путь на работу. Поездка и путь назначения откликались внутри безразличием. Голая дисциплина. Случайный взгляд остановился на юной девушке. Студентка-первогодка, едва окончила школу. Лицо не утратило детский флер. На ее тонких плечах висел мешковатый рюкзак. Чуть влажные волосы спутались. Припухлые глаза норовили сомкнуться от недостатка сна прошлой ночью. Смотря на студентку, Алексей открылся рефлексии. Он вспомнил прошедшее только вчера юношество, окончание техникума, а после трудоустройство на ровное место, офис, кабинет, проходной флирт с секретаршей начальника, бумажки, поздравления открытками в мессенджерах… «Когда я стал таким… стабильным, как степлер?» Тревога оттого, что жизнь пройдёт никчемно прикрывалась призрачной надеждой на «Вдруг!». Сердцу больше не из-за чего рваться изнутри. «Вот бы разорвало чертов троллейбус!»

Шлепок по столу, Алексей вновь очутился в палате. Затрясло в волнении. Злость? Нет, досада. Веки опускаются.

Среди рева сирен, скрежета металла и хруста бетона бойня раскрутила свои жернова. Соцсети заполнили ролики, на которых огромные корабли со страниц научной фантастики плыли над столицами мира, с небес падал десант ксенодроидов, сотканных из полированных металлических тросиков, сквозь щели прорывалось синее сияние. Они пришли убивать. Алексей всматривался в горизонт и понимал, что на город движутся не тучи. Война пришла в рутинное утро.

Сперва в детский сад за дочерью, потом за женой в ателье.

Полицейские укрыли малышей с храброй воспитательницей в подвале детского сада. Слишком много испуганных глазок молили Алексея, чтобы сделать все как раньше. Он поднял с расстеленного матраса годовалую дочь и выбежал оттуда.

Было некому рассказать, что случилось с женой. Находилась ли она в здании, когда агрессоры бомбили квартал? Оглушенный ужасом Алексей с ребенком на руках мытарился у горящих руин, не зная, что делать дальше.

Алексей встал с больничной кровати не в силах усидеть. В мозг словно подвели высоковольтный кабель, мысли рождались и метались, молниеносно наталкивались и сменяли друг друга. Вулкан памяти рванул, события прежней жизни появлялись со скоростью промышленного конвейера. Алексей вспомнил войну, как записался в горный отряд стрелков потому, что владел разрядом по спортивному скалолазанию. Вспомнил, как отдал дочку на воспитание, не зная куда и какому правительству. Вспомнил, как пришельцы перед гибелью нанесли подлый удар, уныние тех дней снова впечаталось в сознание. После войны он лишь единожды видел дочь. Когда понадобился ветеран-скалолаз в экспедицию на далекую планету, то новое правительство не спросило желания. В конце концов все делалось ради спасения человечества. Жизни людей быстротечны в масштабах космоса, нельзя было медлить.

Головокружение, помутнение, затем открылось видение.

Он попал в третью пещеру, которая расширилась в небольшой мирок. Описать окружение способны четыре слова: грязь, пиломатериалы, ручьи, валуны. Стабильно пасмурная погода, капал дождь, но не лил, ветры дули, но не сносили, вялый свет днем. Первым делом Алексей построил небольшую хижину, которая спустя время превратилась в дом, благо материалы валялись буквально под ногами.

Невдалеке жила семья. Нерадивый исхудалый мужичонка день ото дня латал свою утлую хибарку. Говорят, усердие компенсирует умение. Не тот случай.

Временами из ниоткуда низвергались грязевые сели. После первого, Алексей укрепил фундамент и устроил защитные заграждения. На другой раз стихия не навредила дому. Хата мужичка за речушкой от каждого селя едва удерживалась. Иногда Алексею казалось, что чем лучше обустраивался он, тем хуже становилось семье на другом берегу.

Бытность обрела размеренность. День Алексей строил, ремонтировал, приращивал хозяйство, а вечером смотрел появившийся сам по себе телевизор. Время текло, но не ясно как долго он провел в пещере. может год, а может десять. Успокаивала цикличная размеренность: сон, работа, вечернее шоу на ТВ.

Однажды Алексей настолько устал, что не добрался до экрана, а присел у окна, облокотившись на подоконник. Он наблюдал за семьей мужичка и его житейскими трудностями. Он смотрел и переставал понимать зачем живет, если устраниться за рубеж дисциплины и выживания.

Наутро Алексей переправился через ручей и, не спрашивая дозволения, начал помогать мужичку. С тех пор половину дня он уделял хозяйству соседей и облагораживанию местности, мостил дорогу, садил деревья, а остаток времени трудился для себя. По вечерам телевизор уступил созерцанию мирка, обустраиваемого им. Мало-помалу из ландшафта времен Первой мировой округа преобразилась в ухоженный, местами цветущий пейзаж.

Как-то раз, Алексей очередной раз шел от соседа по собственноручно выстроенному мосту и запнулся. Он глянул под ноги и увидел контейнер. Рядом лежало альпинистское снаряжение. Алексей удивился, отчего он так долго не замечал этих вещей. Оглянувшись, он увидел мужичка, который пусть и приосанился, но сохранял растерянно-неряшливый облик. Мужичок поймал взгляд и, округлив глаза, замер, но поняв, что за взглядом ничего не последует, дернул плечами и поплелся в хату. Алексею вспомнилась стена, ожидавшая восхождения. В возведенном им мирке было славно, но где-то в глубине души Алексей знал, что такое же наивное и беззащитное существо, как мужичок за речкой, нуждается в нем и в том, что находится внутри контейнера.

Алексей очнулся на полу палаты. Он сел и утер слюну, растекшуюся по щеке. Рядом лежали очки виртуальной реальности. Надев их, он вновь увидел дочку. Ее глаза точь-в-точь глаза мужичка из пещеры. В ее взгляде не было просьбы, лишь не нуждающаяся в подтверждении уверенность, что отец сделает все, чтобы она стала счастливой. Может, это и есть любовь.

9

К обещанному сроку Шеварднадзе не вернулся на космическую станцию. На Земле не одобрили излишнюю привязанность доктора к пациенту, сочтя ее превратно. Вдобавок следственные органы вместе с космическим агентством инициировали расследование миссии. Поначалу оно ограничивалось исключительно причинами гибели двух скалолазов. Однако со временем следователи заинтересовались терапией, проводимой над Алексеем. Шеварднадзе пришлось давать показания перед десятками комиссий и следователей, повторяя, в сущности, одно и то же, между делом пытаясь уяснить свой статус в деле и возможную судьбу. Бюрократическая машина водила доктора по бесчисленным кругам, задавая только вопросы, но не утруждая себя объяснениями. Как не пытались, Алексея не сумели привлечь к расследованию, его выручил официальный карантин с запретом посещения Земли.

Вслед за озарением о последней пещере, к Алексею вернулась память прошлых лет. Несколько недель спустя на станцию прибыла потерпевшая катастрофу миссия с тяжело раненными на борту. Требовалось срочно освободить палаты в больнице, и новый лечащий врач Алексея, не видя причин держать вполне адекватного человека на стационаре, выписал его с условием постоянного наблюдения. Так на долгие месяцы Алексей оказался предоставлен сам себе. Стация хоть и была инженерным шедевром, но все-таки быстро опостылела. Досуг Алексей коротал в общении со космонавтами, которые прилетали на побывку. Как-то, разговорившись с командиром корабля, готовящегося к отлету, он высказал нестерпимое желание убраться со станции, где он чувствовал себя бесполезным. Совпало, что командиру понадобился скалолаз его квалификации, имевший опыт полетов в далекий космос. Так Алексей, не спросив разрешения космического агентства, почти нелегально покинул околоземную орбиту.

Шеварднадзе вернулся на орбитальную стацию только через полгода. С доктора не сняли воинской повинности, поэтому космическое агентство послало его в экспедицию на спутник газовой планеты, оборачивавшейся вокруг красного гиганта в десятках световых годах от Земли. Там его нашла смерть. Катер, на котором плыл Шеварднадзе, по невыясненным причинам затонул в метановом море. Ни судна, ни тел отыскать не удалось.

Среди файлов, в хранилище доктора на сервере корабля, было найдено письмо. Его прислал Алексей незадолго до отлета в новую исследовательскую миссию.

«Давид,

Война вернулась в мою душу. Ужас, что мы пережили перечеркнул прежнюю жизнь. Небывалая сила впечатлений велика, и дыру от вырванного клока из сердец, увы, не затянуть никогда. Годы до войны теперь иллюзорны, точно мой опыт в яме.

Знаешь, у меня родился образ: пришельцы разбили в куски улей, в котором мы жили, и нам не осталось выбора, кроме как разлететься по свету. Как раненные, оставляя кровавый шлейф, мы ползем, потому что пока движешься, ты живой. Хотя… не буду о том, что и так известно любому.

Вначале я обрадовался командировке на далекую планету. Ничего подобного я прежде видел, и это здорово отвлекло от горестных переживаний. Все происходило чуть ли не на бегу, никакой подготовки. За пару дней разведали местность, нашли координаты ямы из баз данных пришельцев, затем на следующее утро нам выдали снаряжение и «С богом, ребята!». Удивительно, но никто не возражал против действий вслепую. Авантюра вернула ощущение причастности к великому делу. А смерть? После миллиардов убитых наше поколение примерилось со собственной смертью.

Буквально через сутки в яме под действием аномалий отказала электроника, но мы не думали повернуть обратно. Больший риск добавлял остроты, как новый вызов. Так мы оказались в полной темноте без фонарей и ночных визиров, а свет над нами был настолько тусклым, что лунные ночи могут показаться ослепительными. В подобных условиях невозможно ориентироваться, тело начинает работать исключительно на инстинктах. Вскоре время перестало для нас существовать. Постоянный риск становится рутиной, мозг приспосабливается к нагрузкам и начинает действовать самостоятельно, но высвобожденный разум принимается зарываться в переживания, которые были упрятаны в самый дальний угол души. Чем больше я гнал мысли, тем глубже меня затягивало в ад моей войны. Говорю «моя» потому, что жизнь «моя» и смерть тоже, если бы она наступила. Умри я, исчезло бы все – война, пришельцы… Мой отец был физиком-теоретиком, очень умным человеком. Как-то он рассказывал про тонкие материи Вселенной. Я был непоседлив и плохо вникал, помню лишь одну фразу: «Наблюдая за системой, наблюдатель взаимодействует с ней. Реальность зависит от воспринимающего сознания».

Признаюсь, мое самолюбие разбивается при мыслях о пещерах. Как легко они изменили мой разум… Все ли настолько однозначно? Я вспоминаю, как вы, доктор, рассказывали о необъяснимой природе организмов, которых я добыл. Что они изменяют свою конструкцию, учитывая насущные потребности. Они не двигаются, а скачут в пространстве, телепортируясь из одной точки в другую. Как стало известно, они изменили мою ДНК, наделив долголетием. Бог весть какие еще открытия о сущности этих созданий откроются в будущем. Вернемся к пещерам, они стали очень личными для меня. Будто бы сознание перестало быть запертым внутри тела, а соединилось с материей в пещерах. Интересно узнать, способны ли они взаимодействовать с человеком на таком уровне, в этом случае моя теория сложилась бы удачно. Так или иначе, в яме я освободился от войны. Если цена тому помутнение рассудка, то это не так уж много. При всеобъемлемости изменений памяти нечто не подверглось забвению. Мной неосознанно двигала любовь к дочери. Я не преувеличу, если скажу, что любовь спасла мне жизнь. Я вспомнил, как Анна Штерн полезла вниз, когда мы уже возвращались на поверхность. Думаю, ее разум изменялся не меньше моего, и перестав понимать смысл восхождения, она сдалась и полезла на дно навстречу освобождению души, и вместе с тем к гибели.

Теперь о главном. Я улетаю в составе новой миссии. Я обрел долголетие, но я отказываюсь стать последним человеком. Не буду говорить, что улетаю ради спасения человечества. Я улетаю, чтобы не смотреть в глаза дочери. Да и какой из меня к черту отец? Я уже никогда не смогу стать прежним. Сопьюсь или попытаюсь свести счеты с жизнью, как большинство ветеранов? Никогда не задумывался, отчего наших детей спрятали от нас? Пустое… Сам знаешь, на планету мне путь заказан. Эх, надо было записаться на «Возмездие».

Что ж, прощай, Давид. Спасибо за веру.

Я обрел прежнего себя, но стал ли от это счастливее?

P.S.

Я узнал изображение на картине, которую ты подарил. Приземистый толстый ствол с кроной из кислотных листьев. Покопался без спроса в моем разуме? Не мог же ты изготовить картину по образу, который видел лишь я один во вселенной. Не думай, я не осуждаю, ты делал, что считал необходимым для моего излечения. И следует отдать тебе должное, терапия сработала.

На картине изображено дно ямы. Это «дерево» находиться в центре площадки, на своеобразном острове, окруженном жижей. На самом деле, это никакое не дерево, а бабочки, слившиеся в цельную фигуру. Тем не менее, дерево не самое интересное на дне ямы. Площадка вокруг усыпана останками разных инопланетных рас. Их там десятки и все разные, их морфология и снаряжение отличаются между собой. Теперь к ним присоединились два человеческих тела.

К письму прилагаю эскизы дна, которые я смог нарисовать по памяти».

Часть II. В последнюю юность

1

Ночные грезы растревожили девичье сердце, и Наташа проснулась. Она поднялась, стараясь не ушибиться о деревянный короб верхней кровати. Теперь шишки на голове появлялись с завидной регулярностью, непрестанно напоминая о взрослении. Шаркающие тапки будто сами понесли по центральному проходу между рядами кроватей общей спальной комнаты Класса Б-16 (буква «Б» обозначала порядковый номер среди школьных групп, а цифра «16» – возрастную категорию). Тянулись жаркие июльские недели, воздух в комнате стоял тугой и влажный, в причудливых позах на постелях ребята томились в поту. Многие откинули одеяла, особенно бросалось, что мальчиков переложили на верхние ярусы. Детей с младенчества воспитали не стесняться своих тел. Девочек и мальчишек приучили вместе делить быт и контролировать неуместные подростковые порывы. Однако настал тот возраст, когда любвеобильность все чаще не починялась рассудку. Шестнадцать лет… то время, когда у девочек появляется фигура с ее изгибами, и во взгляде проступает осознание сексуальности, а мальчики, а что мальчики… становятся большими обалдуями да драчунами. Наташа сонно улыбнулась мысли. В коридоре на посту засела дежурная и с опущенными веками двигала головой исключительно на звук.

– Куда? – не открывая глаз, окликнула дежурная, когда Наташа проходила мимо.

– В туалет, – на ходу ответила Наташа.

В уборной никого. Сквозь открытые настежь окна чувствовался запах леса. Беспорядочная трескотня кузнечиков сливалась с хлюпаньем капель из поломанного смесителя.

Наташа умывала руки, когда услышала необычный для середины ночи шум со двора. Осторожно, чтобы не быть увиденной, она буквально глазком выглянула в створ окна, ведь хорошо освещенное помещение отлично просматривалось из темноты. Вынужденно-приглушенные крики предвестили мужскую фигуру, вскоре появившуюся из-за угла жилого блока. Вслед за ним выбежали еще несколько людей с фонарями. Они преследовали первого. Убегавший был ниже ростом и походил на молодого юношу, догонявшие напротив были крупнее и, очевидно, старше. Голосили последние, нарочито грубыми тембрами. «Служба безопасности», – подумала Наташа, сложив паззл в голове: «А мальчик, наверное, ученик, которому наскучила школа и он отважился на приключение».

У забора беглец остановился, охранники обступили мальчишку полукругом и направили на него лучи фонарей. Четверо крепких бугаев против подростка. «Сегодня не твой день», – подумала Наташа. Один из служащих начал подступать ближе, но едва протянул руку, дабы схватить нарушителя, как мальчик в прыжке обернулся и нанес мужчине, по меньшей мере на две головы выше себя, с разворота удар ногой в челюсть. К великому изумлению Наташи, охранник упал и не поднимался. Трое других накинулись на мальчика, но он не думал сдаваться. В отличие от фильмов, потасовка оказалась скоротечной, двое мужчин выбыли из схватки, но последний, видимо, самый подготовленный, сумел скрутить распаленного парнишку. Наташа с досады шлепнула ладонью по кафельной стенке, и вздрогнула, испугавшись, что могла привлечь внимание.

Спустя миг она вернулась к наблюдению, но в этот момент мальчик, невообразимо изогнувшись в крепкой хватке, уже держал штырь, воткнутый в горло охранника. Наташа в оцепенении забыла про осторожность и вышла на обозрение. Мужчина повалился на землю и, издавая хрипы, скреб горло ногтями. Из раны били струйки крови. Вдруг, мальчик увидел кого-то за углом дома и встал на изготовку. Новые были без фонарей. Мальчик рванулся от них, но разряды шоковых пистолетов поразили раньше. Юное пластичное тело извивалось в страдании. Наташа увидела глядящие на нее глаза, выпученные из орбит от боли. В испуге она попятилась от окна, но было поздно – один охранник тоже взглянул на окно и указал на нее пальцем. От группы внизу отделились двое и побежали в подъезд.

Наташа выскочила из уборной и увидев дежурную, поняла, что слишком взволнована. Изображая спокойствие, она еще нелепо себя выдавала. Все же дежурная не заподозрила подвоха или только сделала вид, и Наташа благополучно на цыпочках прошмыгнула мимо и юркнула в кровать.

Минуты томительно плелись, Наташу колотило в истерике, которую пришлось душить одеялом. Раздался стук, затем лязг засова. Что случилось дальше она слушала в предобморочном состоянии.

– Мне до лампочки что у вас за дело, дети должны спать! – резал грубеющий голос дежурной в ответ на мужской шепот.

– (бормотание)

– Повторяю, я не стану поднимать сорок детей ради допроса среди ночи! Если ученики не выспятся, то план занятий будет подорван, и я не собираюсь брать за это ответственность!

Недовольные вкрадчивые голоса убеждали дежурную, однако, ночью никто не имел власти над ней кроме директора.

– Уходите!

– (бормотание)

– Значит, будете разбираться утром! На этом все!

К счастью для Наташи, топот ботинок по лестнице вскоре утих. Дежурная заперла дверь и в спальную комнату вернулся покой, который не коснулся только одной.

2

– Не отставать! – подбадривал физрук.

Дети совершали утреннюю пробежку по лесу. Позади колонны учитель физической культуры подгонял отстающих. Сегодня в их числе оказалась Наташа. Если бы не крепкое здоровье, взращенное школой с младенчества, она бы вконец расклеилась.

– Наташа, подтянись! Чего расслабилась? Дай себе поблажку раз и не заметишь, как заплывешь! Вперед! – протянул физрук.

Пытаясь отрешиться от пугающих мыслей, она включила музыку, которая воспроизвелась через вживленные слуховые устройства. Звуки песен настроили ритм тела и движение ног. Наташа подняла голову и посмотрела на кроны деревьев и нежное голубое небо. Утреннее солнце чуть слепило и подобно теплому дыханию бережно грело кожу. Наташины губы растянулись в улыбку, и длинный пышный хвост, в который были завязаны ее каштановые волосы, словно метелка игриво закачался.

Мелодию нарушил сигнал уведомления о принятом сообщении. Наташа силой мысли открыла письмо, при помощи устройств внутри глаз появился текст в дополненной реальности:

«Наталья Медведева, после завтрака Вам надлежит явиться для беседы к директору в кабинет № 57 в Корпус дирекции. Учитель биологии извещен о том, что Вы пропустите семинар по уважительной причине.

Секретарь, Лора Тревидж,

512400, Школа Forest Nest»

Когда Наташа добралась до последней буквы, то ее сердце сжалось подобно звезде в белый карлик. Мышцы онемели, и на бегу она полетела на землю. Мир завертелся, и Наташа опомнилась, обнаружив себя уже поднятой на ноги. В окружении ребят физрук заботливо спросил, цела ли она.

– Да, да, спасибо. Все хорошо, не переживайте, я в норме. Споткнулась, наверное. Я могу продолжать.

– Нет уж, с тебя хватит, – сказал физрук, отводя ее в сторону. – Иди к доктору в спортгородок, я выслал направление на осмотр и массаж. Ты сегодня не в форме. Отдыхай.

Завтрак шел муторно, вернее, не шел совсем, Наташин организм не принимал ничего, кроме воды. От лица отхлынула кровь. Она уверяла себя, что нет причин трусить, ведь прошлой ночью не она совершила ничего противозаконного. Всего-то сходила пописать. А разум кричал: «Ты видела убийство! Свидетель! Тебя увезут, спрячут в тюрьму! А что, если тот парень опять сбежит и напоследок решит заскочить к той, кто слишком… много… знает?» Последняя мысль заставила вздрогнуть, и Наташа нечаянно опрокинула стакан. Судорожно она принялась шарить по столу, ища салфетку, чтобы вытереть лужу, но ее руку перехватила сидевшая рядом Вера, одноклассница и лучшая подруга.

– Перестань, я сама, – сказала Вера. – Не будь бесплодие общеизвестным фактом, я бы решила, что ты залетела. Недавно смотрела фильм, так до войны беременные вели себя точно как ты с самого утра.

– Просто…

– Утро не заладилось. Ничего страшного. Я уберу. Иди, полежи до занятий.

Наташа вышла в парк подышать воздухом. Сидя на лавочке, она с трепетом смотрела на часы, и с каждой сменявшейся цифрой что-то внутри нее умирало. В 9.30 окончился завтрак, но Наташа не нашла сил встать и пойти. Ей хотелось схлопнуться вовнутрь и исчезнуть. Лишь вибрация умного браслета, возвестившая о начале занятий, привела в чувство.

Наташе не единожды случалось посещать корпус дирекции, но никогда здание так не угнетало мощью власти, которую оно олицетворяло. Стоя у парадного входа, она ощущала себя букашкой. Зажмурившись, Наташа толкнула ладонями крупные, но податливые двери и зашла в фойе. У стойки администратора она сказала статной женщине с величественным бюстом, что записана на прием к директору.

– Да, Наталья, господин Фэльман вас ожидает. Идите на пятый этаж по лестнице справа, либо воспользуйтесь лифтом.

– Спасибо.

Двери в кабинет директора, равно и стены его составлявшие, были выполнены из стекла, так что не получилось спрятаться и на мгновение перевести дух перед встречей. Секретарь директора мисс Тревидж пригласила войти, едва увидела девочку. Наташа ступала в кабинет мелкими шажочками, точно по скользкой плитке. На обширном столе из массива тяжелой породы наличествовали атрибуты руководителя: папки, мраморный канцелярский органайзер с часами и статуэтка из бронзы, а по центру табличка «Директор Михаэль Фэльман». Сам директор восседал в высоком кресле.

– Не тушуйтесь, Наташа, присаживайтесь, – директор указал на стул.

– Хорошо, – сказала Наташа, но из ее горла вышли лишь сдавленные звуки.

– Вы наверняка догадались, почему вы здесь.

От оцепенения из слов Наташа могла только хлопать ресницами.

– Ночью произошел инцидент, виновником которого стал наш ученик. Служба охраны доложила, что одна воспитанница стала невольным свидетелем событий, которые приняли неприятный оборот. Объяснительная ночной дежурной в спальном расположении Группы Б-16, Анны Купрюс, ясно указывает, кто бы это мог быть. Не желаете ничего рассказать?

– Я, – не размыкая уст произнесла Наташа.

– Что вы сказали? – вкрадчиво спросил директор.

– Я! Это была я! – с облегчением выкрикнула Наташа, и сквозь рыдания начала исповедь: – Я была в туалете, когда мальчик на улице начал драться с охраной. Он побил всех здоровых мужиков, а одному пробил шею каким-то ножом! Я точно не видела, правда! Потом… Потом…

Слезы лились по щекам и шее, слова перебивала икота. Плечами она утирала глаза, как ребенок, кем она, в сущности, и была.

– Лора, будь добра, принеси девочке воды, – сказал негромко директор.

Наташе подали стакан. Она прильнула к нему, но толчки из гортани мешали пить.

– Вы же поймали мальчика, зачем я нужна? Что со мной будет? Меня исключат? – стенала Наташа.

– Успокойтесь, все в порядке. Никто не собирается вас исключать, ситуация под контролем. Ученик не виноват, его загнали в угол, и он среагировал… Я хотел удостовериться, что именно вы стали невольным свидетелем трагедии. Все что от вас требуется, это сохранить историю в тайне. Вы же понимаете последствия огласки?

– Я никому не скажу, честное слово! Я могу подписать документ.

– Честного слова будет достаточно. Вы отважная девушка.

– Благодарю.

– Чтобы ваш визит ко мне не вызвал лишних вопросов у сверстников, я придумал для вас кое-какое задание. Помню, отец говорил, что труд лучшее лекарство от горестей. В этом я с ним солидарен. Надеюсь, вы не забыли о грядущем Дне школы. По старой традиции в день торжеств лучший ученик выступает с приветственным словом. С учетом отличной успеваемости и в свете того, как вы достойно проявили себя в непростой ситуации, я остановил выбор на вас, Наташа.

– Не знаю… смогу ли.

– К счастью, у вас нет выбора, ведь я, директор, только что поручил вам это задание, – он лукаво улыбнулся. – Дерзайте! На этом довольно, Наташа, вы можете идти.

Она встала и пошла к двери. Директор спросил вдогонку:

– Вы видели лицо того юноши?

– Нет.

– Оно и к лучшему.

Больше директор больше ничего не произнес, и с необыкновенной легкостью Наташа выпорхнула из кабинета.

3

– Прости, но ты ужасно выглядишь! – прислонив расческу к губам сказала Вера. – Что с тобой сегодня?

– Не спалось, – ответила рассеянно Наташа. – Ты слышала что-нибудь ночью?

– А что случилось? – насторожилась Вера. – Опять Никита приставал к близняшкам?

– Что? О, боже, нет! Просто спросила…

Наступило время обеденного перерыва в занятиях. Дети поели, и у них выдалось несколько свободных часов для личных дел. Наташа сидела на стуле пред туалетным столиком в комнате отдыха. Вера с усердием орудовала гребнем по норовившей поникнуть голове подруги.

– Сегодня я бессильна сделать что-то вразумительное с твоими волосами, будто соломенные, – Вера опустила руки в досаде. – Заплети их в косу, так будет лучше. Наташ, что произошло? Я же вижу. Рассказывай.

– Все хорошо. Нормально. Не выспалась, ломает немного.

– Да, этим летом не помогают даже кондиционеры. Их, ведете ли, нельзя настроить прохладнее, чтобы не простудить ребят, – искривлённым голосом она пародировала дежурную. – Наташ, ты, наверное, переживаешь из-за Давида? Не помирились? Плюнь ты уже него…

– Фу, не напоминай мне об этом придурке, он вообще не причем, – оборвала Наташа.

– А кто при чем?

– Мне и так дурно, а еще ты донимаешь. Подруга называется…

– Ладно ты. На танцы идешь?

– Иду, конечно. Пойдем что-ли чаю с ромашкой попьем, – сказала Наташа и, измаявшись, приникла к груди подруги.

***

– Танцевальные упражнения являются дисциплиной из категории «Гендерное равновесие» учебного блока «Общие бытовые навыки». Помимо очевидной пользы для развития пластики, равновесия и чувства ритма, занятия обучают мальчиков и девочек учитывать поведение партнера и подстраивать собственное. Здесь учатся уважению. Что-то в этом ключе. Запомнила? – сказала учитель танцев.

– Я это знаю, Маргарита Львовна.

– Не сомневаюсь, Наташенька, – учительница наклонилась к ее уху: – Я слышала кое-кому поручили готовить речь к празднику.

– Откуда вы…?

– Не важно. Ты же не забудешь уделить минутку выступления любимому предмету. Права? Не забудь, что я сказала.

– Но…

– Молчи, я поняла, – учительница положила палец на губы Наташи, – лучше направлю текст по почте. Умница! – она поцеловала Наташин лоб. – Беги, готовься.

– Да, Маргарита Львовна.

Сквозь тюль свет послеполуденного солнца отражался от глянцевого паркета в зеркала. Зал сиял в пастельных тонах, и беспричинная радость проникла в сердце Наташи непринужденно, как дуновение воздуха, треплющее шелк тюли. На занятия танцами собирали группы, не установленные по штату, а отовсюду в школе, главное, чтобы пары гармонично подходили друг другу.

– Ребята, давайте приступим!

Когда принялись разбираться по парам, Наташа поняла, что скоро возникнет проблема. Хаотично прохаживавшиеся ученики в поисках своих партнеров до поры прикрывали то, что вскоре станет достоянием общественности.

– Где Давид? – спросила Вера.

Она стояла спиной, чуть изогнувшись под рукой кавалера, и озабоченно рыскала взглядом по залу. Фигура Давида выросла будто из-под земли. Бальный партнер, который еще недавно претендовал на большее, держал в объятиях другую. В глазах у Наташи потемнело, ей мнилось, что буквально через мгновение она останется брошенной посреди зала, и сверстники начнут злобно тыкать в нее пальцами, как на зачумленную, и шептать, стреляя лукавыми взглядами. «Мама…» – застонала про себя она, едва сдерживая слезы. Только звук хлопков ладоней вернул ее к жизни. Маргарита Львовна, заслоненная детьми ввиду скромного роста, призывала внимание.

– Ученики, смотрите, кто пришел! Очаровательный юноша по имени Марат. Он переведен из другой школы и с этого дня начнет заниматься в нашей группе. Кто же у нас без пары? – задумалась учительница.

Казалось, будто в мюзикле перед Наташей расступились люди и не хватало только одинокого софита, чтобы полностью передать гротеск.

– О, ты счастливец! – с пиететом сказала Маргарита Львовна. – Милая, подойди.

Наташа приблизилась, и учитель скрепил робкие ладони.

– Одна из самых прелестных воспитанниц. Ты многому научишься у Наташи, если будешь прилежен, – ласково сказала учительница Марату. – Что ж, начинаем! Музыка!

Раздалась легкая полька, так сильно не почитаемая в ранней юности по сравнению со страстными аргентинскими движениями. Наташа взглянула на Марата. Он имел тело атлета, роста выше среднего, хотя ей не показалось, чтобы он был старше, скорее наоборот. Не красивое, но довольно смазливое лицо с растрепанными светлыми прядями. Зато глаза настолько осознанные и большие, разумеется, что утопать в них не было пыльным клише. Левая щека от виска к губам и до острой линии челюсти была изрезана шрамом, таким крупным, что страшно было смотреть, не то, что представлять, как юноша его заполучил. Однако в том крылась привлекательность Марата, как приторность требует остроты.

Танцевал Марат не больно умело, зато в его руках ощущалась уверенность. Пару раз она заглядывала Марату в глаза, он на мгновение тушевался и с удвоенной резвостью исполнял фигуры. Наташа предугадывала в партнере запертую бурю, которую он не научен контролировать.

Новизной и диковатой наружностью юноша притягивал внимание девушек. Вера и та была поймана на изучении черт Марата.

– Маргарита Львовна сказала, что ты здесь недавно, – спросила Наташа.

– Да, меня перевели, – отрезал Марат.

В очередной раз раскручиваясь в танце, Наташа увидела руку Давида, скользившую все ниже по талии партнерши.

– Если хочешь, я могу тебе здесь все показать, – сказала Наташа.

– Не думаю, что это нужно. Не обижайся, – сухо ответил Марат.

В душе Наташи была задета горделивая струна.

– Мне не трудно, даже приятно будет погулять.

Марат посмотрел на нее со смятением. Музыка остановилась и пары разошлись для отдыха, чтобы попить воды и умыться. Марат же остался подле Наташи и шепнул:

– Хорошо, мы встретимся, но, когда и во сколько, я скажу позже. Теперь мне пора идти.

Не спрашивая разрешения учителя, он вышел из танцевального зала под общие плохо скрываемые пересуды.

4

За танцами по расписанию шел урок литературы. Дети зашли в класс, стены которого, за исключением окон, были загорожены высокими до потолка книжными шкафами. Бумажные тома вряд ли кто-то даже открывал, они предназначались для создания атмосферы.

Наташа села в одно из хаотично расставленных кресел. Сидение и спинка пришли в плавное движение и подстроились под фигуру для удобства и поддержки осанки. Учитель вышел к ученикам и призвал к порядку, начиная занятие.

– Сегодня, дети, мы изучим работу Лю Сунь Вэя «Падение Запретного города». В данном романе автор, к сожалению, не переживший войны, описывает с долей художественного домысла подлинную историю гибели правящей верхушки Китая, которая во время нашествия укрылась в Запретном городе, что в Пекине. Повествование наполнено свидетельствами тех жутких событий. До войны Китайская Народная Республика превратилась во флагман промышленного производства. За выдающиеся достижения стране выпала участь претерпеть наиболее сокрушительный удар инопланетного врага. Буквально в одночасье благополучный Китай был разорен. В условиях наступившей анархии верхушка партийной элиты укрылась за стенами Запретного города, грандиозного памятника мировой архитектуры, где до японской оккупации жили китайские императоры. Однако, как все значимые труды литературы, книга Лю Сунь Вэя не столько про эпические события, сколько про людей. В художественном произведении обстоятельства – это всегда декорация, которая помогает раскрыться подлинной природе человека, – сказал учитель литературы. – Что ж, давайте прочтем, а затем обсудим. Я направил вам файлы книги. Переведите устройства визуализации в режим обучения и ознакомьтесь с текстом.

Наташа поступила, как велел учитель. Любые знания, подлежащие изучению или запоминанию, усваивалась детьми посредством компьютерной программы «Обучение». Очередная внеземная технология на службе у победившего человечества. Посредством квинтэссенции текста перед глазами, изображений и звукового ряда информация моментально воспринималась и усваивалась. Для работы с этим режимом требовалась долгая подготовка и перестройка нейронных связей в мозгу. Развитие данного умения составляло основу учебной программы в начальной школе. Спустя каких-то три минуты пятисотстраничный труд Лю Сунь Вэя был успешно прочтен. После учитель дал пятнадцать минут отдыха. Одномоментное восприятие произведения порождало несравнимо насыщенные впечатления. Вместе с тем работа с программой «Обучение» вызвала пиковое напряжение интеллектуальных и психических сил. Детям надлежало успокоиться и прочувствовать эмоции от прочитанного, они вставали с кресел, прогуливались по аудитории, пили чай или просто глазели в окно.

– О, боже… Неужели так и было? Это безумие, что они творили. Мне вспомнилась история гибели Содома из Библии, которую мы недавно проходили, – сказала Виктория, садясь в кресло.

– Неужели перед угрозой неминуемой гибели люди способны только на зверские поступки? Пьяные игрища, разврат и убийства… И я не согласен, что такое поведение обусловлено властью. Не зря в восьмой главе описан хаос в триадах, которые захватили силой флигель Вэньхуадянь, – сказал другой ученик, Митя.

– А мне запомнилась жена Председателя. Та сцена, где она входит в прокуренный опиумом зал с пьяными мужиками, когда те рубились в карты на захваченных женщин. Она не побоялась оружия и угроз, и исключительно силой духа вразумила это собрание мудил. А после они совместно открыли ворота Сихуамэнь простым людям, – сказала Евгения.

– Их же вместе с запущенными расстреляли из пулеметов у стены! – крикнул кто-то.

– Довольно! По очереди. Евгения, не ругайся в классе! Да, книга тяжелая. Я рада, что вы отозвались на мысли автора, вложенные в текст. Однако роман не ограничивается перечислением бесчинств, – сказал учитель. – Наташа, ты сегодня отмалчиваешься. Не похоже на тебя. Книга не понравилась?

– Нет, то есть, да, сильное произведение. Меня впечатлила линия Тэ, подростка, который на протяжении первой части искал укромное место для матери. Они блуждали по Запретному городу, и Тэ постоянно убивал появлявшихся на пути людей. Вышло так, что, преследуя благую цель спасения близкого, он отнял столько жизней, пусть и не самых добрых.

– Тебя волнует так называемая дилемма: «Можно ли творить зло во имя добра?» Как бы ты сама ответила на этот вопрос? – спросил учитель.

– Мне кажется нельзя переступать черту, ведь противном случае ты перестанешь отличаться от зла, которому сопротивляешься, – ответила Наташа.

– Ему стоило отдать мать на растерзание этим свиньям? Да ты с ума сошла!

– Горан! – осек учитель.

– Нет! Мою мать застрелили такие же солдафоны, и не будь я младенцем и умей держать оружие, то перебил бы их до последнего к чертовой бабушке! И поверьте мне, я бы не мучался совестью!

– К порядку! Горан, если не успокоишься, я отправлю тебя к психологу на профилактику, – пригрозил учитель. – Вот к чему приводит спор на патовые темы. Дети, вы услышали из уст Горана довод «Pro». Может, кто-то попробует доказать «Contra»? Это сложнее, ведь позиция Горана весьма сильна.