Александр Евдокимов

Бунтари и мятежники. Политические дела из истории России

© Евдокимов А. В., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

ДЕЛО ПЕРВОЕ

Андрей Боголюбский: усобицы и кровная месть

Андрей Боголюбский родился у Юрия Владимировича Долгорукого, будущего великого князя Киевского, от половецкой княжны. В 1149 году, после вокняжения отца в Киеве, Андрей получил в управление важный политический центр – город Вышгород. Через два года Юрий Долгорукий потерял киевский престол, что отразилось и на судьбе его сына. Андрей был отправлен на княжение в Рязань, но вскоре был изгнан из города половецкими отрядами во главе с бывшим рязанским князем Ростиславом Ярославичем. В 1155 году после повторного занятия Юрием Долгоруким киевского престола его сын вернулся в Вышгород, но в тот же год вопреки воле отца переселился в Северо-Восточную Русь, в город Владимир.

В 1157 году, после смерти отца, Андрей Юрьевич стал князем Владимирским, Ростовским и Суздальским. Центр его владений, город Владимир, получил еще один круг оборонительных укреплений, прерывавшийся только мощными Золотыми воротами. В детинце появились белокаменные соборы – Успенский и Дмитриевский. Недалеко от Владимира, по примеру других городов Киевской Руси, Андрей Юрьевич устроил княжескую резиденцию Боголюбово.

Согласно преданию, из Вышгорода князь взял в дорогу чудотворную икону Божией Матери, написанную, как считали, евангелистом Лукой. За семь верст до Владимира лошади княжеского обоза остановились и, несмотря на все усилия, не двигались вперед. Князь стал молиться, и ему было даровано видение Пресвятой Богородицы, наказавшей ему перенести икону во Владимир, а на месте явления Богородицы основать храм и монастырь в ее честь. Князь выполнил наказ, после чего и получил прозвание Боголюбский – «Боголюбивый». А вокруг монастыря выросло целое поселение – его-то и назвали Боголюбово.

Во время владимирского княжения Андрей Боголюбский развернул активную военную деятельность. На западе его неизбежно манила древняя столица русских земель, Киев, обладание которым означало высший политический статус для любого князя. На севере его интересы столкнулись с противоборством Новгородского княжества, стремившегося остановить экспансию суздальцев в богатые заволоцкие земли. На восток же владимирский князь ходил походами в Волжскую Булгарию, стремясь не лаской, так силой склонить булгар к заключению выгодного для него мира. И только южное, степное, направление сохраняло видимое спокойствие, не будучи затронуто крупными военными конфликтами.

За успешной кампанией 1169 года, когда Андрею Боголюбскому удалось взять Киев и посадить на киевский престол своего брата Глеба, последовала серия неудач. Сначала новгородский отряд в 1169 году разгромил суздальские полки в Заволочье. На следующий год, пытаясь взять реванш, Андрей с войском верных ему удельных князей подступил к стенам Новгорода, но четырехдневная осада и штурм городских укреплений не привели к успеху. Напротив, в ожесточенной схватке новгородцы оказались более удачливы и в конечном итоге нанесли чужакам поражение. По следам этого события сложилась легенда о спасении осажденного города иконой Знамения Пресвятой Богородицы. Предание гласит, что защитники Новгорода водрузили икону на крепостную стену, и в час яростной атаки суздальцев она развернулась ликом к погибающему городу и тыльной стороной к врагам. Молитва Богородицы и пролитые ею слезы стали знаком Божьего благоволения к защитникам и всевышней кары для нападавших. На суздальцев опустилась тьма, и, не видя вокруг ничего, они стали избивать друг друга. Так Божьей волей победа пришла в руки новгородцев.

Киевское княжение было традиционным яблоком раздора между разными ветвями княжеского рода, на этот раз – между Юрьевичами и Ростиславичами. Первые, возглавляемые Андреем Боголюбским, стремились распространить свою власть на исконные земли предков. Ростиславичи же, осев в Смоленске, Вышгороде, Овруче и Белгороде, отстаивали право на киевский престол. После смерти ставленника Андрея Боголюбского, князя Глеба Юрьевича, Киев переходил из рук в руки. Конфликт перерос в военный поход, организованный Юрьевичами с привлечением союзнических сил из других княжеств.

В начале осени 1173 года многочисленное войско союзников подошло к Вышгороду, за стенами которого скрылся Мстислав Ростиславич с полками. Началась долгая осада. Спустя 9 недель стояния под вышгородской крепостью Юрьевичи прознали, что на подмогу осажденным идут немалые волынские и галицкие войска во главе с князем Ярославом Изяславичем. Под действием этих новостей отряды Юрьевичей беспорядочно отступили от города, а после удачной вылазки вышгородских полков и вовсе обратились в бегство.

Военные неудачи еще сильнее отражались на напряженных отношениях Андрея Боголюбского с верхушкой знати – боярами. Походы требовали больших расходов и отвлекали значительные людские ресурсы, которые тяжелым бременем ложились на плечи бояр. Признаки растущего недовольства активной внешней политикой князя можно усмотреть, в частности, в бойкоте боярами похода на Волжскую Булгарию. Тогда, зимой 1171–1172 года, войска Мстислава, сына Андрея Боголюбского, а также сыновей рязанского и муромского князей тщетно ждали у слияния Оки и Волги боярских отрядов. Бояре посчитали зимнее время неподходящим для похода на булгар. Не дождавшись подкрепления, княжичи вторглись в булгарские владения, но вскоре, предвидя встречу с более многочисленным булгарским войском, были вынуждены отступить. В конечном итоге обострившиеся противоречия, по всей видимости, стали одной из веских причин покушения на княжескую жизнь.

Убийство Андрея Боголюбского произошло в ночь с 28 на 29 июня 1174 года. Рассказ об этом подробно приведен в «Повести об убиении Андрея Боголюбского», полный текст которой содержится в Ипатьевской летописи и датирован 1175 годом. Учитывая непродолжительный срок, отделяющий написание «Повести» от изложенных в ней событий, этот источник можно считать вполне достоверным. Обстоятельства гибели князя в «Повести» описаны так (текст представлен в переводе В. В. Колесова на современный язык):

«Итак, состоялся в пятницу на обедне коварный совет злодеев преступных. И был у князя Яким, слуга, которому он доверял. Узнав от кого-то, что брата его велел князь казнить, возбудился он по дьявольскому наущению и примчался с криками к друзьям своим, злым сообщникам, как когда-то Иуда к евреям, стремясь угодить отцу своему, Сатане, и стал говорить: «Сегодня его казнил, а завтра – нас, так промыслим о князе этом!» И задумали убийство в ночь, как Иуда на Господа. Лишь настала ночь, прибежав и схвативши оружие, пошли на князя, как дикие звери […]. Главарем же убийц был Петр, зять Кучки, Анбал, яс родом, ключник, да Яким, да Кучковичи – всего числом двадцать зловредных убийц, вошедших в греховный сговор в тот день у Петра, у Кучкова зятя, когда настала субботняя ночь на память святых апостолов Петра и Павла.»

Упомянутые Кучковичи составляли влиятельный боярский род, близких свойственников князя Андрея Боголюбского. Согласно легенде, отец Андрея, Юрий Долгорукий, будучи в землях, принадлежавших Кучковичам (ныне находятся в пределах Москвы), повелел убить одного из них (по преданию, жертвой стал сам боярин Кучка) и забрал земли себе. Боярских детей не тронули, а дочь Кучки Улиту в знак княжеской милости Долгорукий выдал замуж за своего сына Андрея. Поздние народные сказания называли кровную месть Кучковичей за убитого родственника причиной убийства князя. Однако достоверных сведений о реваншистских настроениях Кучковичей летописи не содержат. В то же время в «Повести» упоминается о казни Андреем Боголюбским брата Якима, что послужило поводом для убийства, и это уже вполне соответствует туманным летописным сообщениям о боярско-княжеской распре. Такое противоборство вполне могло перерасти в вооруженное противостояние. Далее «Повесть» подробно рассказывает о нападении на князя:

«Когда, схватив оружие, как звери свирепые, приблизились они к спальне, где блаженный князь Андрей возлежал, позвал один, став у дверей: «Господин мой! Господин мой…» И князь отозвался: «Кто здесь?» – тот же сказал: «Прокопий…», но в сомненье князь произнес: «О, малый, ты не Прокопий!» Те же, подскочив к дверям и поняв, что здесь князь, начали бить в двери и силой выломали их. Блаженный же вскочил, хотел схватить меч, но не было тут меча, ибо в тот день взял его Анбал-ключник, а был его меч мечом святого Бориса. И ворвались двое убийц, и набросились на него, и князь швырнул одного под себя, а другие, решив, что повержен князь, впотьмах поразили своего; но после, разглядев князя, схватились с ним, ибо он был силен. И рубили его мечами и саблями, и раны копьем ему нанесли […]. Бесчестные же эти, решив, что убили его окончательно, взяв раненого своего, понесли его вон и дрожа ушли. Князь же, внезапно выйдя за ними, начал рыгать и стонать от внутренней боли, пробираясь к крыльцу. Те же, услышав голос, воротились снова к нему. И пока они были там, сказал один: «Стоя там, я видел в окно князя, как шел он с крыльца вниз». И воскликнули все: «Ищите его!» – и бросились все взглянуть, нет ли князя там, где, убив его, бросили. И сказали: «Теперь мы погибли! Скорее ищите его!» И так, запалив свечи, отыскали его по кровавому следу. […] И тут проклятые подскочили и прикончили его. Петр же отсек ему правую руку. А князь, на небо взглянув, сказал: «Господи, в руки тебе предаю душу мою» – и умер. Убит был с субботы в ночь, на рассвете, под утро уже воскресенья – день памяти двенадцати апостолов.»

От княжеского дворца в Боголюбове, места убиения Андрея Боголюбского, до наших дней сохранились только лестничная башня и надвратный переход. Считается, что именно в башне под лестницей злоумышленники настигли истекающего кровью князя. Так известия «Повести» стали осязаемы и предстали перед нами в виде каменных свидетелей страшного убийства.

Помимо предполагаемого места гибели князя, достоверность летописного рассказа подкрепляют и другие источники. Так, свидетельство «Повести» о характере ранений князя подтверждается исследованиями его костных останков. Мощи Андрея Боголюбского в течение долгого времени находились в Успенском соборе города Владимира. В 1919 году рака с мощами была вскрыта, мощи – кратко описаны. С 1930 года они стали главным экспонатом антирелигиозного отдела Владимирского исторического музея. В 1934 году мощи были доставлены в Государственный рентгенологический институт в Ленинграде. В ходе исследования, проведенного профессором Д. Г. Рохлиным, была подтверждена подлинность останков. В частности, согласно опубликованному заключению, костные останки несли на себе следы «старых заживших ранений и большого числа свежих ранений без реактивных изменений». При этом «[с]вежие ранения были нанесены неодинаковым оружием с целью не ранить, а во что бы то ни стало убить человека».

На основании данных о повреждениях костей Д. Г. Рохлину удалось составить приблизительную картину произошедшего:

«Только один из ударов был нанесен противником, стоящим лицом к нападаемому, правильнее, несколько сбоку и спереди. Это был сравнительно легкий удар рубящим оружием (саблей или мечом) по левой ключице. Все остальные ранения были нанесены сбоку и сзади или уже по лежачему. Сбоку и сзади опытным бойцом был нанесен удар мечом по левому плечу, вызвавший значительное кровотечение и сделавший Боголюбского длительно небоеспособным, но это не удовлетворило нападавших. Были нанесены новые удары неодинаковым оружием: удар сзади по затылку рубящим оружием (мечом или боевым топором), тяжелое ранение, нанесенное сбоку колющим оружием (копьем) в лобную кость. Последнее ранение само по себе могло бы повлечь в дальнейшем смерть».

В целом, характер ранений подтверждал летописный рассказ об убиении Андрея Боголюбского. Единственное противоречие между описанием летописца и криминологической картиной убийства Д. Г. Рохлин увидел в изображении ранения правой руки князя: «Петр же отсек ему правую руку». В ходе исследования скелета на правой конечности не были обнаружены характерные ранения, тогда как кости левой руки были рассечены в нескольких местах. Это позволило Рохлину сделать вывод о неточности, допущенной летописцами при описании этого события: «Нужно считать, что летописцы по ошибке, или же желая сгустить краски и усилить эффект, отмечают, что Петр Кучков, главарь заговорщиков, отсек Андрею Боголюбскому правую, а не левую руку».

В 2007 году новое медико-криминалистическое исследование останков Андрея Боголюбского провел профессор В. Н. Звягин. Он уточнил некоторые обстоятельства, при которых могли быть нанесены ранения:

«Локализация и взаиморасположение повреждений, обнаруженных на скелете Андрея Боголюбского, свидетельствуют о том, что князь получил большую часть травм в процессе борьбы и самообороны. При этом князь стоял левым боком к нападавшим, выдвинув вперед согнутую в локте левую руку в качестве щита для защиты головы и туловища. Повреждения лучевой и локтевой костей, в частности, были причинены при пронации и супинации [вращательные движения. – Прим. автора] предплечья. Вне всякого сомнения, он активно перемещался, уходя от ударов либо ослабляя их последствия. Будучи неоднократно раненым и истекая кровью, Боголюбский продолжал оказывать сопротивление.

Исходя из особенностей костных повреждений, Звягин выдвинул предположение, что в действительности убийц могло быть двое: «Первый – это, скорее всего, «Петр, Кучков зять» – был вооружен рубяще-режущим орудием типа сабли. Атаковал князя спереди и несколько слева. Затем сместился левее и кзади. Удары саблей наносил под острым углом к поверхности тела князя с протягиваем […] Удары наносил с дальней дистанции концом клинка. Судя по однотипности и силе ударов, он профессионально владел оружием и тактикой ближнего боя».

Описание второго убийцы Звягин также составил по характеру ранений: «Второй нападающий, а это, возможно, Яким Кучкович, вооруженный массивным клинковым оружием типа меча, примкнул к Петру позднее. Его сильные рубящие удары в предплечье (с разрубом лучевой кости) и среднюю часть левого плеча парализовали защиту Боголюбского, после чего левая рука князя бессильно повисла вдоль тела. С этого момента голова и тело князя были не защищены.»

Однако профессор далее сделал оговорку, что повреждения могли быть нанесены несколькими однотипными саблями и мечами, а значит, и потенциальных убийц могло быть больше.

Так выглядела картина происшествия по версии экспертов-криминалистов, изучивших скелет Андрея Боголюбского и сопоставивших полученные результаты с летописным изложением гибели владимирского князя.

В 2015 году исторической науке стал доступен еще один источник, свидетельствующий о тех же событиях. Речь идет о граффити – надписи на стене Спасо-Преображенского собора в Переславле-Залесском, обнаруженной на южной апсиде храма с внешней стороны во время реставрационных работ. Общая рамка с помещенным сверху крестом обрамляла два столбца текста.

В правом столбце говорилось следующее: «Месяца июня 29 убиен бысть князь Андрей своими паробкы [слугами. – Прим. автора], овому вечная память, а сим [заговорщикам. – Прим. автора] – вечная мука». Дальше текст не читался. Однако даже из того, что удалось прочесть, становилось понятно, что на момент появления граффити заговорщики уже были казнены («а сим – вечная мука»). Новгородская летопись подтвердила судьбу участников заговора: Всеволод Большое Гнездо «Кучковичи поймал, и в коробы саждая в озере истопил».

«Месяца июня 29 убиен бысть князь Андрей своими паробкы [слугами. – Прим. автора], овому вечная память, а сим [заговорщикам. – Прим. автора] – вечная мука».

В левом столбце приводился список приблизительно из двадцати имен. Среди них исследователи нашли известные по «Повести» имена Петра Кучкова зятя, Анбала и Якима (Кучковича). Перечисление имен завершалось словами: «Си суть убийцы великого князя Андрея, да будут прокляты». Тем самым обнаруженная надпись свидетельствовала о церковном проклятии, которому были преданы убийцы князя. Размещение граффити с внешней стороны храмовой апсиды показывало публичность возложенной на преступников анафемы, поскольку позволяло любому желающему ознакомиться с именами злоумышленников и присоединиться к наложенному на них проклятию.

Итак, совпадающие во многих деталях результаты криминологических исследований, свидетельства «Повести» и обнаруженного в Переславле-Залесском граффити позволили довольно четко установить обстоятельства гибели Андрея Боголюбского, круг лиц, участвовавших в убийстве князя, а также определить примененную к заговорщикам меру наказания – смертную казнь. Остается проверить, насколько это наказание соответствовало бытовавшей тогда правовой традиции.

В интересующий нас период времени источниками права выступали: правовые обычаи, княжеские установления (Русская Правда, уставы), нормы канонического права (византийские «Закон судный людем», номоканоны, Эклога и Прохирон) и международные договоры.

С древнейших времен наиболее важным правовым обычаем в сфере уголовного права выступало правило кровной мести – право на наказание виновного лица, осуществляемое самим потерпевшим или его родственником. Проявление этого правила можно увидеть в русско-византийском договоре 911 г.: «Если кто убьет – русский христианина или христианин русского, – да умрет на месте убийства». То же самое мы видим и в договоре 945 г.: «Если убьет наш подданный русского или русский нашего подданного, то да задержат убийцу родственники убитого, и да убьют его».

Краткая редакция Русской Правды в ст. 1 подтвердила применение этого обычая: «Убьеть муж(ь) мужа, то мьстить брату брата, или сынови отца, любо отцю сына, или братучаду, любо сестрину сынови…». Но обычай кровной мести был ограничен введением системы вир (штрафов) в случае невозможности мщения: «…аще не будеть кто мьстя, то 40 гривен за голову; аще будеть русин, любо гридин, любо купчина, любо ябетник, любо мечник, аще изъгои будеть, любо словенин, то 40 гривен положити за нь».

В дальнейшем сыновья Ярослава Мудрого отменили кровную месть, о чем свидетельствует ст. 2 Пространной редакции Русской Правды: «По Ярославе же паки совкупишеся сынове его: Изяслав, Святослав, Всеволод и мужи их: Коснячько, Перенег, Никифор, и отложиша убиение за голову, но кунами ся выкупати; а ино все, яко же Ярослав судил, такоже и сынове его уставиша». Пространная редакция Русской Правды даже за тяжкие преступления (убийство, разбой) установила наказание в виде уплаты виры. Размер виры зависел, в частности, от социального статуса потерпевшего. К примеру, вира за убийство холопа была значительно ниже виры за то же преступление в отношении тиуна. Но как обстояло дело в случае убийства князя?

Казалось бы, за убийство князя также стоило ожидать назначения виры. Тем не менее, подобная норма в Русской Правде просто отсутствовала. Русская Правда вообще не содержала никаких положений о преступлениях против власти и государства. Представляется логичным, что при отсутствии специального княжеского установления применению подлежал более древний обычай кровной мести. И действительно, можно найти немало летописных свидетельств о кровной мести среди русских князей. Так, Владимир Святославич мстил Ярополку за смерть брата Олега. Ярослав после смерти братьев Бориса и Глеба выступил с войском против другого своего брата Святополка. Ослепленный князь Василько Ростиславич мстил за свое увечье князьям Святополку и Давыду.

По всей видимости, казнь убийц Андрея Боголюбского также была в русле правового обычая. Правом кровной мести обладали родственники погибшего князя, в том числе его младший брат Всеволод Большое Гнездо. Он и воспользовался этим правом, казнив заговорщиков. Такой исход вполне соответствовал действовавшим в то время правовым уложениям.

Примечательно, что в обратной ситуации, если бы агрессором выступил князь, потерпевшей стороне причитался бы только штраф, а кровная месть оставалась бы под запретом. К примеру, в случае уже упомянутого убийства Юрием Долгоруким боярина Кучки родственники последнего вправе были рассчитывать исключительно на уплату виры в размере 80 гривен.

ДЕЛО ВТОРОЕ

Степан Разин: бунт и самозванство в расколотой Руси

Восстание под предводительством донского казака Степана Тимофеевича Разина неспроста называют в литературе крестьянской войной. Среди повстанцев можно было встретить в основном представителей низших слоев населения: крестьян, посадских, служивых людей, казаков. К ним присоединились коренные народы Поволжья: татары, чуваши, марийцы, мордва. Поддержка самых многочисленных слоев населения обеспечила значительный рост числа сторонников восстания и придала бунту совершенно иной статус: теперь восставшие могли провозглашать лозунги и ставить цели от имени большей части населения охваченных войной территорий. Начавшись как заурядный казачий поход, мятеж Разина превратился в масштабное движение против произвола властей и несправедливости в обществе.

Массовое волнение стало ответом на окончательное закрепление крепостного права в Соборном уложении 1649 года. Главный свод законов страны формально подтвердил уже существовавший запрет на переход крестьян от одного помещика к другому. Кроме того, Уложение отменило «урочные лета», в течение которых землевладельцы могли требовать возврата беглых крестьян, – теперь помещики не были ограничены во времени при поиске и поимке беглецов. По отношению к своим крестьянам помещики наделялись полицейскими, судебными и фискальными полномочиями. Они осуществляли над крепостными меры полицейского надзора, вершили суд, собирали и передавали в казну крестьянские подати. Проводимая политика закрепощения ухудшила положение крестьянства и усилила их отток на окраинные «казацкие» рубежи.

В 1650-х годах напряжение в обществе нагнетала и церковная реформа патриарха Никона, приведшая в конце концов к расколу христианской общины страны и гонениям на приверженцев старой веры. Масла в огонь подлила неудачная денежная реформа, в результате которой из-за неконтролируемого выпуска медных монет деньги обесценились, товарно-денежный обмен сократился, нехватка продовольствия привела к голоду и по стране прокатились «бунташные» волны, достигшие пика в 1662 году во время событий Медного бунта в Москве.

Церковная и денежная реформы проходили на фоне затяжной русско-польской войны 1654–1667 годов, отнявшей у страны множество человеческих и материальных ресурсов. Среди казачества также росло недовольство, вызванное попытками властей полностью подчинить казаков царской воле и подогреваемое изнутри сообщества постепенным обнищанием широких слоев бедного казачества. В этом котле, плотно наполненном множеством гремучих ингредиентов, и вызрел взрывоопасный итог под названием «крестьянская война».

Предвестником набегов разинских отрядов стал поход донских казаков на Москву под предводительством атамана Василия Уса в 1666 году. Первоначально с небольшим отрядом обедневших казаков Василий Ус отправился на север, чтобы просить государя принять их на службу и платить жалованье. Остановившись у Воронежа, казаки отправили в Москву делегацию с прошением. Челобитная их, впрочем, была отклонена по той причине, что русско-польская война подходила к концу и новые войска более не требовались. Отряд двинулся дальше и дошел до Тулы. В него постепенно вливались местные мужики, поодиночке и группами, и вскоре численность отряда достигла нескольких тысяч.

Направленная в Москву очередная казацкая делегация вернулась ни с чем, как и первая. Тем временем властям удалось подтянуть к Туле значительные силы под предводительством царского воеводы князя Ю. Н. Барятинского. Ус и его сподвижники не стали искушать судьбу, разделились на три отряда и вернулись обратно на донские просторы. Спустя несколько лет основные силы примкнули к отрядам Разина, а Василий Ус стал одним из ближайших его сподвижников.

Разин к тому времени уже был видным казачьим атаманом, под чьим началом казаки и калмыки совершили поход на крымских татар. Военная активность и удача снискали ему славу успешного и щедрого предводителя. На фоне растущих налогов, обнищания населения и разразившегося голода на казачий Дон стремился нескончаемый поток людей, которые силой оружия хотели обрести достаток за счет своих бывших хозяев – бояр и помещиков. Рано или поздно такое скопление недовольных должно было привести к вылазкам с Дона ради грабежа состоятельных господ.

В 1667 году, в преддверии похода на Москву, отряд в несколько сотен казаков под командованием Разина вышел с Дона и почти на два года блокировал Волгу, одну из главных транспортных артерий Русского государства. Они преследовали разбойничьи цели – разжиться «зипунами» (то есть добычей) от проплывавших по Волге торговых караванов. Поход «за зипунами» продолжился рейдом вдоль берегов Каспийского моря и нападением на иранские города Баку, Дербент и Решт.

К этому периоду относится знаменитая легенда об утоплении Разиным захваченной в плен персидской княжны. Легенда приобрела широкую известность в конце XIX века благодаря песне на слова Д. Н. Садовникова «Из-за острова на стрежень…»:

«Гневно кровью налилися

Атамановы глаза,

Брови черные нависли,

Собирается гроза.

«Эх, кормилица родная,

Волга, матушка-река!

Не видала ты подарков

Oт донского казака!

Чтобы не было зазорно

Перед вольными людьми,

Перед вольною рекою, —

На, кормилица, возьми!»

Мощным взмахом поднимает

Полоненную княжну

И, не глядя, прочь кидает

В набежавшую волну….»

В 1669 году разинцы вернулись на Дон с огромной добычей и стали готовиться к большому походу на московских воевод и бояр. Уже в мае следующего года казаки подступили к Царицыну и взяли его в осаду. Воспользовавшись бунтом сочувствующих им горожан, казаки ворвались в город и нейтрализовали оборонявшийся гарнизон стрельцов. Следующей жертвой восставших стала Астрахань. Падению города поспособствовала опробованная уже тактика: мятежно настроенная часть горожан в ответственный момент подняла в городе бунт и облегчила казакам его захват.

По возвращении в Царицын на казачьем кругу было принято решение идти наконец на Москву, дабы «освободить страну и царя от влияния ненавистных бояр».

Восставшие без боя взяли Саратов и Самару и подошли к Симбирску. На пути к Москве в ряды разинского войска вступало немало крестьян и посадских людей. Стремясь еще сильнее пополнить свое войско, Разин распространял по пути следования «прелестные грамоты» – письма, призывающие переходить на сторону восставших. Вот одна из них:

«Пишет вам Степан Тимофеевичь всей черни. Хто хочет Богу да государю послужити, да и великому войску, да и Степану Тимофеевичу, и я выслал казаков, и вам заодно бы изменников вывадить и мирских кравапивцов вывадить. И мои казаки како промысь станут чинить, и вам бы итить к ним в совет, и кабальныя и апалныя шли бы в полк к моим казакам.»

Подобные грамоты адресовались и местному коренному населению – татарам, чувашам, мордве. Это позволило привлечь в отряды множество местных жителей и серьезно увеличить численность бунтовщиков. Разинское движение привело к тому, что в различных областях Поволжья вспыхнули восстания. Крестьяне и посадские люди грабили и жгли имущество господ, ликвидировали институты центральной власти и устанавливали свои порядки. Борьба против боярства стала народным ответом на закрепощение и всеобщее обеднение населения.

Для придания легитимности вооруженной борьбе предводители восстания применили метод, активно использовавшийся в период Смуты. Во время похода на Москву Разин объявил о том, что в его рядах находится чудом спасшийся наследник престола – Алексей, сын царя Алексея Михайловича. Царевич Алексей умер в возрасте неполных 16 лет за полгода до начала восстания, в январе 1670 года. Однако его воскрешение в рядах мятежников и использование имени царевича в лозунгах и призывах позволило оправдать ведение войны благими целями: исправить несправедливость и восстановить царевича Алексея в правах престолонаследия. Образ царевича, лишенного права наследовать престол, служил мощным стимулом и яркой идеей, привлекавшей на сторону бунтовщиков дополнительные народные силы.

К октябрю 1670 года под контролем восставших находилась огромная территория, простиравшаяся вдоль Волги от Астрахани до Симбирска. Вооруженные казачьи отряды овладели Саранском, Пензой, Козьмодемьянском, осадили Тамбовский кремль. На борьбу с бунтовщиками были брошены стрелецкие полки.

После ряда неудач 22 октября (1 ноября) царские войска под предводительством князя Ю. А. Долгорукого к северу от Арзамаса наголову разбили разинские отряды. Обозначился перелом в крестьянской войне, и уже к декабрю правительственные войска отвоевали захваченные казаками города.

Сам Разин после ранения при штурме Симбирского кремля был вынужден укрыться на Дону. Он не оставил мысль о новом походе и, едва оправившись от раны, снова начал собирать верные ему войска. Однако зажиточные казаки видели в Разине не только соперника во внутриказачьих делах, но и угрозу ужесточения московской политики на территории казачьего Дона.

13 апреля 1671 года сформированный «домовитыми» казаками отряд под началом атамана Корнея Яковлева разбил соратников Разина, сжег его ставку – Кагальницкий городок, а на следующий день захватил в плен самого предводителя и его брата Фрола. Пленников отправили в Москву на покаяние и суд государя.

2 (12) июня Разиных доставили в Москву, и за короткое время – всего за 4 дня – было проведено следствие. Власти спешили, боясь новых волнений в связи с прибытием вожака восстания в столицу. Разина подвергли допросу под пытками. Задавали в том числе десять вопросов, которые были отобраны лично царем Алексеем Михайловичем.

Один из царских вопросов касался известного эпизода, случившегося с Разиным еще до основных событий крестьянской войны: «О князь Иване Прозоровском и о дьяках: за што побил и какая шюба?» В 1669 году при возвращении разинцев из Каспийского похода они столкнулись с сопротивлением астраханского воеводы Прозоровского. Воевода не хотел пропускать казацкий отряд мимо Астрахани на Дон и требовал поделиться добычей, награбленной казаками в персидских владениях. Разину ничего не оставалось делать, как откупиться дорогим подарком и отдать Прозоровскому богатую восточную шубу. Через год, когда войска Разина захватили Астрахань, воевода, его сын и брат были жестоко казнены разинцами – то ли в отместку за препоны годичной давности, то ли за отчаянное сопротивление при взятии города. Позднее эпизод с вымогательством шубы был мастерски обыгран А. С. Пушкиным в песнях о Стеньке Разине:

«Стал воевода

Требовать шубы.

Шуба дорогая:

Полы-то новы,

Одна боброва,

Другая соболья.

Ему Стенька Разин

Не отдает шубы.

«Отдай, Стенька Разин,

Отдай с плеча шубу!

Отдашь, так спасибо;

Не отдашь – повешу

Что во чистом поле,

На зеленом дубе

Да в собачьей шубе».

Стал Стенька Разин

Думати думу:

«Добро, воевода.

Возьми себе шубу.

Возьми себе шубу,

Да не было б шуму».»

В нескольких других вопросах царь затронул фигуру Никона, бывшего патриарха, инициировавшего изменение обрядов и литургических текстов в соответствии с новыми правилами. Царя интересовала связь Разина и опального Никона, и особенно – возможная поддержка Никоном крестьянского восстания.

Признаки потенциальной вовлеченности Никона в крестьянское движение лежали на поверхности. Во время основных событий крестьянской войны Разин и его окружение пустили слух о присоединении свергнутого патриарха к восставшим. Самозванец, выдававший себя за Никона, сопровождал Разина в походе наряду с «чудом оставшимся в живых наследником престола», лже-Алексеем, и представлялся восставшим символом правомерности их выступления против боярства и клики церковников.

Царские вопросы имели целью определить степень участия бывшего патриарха в восстании и выяснить причины обращения Разина к образу опального священника. «За что Никона хвалил, а нынешнева [патриарха Иоасафа. – Прим. автора] бесчестил?» – звучал один из царских вопросов. «За что вселенских [патриархов. – Прим. автора] хотел побить, что они по правде извергли Никона?» – этот вопрос царя отсылал к событиям Большого Московского собора 1666–1667 годов. Тогда в Москву приехали Александрийский патриарх Паисий и Антиохийский патриарх Макарий III для решения вопроса о низвержении Никона с патриаршего престола. По всей видимости, Разин угрожал патриархам за их участие в отстранении Никона от церковных дел.

Следующие вопросы звучали уже более конкретно: «И старец Сергий от Никона по зиме нынешней прешедшей приезжал ли?» Во время допросов Разин подтвердил прибытие под Симбирск, в расположение восставших, некоего старца с наказом идти вверх по Волге навстречу Никону. Однако правдивость этих слов вызывает сомнения. Никон не обладал ни властными, ни человеческими ресурсами, чтобы выступить из северного Ферапонтова монастыря на подмогу мятежным отрядам Разина. В свою очередь уже после подавления восстания Никон поведал о визите к нему в далекую северную обитель трех казаков, которые звали его завладеть казной и оружием Кириллова монастыря и отправиться походом на Волгу. Этому сообщению также нельзя полностью доверять – Никон мог выдумать этот эпизод ради того, чтобы показать свою непричастность к мятежу и тем самым повысить лояльность власти к себе.

Другие царские вопросы касались судьбы пленных после возвращения казаков из Каспийского похода, рассылки «прелестных грамот» в корельской земле, кабардинского князя Капсулата и его неготовности присоединяться к восставшим, семейной жизни Степана Разина.

6 (16) июня 1671 года на Красной площади Степану и Фролу Разиным зачитали приговор. В обвинительном документе перечислялись все основные злодеяния Разина, начиная с похода «за зипунами» и заканчивая неудачным штурмом симбирской крепости. В хронологическом порядке были приведены преступления, совершенные Разиным и его отрядами в Царицыне, Астрахани, Саратове, Самаре, под Симбирском. Приговор пестрел перечислением убийств и издевательств над воеводами Семеном Беклемишевым, Иваном Прозоровским, Иваном Хвостовым, Тимофеем Тургеневым, Иваном Сергиевским и многими другими воеводами, стрелецкими головами и иными военными чинами.

Масштабная рассылка «прелестных писем» в приговоре была отмечена несколько раз. При этом указывалось на их распространение не только среди жителей районов, охваченных восстанием, но и среди служилых людей царских войск: «Да ты ж вор и богоотступник, и единомышленники твои писали воровские многие письма в полки боярина и воеводы князя Юрья Алексеевича Долгоруково с товарыщи к ратным людем, хотя привесть на прелесть и на измену многих людей».

В приговоре нашел отражение и эпизод о поддержке восстания «оставшимся в живых царевичем Алексеем Алексеевичем»:

«И послал в розные городы и места по черте свою братью воров с воровскими прелестными письмами, и писал в воровских письмах, бутто сын великого государя нашего благоверный государь наш царевич и великий князь Алексей Алексеевич […] ныне жив и бутто по указу великого государя ты, вор, идешь с низу Волгою с Казани и под Москву для того, чтоб побить на Москве и в городех бояр и думных и всяких приказных людей, и дворян и детей боярских, и стрельцов и салдат, и всякого чину служилых и торговых людей, и людей боярских, бутто за измену.»

История участия в рядах восставших свергнутого патриарха Никона также получила закрепление в приговоре как одно из злодеяний: «Да ты ж, вор, вмещал всяким людем на прелесть, бутто с тобою Никон манах, и тем прельщал всяких людей. А Никон манах по указу великого государя по суду святейших вселенских патриарх и всего Освященного престола послан на Белоозеро в Ферапонтов монастырь, и ныне в том монастыре».

Наиболее страшным по тем временам преступлением, вмененным Степану Разину и его брату Фролу, стало вероотступничество и наведение хулы на Церковь:

«И в той своей дьявольской надежде вы, воры и крестопреступники Стенька и Фролко, со единомышленники своими похотели святую церковь обругать, не ведая милости великого бога и заступления пречистыя богородицы, християнские надежды, и московских чюдотворцов, и дивного в чюдесех преподобного отца Сергия, Радонежского чюдотворца, к царствующему граду Москве и ко всему Московскому государству, в такую мерзость пришли, что о имени великого бога, в троице славимого, и пречистыя богородицы, християнские заступницы и надежды, и слышать не хотели, уповая на дьявольскую лесть.»

Такой набор злодеяний в рамках свода законов государства – Соборного уложения 1649 года – карался смертной казнью. Приговор завершался логичным для того времени выводом о виновности братьев Разиных и назначении высшей меры наказания: «И за такие ваши злые и мерские пред господем богом дела и к великому государю царю и великому князю Алексею Михайловичю за измену и ко всему Московскому государству за разоренье по указу великого государя бояре приговорили казнить злою смертью – четвертовать».

После оглашения приговора наказание было приведено в исполнение. При виде казни Степана его брат Фрол не выдержал и прокричал «слово и дело государево». Это означало, что ему были известны обстоятельства государственной важности, о которых он готов доложить. По бытовавшим тогда правилам его должны были доставить в сыскное ведомство и тщательно допросить. Такая уловка позволила Фролу на несколько лет отсрочить наказание. После казни останки Степана Разина были насажены на колья и выставлены на Болотной площади «до исчезнутия» (впрочем, еще в 1676 году их можно было увидеть).

Восстание было жестоко подавлено. Последним городом, находившимся в руках мятежников, стала Астрахань. Город пал после продолжительной осады только к декабрю 1671 года, спустя полгода после смерти предводителя восстания.

В память о Степане Разине в народном творчестве сохранился цикл песен, в которых отражены удалые походы атамана и горечь от его пленения. Одну из них, вошедшую в число народных, по преданию написал сам Разин углем на стене темницы:

«Схороните меня, братцы, между трех дорог:

Меж московской, астраханской, славной киевской;

В головах моих поставьте животворный крест,

В ногах мне положите саблю вострую.

Кто пройдет или проедет – остановится,

Моему ли животворному кресту помолится,

Моей сабли, моей вострой испужается:

Что лежит тут вор удалый добрый молодец,

Стенька Разин, Тимофеев по прозванию!»

ДЕЛО ТРЕТЬЕ

Царевич Алексей: смерть вместо престола

В 1718 году в истории Российского государства произошло необычное событие. В отношении наследника престола царевича Алексея Петровича было инициировано расследование. Сыскное ведомство имело целью выяснить факт и степень участия царевича в антигосударственной деятельности. Следствию предшествовал отказ Алексея Петровича от прав на престол, а к окончанию следствия подозреваемый скончался. Это отчасти спровоцировало кризис власти после смерти Петра I, не оставившего других наследников. Но обо всем по порядку.

Царевич Алексей был нелюбимым сыном великого отца. Причин этой нелюбви было несколько, и они ничем не отличались от причин семейных неурядиц простых смертных. Во-первых, Алексей был рожден в браке царя с Евдокией Лопухиной, отношения с которой у Петра I не сложились. Во-вторых, ввиду активной манеры управления, требовавшей постоянной вовлеченности царя в дела государства, Алексей воспитывался вдалеке от отца: сначала с матерью под присмотром своей бабки Натальи Кирилловны, а после водворения Евдокии в монастырь в 1698 году – под опекой тетки Натальи Алексеевны.

В-третьих, Петра I не устраивали управленческие задатки царевича. Об этом свидетельствует, в частности, следующий эпизод. В ходе Северной войны во время шведского наступления вглубь страны проводилась масштабная операция по приведению укреплений Москвы в состояние большей боеготовности. Башни и стены Кремля и Китай-города, рвы и другие оборонительные сооружения требовали восстановления и ремонта. Царь доверил Алексею контролировать это направление, и результат не устроил Петра I. А узнав, что во время работ Алексей уезжал в монастырь навестить мать, царь пришел в ярость.

Но последней причиной, в результате которой связь между царем и наследником престола окончательно оборвалась, стало появление на свет 29 октября (9 ноября) 1715 года у Петра I и его второй жены Екатерины Алексеевны (впоследствии императрица Екатерина I) мальчика, Петра Петровича. С рождением второго сына Петр I более не рассматривал царевича Алексея в качестве своего преемника.

11 (22) октября 1715 года, незадолго до рождения царевича Петра, царь написал Алексею так называемый «тестамент» (завещание, напутствие), в котором указал сыну на его «непотребности» к управлению государственными делами: незаинтересованность в воинском деле, телесная слабость, лень, упрямство. В заключение Петр I подчеркнул цель своего напутствия:

«… все я с горестию размышляя и видя, что ничем тебя клонить не могу к добру, за благо изобрел сей последний тестамент, тебе написать и еще мало пождать, аще нелицемерно обратишся. Ежели же ни, то известен будь, что я весма тебя наследства лишу, яко уд гангренный, и не мни себе, что один ты у меня сын, и что я сие только в устрастку пишу, воистинно (богу изволшу) исполню, ибо я за мое отечество и люди живота своего не жалел и не жалею, то како могу тебя непотребнаго пожалеть, лучше будь чужой добрый, неже свой непотребной.»

Алексей испросил позволения уйти в монастырь. Отец в свою очередь дал наследнику полгода срока, чтобы тот подумал и сообщил о своем окончательном выборе. Вскоре после этого разговора, в начале 1716 года, Петр I отправился в почти двухлетнюю поездку по Западной Европе.

Конфликт с отцом тяготил и пугал царевича. Воспользовавшись отъездом царя, Алексей под предлогом поездки к отцу в Копенгаген покинул страну и отправился в Вену к свояку – императору Священной Римской империи Карлу VI. Узнав о бегстве сына, Петр I отдал приказ найти и вернуть его. Царевич был обнаружен сначала в замке в Тироле, а после того, как спешно покинул Тироль и снова скрылся – в неаполитанском замке.

Получив приказ возвратить царевича в Россию, в Неаполь отправились опытные послы П.А Толстой и А. И. Румянцев. С ними же Петр I отправил царевичу грозное письмо со следующими словами:

«Буде же побоишся меня, то я тебя обнадеживаю и обещаюсь Богом и судом его, что никакого наказания тебе не будет, но лутчую любовь покажу тебе, ежели воли моей послушаеш и возвратишся. Буде же сего не учиниш, то яко отец данною мне от Бога властию проклинаю тебя вечно, а яко Государь твой, за изменника объявлю и не оставлю всех способов тебе яко изменнику и ругателю отцову учинить, в чем Бог мне поможет в моей истине.»

Царевич получил это письмо из рук Толстого и Румянцева, но оно не смогло побудить Алексея вернуться: опека императора Карла VI позволяла ему противостоять воле отца. Лишь дипломатические уловки Толстого и Румянцева помогли расшатать уверенность царевича в надежности укрытия. В частности, Толстой прибег к помощи местного чиновника, который якобы по секрету рассказал Алексею о планах выдать его в Россию и о том, что решение это было якобы принято на самом высоком уровне – лично императором. Сопровождавшая Алексея в побеге бывшая крепостная Ефросинья Федорова, поддавшись на уговоры послов, тоже стала склонять царевича вернуться в родные края. Алексей успел отправить шведскому королю Карлу XII послание с просьбой приютить его, но, так и не дождавшись ответа, после долгих колебаний дал согласие на возвращение в Россию.

3 (14) февраля 1718 года, практически сразу по прибытии в Москву, царевич встретился с отцом. Петр I поставил Алексея перед фактом – царевич лишался наследства и права на престол. Новым наследником назначался младший сын императора, двухлетний Петр. От Алексея требовали подписать отречение от прав на престолонаследование, присягнуть на верность новому наследнику и полностью отказаться от попыток взойти на престол после смерти батюшки. Алексей письменно дал «клятвенное обещание» «воле родительской во всем повиноваться и того наследства никогда ни в какое время не искать и не желать и не принимать ни под каким предлогом». В этом же документе царевич признал брата своего Петра истинным наследником престола и скрепил это целованием креста в Успенском соборе Кремля.

В тот же день в присутствии духовных и светских иерархов манифест о лишении царевича прав на российский престол и его «клятвенное обещание» были публично зачитаны. Такая открытость церемонии должна была зафиксировать факт добровольного отказа царевича Алексея от прав на престол и подтвердить правомерность назначения царевича Петра новым наследником престола. Однако этим дело не закончилось. Царя интересовали противники его царствования, надеявшиеся на царевича и способствовавшие его бегству за рубеж. Начались допросы и розыск советчиков Алексея.

Под прямое подозрение попали приближенные к царевичу люди: начальник петербургского адмиралтейства А. В. Кикин, духовник Я. И. Игнатьев, камердинер Иван Афанасьев, мать царевича – инокиня Евдокия Лопухина и многие другие. На допросах, проходивших в Петропавловской крепости в Санкт-Петербурге, Алексей назвал всех, кто был вовлечен в его побег. При этом свою роль Алексей определял как зависимую и подневольную. Розыск в суздальском монастыре, куда была заточена Евдокия, показал, что многие насельники монастыря сочувствовали бывшей царице. В их числе оказались любовник Евдокии Степан Глебов, игуменья монастыря Марфа, ключарь Федор Пустынный, несколько монахинь. Более того, поддержку Евдокии выражал епископ Ростовский и Ярославский Досифей. Все они были казнены как участники заговора против царя. Евдокия Лопухина была предана наказанию кнутом и сослана на север, в староладожский монастырь.

После завершения допросов и казней основных преступников Алексей надеялся на дальнейшую спокойную жизнь вдалеке от государственных волнений и перипетий. Об этом он писал своей любовнице Ефросинье Федоровой еще в письме от 3 (14) февраля 1718 года, в день своего отречения: «Слава Богу, что нас от наследия отлучили, понеже останемся в покое с тобою, дай Боже, благополучно пожить с тобою в деревне, понеже мы с тобою ничего не желали, только б жить в Рожествене. Сама ты знаешь, что мне ничего не хочется, только с тобою до смерти дожить». Ефросинья сопровождала его за границу, ее уговоры стали одной из причин возвращения царевича. Однако Алексея доставили в Россию быстрее, Ефросинья же была беременна, и для нее обратная поездка растянулась до апреля 1718 года. По ее возвращении судьба Алексея была предрешена.

На допросах Ефросинья дала показания, изобличающие царевича в намерении воспользоваться войсками зарубежных монархов и низвергнуть отца с российского престола. От Ефросиньи следователи получили письма, написанные царевичем в адрес сенаторов и архиереев во время пребывания за границей. В них он указывал на свое вынужденное временное отлучение от отечества и призывал не верить слухам о своей гибели. Об этих письмах царевич ранее на допросах не упоминал. Ефросинья вспомнила и о других тайных письмах, которые царевич писал одному из архиереев (к кому именно, она не помнила), а также о многочисленных жалобах на отца своего императору Священной Римской империи.

С ее показаний следователями было записано:

«Сказывал си он же Царевич о возмущении, что будто в Мекленбургии в войске бунт, и то будто он слышал из курантных ведомостей, а по том ей же сказывал, уже де бунт в городах близко Москвы, и то из писем прямых, а от кого не сказал, и радовался тому, и говаривал, вот же Бог делает свое. А про побеге де Царевичев ведали, что он же си сказывал, четверо, в том числе, и Царевна Марья Алексеевна [еще Кикин, Афанасьев и Дубровский. – Прим. автора], а сказал де си так, что я де хочу скрытца. Он же говаривал: я де старых всех переведу, а изберу де себе новых по своей воле. Он же де когда слыхал о каких видениях, или читал в курантах, что в Петербурхе тихо и спокойно, тогда говаривал, что то не даром, может быть, либо отец мой умрет, или бо бунт будет.»

На очной ставке Ефросинья повторила свои показания, а царевич поначалу «запирался» (возражал), но затем во многом сознался. Обнаруженные факты стали предметом судебного рассмотрения. 13 (24) июня 1718 года царь объявил духовенству и светским чинам о передаче дела царевича на их суд. Отказ самостоятельно вынести решение Петр I объяснил желанием избежать ошибки и разрешить дело максимально объективно. В своем обращении царь сравнил ситуацию личного рассмотрения преступного деяния своего сына с предвзятостью врача при лечении собственной болезни.