книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Аркадий Вайнер, Георгий Вайнер

Город принял!..

1. Рита Ушакова

Э-ах, зимой и летом!

Зимой и летом: тара-ра-ра!

Опять – двадцать пять!

У этой песни улюлюкающий ритм, бодрая залихватскость. Неравномерными, резкими рывками она вышвыривает меня из постели по утрам, каждая нотка ее вырублена в подкорке, словно гранитная партитура моих невыполнимых обязательств. Я эту песню ненавижу.

Неразумное, конечно, чувство. Это ненависть колодника к своей цепи. А ведь если бы однажды утром я вдруг не услышала этого развеселого напева – все полетело бы кувырком. Я медленно перехожу к яви, у меня долгое просоночное состояние, и без жесткого графика радиоанекдотов я обязательно потеряла бы темп. Пока актриса заливается-хохочет над анекдотом, прочитанным ей актером, я включаю электрическую плиту – она так медленно разогревается, – ставлю кофейник и иду умываться. Корзина для белья уже полна, завтра после дежурства надо затеять стирку. С утра почему-то и свет в ванной тусклый. Я смотрю на себя в зеркало, у меня еще есть время, я не выбилась из графика: по радио актриса интригующим голосом задает партнеру вопросы: «Знаете ли вы, что?..»

Ну, Рита, довольна? Вот эти две морщинки у глаз старые, а вертикальная складочка на щеке все глубже, глубже. Альперович утверждает, что я часто поджимаю губы. Я, наверное, действительно становлюсь злой старой каргой. Через год будет тридцать, для женщины это возраст серьезный.

Вода холодная, сердитая, от нее розовеет бледное со сна лицо, отлегает от сердца беспричинная досада.

– Мама! Коте-о-онок!.. – проснулся Сережка. Он сидит в кроватке и рассматривает свои ноги. – Слушай, Котенок, мне приснился удивительный сон. Ко мне приходила лиса с зеленым хвостиком. Рыжая, а хвостик зеленый. Ее, наверное, дразнят…

Счастливый человек Сережка. Ему снятся цветные сны.

– А о чем вы с лисой толковали?

– Ни о чем. Я ей сказал, чтобы она жила у нас дома, я ей сказал, что ты, Котенок, добрая, что ты разрешишь, но лиса ничего не поняла…

Шипит вода в кофейнике. И юморист на радио с трудом удерживается от смеха, читая собственный рассказ. Времени в обрез.

– Одеваешься, сынок?

– Ага. Котенок, мы с Сашкой Трескиным решили, что я буду дракон…

– Драконом?

– Да, мне нравится быть драконом! Драконы ведь бывают и добрые?

– Безусловно. Я знакома с массой добрых драконов. Вставай, дракончик, опоздаем в сад…

На лопатке у дракона большой синяк.

– Что это у тебя, дракон?

– Укусок. Саша Трескин меня цапнул.

– Сильно ревел?

– Нет, не очень. Я его тоже куснул.

– Стыдно ведь, а?

Дракон задумчиво смотрит на меня из-под шапки светлых, почти белых волос, неспешно говорит:

– Я уже начинаю переставать кусаться.

А на радио пока что иссякает иностранный юмор и вот-вот грянет снова «Зимой и летом» – они повторяют песню в конце передачи, будто боятся, что я с одного раза не запомню все слова.

Наливаю себе самую большую чашку кофе, делаю первый, самый сладкий, самый долгожданный глоток, а кофе густой, крепкий, непроглядно-коричневый, горячий, со светлой плотной пенкой, в нем все ароматы тропиков, и в легком облачке пара над чашкой – прозрачный ветер дальних странствий, в его горько-сладком волшебном вкусе – успокоение, радость и сила. И закуриваю сигарету.

Это лучшие десять минут предстоящих суток.

Я сижу на кухне у окна, пью кофе, покуриваю неспешно сигарету, смотрю в залитое дождем окно, и сумерки становятся все жиже, и четче костлявая чернота уже облетевшего тополя; слушаю, как уютно сопит и бормочет одевающийся дракон, и думаю о том, что сегодня предстоит долгий и трудный день; о том, что надо вынуть из морозильника мясо – вечером, после садика, мать нажарит котлет дракону и себе; и о том, что надо выкроить сегодня время написать замечания к автореферату Альперовича. Хорошо бы сдать в химчистку мою куртку и Сережкину шубу, хорошо бы позвонить в редакцию «Морфологии», узнать, почему так долго нет корректуры; надо созвониться с Майей – достать для матери лекарство «сустак-мите», и оплатить бы счет за квартиру, и надо бы сдать в профком отчет о подписке на газеты, и хорошо бы…

Кофе прекрасен. Прихлебывая маленькими глоточками, я вспоминаю, как моя шефиня Агнесса Павловна, в очередной раз объясняя мне, какой растяпа и дуралей ее сын, с возмущением спрашивала: «Рита, вы слышали такое? Он подает жене кофе в кровать! Вы слышали такое?» Кофе в коечку – это действительно недурно. Это же ведь просто человеческая модель, тут ведь и пояснять ничего не надо: женщина, которой муж подает кофе в постель. Прекрасно, я бы так хотела, чтобы мне хоть раз в жизни подали кофе в постель! Но для такой жизненной модели надо родиться. Создать ее искусственным путем, наверное, невозможно, да и организовывать кофе в постель – это уже скучно.

В дверях появляется дракон и строго спрашивает:

– Ты мне уши сделала?

– Какие еще уши?

– Заячьи. У нас будет утренник, и я буду зайцем. Но я забыл тебе сказать вчера…

– Ну а откуда же мне знать про твой праздник и заячьи уши? Ты сам виноват, если забыл. Придется тебе быть на утреннике без ушей.

Глаза у дракона становятся блестящими, в них мгновенно вскипают слезы, и сердито краснеют, как у мангуста, брови.

– Я один буду на утреннике никто. Все дети будут одеты зверями. А я буду никто…

– Хочешь, я тебе дам свою белую шапочку и стетоскоп – ты будешь доктор Айболит. – Каждый раз, когда я опаздываю и выясняется, что дракон забыл нечто самое обязательное в саду, мне приходится проявлять чудеса сообразительности и быстромыслия.

– Не хочу, – отрезает дракон. – Айболитом будет Шура-Бура, ей даже из ваты бороду сделали.

Чертыхаясь потихоньку, я выхватываю из своего чемодана бинт, вату, ножницы, не могу найти второпях нитки и наперсток, выкраиваю два длинных лоскута, набиваю их ватой, торопливо сшиваю – получаются два ненормальных бледных банана, наспех прихватываю их к своей докторской шапочке, напяливаю на дракона это сооружение – шапка великовата, быстро подшиваю скрученные из бинта тесемки-завязки. Вроде бы сойдет за заячьи уши.

– Ты как думаешь, дракон?

– Ладно уж, – милостиво соглашается дракон.

Без пяти восемь, на улице совсем рассвело.

А дождь, видимо, зарядил надолго.

– Ты бутерброд съешь?

– Нет, в саду не разрешают наедаться перед завтраком.

Мы начинаем одеваться. Дракон пыхтит, не может натянуть свой сапожок, а я не могу найти его шапку и варежки.

– Сережка, ты не знаешь, куда бабушка положила твою шапку и варежки?..

– Не знаю. – Он облегченно вздыхает, натянув голенище.

Я мечусь по квартире. Господи, сколько раз говорено, чтобы его вещи всегда лежали на месте! Ага, вот они, в его комнате, на стульчике. Натягиваю плащ, еще раз надо проверить. Сумку взяла, паспорт на месте, деньги, чемодан здесь, авоську захватила, зонтик в руке, ключи – вроде все в порядке.

– Ну что, дракон, в путь?

– В путь. – Пока я запираю дверь, он сообщает: – Я новую песню знаю…

– Какую?

Дракон катится по лестнице пушистым шаром и тонко голосит:

Не плачь, девчонка, пройдут дожди,

Солдат вернется, ты только жди…

На улице резиновый ветер упруго подхватывает нас и не дает раскрыть мой распрекрасный складной японский зонт, спицы цепляются друг за друга, вот-вот прорвут тент. Дракон говорит снисходительно:

– Другие спицы нужны. Можешь взять с моего старого велосипеда…

Ах, дорогой ты мой дракончик, как у тебя все прекрасно просто, ты ведь видишь цветные сны!..

В саду я долго улыбаюсь и извиняюсь за невысокое качество заячьих ушей, пытаясь смягчить воспитательницу. Она строго спросила:

– А белые колготки и рубашку на утренник принесли?

– Я не знала, что будет утренник. Сережа сказал мне только что, – заблеяла я робко.

А воспитательница сказала:

– Ваш ребенок будет чувствовать себя ущемленным… – и ушла не прощаясь.

Я повернулась к дракону и спросила:

– Ребенок, ты себя будешь чувствовать ущемленным?

– Нет, не буду, – засмеялся добрый надувной дракон. – Я тебя, Котенок, очень люблю…

Спасибо тебе, дракон, ты и сам не знаешь, как это для меня важно. Я шла по исхлестанному дождем бульвару и думала о том, что мне в последнее время как-то уж слишком остро стало не хватать человеческой любви. Не знаю почему – может быть, возраст сказывается?..

В гастрономе на углу давали свежие сосиски. Хорошо было бы взять кило, да куда же их тащить сейчас – я ведь ушла из дома на сутки.

У входа в метро «Речной вокзал», как всегда в этот час, была толкотня, полно народа: час «пик», служивый люд мчался в центр города, и я стала у шестой колонны от начала платформы – я знаю, что здесь останавливается концевой вагон, последняя дверь; вылетел из жерла туннеля с ревом и нутряным гулом поезд, завизжали слитно тормоза, пахнуло горелой резиной, и теплый машинный ветер мазнул плотно по лицу, толпа на платформе сжалась на миг и сразу же рванулась в расползшиеся двери, меня крутанул короткий людской бурун, втиснул в вагон, и не стало ни воли, ни самостоятельности – нес узким вагонным проходом распадающийся по свободным местам пассажирский спрессованный поток, пока я не оказалась у незанятого места на диване; рывок влево, рукой успеть ухватиться за поручень – и я сижу.

Загромыхали колеса, засвистел над головой жирный воздух вечной туннельной ночи, всполохнулась трассирующая очередь желтых фонарей за окном, и на меня стала наплывать дремота.

– Следующая станция – «Войковская»… – картонно сипел динамик.

А мне ехать далеко, до самого центра. Двадцать три минуты. Можно вздремнуть, и сон этот – приятный, неглубокий, не выключающий из размышлений. Автореферат, химчистка, мясо забыла вынуть из морозилки, лекарство для матери, корректура, счета. Я тебя очень люблю, Котенок… Ай виш ю гуд лаак… Ай вонт ю гуд лаак…

Мне хочется быть счастливой. Мне хочется быть любимой…

Гудит, пощелкивает, ползет вверх эскалатор. Навстречу течет поток – как много людей, какие разные лица! Какой-то человек, едущий вниз, помахал мне рукой, крикнул: «Рита!» – и сразу же унесся вниз, и лицо его постепенно стиралось и тонуло белой монеткой в омуте. И не вспомнила я его. Мы все слишком быстро проезжаем мимо друг друга. Вверх, вниз. В параллельных туннелях отчужденности, погруженности в свои заботы и проблемы. Нет времени вглядеться, рассмотреть, узнать, запомнить навсегда…

Пешком дошла от метро до Петровских ворот, обогнула это огромное желтое здание, вошла в пристройку, и милиционер, посмотрев мой паспорт, сказал:

– Проходите, это на втором этаже, вас ждут…

Поднялась по лестнице и остановилась перед широкой стеклянной дверью с надписью:

«ОПЕРАТИВНЫЙ ЗАЛ»

«Я, Ушакова Маргарита Борисовна, дежурный судебно-медицинский эксперт по городу Москве

возраст – 29 лет

образование – высшее, медицинское

место работы – Институт морфологии человека

должность – мл. научный сотрудник

учен. степень – кандидат медицинских наук

стаж по спец. – 5,5 лет

На основании ст… УПК РСФСР предупрежден(а) об ответственности за дачу ложного заключения. Подпись – УШАКОВА М. Б.Экспертное обязательство

2. Григорий Иванович Севергин

Я стоял на лестничной клетке и покуривал не торопясь свою «Яву». Да и куда спешить? Подойдет черед – вызовут. Это у них здесь четко. И врач мой лечащий – шустрый такой паренек, весь из себя модненький, с бороденкой чахлой – крикнул мне на бегу: «Григорий Иваныч, скоро ваша очередь!»

Зачем ему борода? Для солидности, что ли? Да только какая солидность от такой бороды – неряшество сплошное, а за волосья эти сроду еще никому дополнительного уважения не оказывали.

А вообще-то врачишко он толковый. Что жаль. В данном, так сказать, случае. Мне-то лучше было бы, кабы он не так здорово смекал в своем деле. Как он меня все-таки быстро расколол! «Дышите! Глубже! Глубже! Здесь отдает? Болит, болит, я вижу – не надо терпеть! Вот здесь – по средней линии – загрудные боли часто бывают? Колет? Ноет? Жжет? Шум в ушах? Мушки перед глазами плавают? Сколько у вас фронтовых ранений – пять?..»

И растерялся я как-то. Сидел рядом с его столом, боком, на краешке стула, как нашкодивший школьник, а он, не оборачиваясь ко мне, бойко скрипел пером в толстой папке с гнусным названием «История болезни». Эх, сынок, дорогой ты мой шустрый доктор, видно, уже давно живу я на земле, коли у моей болезни такая долгая и увесистая история. А у дружков моих, ровесников, что остались там, в очень далеких временах, на трех войнах, которые я оттопал, не было вообще никакой истории болезни – не успели они поболеть.

Доктор встал, обошел стол, простерся надо мной на длинных ногах, попросил:

– Григорий Иваныч, встаньте по стойке «смирно», закройте глаза, вытяните руки прямо перед собой…

И показал, как надо сделать. Пальцы у него были длинные, худые, сожженные йодом, и дрожали.

Я усмехнулся и вытянул руки. У меня-то пальцы не дрожат!

– Так?

– Да, так. Закройте глаза. Прекрасно, в позе Ромберга устойчив.

Я знаю, что в этой самой позе проверяют координацию у пьяных. Но врач не опасался, что я пришел к нему на прием выпивши. Он хорошо знал, чего доискивается. Посадил меня и снова стал тщательно ощупывать старый шрам на голове.

– Трепанация черепа?

– Нет. Ранение было касательное.

– Угу. А тут не отдает?

– Нет, нигде не отдает…

Видно, прорвалась в моем голосе досада, потому что он вернулся за стол и мягко сказал:

– Григорий Иваныч, вы зря на меня сердитесь, это же мой долг…

– Долг? Доказать, что я ни к черту не годен?

– Мой долг дать объективное квалифицированное заключение о состоянии вашего здоровья. А оно оставляет желать лучшего…

Я постарался пошутить:

– Один мой знакомый говорит, что если человек после пятидесяти просыпается и у него ничего не болит, значит, он уже умер.

Врач покачал головой и сказал:

– Вас все равно через комиссию не пропустит окулист…

– Пропустит, – сказал я твердо.

Он долго пронзительно смотрел на меня, снова покачал головой:

– Хорошо, я вас представлю на комиссию. С обязательной перекомиссацией через полгода.

Невелик срок – полгода. Ну и на том спасибо. Там еще посмотрим.

– Тринадцатого числа на комиссию. Вас устраивает? – спросил он.

– В какое время?

– В восемь утра.

– Устраивает. С десяти у меня дежурство.

Я, уже попрощавшись, открывал дверь, когда он сказал с быстрым смешком:

– Григорий Иваныч, а как же вы достали диоптрическую таблицу?

– Сумел, значит. – И помахал ему рукой.

А теперь я стоял на лестничной клетке, курил, смотрел в окно и дожидался, когда меня вызовет глазник читать по его таблице «Ш» и «Б». Из двух окон на улицу были видны Нарышкинские палаты и здание управления за Петровскими воротами. Всего полкилометра – оттуда сюда. Это если не перепутаю «Ш – Б». Иначе не прийти мне обратно. Так что никак нельзя перепутывать эти треклятые «Ш – Б».

Я давно знал, что придет вот это сегодняшнее утро и я буду стоять на пустынной лестничной клетке, всматриваться в плохо различимое отсюда здание Петровки и готовиться к полумраку кабинета глазника, где стоят на столе ящики с множеством стекол и быстрый, услужливый доктор будет ловко менять их в оправе у меня на носу, ласково приговаривая: «Эти вам слабоваты, давайте возьмем следующие», – и показывать невидимым мне кончиком указки на расплывающиеся черточки букв диоптрической таблицы, где я еле мог вычитать верхние жирные буквищи «Ш – Б», а все остальное сливалось в штриховое рябенькое марево, точь-в-точь как пиджачная ткань букле.

А мне надо было остаться на Петровке, потому что я уже старый человек и мне поздно менять привычки, навыки, друзей и склонности.

И я выучил всю эту таблицу наизусть. До четвертого ряда букв я еще мог в мучительном напряжении высмотреть направление указки. И все эти буквы на таблице я мог назвать, даже вздернутый со сна.

ОМКНЕПШ пвкнрич ШРПНБПВ

– Севергин, на кардиограмму! – закричали в коридоре.

Я бросил окурок в урну и пошел, повторяя про себя на всякий случай – как детскую считалку, как заклятие, как обет вернуться: омкнепш, омкнепш…

Скрученный проводами, облепленный датчиками, лежал я на жестком медицинском диванчике и смотрел на еле слышно гудящий прибор, на прыгающее деловитое перо самописца и знал, что тонкая эта проволочка сильнее меня – ее не обхитришь, ее легкие прыжки на ленте не закажешь и не заучишь, как омкнепш. Мой доктор улыбался подбадривающе, неожиданно погладил по плечу – руки у него были шершавые и теплые – и сказал негромко:

– Держись, отец…

А я своего отца плохо помню. Каждую зиму он отправлялся в Енисейск растирать бревна на строительный тес. Когда мне исполнилось семь лет, он утонул в реке во время ледохода. Осталось нас у матери шестеро; напекла она мне узел шанег с черемухой, отправила в бесконечно далекую Москву к отцову брату, дядьке Емельяну, а попросту – Мельянычу…

– Севергин, к фтизиатру!..

Спирометрия, объем легких, дышите глубже, не дышите, раневой след – травматический пневмоторакс…

У дядьки Мельяныча было три георгиевских креста и не было обеих ног. Он сам сделал для себя протезы – похожие на печные горшки черные ступари, в которых помещались культя и полбедра, и когда он стоял на Сухаревке у своей сапожной палаточки, то походил на сказочного богатыря, наполовину закопанного в землю.

Шесть дней в неделю Мельяныч ставил набойки, союзки, пришивал подметки, тянул головки, «принимал» на рант, и через его заскорузлые ладони бессчетно катились ботинки, сапоги, тапочки, опорки, валенки, чувяки, бурки, дамские туфельки и «азиатки». А в воскресенье он выпивал литр «Московской» и, раздувая мокрые толстые рыжие усы, пел строевые кавалерийские песни, до хруста сжимал мое тощее плечо и заверял:

– Будешь у меня первый по Москве сапожник!..

ПВКНРИЧ

– Севергин, к хирургу!

– Раздевайтесь до пояса… так-с, так-с, о-очень хорошо, на что жалуетесь, Григорий Иваныч, у вас тут написано, что осколки не были резецированы из мышечных тканей, в плохую погоду не ноют?

Да-а, Григорий Иваныч…

ШРПНБПВ

Ах, как я не люблю, когда незнакомые врачи называют меня по имени-отчеству! В этой вежливости, когда они величают меня, заглядывая в историю болезни, есть грозное предупреждение, обязательная снисходительность к слабому…

ОМКНЕПШ

Тридцать семь лет назад, когда я на призывном стоял перед столом медицинской комиссии, голый, кирпично-здоровенный и веселый, как вино, никто из врачей меня по имени-отчеству не называл, а все коротко кивали: годен, годен, годен! В лыжно-десантные части!

К тому времени я уже разочаровал Мельяныча, не став первым по Москве сапожником, а работал заготовщиком на новой обувной фабрике «Парижская Коммуна» – это мне было и веселей, и интересней, и позволяло на рабфаке учиться.

В лыжно-десантные части! И на финскую войну!..

ПВКНРИЧ

– Севергин, к окулисту!..

ОМКНЕПШ

ПВКНРИЧ

ШРПНБПВ

– Садитесь, Григорий Иваныч, вот сюда, следите глазами за пинцетом… так-так, все правильно, поднимите голову, сейчас посмотрим глазное донышко… так-так, чуть левее, так, теперь наденьте эти очки – смотрите на таблицу, хорошо различаете верхний ряд?

– Да.

– Какая это буковка?

– Ш.

– Эта?

– Н.

– Эта?

– И.

– Неправильно, это К. Где прорезан кружок?

– Вверху.

– А этот?

– Справа.

Господи, ОМКНЕПШ!!!

– Конечно, Григорий Иваныч, с глазками у вас не Бог весть как прекрасно. Вы на отдых еще не собираетесь?

– Начальство не пускает. Говорит – возраст еще детский. Всего пятьдесят пять.

Глазник подошел вплотную, и вынырнуло передо мной, как из дымного сумрачного марева, его лицо.

– Со мной говорил ваш лечащий врач. Я подпишу вам перекомиссовку на полгода.

Я молчал. Глазник писал что-то в истории болезни, потом захлопнул с треском папку:

– Все. Вам обязательно нужны бифокальные очки.

Вышел я на лестничную клетку, закурил и только тут почувствовал, что вся форменка под мундиром мокрая. Н-да, историйка.

Спустился в гардероб, надел шинель и медленно направился по улице. С Колобовского переулка вошел во двор, пересек плац – и все еще был как спросонья от дурного ночного видения. Протопал на второй этаж и вошел в оперативный зал.

ШРПНБПВ!..

Дата прохождения ВВЭК «» ноября 197… года.

СЕВЕРГИН ГРИГОРИЙ ИВАНОВИЧ

пол – муж.

возраст – 55 лет

место работы – Главное управление внутренних дел Исполкома Моссовета

должность – ответственный дежурный по городу

звание – подполковник милиции

КАБИНЕТЫ

хирург – откл. от нормы в предел. допустимого

кардиогр. – норма

фтизиатр – норма

уролог – норма

отоларинголог – норма

анализы крови, мочи, рентген – в пред. нормы

окулист – прогрессир. глаукома, ограниченно годен

терапевт – ограниченно годен к несению службы по указ. должности. Срок сл. переосвидетельствования – 6 месяцев. ПодписиЗаключение военно-врачебной экспертной комиссии – ВВЭК

3. Станислав Тихонов

– Просыпайся, Стас! Вставай, вставай! Я ухожу, и ты проспишь на работу!

Меня будит не голос ее, а чечеточный перестук каблуков – из ванной в кухню, из кухни в переднюю. Голос у Кати хорошо модулированный, профессионально поставленный, убаюкивающий. Она не может кричать. Свои эмоции она выражает дикторской акцентировкой, паузами, нажимами в конце фраз. Когда она дает команду – вставай! – мне слышится: «…накал стачечной борьбы в Японии достиг…»

– Вставай, Стас! В холодильнике пакет молока, на столе голубцы. Ужа-а-асно вкусные!

Я высовываю голову из-под одеяла:

– А погода?

– О-очень плохая!

В мире нет полутонов. Все или ужа-асно вкусно, или о-очень плохо.

– Разве голубцы бывают вкусные?

– Ужа-асно! Ты открой банку, это болгарские голубцы, разогрей на плите, выложи в тарелку и разомни вилкой – замеча-ательно получается!

Все действительно замечательно. Хорошо, что по утрам у меня нет аппетита и я никогда не завтракаю.

Катя, уже в плаще, подходит ко мне, садится на край стула рядом с моей кроватью.

– Ты мной недоволен? – спрашивает она, и лицо у нее несчастное.

– Нет-нет, о-очень доволен! – испуганно говорю я. Не хватало еще семейной сцены в семь утра.

– Я плохая хозяйка, но я тебя люблю!

И я тебя люблю, Катя, но, когда ты говоришь это, мне слышатся скатывающиеся с твоих полных губ слова: «…трудовыми подарками труженики полей Ставрополья встретили…» Найди я в себе силы сказать: я люблю тебя, Катя, давай заживем по-людски – и, может быть, все устроилось бы, но я панически боюсь, что мой ответ прозвучит как «встречный план предложили железнодорожники», и так получится у нас не серьезный разговор любящих и не очень счастливых людей, а радиоперекличка. Поэтому и говорю торопливо:

– Катя, все ужа-асно хорошо!

Мы помолчали немного, и я видел, что она бы не прочь спросить меня об очень многом, но уже время вовсю поджимает. Катя спросила только:

– Ну что тебе нужно, Стас?

Глупо вести с женой, когда она стоит в плаще, такой разговор: он не имеет перспективы, как деревце, растущее в щели каменной кладки. Не набрав силы, он оборвется на какой-то нелепости, когда выяснится, что Катя уже на пять минут опоздала. И все-таки я сказал:

– Мне нужно сына. И дочь. И дом…

Катя горько вздохнула:

– Это правильно, конечно. И все-таки вы, мужчины, ужасные эгоисты…

С такой же интонацией Катя произносит: «…крупные монополии ФРГ и Франции ожесточенно отстаивают свои прибыли…»

– Ведь ты же знаешь, Стас, сейчас решается вопрос, примут ли меня в труппу на Таганке. Кому же я нужна буду в театре с животом? Что они мне могут поручить?..

Действительно, кому нужна в театре лирическая героиня с животом? Как же это я раньше не подумал? Мы, мужчины, все-таки ужасные эгоисты.

– Я же никогда не бываю к тебе в претензии, Стас, когда ты сутками пропадаешь или являешься за полночь, а то и с приятелями! Я понимаю – у тебя работа такая! Но ведь и ты должен понять меня!

– Уже понял. Ты опоздаешь.

– Ты не сердишься?

– Нет, совсем наоборот.

Катя быстро наклонилась, поцеловала меня и процокала каблуками к двери. Движения у нее быстрые, резкие, удивительно не соответствующие ее бархатному, покойному голосу, в котором от долгой тренировки почти невозможно услышать гнев, слезы, страх или страсть.

Как всякий мужчина-эгоист, я не могу в полной мере проникнуться перспективой Кати стать видной драматической актрисой. Катя говорит, что у меня это происходит от недостаточной широты кругозора. И я с ней полностью согласен. Ну, и еще я не верю, что у нее есть для этого данные. В ней масса человеческих добродетелей, кроме лицедейского таланта.

Штука в том, что я – мужчина-эгоист с недостаточно широким кругозором, бесконечно далекий от театра, по словам Кати, не представляющий себе ни сценических традиций, ни канонов, ни устоев подмостков, ничего не соображающий во взрывных и открытых артистических характерах, – я занят очень своеобразной работой. Не проходит дня, чтобы мне не приходилось встречаться с людьми, которые актерствуют изо всех сил. Они не знают системы Станиславского и не слышали про школу Брехта, они не учились в театральных училищах, и не доводилось им выходить на авансцену под восторженные вопли «браво!», «бис!». И, актерствуя передо мной, они стараются не за аплодисменты, не за ликование почитательниц, не за звания и премии.

Они хлопочут о своей свободе. И называются эти люди – преступники. Они сами себе драматурги, режиссеры и актеры в том горестном и постыдном спектакле, на который они лучше всего не приглашали бы ни одного зрителя, но однажды являюсь я и заставляю проиграть для меня лично весь фарс, драму или трагедию, рожденную ими в человеческих страданиях; и тогда я становлюсь для них публикой, рецензентом, реперткомом и приемной комиссией.

И как бы они ни были сподобны дару перевоплощения – а они всегда стремятся влезть в чужую шкуру: одни бездарно, другие старательно, третьи просто талантливо, – все они стараются исключительно истово, поскольку твердо верят, что, обманув меня своим перевоплощением, они вернут себе свободу.

Тысячи спектаклей я посмотрел. И думаю, что оценить актерское дарование могу.

Полгода назад видный режиссер пригласил Катю «показаться». Она при мне договаривалась с ним по телефону. Почему-то встречу назначили в ЦДРИ. Как я не хотел, чтобы она шла на эту муку!

А она хотела. Она ведь готовилась к радости.

Я бросил все дела и приехал к трем часам в ЦДРИ, чтобы дождаться ее после экзамена. В старом здании было пусто и тихо. На втором этаже из-за двери я услышал приглушенный Катин голос, бархатный, покойный, срезанный по амплитуде страстей. Дверь была чуть приоткрыта, я заглянул в щелку. Катя читала что-то, по-моему, из «Марии Стюарт», резко, как-то неровно двигалась, а интонации в монологе звучали будто подложенные фонограммой «Вести с полей».

А режиссер сидел в кресле, маленький, усталый, желто-серый, точно упавший в пыль мандарин.

У него был рассеянный вид, и он все время быстро, сипло покашливал и потирал желтыми пальцами запавшие виски, словно старался вспомнить что-то очень важное, и никак эта потерянная мыслишка не давала ему покоя.

Эта потерянная им мысль явно не давала покоя и Кате, потому что она двигалась все хуже и хуже, и режиссер становился все озабоченней, и что-то он ей потом долго-долго говорил, заботливо, снисходительно и успокаивающе. И когда я вел Катю по лестнице, почти ослепшую от слез, всю такую крепкую, румяную от досады и бешеного тока крови, повторяющую все время горько: «О-очень, о-очень плохой!» – я не мог ей объяснить, что режиссер никакой не «очень плохой», а скорее даже он ужасно хороший и, уж во всяком случае, очень несчастный, талантливый человек, который все помнил, а во время Катиного показа одно позабыл – как называется его желто-серая болезнь, и Катя не могла этого сообразить, а я видел, я знал – рак, и Катино горе, которое он ей причинил своим отказом, было такой пушинкой и ерундой по сравнению с тем, что обрушилось на этого человека, что я не смог выразить ей как следует своего сочувствия, а она решила, что я злорадствую…

Я вылез из постели, нехотя сделал несколько гимнастических движений, потом махнул рукой на физкультуру: за сегодняшнее дежурство мне предоставлена будет возможность подвигаться до седьмого пота.

Выпил холодного молока и поехал на Петровку.

ТИХОНОВ СТАНИСЛАВ ПАВЛОВИЧ

возраст – 30 лет

место работы – Управление Московского уголовного розыска Главного управления внутренних дел Москвы

должность – старший инспектор отдела УМУР ГУВД

звание – капитан милиции

стаж в органах внутренних дел – 7 лет 2 месяца 3 дня

поощрения и награды – почетный знак «Отличник милиции», ценные подарки, благодарности

взыскания – не имеет

…За время работы в отделе проявил себя дисциплинированным и вдумчивым сотрудником, к порученному делу относится добросовестно. Честен, лично храбр, хотя иногда медлителен. Излишне прямолинеен по отношению к обвиняемым, но этот недостаток изживает. Общественные нагрузки исполняет ответственно. За раскрытие ряда преступлений поощрялся руководством Министерства и Главного управления. Звание «капитан милиции» носит 4 года 2 месяца…

…заслуживает представления к очередному специальному званию «майор милиции». Члены аттестационной комиссииИз аттестации

4. Рита Ушакова

Я нажала ручку высокой стеклянной двери с табличкой «Оперативный зал», дверь мягко подалась. Обширное помещение с окнами во всю стену, точь-в-точь кабинет управления крупной электростанции, который я видела недавно в кинохронике: красивые, ярко окрашенные пульты с мириадами кнопок, лампочек и выключателей, трубки, микрофоны, экраны. За пультами и около них – люди в милицейской форме. Я поискала глазами – около письменного стола стоял высокий милиционер с большими звездами на погонах, видимо, главный. Я шагнула к нему:

– Здравствуйте. Я новый судмедэксперт… – и протянула направление.

Полковник приветливо улыбнулся всем своим гладким, свежим красивым лицом, кивнул на центральный пульт:

– Я уже меняюсь. Вот начальник сегодняшней смены. – И громко позвал: – Григорий Иваныч, принимай пополнение…

Григорий Иваныч оторвался от тетрадки, внимательно посмотрел на меня, встал, подошел, представился:

– Подполковник Севергин Григорий Иванович. Прошу любить и жаловать… – Взял у меня направление, прочитал его и добавил протяжно: – Маргарита Борисовна… Вы впервые?..

– Меня попросили заменить на время отпуска Возницыну, – кивнула я.

– Ну что ж, дело хорошее… – Севергин доброжелательно посмотрел на меня сквозь сильные очки в тонкой золотой оправе. – Дело хорошее. Познакомим вас… работа обыкновенная. Раньше в милиции не приходилось?

– Не-ет, не приходилось. – Я почему-то смущенно помотала головой и подумала, что единственный раз имела дело с милицией в качестве автолюбителя-нарушителя.

На нашем стареньком «Запорожце» я ухитрилась въехать на улицу с односторонним движением, прозевав знак, и меня тут же остановил орудовец. «Слушайте, да вы ездить совсем не умеете!» – сказал орудовец. «У меня права!» – возразила я, передавая ему новенькие корочки. Не раскрывая их, лейтенант бросил взгляд на елку, лежащую на заднем сиденье, ухмыльнулся: «Вам небось их Дед Мороз принес! Разворачивайтесь быстренько, да на знаки впредь смотрите!» А теперь мне предстояло целый месяц самой работать в милиции, и попадись тот орудовец, могла бы предъявить ему удостоверение эксперта при дежурной части Главного управления внутренних дел, да «Запорожца» больше не было: уходя из дому, мой бывший супруг сказал, что на имущество не претендует, но ездить ему на работу далеко и сложно, и он хотел бы… Ездить в подмосковный санаторий, куда он устроился врачом-терапевтом, было действительно сложно, тем наш раздел имущества и завершился.

– Вы оглядитесь пока минуточку-другую, – сказал Григорий Иванович. – Я тут разберусь с хозяйством и покажу вам, где у нас что…

Он вернулся за пульт к своей тетрадке, а я стала «оглядываться». Посмотреть тут, прямо скажем, было на что. Против окон почти всю стену занимала огромная светящаяся карта Москвы. То тут, то там вспыхивали на ней красные лампочки с цифрами: «37», «8», «119». Я сообразила, что это номера отделений милиции. На другой стене рядами висели телевизионные экраны, на одном из них был виден движущийся людской поток, автомобили. И хотя дома я включаю телевизор очень редко, здесь заинтересовалась: что там такое показывают спозаранку. Подошла поближе и, вглядевшись, узнала площадь Маяковского. Объектив медленно поворачивался от Концертного зала Чайковского, показывал стремительную лавину автомобилей, уносящихся с Садовой в туннель, потом появились очертания гостиницы «Пекин», кинотеатра… Меня в первый момент озадачило, что вся эта кинохроника идет без комментария диктора, но тут к пульту подошел коренастый капитан, нажал какую-то рукоятку, и на соседнем экране возник Белорусский вокзал, и снова – машины, машины, люди… Капитан деловито черкнул что-то в записной книжке и выключил телевизор: только тогда до меня дошло, что кинохроника здесь ни при чем, это прямой показ с улицы, нужный, наверное, зачем-то дежурной части. Посмотрев еще немного телевизор, я подошла к стрекотавшему телетайпу, который неторопливо пережевывал бесконечную ленту. «…С места происшествия скрылся», – прочитала я очередную строчку, и, словно рассердившись на меня, аппарат глухо бормотнул что-то и, не останавливаясь, начал печатать с абзаца: «Сегодня, 13 сентября, в Центральном клубе милиции совещание организаторов художественной самодеятельности. Начало в 17 часов…»

Мне захотелось курить. Я достала из сумочки сигареты, но спички, как всегда, забыла, и теперь неудобно было отрывать занятых людей от дела, тем более что никто из них и не курил. Только Григорий Иваныч сосредоточенно посасывал сигаретку за своим пультом. Ну ладно, потерплю, тем более что зал понемногу заполнялся новыми людьми – видимо, это моя смена. Вот один из них, высокий, тощий, подошел к тому капитану, коренастому, который включал телевизор, что-то негромко сказал ему и хлопнул по плечу. Коренастый оглянулся на световое табло – каждую минуту на нем вспыхивали ярким оранжевым светом цифры: 09.36, 09.37, 09.38 – и засмеялся:

– Начальник, как известно, приходит на работу вовремя как раз в тот день, когда ты опаздываешь!..

Высокий обернулся, посмотрел на часы и сказал сердито:

– Позавидуешь, твой-то всегда приходит вовремя! – И неожиданно захохотал, обнажив такие крепкие длинные зубы и в таком количестве, словно сам Господь Бог в подарок на рожденье взял их щедрой горстью и сыпанул ему в рот.

Широко распахнув двери, быстрым, решительным шагом пересек зал молодой парень в кожаном реглане, нагнулся к Севергину и что-то заговорщицки зашептал ему на ухо, кивая все время в сторону дверей. Величественно проследовал седой осанистый мужчина в пенсне, молча поздоровался с дежурными, вежливо кивнул мне. Тихо гудели за пультами зуммеры, и со всех сторон раздавались приглушенные ответы: «Помдежурного по городу Батов слушает…», «Помдежурного по городу Угрюмов передает…», «Тридцать девятое, свяжитесь с диспетчером Мосэнерго…»

– Что у вас, сто девятое? – громко спросил коренастый капитан. – И торопливо заскрипел пером в журнале. Положил трубку, подошел к письменному столу: – Товарищ подполковник, на улице Зорге, во дворе дома двенадцать, упавшим деревом придавило женщину…

Красивый офицер недовольно сморщился, бросил взгляд на часовое табло – 09.44 – и приказал:

– Опергруппу на выезд.

* * *

Вот оно, значит, как происходит. Я ведь нахожусь здесь как бы в составе опергруппы и выезжаю с ней вместе. Вот и первый выезд.

– Нет, доктор, не спешите, – сказал красивый офицер. – Это еще наша смена. Вы свое через шестнадцать минут возьмете…

А капитан тем временем говорил в микрофон негромко:

– Водитель Петренко, следователь Сазонов, угрозыск Тищенко, медицина и криминалист очередные. Дорохов, твоя очередь? Давай быстренько к машине… Мало ли что собирался…

Севергин подошел ко мне и сказал:

– Хозяйство наше я вам покажу чуточку позже, как минута выдастся, а то сейчас город принимать пора. Вон там у нас зал «02» – первые помощники наши; здесь, за дверью, – радиоцентр и телетайпный зал. Ваше помещение – на первом этаже, там и стол, и коечка есть, отдохнуть в перерыве… – По лицу Севергина я безошибочно видела, что понравилась ему, и мне это почему-то было особенно приятно, наверное, оттого, что этот пожилой человек много всякого в жизни повидал и если нового знакомого одобряет, значит, видит в нем нечто симпатичное. – Вы пока познакомьтесь с народом. Это майор Микито, мой боевой зам…

Толстый статный майор с вислыми запорожскими усами с достоинством кивнул мне, и мы подошли к тому тощему, зубастому, который шутил с приятелем насчет начальства, приходящего на работу не вовремя. Зубастый щелкнул каблуками, по-военному представился:

– Помдежурного капитан Дубровский. – Был он вроде серьезен, но в глазах прыгали веселые, неугомонные искры.

– Наш водитель Алик Задирака, ас – первый класс… – показал Севергин на парня в кожанке, и тот приветливо мне улыбнулся. – А это наша криминалистика. Эксперт научно-технического отдела Ной Маркович Халецкий, будьте знакомы.

Я протянула руку седому мужчине в пенсне, он вежливо пожал ее. Севергин, глядя через мою голову, сказал в это время:

– А вот и сыщик наш пожаловал. Мог бы, Стас, и поторопиться, у нас доктор новый…

Я оглянулась – в дверях стоял Стас Тихонов.

Я его сразу узнала.

Дежурная часть Главного управления внутренних дел обеспечивает немедленное эффективное реагирование в соответствии с законом на сообщения о нарушениях общественного порядка: преступлениях, стихийных бедствиях и других чрезвычайных происшествиях. Из инструкции

5. Старший инспектор МУРа Станислав Тихонов

Я увидел Риту – и сердце, как зазевавшийся ударник, сделало паузу на три такта. И сразу же рванулось вдогонку, частя и сбиваясь.

– Рита?

– Здравствуй, Стас! Я так рада тебя видеть!

Сказала она это громко, искренне, и все наши молодцы, занятые своими делами, повернулись к нам, потому что ее голос как-то легко, без сопротивления перекрыл коммутаторный клекот, глухое бормотание Микито, диктовавшего что-то в селектор, металлическое чоканье телетайпа, скрученные в споре басок Севергина и фальцет Давыдова, смех Скуратова и Халецкого, которым Задирака вполголоса рассказывал анекдот. Все повернулись к нам: Рита шла мне навстречу с протянутыми руками, я невольно двинулся к ней, и наша встреча посредине оперативного зала, наверное, исторгла бы слезы творческого счастья у директора Народного театра милиции Ивана Васильевича Зурина. Что касается меня, то я бы предпочел после восьми лет, что мы не виделись, встретиться с Ритой в менее официальной обстановке, при меньшем количестве зрителей, с меньшим общественным вниманием.

– Ага, Тихонов и тут раньше поспел! – сказал Скуратов.

– Друзья встречаются вновь! – крикнул всегда боящийся опоздать Задирака.

– В молодости мы никогда не встречаем старых друзей, мы с ними только «видимся» или «созваниваемся», – усмехнулся Халецкий.

– «Эксперт» и «инспектор» – рифмуется? – спросил собаковод Одинцов, сооружающий стишата для стенгазеты.

– Вам, товарищ Ушакова, как начинающему эксперту, будет очень полезно пообщаться с Тихоновым! – обнадежил своим пронзительным голосом Давыдов.

– А-аригинально! – подбил бабки закончивший передачу Микито.

И только Григорий Иваныч ничего не сказал. Он смотрел, прищурясь, своими близорукими глазами, и мне на миг показалось, что он все знает про нас, про все то прошлое – давным-давно сгоревшее, засыпанное пеплом забвения. Он похлопал меня по плечу:

– Хорошо, что ты сегодня в моей смене. Давно мы с тобой не дежурили, дружок…

Задирака включил приемник радиотрансляции.

– …Острый политический и конституционный кризис в Австралии привел к смещению правительства… – сказала Катя.

– Теща просит приехать – кабана зарезать, а я крови до жути боюсь, – не слушая, бормотал Микито на ухо Одинцову.

– …Из Москвы в Бонн отбыл федеральный министр иностранных дел ФРГ Геншер, – доверительно сообщила Катя. Она всегда так говорит: будто какую-то тайну сообщает – может быть, и не очень даже секрет, но лишнего болтать не стоит.

– Ну что, притомился? – спросил Севергин Давыдова.

– Да ничего. Знаешь ведь – волчок стоит, пока крутится, – махнул рукой тот.

– Это же надо, глупость какая: зуб мудрости надумал резаться, – вздыхал Одинцов, и лицо у него, с чуть вздувшейся щекой, было обиженное, сердитое и несчастное.

– …Губернатор Алабамы расист Уоллес официально подтвердил свое намерение добиваться избрания на пост президента от демократической партии… – сказала Катя, и в голосе ее было искреннее огорчение по поводу реакционных планов губернатора-расиста.

– По коням? – спросил Севергин.

Давыдов встал, одернул на животе мундир, и мы все поднялись. Хотя нет такой уставной обязанности, но традиции бывают часто сильнее любых уставных предписаний. И Севергин замер «смирно».

– Ответственный дежурный по городу Москве подполковник Давыдов город сдал!..

– Ответственный дежурный подполковник Севергин город принял!..

На табло электронных часов прыгнула цифра, и на серой плите засочилась рубиново – 10.06.

– Вы слушаете программу «Маяк», – сказала нам всем Катя. – На волне «Маяка» – музыка из кинофильмов…

Я поворачивал ручку радиоприемника, и Катин голос в нем медленно исчезал…

– Внимание, товарищи, – сказал Севергин и с указочкой в руках подошел к автоматическому плану-схеме города. – В Москве появился опасный преступник. Вчерашнюю и позавчерашнюю сводки читали?

Смена ответила дружным хором: «Читали!», и только я отстал от всех немного, потому что слушал Катю и в то же время смотрел на Риту.

– Вот здесь, здесь и здесь… – Он показал на кружочки отделений милиции в Октябрьском районе, мигавшие красными лампочками – знаком нераскрытого длящегося преступления. – Суммируем коротенько. Позавчера в двадцать один пятнадцать по адресу: улица Коперника, семь, в лифт одновременно с гражданкой Осокоревой, тридцати девяти лет, инвалидом второй группы, вошел неизвестный. На четвертом этаже он остановил лифт, под угрозой ножа забрал у потерпевшей сумочку, снял с руки часы и золотое кольцо. Затем опустил лифт на второй этаж, вынул из сумочки двадцать рублей и вышел, бросив в последний момент в кабину сумочку с документами…

Я раскрыл свой блокнот, записал адрес и фамилию потерпевшей.

– Вчера, в двадцать пятьдесят, – продолжал Севергин, – в доме одиннадцать по Ломоносовскому проспекту, при аналогичных обстоятельствах, преступник отнял десять рублей, часы и серьги у гражданки Селивановой, пятидесяти лет. Потерпевшая пыталась оказать сопротивление, и тогда преступник нанес ей демонстративное ранение ножом в плечо. В состоянии острого нервного потрясения гражданка Селиванова доставлена в Первую Градскую, где ей оказана медицинская помощь…

«Кто-то из местных ребят шурует, – подумал я, – с улицы Коперника на Ломоносовский пройти – только за угол свернуть; определенно видно, что лень от дома отойти, молодой, наверное…»

– Ровно через час сходное преступление было совершено также по соседству… – Севергин показал на плане-схеме точку. – В доме десять по улице Строителей. Здесь во дворе много зелени, темновато. Гражданин Боярский, семидесяти четырех лет, неожиданно столкнулся с каким-то молодым человеком. От удара упали на землю очки Боярского. С извинениями, очень любезно молодой человек помог Боярскому отыскать очки, которые оказались разбитыми. Неизвестный предложил проводить Боярского до квартиры. В лифте, под угрозой ножа, преступник отобрал у потерпевшего бумажник, снял с руки часы. Так же, как и в первых двух случаях, опустив лифт на второй этаж, преступник нанес Боярскому сильный удар ребром ладони по глазам и скрылся, предварительно бросив в кабину бумажник, из которого вынул семьдесят пять рублей…

Рита шепотом спросила меня:

– А как он выглядел, этот бандит?

За меня ответил Севергин:

– Во всех случаях действовал мужчина лет двадцати пяти, невысокого роста, узкоплечий, волосы темные, подстрижены ежиком, глаза карие, лицо бледное, нос прямой… Это данные, которые потерпевшие помнят определенно. И еще особенность: в первом случае он был в сером костюме, Осокорева запомнила – спортивного покроя, в двух следующих – в темном плаще с поднятым воротником…

– Ничего удивительного, – сказал я. – Позавчера было тепло и сухо, а вчера с утра похолодало и шел дождь. Вот он и надел плащ.

– Наверное, так, – кивнул Севергин. – По делу идет активная работа, район происшествий будет усиленно патрулироваться, а вы, товарищи, имейте в виду эту ситуацию, чтобы в случае сигнала отреагировать мгновенно. Служба «02» предупреждена…

– Слушай, Стас, – сказала Рита. – Но ведь это невероятный мерзавец! Ты обратил внимание, какие жертвы он себе выбирает?

Я молча кивнул. Объяснять ей, что, собственно говоря, все разбойники, грабители – мерзавцы, потому что финкой или пистолетом угрожают безоружному человеку, сейчас было неуместно. Я только сказал:

– У нас насмотришься всякого… – И сразу же пронзительно зазвенел телефон и замигала желтая лампочка на пульте.

Микито нажал тумблер и сказал в микрофон:

– Заместитель дежурного по городу слушает…

Мы все еще переговаривались о чем-то своем, таком, что связывало нас с прошедшим днем, только что проглоченным красным жерлом часов, шутили и огорчались, но все это было там – за незримым барьерчиком, когда Севергин еще не сказал: «Город принял!», потому что сводка Севергина, резкий звон и желтый блик сигнальной лампы Микито уже включили нас в долгую и муторную круговерть под названием «суточное оперативное дежурство по городу», и все, что происходило теперь с миллионами людей на сотнях километров улиц в бессчетном сонмище домов, стало нашим делом и нашей тревогой, нашим большим ожиданием неведомого, и Микито, прижимая трубку плечом, делал пометки в оперативном журнале, а потом, скосив на нас глаза, кивнул, дал отбой и сказал:

– Кража…

И все повернулись теперь к Микито, и я краем уха слушал его, хотя фиксировал только необходимую мне информацию, потому что по-прежнему смотрел на Риту, которая успела мне сказать:

– Ты совсем не изменился!..

Вот видишь, Рита, я совсем не изменился. Не повзрослел, не поумнел, не изморщинился?

А ты изменилась. Из хорошенькой угловатой девушки ты стала красивой зрелой женщиной. И нет в твоих глазах больше сияющей уверенности, что весь огромный мир, голубой и зеленый, создан, чтобы радовать тебя и служить тебе. Больше всего ты любила голубой и зеленый цвета. А теперь ты, наверное, любишь синий и оранжевый – ты ведь, в отличие от меня, сильно изменилась.

– …На улице Рихарда Зорге обворовали машину… – объяснил Микито.

Ах, Рита, как жаль, что и я сильно изменился!

Я бы так мечтал остаться прежним, тем веселым лопоухим парнем, который безумел в твоем присутствии, стараясь каждый раз совершить поступок такой сложности, что никто из моих друзей и попробовать не мог с ним поспорить, и тем не менее с каждым очередным подвигом отдалявшимся от тебя все больше и больше…

– …Ночью с «Волги» сняли левую переднюю дверь…

Помнишь, Рита, как ночью ты показала мне на асфальтовый каток в Уланском переулке – на всем каталась, а на катке не доводилось! – и через минуту я уже запустил его усталый астматический мотор, сел за жирную от смазки, еще теплую баранку, и мы с тобой покатили неспешно по всем Сретенским переулкам, в клубах едкого солярового дыма, с оглушительным треском, и я слепнул от счастья на поворотах, когда тебя прижимало к моей спине.

– …Машина принадлежит известному хоккеисту – олимпийскому чемпиону Алексееву, – закончил Микито и поджал губы, мимически изображая значительность происшествия.

– Дай указание в сто девятое отделение и поставь на контроль в Ленинградском райуправлении, – распорядился Севергин.

– Григорий Иваныч, я, конечно, не вмешиваюсь, – развел руками Микито. – Но ведь такой человек Алексеев! Можно сказать, ас нашей ледовой дружины!..

Микито был заядлый болельщик, а комментатора Николая Озерова почитал крупнейшим художником слова и с большим вкусом повторял его любимые словечки и выражения.

– Ну и что? – посмотрел на него поверх очков Григорий Иваныч.

– Так им там, на месте, слабо разобраться! Если наша группа выедет, Тихонов все организует в два счета! Ведь тут же понимать надо – это Алексеев! Когда он под шайбы ложится, тоже ведь о себе не думает! А ему какое-то паршивое ворье может сбить весь психологический настрой!..

Григорий Иваныч засмеялся, покачал головой, посмотрел на красное табло электрочасов:

– Пожалуй, ты прав. Время еще раннее, тихое. Пусть группа готовится на выезд, а ты, Стас, запроси…

Мы переглянулись, и Севергин кивнул:

– Я тебе потом все по рации передам…

Рита недоуменно посмотрела на нас, Григорий Иваныч усмехнулся:

– Беготня – дело нехитрое. Работать надо экономно.

Я стал набирать номер автомагазина, а Севергин уже перешел на селекторную передачу:

– Внимание! Товарищи дежурные территориальных отделений! Ожидайте у телефонов!.. Ожидайте у телефонов!.. Ожидайте у телефонов!

Желто-жемчужными пузырьками всплывали бесчисленные лампочки на сером металле генерального пульта – вся милицейская сеть Москвы замыкалась на селектор Севергина.

– …Прошу всех ожидать, не все еще сняли трубки. Товарищи, говорит ответственный дежурный по городу Севергин…

– Что вы чувствуете, заступая на дежурство по городу?

– Ответственность и тревогу: ответственность за порядок в городе и тревогу за человеческие судьбы… Из интервью с дежурным по городу

6. Григорий Иванович Севергин

Прежде чем начать циркуляр, надо дождаться, пока вспыхнут все лампочки на пульте: тогда ни один из дежурных не пропустит передачу. Время сейчас самое канцелярское – докладываются итоги за сутки, руководство на местах знакомится с обстановкой, «указников» – мелких хулиганов – собирают для поездки в суд; инструктируют на разводах дневную смену. Так что некоторые дежурные медлят, лампочки под номерами их отделений не подают признаков жизни. Но я их не тороплю – циркуляр не из самых срочных, пусть управляются с неотложными делами. Тихонов пока что пробивается в автомагазин.

– Алло, алло, магазин? Девушка, золотко… – Голос Стаса звучит бархатно, вкрадчиво – знает, чертяка, что секретарш с утра надо брать лаской. – Михал Борисыча нарисуйте, срочно нужен…

Видимо, секретарша проникается сознанием того, что Михал Борисыча доискивается человек не чужой, – Стас приглушенно бормочет в трубку:

– Михал Борисыч, голубчик, Тихонов из МУРа побеспокоил… а, ну да… Нужно… Помялись тут ребята немного… Двери передние, для «Волги»…

Выслушивает длинную тираду, с постным лицом кладет трубку, сообщает:

– Директор клянется дедушкой, что за два месяца дверей для «Волги» не было и в помине. И при всей любви к представляемой мною организации раньше чем в следующем квартале не обещает. Посоветовал обратиться в трест, а у меня уже все лампочки на пульте задействованы, и я передаю:

– Товарищи дежурные! Передача касается тех, у кого на территории находятся станции обслуживания легковых автомобилей… остальным можно отключиться… – На пульте волной проходит рябь от гаснущих лампочек, остается пять, десять, двенадцать… Ага, так. Продолжаем. – Запишите, товарищи. Надо подослать людей на станции обслуживания, пусть изымут неудовлетворенные заявки на ремонт или замену левой передней двери автомашины «ГАЗ-24». По мере поступления данных звоните. Повторяю… Левой передней двери «Волги»… Передача окончена, прошу положить трубки.

Тихонов тем временем беседует с трестом:

– Ну вы поймите, очень нужно… Где, на Хорошевской? А поближе нельзя?.. А-а, ну-ну… Большое спасибо! – И поворачивается ко мне: – Лично, говорит, для вас сделаю одну дверку.

Новенькая, Маргарита Борисовна, во все глаза смотрит на нас: похоже, она полагает, что мы решили достать потерпевшему взамен похищенной другую дверь – раз такой дефицит. Мы перемигиваемся, и я звоню дежурному ОРУД – ГАИ.

– Дементьев, скомандуй районным ГАИ быстренько поднять за две недели копии актов на аварии, где повреждена левая передняя дверь «двадцатьчетверки». Через двадцать минут перезвоню. Отбой.

В дверях зала возникает Задирака. Он прислоняется к телетайпу, скрестив на груди руки, – у него это означает немой укор: опергруппа готова, а мы тут прохлаждаемся.

– Давай, Стас, двигай, – хлопаю Тихонова по плечу. – По мере поступления данных будут передавать. – И поворачиваюсь к новенькой: – Хотите прокатиться для ознакомления? Случай не ваш, но так, для интереса…

Я-то вижу, что они со Стасом старые знакомые и давно не виделись вроде. Пусть пошепчутся…

– Если можно, я с удовольствием…

Поднялась, зацокала каблучками, а в глазах радость. Очень приятная женщина.

Из Гагаринского района звонят: кабаны забежали. Надо разобраться, а то еще людей покалечат.

– Гагаринский? Ответственный дежурный по городу Севергин. У вас около шведского посольства кабаны появились, граждане сообщают. А? Конечно, дикие. Вышли наряд, чтобы неприятностей не было. Доложи…

– Охотинспекция? Главное управление внутренних дел, дежурный по городу Севергин. В Гагаринский район кабаны забежали. Подключитесь? Ага, связываю вас с дежурным Гагаринского райуправления…

Дежурная часть Главного управления внутренних дел принимает немедленные меры в связи с природными явлениями, угрожающими здоровью и безопасности людей. Из инструкции

7. Младший инспектор-кинолог старшина милиции Юрий Одинцов

Если верить науке, то думать может только человек. А собачка пробавляется рефлексами. У меня, конечно, нет причин спорить со всеми этими учеными – доцентами там или академиками. Но только мне кажется, что в их расчетах сильная ошибочка имеется. Может быть, они и сами искренне верят, будто собачка не способна думать, но происходит это у них, конечно, от недопонимания.

Думают собачки. Хоть разбери меня на части, я не поверю, что существуют рефлексы сообразительности, отваги, верности и любви. Собачки во всем как люди. Среди них есть умники и тупицы, ледащие и неутомимые, трусливые и храбрые, злыдни и добряки, весельчаки, уныльцы, жмоты и расточители, есть скромные таланты и важные бездари.

Как говорит наш инструктор капитан Емец: у них только второй сигнальной системы нет – разговаривать не могут. Но это ведь они по-человечьи не могут! И большинство людей их не понимает. А кто понимает, тому известно, что собаки думают.

Когда я прихожу утром к Юнгару, стоит мне переступить порог дежурной части, он начинает тоненько, счастливо выть, срываясь на басистый лай, а до вольеры еще добрых сто метров. Отпираю защелку, и он вылетает из домика – громадный головастый волчище, – и вой его как пение, и визг как смех, он лает и урчит, прыгает и катается по земле, потому что знает – и еще один день мы проживем вместе.

Я сажусь на скамеечку, и Юнгар без команды устраивается против меня, и смотрит мне прямо в лицо своими красивыми выпуклыми глазами, и скалится, язык на сторону, пока я достаю из кармана ломтики докторской колбасы, жирок от ветчины, кусок сахара. Казенная пища – мясной суп из пшена с картошкой – питательна, да не лакома. А у хорошей собачки, как у всякого порядочного человека, свои пристрастия и слабости.

И вторая сигнальная система нам не нужна. Смотрю я ему в глаза и слышу неспешные будничные Юнгаровы мысли. Проводник Шалаев вчера на раздаче супа выгреб своему Карату все мясо, а Юнгару оставил больше крупы и костей, и Юнгар обиделся – не жалко мяса, а жалко, что Шалаев такой мелкий; и Юнгар зарычал на него, Шалаев замахнулся, и Юнгар слегка тяпнул за сапог – пусть знает. Приходил доктор, но без меня Юнгара смотреть не стал – ни одна собачка без проводника никому не разрешит себя трогать. По ночам теперь стало холоднее – звезды ближе и ярче, от этого грустно и нежно на душе, хочется выть. Собачка Фархад вчера уехала на задание с проводником Костиным и больше не вернулась…

– Юнгар, ранили вчера Фархада. Ножом. Ты помнишь, как нож в руке перехватывать?

Юнгар открывает свою розовую пасть лохматого крокодила и осторожно берет клыками мою правую руку – между локтем и кистью.

Еще в школе я читал книжку, и там было написано, что какой-то умирающий человек понял одну очень важную вещь: мы все уже когда-то жили на этой земле, только совсем в других обличьях и качествах: мы могли быть римскими императорами, или египетскими рабами, или тягловыми волами, или вольными птицами.

Я в своей прошлой далекой жизни был собакой.

… – Милиция слушает…

– Говорит дежурный врач Второй Градской больницы. Сейчас поступил больной Николай Зозуля, восемнадцати лет, с сильными ушибами головы и лица. Избившего его человека он знает, но отказывается назвать. Говорит, что хочет сначала выяснить, готов ли тот заплатить за нанесенные ему побои, в случае отказа намерен привлекать его к ответственности.

– Я сейчас к вам пришлю работника отделения милиции. Если у Зозули такие этические сложности, мы обоих привлечем за хулиганство… Отбой… Сорок шестое?

8. Водитель оперативной машины сержант Александр Задирака

Когда мы с поворотом пролетаем через Трубную площадь, крик сирены полощется за нами, как едкий синий выхлоп.

Тихонов недовольно косится на меня, но молчит. Вот чудак-человек! Мы же не катафалк – это им нужно ехать печально и медленно. А у нас расчет на скорость. Я не скажу, конечно, что Тихонов опасается ездить со мной в быстром режиме, он парень крутой, но ему мои скорости – перегрузка для нервов. Я ему говорю: «Товарищ капитан, вам, может быть, шестьдесят кэгэ – это груз, а для штангиста Ригерта – в руках авосенька; для кого-то шестьдесят кэмэ – это езда, а мне – глухое торможение!» А он мне: «Хвастун ты, Задирака!» Я чуть не задохнулся от таких слов. У нас в стране, может, два миллиона шоферов имеется, а у меня шестое место во всесоюзных автогонках. И то если бы насос-ускоритель не подкосил, еще неизвестно, как бы все сложилось. Хотя этих двух литовцев, братьев Гедрайтисов, и Рапопорта с ЗИЛа я бы все-таки, пожалуй, не обставил. У них ведь, как ни крути, международный опыт, и машину они, пожалуй, больше тетешкают.

Да, так я о чем толкую: в нашей жизни все решает скорость. Все мы гонщики в одном огромном ралли. Сейчас к экзаменам по мастерству без испытания на скорость никого не допускают. И это во всем – играешь ты в хоккей, водишь спецмашину, защищаешь какие-нибудь там диссертации или ловишь преступников. Мчимся мы по этапам как оглашенные, и судье-хронометристу наплевать, по проселку ты сюда прикондехал или по автобану прикатил, у него один отсчет: фора – три минуты, движение идет по графику, или 36 штрафных баллов за опоздание.

Жаль, конечно, что Тихонова жизнь на скорости не волнует, много он от этого теряет. Он из-за этого сыщиком великим не станет и в чины большие не продвинется. Но правда, каждый сам себе дорогу выбирает. Ему по душе тихий скок полированных коней на шахматных клетках, а по мне не может быть слаще мига, когда у тебя в моторе бешено заревели сто осумасшедшевших лошадей, которых я враз вздыбил безжалостной шпорой акселератора и под захлебывающийся вопль сирены погнал с Петровки, по асфальту, по улицам, через жизнь…

… – Товарищи дежурные, внимание! Внимание! Говорит Севергин! Все взяли трубки? Передаю сообщение. Прошу информировать все сберегательные кассы, расположенные на вашей территории, о необходимости внимательно присматриваться к клиентам, которые будут продавать трехпроцентные облигации десятирублевого достоинства, свернутые трубкой. Пачка облигаций может быть завернута в коричневую бумагу и перевязана красной шелковой ленточкой от конфетной коробки. Листы облигаций старые, мятые, на многих – сальные пятна. В случае возникновения подозрения принять меры по задержанию клиента. Отбой…

9. Рита Ушакова

Желто-синий кораблик наш вспарывает уличное движение будто нож. Смешной бойкий парень Задирака гонит машину удивительно быстро, плавно и красиво. Может быть, водить автомобиль – это тоже определенный дар? Задирака поворачивает ко мне острый профиль – сверкающая шитьем фуражка чуть набекрень, кокарда ровно посредине лба – и говорит со сдержанным вызовом:

– А вы знаете, Маргарита Борисовна, что с шоферской профессии начинается стирание грани между трудом умственным и физическим?

– Да-а? – удивляюсь я.

– А как же иначе? От физического труда у меня – только педали нажимать и баранку подворачивать. Все остальное – чисто умственное. Глазомер, реакция, контроль дорожной обстановки…

– Мне кажется, что твой труд скорее стирает грань между городом и деревней, – сказал без улыбки Тихонов. Похоже, что он недолюбливает шофера.

А мне этот парень чем-то симпатичен – в нем бьется одновременно тысяча сердитых быстрых пульсов еще не удовлетворенных желаний и неосознанных стремлений, он весь в непрерывном движении, он искрит, как заряженный аккумулятор.

Мчится по улицам наш желто-синий кораблик, похрипывая сиреной, «дворники» сбрасывают со стекла дождевые капли. Мне хочется всмотреться получше в лицо Стаса – такое же, как в последнюю нашу встречу, грустное и сердитое, беззащитное и неприступное. И это только в первый момент мне показалось, что он совсем не изменился. Но как-то неловко рассматривать его в упор, и я потихоньку подглядываю в зеркальце над лобовым стеклом. В его лице появилось что-то несовместимое – грустно-спокойный взгляд и чугунные желваки на скулах.

Ах, Мнемозина, прекрасная и строгая богиня памяти! Как долго ты не давала мне покоя своими вестями из прошлого, как долго сомнения и раскаяние заставляли все прикидывать и оценивать заново, и горечь от собственной глупости, боль от сознания своей эмоциональной неповоротливости чуть было не стали ощущением мира вокруг меня.

И только тогда Мнемозина, чьи причуды мне непостижимы, отступилась. Она ушла от меня, как раздосадованный кредитор, понявший, что с этого должника больше ничего не получишь. И воспоминания перестали мучить.

В них не было больше Стаса, а остались только какие-то неустроенности и сложности нашего с драконом повседневного быта и унизительное воспоминание о суде, где Костик, красиво формулируя, объяснял причину развода тем, что мы не сошлись характерами, а во всем остальном я очень достойный человек и хороший, можно сказать, проверенный товарищ. И я старательно избегала мысли о том, как хорошо, что людям, любившим друг друга и не успевшим поставить печать о браке, а потом расставшимся, не надо впоследствии ходить в суд, объяснять, что мы не сошлись характерами, амбициями, взглядами, планами, выносливостью чувств и долготерпением наших недостатков. Потому что в суде мне надо было бы объяснять, что Стас не обращал внимания на мои недостатки и чувства его были больше и глубже, он сочувствовал моим планам и всерьез разделял ту взбалмошную ерунду, которую я считала своими планами. Его не огорчали мои амбиции, и потому мы с ним сходились характерами. Его любовь и доброта были больше моей эгоистической погруженности в себя. И мы сходились характерами. Мы ведь сходились характерами?..

…– Милиция слушает, помдежурного Дубровский…

– Молодой человек, подскажите, пожалуйста, где можно купить боржоми…

– Повторите, не понял.

– Я спрашиваю, где можно достать минеральную воду боржоми или ессентуки № 17. Дело в том, что у меня холецистит и язвенная болезнь…

– Обратитесь, пожалуйста, в специализированный магазин «Минводы».

– Ха! Там нет! Я и подумал, может быть, вы в курсе дела…

– Извините, не знаю. Отбой…

10. Старший инспектор МУРа Станислав Тихонов

По-моему, один Задирака умеет с такой скорости подтормозить плавно, мягко и в то же время мгновенно. Короб «уазика» только покачался немного на рессорах и замер. Я открыл дверцу, выскочил и галантно подал руку Рите. Чинно вышел следователь, за ним с облегчением вывалился наш «халдей», отирая взмокший лоб платком. «Когда я лечу в самолете или еду с Задиракой, я вспоминаю о Боге», – объяснил как-то Халецкий. Сейчас, в присутствии Риты, он как-то подтянулся и шуткует чаще обычного.

– Приступаем к раскрытию преступления века! – заявляет он, поблескивая стеклышками пенсне.

Обычно я ввязываюсь в дискуссию, но сейчас спорить не хотелось, я сказал только:

– Значительность преступления определяется не только характером содеянного, но и личностью потерпевшего, – и посмотрел на Риту.

А она как раз и уставилась на личность потерпевшего, который встречал нас у подъезда своего дома. Собственно говоря, всякий владелец телевизора давно знаком с этим сильным, выразительным лицом, на котором выделяется мужественный, немного удлиненный нос, – сколько раз мы слышали взволнованный голос Николая Озерова: «Вот он, один из главных форвардов нашей ледовой дружины, девятикратный чемпион мира…» и т. д., пока камера показывала нашего будущего потерпевшего крупным планом. А теперь мы его видели не на экране, а «живого», в застиранном, пузырящемся на коленях олимпийском костюмчике, в кедах и без клюшки.

И вполне понятно, что Рита так на него смотрела, мне и самому было интересно с ним познакомиться.

– Как они уловчились, козлы! – сказал Алексеев, не теряя времени на протокольные церемонии. – Машина под окном стоит, эт-та надо же! Мне бабку ехать встречать, главное дело…

И на лице его не было скорби, а только безмерное удивление ловкости «козлов» да озабоченность – как же бабку встретить без двери?

Мы подошли к его машине – без двери она выглядела как-то ущербно, жалко. Пока Халецкий принялся разбирать свой криминалистический чемоданчик, мы строили версии, что, как известно, предшествует всякому научно обоснованному поиску. Один лишь Юра Одинцов, наш кинолог, «выгуляв» Юнгара, бездумно окунулся в работу: дал что-то ему понюхать, и тот немедленно взял след. Юра так нам и крикнул: «Взя-ал!» – и бросился за псом, который с визгом промчался метров семь и вдруг встал как вкопанный, описал несколько кругов вокруг самого себя и, жалостно виляя хвостом, зафыркал громко – след явно и окончательно исчез, будто тот, кто его оставил, взлетел в воздух. Но Юра тут же приземлил мое фантастическое предположение.

– Преступник сел здесь в машину, – сказал он, достал из верхнего кармана частую расчесочку и стал обихаживать густые рыжие усы, которые отпустил совсем недавно, а теперь берег и холил, как всякую новую вещь.

– С этой идеей, пожалуй, стоит согласиться, – серьезно сказал Халецкий. – Автомобильные двери суть бремена тяжелые и неудобоносимые…

Рита засмеялась, и я с завистью посмотрел на Халецкого. Потому что стоило мне подумать о том, что с Ритой надо вести себя как можно естественнее, и меня сразу застопорило, точно в былые школьные времена, когда я мог выкинуть – ей на погляд – любой фортель, но молвить человеческое слово был не в силах совершенно. Все же я напрягся и сказал рассудительно:

– Пешеходу эта дверь ни к чему. Конечно, ее увез автомобилист.

Халецкий отошел немного и принялся щелкать своим «Контаксом», снимая место происшествия по правилам судебной фотографии; следователь, присев на корточки, осматривал стойку двери, а я связался с Григорием Иванычем. «Не все пока ответили, соберу – я тебя вызову», – пообещал Севергин и отключился; видно, был занят чем-то поважнее.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.