Вероника Иванова

Нити разрубленных узлов

Да, только вместе!

Узел первый

Где-то…

– Снег слишком чистый.

Слова улетают в колкую пустоту морозного воздуха. Далеко-далеко. По крайней мере, благополучно добираются до вечнозеленых свечек мериссы, стройными рядами окаймляющих лужайку перед особняком. Летом эта поляна наверняка беспощадно атакует глаза местных жителей яркими пятнами цветников, а сейчас всего лишь убаюкивает взгляд нетронутой белизной снежного ковра.

Убаюкивает?

– И ровный. Словно нарочно выгладили.

Имеют ли смысл мои размышления вслух или вовсе ничего не значат для вечности, которая наблюдает за размеренно-скучным сном имперской провинции, неважно. Вон, Герто, шагающий немного впереди и вполне себе бодрствующий, даже ухом не ведет. Делает вид, что не слышит, хотя можно не сомневаться: слух у потомственного следопыта отменный. При желании легко выиграть пару монет у приезжего простака можно поспорить, что мой напарник способен услышать, как падают снежинки, срывающиеся с подошвы сапога, когда я поднимаю ногу для следующего шага. Падают обратно, на покореженный нашим присутствием белый ковер.

Или все-таки перед нами расстилается скатерть стола, накрытого для пусть и незваных, но дорогих гостей? Вполне возможно. Кому-то из здешних обитателей вскоре придется дорого заплатить за свои шалости. Без всяких скидок. Сначала – нам с Герто, потом Крылу попечения. И жаль, что во втором случае плата будет взиматься полновесным золотом, когда по совести следовало бы заменить ее на…

– Точно. Прибирались.

Герто чуть недовольно дергает пальцем. На правой руке. Указательным. Остальные продолжают безмятежно обнимать рукоять даб-дора.

Надоела моя бесполезная болтовня? Понял. Затихаю.

У меня пальцы тоже время от времени вздрагивают, но не из-за волнительного нетерпения, а чтобы чуть взбаламутить застаивающуюся на холоде кровь. Перчатки помогли бы ослабить, а то и вовсе погасить обжигающие прикосновения последнего весеннего морозца, только костяные плашки рукоятей надежнее всего цепляются за человеческую кожу, теплую и живую.

А вот прочим частям тела не холодно, скорее наоборот. Поэтому больше всего мы похожи сейчас на двух медуз с Зубастого побережья, лениво прогуливающихся по своим владениям. Ни единого резкого движения делать попросту нельзя, иначе особое двойное плетение шерстяных нитей начнет свою работу, задерживая тепло плоти и направляя его на разогрев мышц. Достаточно будет одного прыжка, пружинистого шага или оборота на три четверти, чтобы мы оказались готовы к…

К тому, ради чего сюда пришли.

Позади медленно растет хвост следов. Если обернуться и прищурить глаза, чтобы притушить белое сияние, то можно заметить легкую поземку, облизывающую пушистые края потревоженного снежного покрова. Посреди полного безветрия она должна бы настораживать, но только не нас. Я не оборачиваюсь, а Герто и подавно. Мы и без подтверждения знаем, что Кана следует за нами верной тенью, никогда не отвлекающейся на что-либо, кроме приказа. Еще три года назад я бы первым посмеялся над своей нынешней уверенностью, но, когда Либбет проснулась, все вопросы и сомнения смело в угол. Вместе с песком, который вечно норовит пробраться в дом на подошвах сапог.

Парадное крыльцо все ближе, покрытое ровным слоем снега. Выбеленное на всю глубину. Не надо быть большого ума, чтобы почувствовать неладное, взглянув на козырек крыши, который как раз и не должен пропускать на площадку перед двустворчатыми дверьми всякую пакость вроде воды, особенно замерзшей.

Заметали следы? Конечно. Только перестарались. Впрочем, если не присматриваться…

Лентяи из здешнего Крыла охранения и не присматривались. Зачем тратить силы понапрасну, если вокруг полно доброхотов, следящих за соседями пристальнее, чем за собственным кошельком? Что там говорила Имарр, брезгливо поглядывая в текст очередного доноса? Спокойствие, царящее в удаленном от городской черты имении, настораживало супружескую чету, совместно встретившую старость еще в ту пору, когда я был беззаботным ребенком. Все прошлые годы в просторном доме не реже чем ежемесячно собирались молодые столичные гуляки. Не то чтобы они сильно шумели или чинили другие неудобства окрестным жителям, но каждый раз старались о себе заявить. А что сейчас? Зима минула, весна скоро вовсю разгуляется – и тишина кругом. Подозрительная.

Кто-то возразил бы, что могло быть выбрано другое место для сборищ. Например, развлечения нашлись поближе к столице. Да и вообще, причин, чтобы не покидать теплую постель с утра пораньше, при желании можно найти много. Убедительных и разумных. Но только не в том случае, если чувствуешь приближение нового приступа скуки.

Жизнь вообще скучная штука. Весело бывает лишь первые разы, пока получаешь от нее тумаки, а потом, по прошествии не такого уж и большого времени, приноравливаешься делать шаг в сторону, когда назревает новая угроза благополучию. Привыкаешь выживать. И дело не в том, что враги все поголовно тупы и предсказуемы: предсказуемы и ограничены твои ответные выпады на их атаки. Проще говоря, довольно выучить пару-тройку надежных приемов, и из любых, даже самых опасных и запутанных, обстоятельств выйдешь без потерь. Ну почти.

Снег мутными змеями взвивается вокруг нас, сплетаясь в изгородь. Ажурную, но стремительно и заблаговременно уплотняющуюся в тех местах, куда направляются стрелы.

Да, наивно предполагать, что никто не попытается остановить наше приближение еще издалека. Но столь же наивно надеяться, что у нас нет на этот случай соответствующего средства обороны. Будем считать, что глухим шорохом стрел, отлетевших от непробиваемой преграды, прозвучало своего рода приветствие. И вызов конечно же.

Они появляются внезапно. Встают, опрокидывая снежный ковер. Высокие, широкогрудые, натренированные подолгу задерживать дыхание. Дети какого-то из племен северных земель, рождающиеся со способностью приручать самый лютый холод. Ну что ж, прятаться они научились, признаю. А как насчет драки?

Поле боя делится пополам, уж слишком далеко я отпустил Герто. Хотя спина к спине мы все равно больше мешали бы друг другу, чем помогали. Зато наши противники наверняка думают иначе. Пусть по их плоским широкоскулым лицам ничего осмысленного и не прочитать, всем известно: войско, разделенное на несколько частей, становится во столько же раз слабее. А вот к нам двоим это не относится, потому что каждый из нас изначально сам по себе. Каждый сам себе армия. Пока что выходит трое на одного, да еще стрелки где-то в доме или рядом с ним. Много это или мало? Сейчас увидим.

Главное, выбрать правильное место для стартовой позиции. Ну или хотя бы не шибко проигрышное. Для меня таковое находится точно посередине между левым и средним противниками, но, конечно, до намеченного пятачка не так просто добраться, пока ряды врагов сомкнуты. Правда, на подобный замок у меня всегда есть отмычка.

Делаю шаг. Еще один. И еще.

Качаюсь на волнах невидимого моря. Если присмотреться, возвращаюсь всякий раз туда же, откуда начинал движение, но, поскольку шаги становятся все шире, кажется, что перемещаюсь в сторону. А вот в какую – выбирает противник. Каждый для себя, потому что каждому из них сейчас видится свое. Своя собственная иллюзия.

Крайний слева противник не выдерживает раньше других и делает выпад коротким мечом, наконец-то раздвигая ущелье между собой и своим напарником до нужной мне ширины.

Раскачанный шаг, сразу же сменяющийся другим, таким же танцующим, но уже четко направленным, переносит меня вперед, на клочок тверди, откуда когти даб-доров легко достают до боков северян. Боков, которые свободны от брони, потому что железо – не лучший спутник для прогулки по морозу.

Еще шаг. Поворот.

В ответ оба атакуют сразу же. Зло, обиженно и растерянно. А кого они ожидали здесь встретить? Медноголовых солдат, действующих всегда и всюду только по уставу?

Лево-право, лево-право. Шаг. Поворот.

Чужое дыхание мокрым хлыстом достает до лица, и в глубине памяти понемногу начинает просыпаться страх оказаться убитым.

Снег нехотя опадает с моих противников, открывая взгляду одежду, собранную из кусочков коротко стриженного меха, светло-рыжие завитки длинных волос, выбившиеся из-под недостаточно плотно застегнутых капюшонов, тонкие ремни, густой сетью покрывающие торс, ноги и руки…

Так вот как они управляют теплом своего тела! Любопытно. Жаль только, расспрашивать о подробностях будет некогда. И некого.

Сила и опасность смертоносного танца галассы кроется именно в близости к тому, кто легкомысленно согласился составить тебе компанию. И неважно, где танцуешь, посреди чистого поля или в лабиринте извилистых коридоров: тесным, как объятия, можно сделать любое пространство.

Северяне путаются в ногах, стараясь поймать незнакомый ритм. Натыкаются друг на друга, многократно упрощая мою задачу. А ведь если бы оставались стоять на месте, мне было бы куда сложнее добираться до победы…

В конце концов один из них, видимо самый сообразительный, отходит подальше в сторону, полагая, что увеличившееся расстояние станет ему помощником. В какой-то мере так и могло случиться, только спираль галассы уже раскручена, и мне требуется всего лишь три шага, чтобы вновь оказаться рядом с намеченной жертвой. Правда, не лицом к лицу, а со спины.

Вот теперь можно воспользоваться клыками. Прямо под ребра.

Он успевает понять, что просчитался, но не более: на следующем же вдохе рассеченные легкие тонут в крови, и первый из моих противников падает на истоптанный снег.

Двое оставшихся переглядываются, словно стараясь договориться, как действовать, но, пока они это делают, я снова приближаюсь. Выхожу на позицию атаки.

Они расходятся, собираясь зажать меня в клещи, и приглашающе скалятся. Киваю, удлиняя шаги, чтобы на последнем почти припасть к земле. Клинки свистят где-то над головой, значительно выше, чем это может оказаться опасным, а клык даб-дора в правой руке взрезает ремни, крест-накрест перехватывающие голень одного из северян.

Проходит совсем немного времени – я едва успеваю сделать три шага, – и движения воина, чье тело лишилось ременной поддержки, заметно замедляются. Вот он, удобный момент завершить начатое, но делать танец таким коротким… Жалко. Ведь скука только-только ослабила хватку.

И все же приходится благосклонно принять щедрый дар случая, когда северянин, осознавший, что лишен одного из своих преимуществ, возможно самого главного, бросается в отчаянную атаку. А на мою долю остается только разочарование скользить мимо, чуть прижимая режущую кромку клыка к его шее там, где волоски бороды становятся совсем редкими.

Третий противник отступает немного назад, явно показывая, что безрассудно нападать не собирается, но и просто так оружие не сложит.

– Тебе еще не надоело? – спрашивает Герто, и я невольно бросаю короткий взгляд в его сторону.

Как и можно было предположить, следопыт со своей долей врагов уже давно разобрался. Наверное, за первый же проход. Но ему, в отличие от меня, скучно не жить, скучно рисковать жизнью.

– Сейчас закончу.

Он еле уловимо пожимает плечами, вновь отрешаясь от мира.

Чем Герто занимается в такие минуты, не знает никто. Может быть, разговаривает с предками. Может быть, сочиняет поэму для своей возлюбленной. Иногда кажется, что ему известно нечто невероятное, нечто такое, что придает человеческому существованию глубокий и драгоценный смысл. Наверное, подобное знание могло бы помочь мне победить скуку, но все никак не соберусь разузнать, в чем оно состоит.

Впрочем, достаточно и того, что Герто будет стоять рядом, ожидая завершения моих дел, по меньшей мере, до вечера. Или до конца вечности, если нам суждено подойти к нему вместе. Да, каждый из нас сам по себе, но только в бою, потому что галасса – танец, в котором не бывает партнеров.

Северянин понимает, что обречен: даже если случится чудо и побежденным все-таки окажусь я, в пяти шагах к югу от пятачка последнего боя расслабил мышцы человек, не оставивший своим противникам ни единого шанса. Однако обреченности не хватает, чтобы заставить безрассудно атаковать, и рыжебородый враг напротив меня напряженно приминает ступнями снег, не отводя взгляда от… Моих ног, которые все так же пританцовывают, рисуя на поляне дугу следов, становящуюся все шире и шире.

Не люблю первым наносить удар, но заставлять Герто ждать еще хотя бы четверть минуты кажется кощунственным, особенно если взглянуть на его юное лицо, наполненное покоем. Более безмятежны только надгробия на семейных кладбищах, а я с раннего детства считаю осквернение могил самым последним из недостойных поступков.

Танец подходит к своему завершению, а я к северянину. В три шага. Первый – самый длинный, остальные почти семенящие.

Подхожу. Кланяюсь, с искренним сожалением разводя руки в стороны, и клыки даб-доров тускло подмигивают ничего не понимающему смертнику. А потом поклон плавно переходит в прыжок, и я взлетаю над рыжеволосым гигантом, запоздало задумываясь, хватит ли силы толчка, ведь это препятствие оказывается выше обычных почти на ладонь.

Силы хватает. Ступни касаются пушистого снега за спиной противника, а когти – да, теперь уже когти, а не клыки, потому что бить назад всегда удобнее когтями, – впиваются в плоть, спрятанную под мехами и кожей.

Первый. Второй. Третий. Расчет окончен.

Герто осуждающе зевает, поворачивается и продолжает прерванный нелепой засадой путь. Я отправляюсь следом.

Стрелки так и не показываются, наверное, предпочитают сбежать, а не вступать в бой, тем более свою плату они, скорее всего, получили заранее. Как, впрочем, и эти рыжебородые на лужайке. А зачем мертвецам золото?

Дверь конечно же крепко заперта, но нам не приходится даже задумываться о замках и засовах, потому что у нас есть Кана: створки распадаются на щепки, труху и стальную стружку, а пройти через облако пыли, повисшее в дверном проеме, смог бы и ребенок, едва научившийся ходить.

Широкая лестница ведет на второй этаж, прямо к просторной зале, над которой вместо потолка раскинулось прозрачное стеклянное небо. Здесь светло. Очень светло. Сегодня за облаками не видно солнца, поэтому хозяева дома зажгли сотни ярких свечей, чтобы обмануть природу.

И природа обманулась.

Герто предупреждающе поднимает руку, но я и сам вижу, что представление уже началось, а становиться еще одной парой актеров на этой сцене мы не собираемся. Только внимательно понаблюдаем за разворачивающимся действом, благо оно будет совсем недолгим.

Их пятеро. Не так много, как можно было бы ожидать, но и немало.

Молодые. Почти дети. Пальцы брюнетки, обернувшейся на звук наших шагов, не отмечены даже следами наперстка, хотя всем известно, что добропорядочная девица на выданье должна уметь вышить на свадебном покрове имя своего будущего мужа.

Одеты в самое лучшее, самое изящное и драгоценное, когда разумнее было бы накинуть на себя одну лишь простыню. Неужели думают, что тело, закованное в корсет или не менее тугой камзол, скажет им спасибо после многих месяцев неподвижности?

А впрочем, думают ли они вообще хоть о чем-то, если собрались рано утром вокруг пустой хрустальной чаши?

Вернее, почти пустой.

Быстрые взмахи раскрывающихся черно-синих крыльев невозможно уловить глазом. Кажется, что бабочка, покинувшая надежное убежище кокона, замерла на краешке изъеденного своим предыдущим воплощением листа, а вот воздух вокруг нее быстро и ощутимо мутнеет облаком пепла над потухшим пожарищем.

Я непроизвольно закрываю ладонью нос и рот. Герто делает то же самое, хотя нам ничто не может угрожать: хрупкое создание, столь неуместное посреди снегов и морозов, живет всего несколько минут, успевая наделить своим ядовитым даром лишь тех, кто находится рядом.

Тех, кто готов его принять.

Тех, кто жадно склоняется над прозрачным сосудом и дрожащими ноздрями втягивает в себя мертвенно-серый туман.

Вдох. Другой. На третьем они падают. Кому повезло – обратно, в покинутое было кресло, кому не повезло – на паркетную мозаику пола. Проходит минута, и в зале больше нет блистательного общества, собравшегося в ожидании чуда, остались только безвольные тряпичные куклы и вялое насекомое, сейчас не вызывающее ни восхищения, ни трепета.

Лезвие даб-дора срезает верхушки горящих свечей, и канделябр летит, направленный рукой Герто, в самую середину стеклянного купола, который через мгновение звонкими осколками осыпается вниз, прямо на людей, лишившихся сознания. Да, кто-то из них непременно поранится, но намного важнее убить морозным воздухом дитя знойного юга, а что касается этих несчастных…

– Кана?

Она приходит на зов, вихрем врываясь в потолочный пролом и повисая над столом, в центре которого доживает последние мгновения существо, ставшее проклятием империи Дайа. Под длинным подолом пышной юбки не видно ног нашей защитницы, но мне почему-то кажется, что Кана пританцовывает от нетерпения. Впрочем, так и должно быть: девочка хочет поскорее приняться за свою работу, а наша на сегодня закончена.

Мы с Герто возвращаемся обратно, туда, откуда начали ленивый путь двух медуз, – к просторным саням, по бокам запряженным пепельногривыми вивернами. Звери дремлют, положив лобастые головы на лапы, не отвлекаясь даже на наше приближение. Только когда сани, скрипнув, чуть приседают под добавившимся весом, справа раздается недовольное урчание разбуженной кошки.

Проходит еще минута или две, и теперь взрыкивают уже все виверны, потому что к двум живым присоединяются пять полуживых тел, принесенных ветром из ладоней заботливой Каны. Да и она предпочитает занять место рядом со своими подопечными, а не добираться до города на крыльях природной магии. Должно быть, устала. Хотя кто их знает, этих «выдохов»…

Виверны напрягают спины, раздвигая кожистые крылья, делают несколько бесшумных шагов по снегу, каждый раз зябко отряхивая лапы, и поднимаются в воздух. Ремни упряжи натягиваются, заставляя нагруженные сани последовать примеру зверей, умеющих летать, и земля, накрытая белым плащом, начинает уходить вниз.

Видно, что Кане больше всего прочего хочется сейчас вздремнуть, но она не позволяет своим глазам закрываться. Ответственная девочка. Знает же, что «вдохам» сейчас ничто не угрожает. Это раньше, еще во времена моего детства, на караваны, подобные нашему, частенько нападали, чтобы сжечь на большом огне тех, кто переступил границу мира. Это теперь защитников старых традиций приструнили. По непонятной причине, кстати, ведь недовольных со временем не становится меньше. Более того, в столице, как утверждает свежая сплетня, их ряды медленно, но верно пополняются представителями весьма влиятельных семей.

Хотя торговать «вратами мечты» все равно будут, даже под страхом смертной казни до седьмого колена. Уж больно хороший куш можно получить. И покупатели всегда находятся. Мне, помнится, тоже предлагали купить. Только со временем ошиблись: я к тому дню вдоволь насмотрелся на застывшую в странном сне Либбет и всерьез подумывал лишь о том, чтобы поскорее удрать от столичных соблазнов.

До усыпальницы меньше часа лету. Вот под нами еще проплывают снежные поля с первыми прогалинами, оставшимися от недавней оттепели, а стоит отвести взгляд или зажмуриться на мгновение, и в нескольких футах от полозьев саней уже горбятся черепичными спинами дома на окраине Наббини.

Городок маленький, ничем не примечательный, удаленный от излюбленных имперской знатью мест времяпрепровождения. Словом, лучшее место, чтобы жить спокойно. Правда, здешний покой требовался вовсе не мне: я взвыл от скуки уже спустя дюжину дней, когда перезнакомился со всеми местными красавицами и мудрецами. Но моя свобода была связана по рукам и ногам ожиданием пробуждения племянницы, и пришлось смириться. Вернее, повнимательнее принюхаться к тому, чем время от времени дышал захолустный городок. А потом зверь и в самом деле, как это обычно происходит, выбежал на ловца. Лоб в лоб…

Виверны входят в спираль приземления. Примерно три с половиной круга, и лапы наших ездовых животных мягко пружинят, касаясь припорошенных инеем камней брусчатки. На высоких галереях внутреннего двора не видно ни единой живой души. Точно так же пусты и стены просторного дома, лишенные малейшего отверстия. Свет здесь не нужен, обилие свежего воздуха и вовсе ни к чему, потому что «вдохи» все равно что мертвецы: им и слабого сквозняка хватит. Эти простые вещи мне объяснили, еще когда я обустраивал покой Либбет. Правда, тогда в жестокую правду верилось с трудом, и уши сами собой пропускали мимо любые слова, хоть чем-то ужасавшие воображение. А потом насмотрелся. Привык.

Кана, спрыгнувшая с саней еще над усыпальницей, парит над нашими головами в невидимых струях холодного воздуха и при этом блаженно щурится, как будто сейчас на дворе не студеное начало весны, а лето в самом разгаре.

Неужели не чувствует разницы? Или ее тело столь беспрекословно подчиняется приказам разума? Тонкое полотно на лифе платья вряд ли способно защитить и от мороза, и от жары, а на коже, как ни присматривайся, ни единого пупырышка не заметно. Завидная власть над самим собой. Да и над окрестной природой тоже. Вот только завидовать что-то не получается. По крайней мере, у меня.

С натугой отворяется невзрачная дверь, и к нам выходит сторож, кутающийся в наборный плащ из кроличьих шкурок. Суровый, как сама усыпальница, старик оглядывает неурочную работу, покоящуюся в санях, вздыхает, делает рукой знак, мол, тащите все это за мной, и направляется к створкам ворот.

Звякает дужка открытого замка, шуршит сдвигаемый в сторону засов. Главный проход к местам временного упокоения распахивается, как пасть зевающей виверны. Темная и дурно пахнущая. Да и как она может не пахнуть, если «вдохи» пусть и мертвы, но только на одну половину, а та, вторая, которая еще сохраняет связь с этим миром, делает все то же самое, что и живые люди. Конечно, сторож присматривает за вверенным ему складом, но не более. Найдутся желающие ходить за своими незадачливыми родственниками или возлюбленными – пожалуйста. Не найдутся – раз в месяц младшие Перья Крыла попечения обметут, обмоют, белье сменят. В полном соответствии с количеством монет, выделенных из городской казны на сие малопривлекательное дело. Я, честно говоря, поначалу вовсе не собирался сидеть у постели Либбет, но, когда увидел хлев, где ей было назначено провести ближайшие годы, понял, что не позволю этого. Себе не позволю в первую очередь.

– Посветить вам или сами дорогу найдете? – спрашивает сторож, и Кана растерянно задумывается, ведь, кроме нее, из нас троих никто не пойдет внутрь.

Ни мне, ни Герто там делать нечего. Видеть видели, нюхать желания не испытываем, тяжести поднимать – тем более. А еще остерегаемся дотрагиваться до тех, чье тело осталось здесь, а дух ушел в далекие странствия. И Кана это прекрасно знает, потому что не уверенно, а обреченно просит:

– Посветите.

Она ведь тоже не жаждет переступать порог, однажды разделивший ее собственный мир пополам. Пусть не помнит, что случилось на той стороне, но ясно видно: при каждом, даже случайном, взгляде в темноту меж створками ворот Кана задерживает дыхание, словно ей предстоит нырнуть в бездну.

Сторож кивает, доставая огниво. Искры, падающие на промасленный фитиль факела, разгораются неохотно, словно даже огонь не желает вторгаться в глубины усыпальницы. А когда пламя все же занимается, становится понятно, что его едва-едва хватит на освещение полоски пола под ногами сторожа: коридор слишком широк. Должно быть, когда-то здесь легко проезжали кареты, доставляющие несчастных в последний приют.

Старое здание, очень старое. И очень большое. Зачем предкам нынешних жителей Наббини требовалось столько места для «вдохов»? Неужели в прежние времена их число переваливало за сотни даже в крохотном городке? А может быть, здесь просто всегда уважали право выбора?

Кана не поводит и бровью, а одно из тел поднимается над санями и плавно движется к входу усыпальницы, следом за сторожем. Кажется, это та самая девочка, что обернулась на звук наших шагов…

А может, и не она: все «вдохи» похожи друг на друга восковой бледностью и расплывчатостью расслабленных черт. Ну уж когда юное тело опустится на лежанку и скроется под ветхим саваном, оно точно ничем не будет отличаться от прочих обитателей этой бесстрастной тишины.

Короткая процессия, в хвосте которой одновременно степенно и испуганно следует Кана, решившая на некоторое время отказаться от полетов, исчезает в темноте коридора. И мы с Герто предпочли бы давным-давно исчезнуть куда-нибудь подальше отсюда, но на своих двоих штурмовать высокие стены лениво, а другого способа выбраться из колодца двора, кроме как взлетев, не предусмотрено: входные ворота намертво замурованы. Сторож никогда не покидает своих подопечных, редкие гости пользуются вивернами и летающей живностью, а те, кто рано или поздно станут «выдохами», сами смогут летать. Да и многое другое смогут.

Проходит минут пять, а может, и больше, из глубины разверстой пасти входа начинают все громче и громче раздаваться шуршащие шаги возвращающегося сторожа и Каны, но их вдруг заглушает стон. Отчаянный.

По одному из четырех тел, оставшихся в санях, проходит волна дрожи, на излете которой глаза «вдоха» – хотя нет, теперь уже его надлежит величать совсем иначе – распахиваются и всматриваются в мир. Пока слепо, но с явной злостью.

– Как они могли?!

Юноша, чье дыхание то и дело срывается из-за тесного ворота камзола, застегнутого на все пуговицы, садится, сжимая кулаки.

– Почему они порвались?!

Он смотрит на свои руки, на белые, как иней, костяшки, на бледную кожу, под которой наливаются синевой прожилки сосудов, потом переводит взгляд на нас с Герто. Взгляд, который никто не набрался бы наглости назвать разумным.

– Почему так скоро?!

Воздух вокруг пробудившегося начинает закипать. В прямом смысле: посреди останков зимы вдоль стен поднимается настоящее знойное марево, искажающее недовольные черты «выдоха», озлобленного чем-то случившимся по ту сторону. Поднимается и начинает наступать. В нашу сторону.

Оно не должно причинить нам вреда, как и вся волшба, рожденная вернувшимися с того света, но я невольно делаю шаг назад, краем глаза отмечая, что и Герто напрягается, готовясь в любой миг совершить прыжок, позволяющий ускользнуть от прикосновения кипящей воздушной волны.

– Почему?!

Марево пронизывают нити огня. Там, где они касаются камней двора, иней мгновенно исчезает, испаряясь дымным облачком.

Парня надо утихомирить, пока не поздно, и я уже готов наплевать на присягу, которую требуют в обязательном порядке даже в Гражданской страже, но Кана, наша молчаливая и сосредоточенная Кана уже ввинчивается в кипящую завесу, раскрывая объятия для своего нового брата. Хотя в эти мгновения она, пожалуй, больше похожа на всепрощающую мать беспокойного семейства, приголубившую беспутного сына, наконец вернувшегося домой.

Во дворе усыпальницы бушует самый настоящий шторм, правда стараниями опытного «выдоха» не задевающий то, что нельзя задевать. Молнии бьют в брусчатку, порождая белые как снег вспышки огня и выписывая на камнях причудливые узоры, похожие на забытые письмена. Виверны, мало любящие магическую непогоду, жмутся к саням, прикрывая морды крыльями, но не пытаются улететь, словно понимая: там, наверху, сейчас намного хуже, чем на твердой земле. Сторож благоразумно прячется где-то в недрах усыпальницы. А может, стоит у самого порога, но свет его факела все равно не смог бы пробиться сквозь рукотворную бурю недодержанного «выдоха».

«Выдоха», который все-таки успокаивается.

Обмякает в руках Каны.

Опускается, бережно поддерживаемый, на едва покинутое место и закрывает глаза.

Ладонь Герто дотрагивается до моего плеча.

– Больше он не будет так шалить.

– А как будет?

Вместо ответа напарник сильнее сжимает пальцы, словно пытается насквозь продавить упругие слои ткани, а потом вкрадчиво замечает:

– Поживем – увидим.

Почему-то такое предложение мне не нравится, хотя не могу разобрать, что в нем фальшивка, а что правда.

Обратный путь приходится проделывать в обществе несвоевременно появившегося «выдоха». Пусть он и не пытается больше баламутить стихии, даже тонкий слой дрожащего воздуха, обтекающий кажущуюся бессильной фигуру, вызывает у меня брезгливость, смешанную со страхом. И пожалуй, брезгливость побеждает.

Странно, по отношению к Либбет я никогда не чувствовал ничего подобного. Может быть, потому, что она, пробудившись, вела себя совсем иначе? Не бушевала, не обвиняла никого, не сыпала проклятиями и угрозами, а тихо открыла глаза, увидела мое встревоженное лицо и просто спросила: «Я уже дома?»

И впрямь, бояться ведь нет никакого смысла. Новорожденный маг неспособен причинить вред или каким-то иным способом воздействовать на обычного человека, разве что воспользоваться тем, что все стихии мира теперь подвластны ему, и… Но со стихиями можно совладать, особенно если они кем-то управляются. А вот бездумные вспышки природной ярости куда как опаснее.

Что же касается самого «выдоха», он вполне смертен. Как и я. Как и вообще любое живое существо. Только к смерти такие, как он, после возвращения из потусторонних странствий начинают относиться совсем иначе.

Здесь…

Роханна Мон со-Несс помедлила, прежде чем отодвинуть зеркало подальше и повернуть так, чтобы глупое, но честное стекло отражало лишь роспись высокого потолка. Лучше смотреть на замысловато переплетенные друг с другом диковинные цветы, чем на…

Итог тщательного получасового осмотра оказался неутешительным. Впрочем, именно таким он и должен был быть, поскольку молодящие снадобья, приобретенные у нового поставщика, по всей видимости, содержали в себе дары природы, а не отрыжку иного мира, куда как более могущественную в деле поддержания красоты. С другой стороны, на человека, не впустившего в себя демонического сожителя, подобное волшебство действовало слабо, а то и вообще никак не влияло. Зато одержимого преображало невероятно.

Роханна плотно закрыла крышку склянки с дорогой и все же совершенно бесполезной мазью, выдвинула ящик стола и с сожалением посмотрела на ряды разноцветных пузырьков, чуть ранее доказавших свою беспомощность перед всепожирающим временем.

Жаль. Очень жаль, что та травница должна будет умереть. Или уже умерла? Ну да, Сиенн наверняка добралась до означенного места. Как оно именовалось в бумагах? Блаженный Дол? Судя по названию, край невинный и наивный, ну да тем легче посланнице будет исполнить поручение. А все же товар оттуда поставлялся прекрасный. Лучше многих предыдущих. Можно ли будет найти новый не хуже?

Женщина задумчиво покрутила бесполезную склянку в пальцах, на которых начинали все яснее проступать старческие пятна. Скоро благородной эрте Мон без плотных перчаток невозможно будет показаться на люди. Очень скоро. Надо начинать поиски другого травника. Вот вернется Сиенн, она и…

Звук, раздавшийся из дальнего угла спальной комнаты, вызвал недовольство Роханны. Но поскольку теперь даже хмуриться было смерти подобно, женщина всеми силами, что еще оставались, сохранила на лице безмятежное выражение, поднимаясь со стула и направляясь к потайной двери, позволявшей входить в дом не с парадного крыльца, а из глухого переулка, в котором прохожих можно было встретить не чаще чем раз в месяц. Подобных ходов было оборудовано несколько, но именно этим пользовался один-единственный человек. Человек, не вызывающий ни малейшей приязни, однако настолько полезный, что чувства при общении с ним приходилось задвигать в самый дальний угол.

Три поворота тяжелого бронзового ключа отперли дверь, и в комнату проскользнул невысокий щуплый мужчина, издалека выглядящий почти мальчишкой. Только выцветшие глаза и высокие залысины подтверждали, что их обладатель заслужил свое теперешнее положение долгой службой, а не оказался баловнем судьбы: как вошедший ни кутался в бесформенный плащ, из складок предательски посверкивало серебро нагрудного знака, словно тот нарочно, по собственной воле старался оказаться снаружи.

– Блистательная эрте! – Мужчина ловко упал на одно колено, почтительно прикасаясь губами к руке, протянутой незваному гостю с явной неохотой.

– Я не ждала вас.

– О, конечно, конечно, эрте! – Он виновато опустил голову, показав седину плохо прокрашенных волос на макушке. – Однако дело неотложное. Дело настолько важное, что…

Роханна вернулась к столику и откинула крышку шкатулки. Небольшой, но любому наблюдателю внушающей уважение своими пузатыми боками.

– Сколько вам нужно на сей раз?

Мужчина жадно сглотнул, бросив взгляд на тугие колбаски мешочков, набитых монетами.

– Если позволите, о деньгах поговорим позже. После того как все… завершится желаемым для нас обоих образом.

На сей раз Роханна не удержала чувства в узде и сдвинула брови.

Сереброзвенник Микко Фари со-Веента прежде всегда брал плату за свои услуги вперед. Брал немало, надо признать, но исполнял то, что обещал, в срок и с необходимой точностью. Соответственно расходы вполне себя окупали. Более того, делопроизводитель Цепи миротворения отличался тщательностью в подсчетах как затрат, так и собственной выгоды, поэтому прозвучавшее заявление не просто настораживало, а пробуждало к жизни давно забытый холодок между лопатками.

– О чем вы желаете мне сообщить?

Сереброзвенник отметил изменение тона своей собеседницы и дернул плечом, словно заношенный до многочисленных лоснящихся пятен камзол вдруг стал незнакомым и неуютным.

Микко Фари не отличался безграничной смелостью, особой смекалкой или какими-либо иными качествами, помогающими продвижению по службе, а зарабатывал все блага исключительно усидчивостью, послушанием и терпением. Впрочем, выше серебра он прыгнуть не только не мог, но и не собирался, потому что в число немногочисленных достоинств делопроизводителя входило желание жить спокойно, а нынешний чин как раз позволял это делать без чрезмерных усилий. Вполне возможно, что безродному уроженцу столицы удалось бы ни шатко ни валко добраться до почтенной старости, так и перебирая бумаги в тишине кабинета, если бы не злосчастное обстоятельство, еще в юности зажегшее в душе эрте Фари огонек голода. Правда, не совсем обычного.

Немногим более двадцати лет тому назад будущий делопроизводитель, а тогда еще всего лишь дозвенник, проходящий обучение, увидел падающую с неба синюю звезду. Находись он тогда в полном одиночестве, итог знакомства с влиянием да-йинов на человеческую жизнь был бы совсем другим, но Микко Фари, можно считать, повезло: рядом с ним оказались в тот час начальники и прочие вышестоящие персоны, осведомленные об опасности появления демонов. Собственно, благодаря этому он и попал в Цепь миротворения. Как свидетель захвата одержимого. За заслуги, так сказать. Однако увиденное осталось в памяти неизгладимой печатью.

Шутка ли, увидеть, как прямо у тебя на глазах человек, доселе ничем особенным вроде бы не отличающийся, вдруг с легкостью расшвыривает камни, которые одному ну никак не поднять!

Потом были и другие случаи, изучаемые при непосредственном участии новоиспеченного производителя. На смену юношескому восторгу скоро пришло знание, а вместе с ним – лихорадочные раздумья, как бы самому изловчиться и прикоснуться к неведомой мощи. А поскольку, как говорят в народе, ищущий воду рано или поздно провалится в колодец, поиски Микко Фари в конце концов увенчались успехом. Правда, эрте Мон была крайне скупа на обещания, но все же оставляла своему добровольному помощнику надежду. Оставляла, надо сказать, весьма умело, поскольку делопроизводитель хоть иногда и ловил себя на мысли, что время уходит впустую, ни разу не почувствовал себя по-настоящему обманутым.

– Это стало известно час назад, блистательная эрте. И я сразу же поспешил к вам.

– Что стало известно?

Микко Фари облизал губы. Впервые он оказался так близок к осуществлению мечты всей своей жизни, и именно теперь каждый следующий шаг требовалось просчитывать трижды, дабы в решающий миг не оступиться.

– Помните, вы говорили, эрте… О той возможности. – Слово «той» он почти прошептал, задохнувшись от предвкушения.

Роханна вонзила ногти в ладони, и только боль помогла ей удержаться от брезгливой гримасы.

Начало разговора уже предвещало недоброе, а неумелая торговля со стороны делопроизводителя только доказывала: случилось нечто неприятное. Нечто опасное. Нечто важное и требующее расходов больше обычного. Впрочем, эрте Мон заплатила бы любую цену, если бы услышала ее сразу, прямо и четко, потому что жила достаточно долго, чтобы отучиться разбрасываться минутами. Но об этом Микко Фари не догадывался, почитая свою нанимательницу хоть и отмеченной демоническим могуществом, но всего лишь старухой.

– Да. Помню. Я еще не выжила из ума.

– Думается… Мне думается, настал момент ее осуществить.

Роханна попыталась улыбнуться, не особенно напрягая мышцы, чтобы кожа не покрылась предательскими шрамами морщин:

– Почему бы и нет? Но вы же понимаете, что прямо здесь, в эту минуту, у меня попросту нет при себе…

– Да, разумеется, эрте! Не сейчас. Я же сказал: после завершения.

– Так что же должно завершиться, в конце концов?

Делопроизводитель еще раз провел языком по верхней губе и полушепотом сообщил:

– В ближайшее время в ваш дом придут «багряные».

От такой новости что-то в груди женщины затрепетало. Много лет назад она решила бы, что во всем виновато сердце, но теперь подобное ощущение, скорее всего, означало, что да-йин, пустивший корни в ее плоти, волнуется. Сама Роханна, как ни странно, осталась спокойной и равнодушной, словно грядущие события никоим образом не могли причинить ей вред. А где-то на самом дальнем краешке сознания даже возникло злорадное удовлетворение.

Боишься, демон? Так тебе и надо! Но поводов для бездействия все равно нет.

– Как скоро? – спросила Роханна.

– Час или два. Им ведь понадобится кто-то, способный заарканить да-йи… – Микко Фари осекся, хотя на лице его собеседницы по-прежнему не дрогнула ни одна черточка. – Чтобы выполнить захват. А такие люди наперечет даже в столице.

Делопроизводитель не знал, насколько он близок к истине. Именно в Веенте, казалось бы, городе, нуждающемся в наиболее тщательной охране, собственно борцов с демонами было немного, потому что провинции всегда оказывались намного уязвимее перед Ночью синих звезд. Хотя этого Микко Фари как раз и не понимал, ведь в городе очень много людей, и, значит, да-йинам было бы куда как проще найти себе прибежище.

– Да, ваше сообщение стоит дорого. – Роханна кивнула, но скорее самой себе, а не гостю.

– Так я могу рассчитывать?

– Да.

Впервые был получен прямой ответ, и делопроизводитель почувствовал, как по телу начинает разливаться тепло. Напряжение уходило с каждым новым вдохом, а перед глазами уже вставали картины могущественного будущего.

– Позвольте, я провожу вас туда, где…

– Конечно. Подадите мне руку?

Отказать Микко Фари не мог. И потому, что на подобную просьбу дамы не принято отвечать отказом, и потому, что не хотел далеко отпускать от себя волшебницу, способную исполнить потаенные желания скромного мужчины средних лет.

Он подал женщине руку. Правда, покрытую плащом, на что Роханна так насмешливо смежила веки, что любой бы на месте эрте Фари залился румянцем и поспешил бы стряхнуть складки ткани вниз. Делопроизводитель не оказался исключением и поспешил исправить невольную оплошность.

– Так намного лучше, – удовлетворенно отметила Роханна.

Женщина положила свою ладонь на руку мужчины в том месте, где заканчивался кант манжета. Пальцы с желтыми ногтями, под которыми виднелось что-то темное, погладили кожу, а потом вдруг скользнули к тыльной стороне запястья, чтобы вонзиться прямо в сплетение вен. Делопроизводитель непонимающе охнул, но не успел ничего сказать или сделать, потому что сил на следующий вдох уже не осталось: человеческая кровь не выдержала встречи с кровью пришельца из иного мира.

Роханна не стала ждать, пока тело сереброзвенника перестанет биться в агонии. Нужно было многое успеть, прежде чем в дом войдут гончие Цепи миротворения. К примеру, собрать все необходимое и…

Усталость накатила неожиданно. Как и всегда. Эрте Мон знала, что демон, с которым она делит одно тело и одну жизнь, позаботится о том, чтобы силы вернулись, и в гораздо большем количестве, чем уходили, но сейчас, опускаясь прямо на пол, в пышный ворох юбок, принимала происходящее с благодарной радостью.

Когда это случилось в первый раз, ощущался только страх. Всепоглощающий и парализующий. Она не могла шевельнуть ни пальцем, ни даже ресницами, казалось, не могла вздохнуть и думала, что приближается расплата за сделку с да-йином. А потом, вновь воспрянув, убеждала себя, что приступ слабости больше не повторится. Надо признать, убедила. На долгие пятьдесят лет.

Во второй раз было уже не так страшно, скорее Роханну мучило непонимание. Да и демон молчал, словно не мог или не хотел ничего объяснять. Впрочем, такое поведение стало его главной ошибкой, потому что со временем эрте Мон начала наслаждаться всплесками беспомощности. Замершая посреди комнаты словно статуя, с оплывшими чертами и потухшими глазами, она тем не менее ощущала себя по-настоящему живой. Той, прежней девушкой, еще не прокричавшей в вечность роковое желание. Той, кто была единственной хозяйкой своей судьбы, хотя тогда еще не могла этого понять…

Затихшее было сердце вновь с силой ударилось о ребра, разгоняя почти остановившуюся кровь. Раз, другой, а потом и вовсе забарабанило в грудь. Роханна вздохнула и поднялась на ноги. Поднялась легко, играючи, словно сбросила с плеч несколько веков жизни. Как все пришлось ко времени, словно нарочно! Сил, впрыснутых демоном в дряхлую плоть, хватит не только на побег, а еще и на то, чтобы обжиться на новом месте.

На новом месте…

Эрте Мон задумчиво коснулась губ кончиком пальца, и если бы кто-то сейчас видел ее, то удивился бы жесту, исполненному старухой, но куда больше подходящему юной девице.

Где оно может найтись, это место?

Просить о помощи было уже поздно: никакая весть не смогла бы долететь до покровителей эрте Мон за оставшееся в распоряжении женщины время. Нужно было бежать. Пока только бежать подальше отсюда и надеяться на удачу. Хотя касательно удачи как раз возникали сомнения. Не было ли сегодняшнее происшествие первым знаком того, что беспечной жизни пришел конец?

Роханна запоздало пожалела, что не расспросила делопроизводителя о причинах начинающейся охоты. Впрочем, мог ли он знать их наверняка? Совсем не обязательно. К тому же…

Что, если этот дрянной человечишка просто-напросто придумал опасность, чтобы заполучить желаемое? Да, такое вполне возможно. Пусть все предыдущие встречи Микко Фари вел себя благоразумно, его терпение должно было в конце концов истощиться. Что, если он всего лишь поторопил события? Однако теперь узнавать правду было не у кого, а значит, приготовления к бегству не отменялись.

А если он не врал, предупреждая о визите «багряных», то что же такого наделала эта глупышка Сиенн? В смертоносных талантах своей помощницы эрте Мон не сомневалась, в умении заметать следы – тем более. Почему же след остался, да еще такой, по которому Цепь миротворения предполагает прийти прямо к демону?

Роханна несколько раз мысленно перебрала все возможные ошибки, которые могла бы совершить ее посланница в Блаженном Доле, однако ни один из вариантов никак не связывался с демонами. Но когда все очевидное оказалось отброшенным в сторону, осталась именно та возможность, на которую эрте Мон всегда трусливо закрывала глаза.

Если предательство слуг исключено, кандидатом на роль врага может быть только друг.

Да, долгие десятилетия хранительницу знаний почитали едва ли не как саму Боженку, но поколения демонов все-таки сменяли друг друга. Пусть медленно, незаметно, и тем не менее из сверстников Роханны в живых давно уже никого не осталось, ведь они-то не пожелали однажды жить вечно. А прибывающие новички не слишком послушно следовали древним правилам, потому что рассчитывали захватить власть в свои руки. На памяти эрте Мон подобных войн вспыхивало немало, и каждый раз старожилам удавалось остудить пыл юнцов. Но могло ли так продолжаться вечно? Что, если начинается новая война? Тогда устранение старейшего из демонов как нельзя лучше подходит для первого и весьма ощутимого удара.

Хранительница знаний не верила в то, что все старые, обжившиеся в Дарствии да-йины встанут как один на ее защиту: связываться по доброй воле с «багряными» не стал бы никто, даже самый отчаянный. А значит, помощи ждать неоткуда. Собственные запасы сил и средств – вот все, что оставалось в распоряжении, благо приступ слабости случился донельзя вовремя.

Размышления, даже неутешительные, никогда не мешали Роханне действовать: она уже успела приготовить к дальней дороге шкатулку и прочие вещи, когда от парадных дверей раздался звон колокольчика.

Сердце едва не остановилось снова, но прожившая на свете много разных жизней женщина вовремя вспомнила, что гончие Цепи миротворения никогда не звонят и не стучатся, а попросту входят туда, куда пожелают. Стало быть, на пороге стоял кто-то другой. Кто-то, преследующий цели, отличные от поимки и уничтожения демонов.

В очередной раз порадовавшись собственной прозорливости, благодаря которой в доме сейчас, кроме хозяйки, не было ни одной живой души, Роханна открыла дверь новому гостю. Вернее, гостям, потому что спину невзрачно одетой молодой женщины прикрывали три фигуры, с головы до ног закутанные в темные плащи.

– Эрте Мон, я полагаю?

Для человека, выглядящего не лучше городских нищих, незнакомка изъяснялась слишком уверенным, можно сказать, приказным тоном, а значит, не была той, кем казалась, и Роханна, решив, что двум бедам сразу все равно не случиться, ответила:

– Да. Кого имею честь видеть?

Впрочем, можно было не спрашивать: от пришелицы-недокровки за милю разило неосуществимыми желаниями.

– Мое имя ничего не стоит. Особенно по сравнению с вашим.

Роханна отступила назад, освобождая незваным гостям проход в дом, а когда последний плащ прошелестел по порогу, опустила на закрывшуюся дверь увесистый засов.

Незнакомка тем временем ушла недалеко, всего лишь до середины гостиной, осмотрелась по сторонам и принялась сдвигать к стенам немногочисленные стулья, столики и кушетки, а когда сочла, что расчищено достаточно места, звонко щелкнула пальцами. Пришедшие с ней люди скинули плащи на пол, и Роханна поняла, что сегодня ее жизнь уж точно не прервется.

Лица трех женщин, занявших места в вершинах невидимого треугольника, не выражали ничего. Правда, покоя в них тоже не было, скорее присутствовали растерянность и полное непонимание происходящего. А впрочем, нужно ли орудиям хоть что-нибудь понимать? Женщины, чья нагота была едва прикрыта кусками ткани, давно уже утратили собственную волю, превратившись в покорных исполнителей, приступающих к делу по первому же приказанию.

Марево портала, сгустившееся посередине комнаты, повисло спустя всего минуту после щелчка пальцев. Незнакомка, командующая маленьким отрядом, подошла к подрагивающей границе, разделяющей пространства, и торжественно произнесла:

– Мой господин, Иакин Кавалено со-Катрала, нижайше просит эрте Роханну Мон со-Несс посетить его скромные владения и заверяет, что гостья не будет испытывать нужды ни в одной из своих потребностей.

Прозвучавшее имя не было знакомо Роханне, но о самом роде Кавалено что-то смутно припоминалось. Кажется, лет сто семьдесят тому назад упомянутая семья в полном составе отправилась на только что присоединенные к Дарствию земли, после чего совершенно исчезла из виду. Возможно, радушный хозяин, щедро приславший за эрте Мон портальный отряд, происходит как раз из того рода. Но даже если и нет…

– Я принимаю приглашение вашего господина, – церемонно ответила Роханна, чувствуя, как зуд нетерпения становится все сильнее.

Незнакомка почтительно поклонилась:

– Прошу вас.

Эрте Мон мельком взглянула на увесистую шкатулку. Жаль было оставлять монеты на поживу врагам, но протащить их с собой удалось бы едва ли.

Хранительница знаний глубоко вдохнула и переступила черту, отделяющую Веенту от места, где ожидали прибытия важной гостьи. Облако портала, словно болотная трясина, вставшая на дыбы, втянуло в себя путешественницу, помутнело и вновь стало прозрачным, но одновременно не позволяющим ничего разглядеть сквозь себя.

Предводительница отряда обошла портал вокруг, останавливаясь у каждой вершины треугольника и прикасаясь губами ко лбам безмолвных проводниц.

– Ночь будет беззвездной.

Прощальные слова прозвучали трижды. На лицах женщин не дрогнула ни одна черточка, но та, что уходила в портал не оглядываясь, знала: полученный приказ будет исполнен. Без задержек и колебаний.

И сейчас…

– Не ожидал?

Вообще-то глупо было задавать такой вопрос человеку, спозаранку сидящему за столом полностью одетым и без следа сна на лице, но рыжий, по всей видимости, не смог удержаться. Наверное, слишком долго и любовно готовил приветствие, чтобы от него отказываться. Даже полностью осознавая нелепость своего поведения.

– Ты сейчас от чьего имени говоришь-то?

– А разве у меня много имен? – Натти с нарочитым удивлением почесал затылок. – Отродясь всего одно и было.

И тем не менее рыжему нахалу я ничего не задолжал. В отличие от парня, обладающего трехцветной шевелюрой.

– А если оставить в покое дурачества? Хотя бы на минутку?

В ответ раздался вздох, такой тяжелый, будто мое предложение было не просто оскорбительным – святотатственным, и только врожденное миролюбие не позволило собеседнику ринуться в бой. А следующий вопрос показал, что противник сдаваться отнюдь не собирается:

– Не, ну правда же, не ждал меня так рано?

Чтобы не тратить драгоценное время на бессмысленный обмен уколами, пришлось признать:

– Не ждал. Но был готов. На всякий случай.

Хотя, если задуматься, ни к чему определенному я не готовился. Виновато было что-то, витавшее в весеннем воздухе, то ли тревожное, то ли манящее, и именно оно не давало мне ночью сомкнуть глаз, потому что слишком уж хорошо сочеталось со смутными размышлениями.

– Можешь считать, случай случился. Пошли на солнышко, поболтаем.

Далеко уходить не стали: сели у крыльца в закутке поленницы, прямо на чурбаки. Натти зажмурился, помолчал, подставляя веснушчатый нос пока еще не слишком жарким лучам рассветного светила, и спросил, не открывая глаз:

– Помнишь, зачем сюда наведывалась та девица из столицы? Ее первую цель?

О таком говорят: «не забывается». Как бы ни хотелось.

– Конечно. Хотела пожурить травницу за плохой товар.

– Ага, по поручению своей хозяйки, – последовало уточнение, кажущееся моему собеседнику очень важным.

– Ну да. Правда, все закончилось совсем другими делами.

Рыжий мотнул головой:

– Не закончилось.

По моей спине где-то между курткой и полотном рубашки пробежал холодок. К тому, чтобы в скором времени вновь встречаться с демонами, я точно не был готов.

– То есть?

– Хозяйка убитой убийцы сбежала.

Неудивительно, после всего-то произошедшего! Впрочем, судя по недовольному тону рыжего, побега не должно было случиться.

– Кто-то предупредил?

– Некий делопроизводитель Цепи миротворения.

– Ого.

– Ага.

Он снова замолчал, наслаждаясь теплом солнца.

И все-таки кое-чего я ожидал. К примеру, четкого и недвусмысленного приказа к действию. А вместо того получил пространную и тяжело тянущуюся беседу, в которой все вопросы и ответы известны наперед.

– Его взяли?

– Уже остывшим. В ее доме в центре столицы.

– По следу отправились?

Натти хмыкнул:

– Проклятия по тому следу отправились, и только.

Пожалуй, это была первая рытвина, заставившая разговор споткнуться. Впрочем, ненадолго, потому что я не стал гадать, а потребовал:

– Поясни.

Рыжий все так же лениво, будто речь шла о вещах, не стоивших внимания, продолжил:

– Та старуха не просто сбежала, а воспользовалась порталом. Представляешь? Соорудила прямо посреди дома. Но это было бы только полбеды.

Полбеды? Для человека, не представляющего себе, что такое портал, и подобного сообщения хватит, чтобы серьезно насторожиться.

– Есть еще вторая половина?

– Проводницы… ну те, кто помогает перемещаться, остались на своих местах. Мертвые. Только, прежде чем покончить с собой, они портал закрывать не стали. Их и затянуло внутрь… по пояс примерно. А поскольку проход уже потерял устойчивость, никакого перемещения не состоялось, зато тела размололо. На мелкие кусочки. Собственно, нетронутыми остались только ноги. Эдак от середины бедра.

Отбросив невнятные предположения о принципах перемещения в пространстве, я представил описанную картину. Должно быть, зрелище впечатляло. Но что в нем такого необычного? Беглянка не хотела оставлять следов, вот и все.

– Это плохо?

Натти посмотрел на меня. С прищуром, показывающим сомнение насчет наличия в моей голове разумных мыслей. А потом подвел итог всему рассказу двумя словами:

– Это чудовищно.

Лично я никаких особенных ужасов в услышанном не находил. Напротив, все происходило так обыденно, что…

Хм. Именно обыденно. Хорошее впечатление. Многое поясняющее. Но подробностей все еще слишком мало.

– Ну померли проводницы, как ты их называешь… С кем не бывает?

Рыжий еще с минуту всматривался в мое лицо, потом разочарованно хлопнул себя ладонью по затылку:

– Эх, все время забываю, что тебе эти истории говорят меньше, чем придорожный камень! Но всего объяснять не стану, попробуй сам догадаться. На досуге. А начнем вот с чего… Для открытия портала нужны люди, особым образом подготовленные. С вживленными демонами. Как думаешь, таких легко заполучить?

Я вспомнил сереброзвенниц, которые у меня на глазах орудовали и демонами, и людьми. Одна вынимала, другая вживляла. Первая явно была утомлена своей работой, а вот у второй исцеление Кифа не вызвало никаких видимых усилий, из чего можно было заключить:

– Вживлять нетрудно.

Натти криво усмехнулся и все же согласился:

– Положим, что так. Но число демонов в Сосудах не бесконечно, и потому, когда подходит срок, человека надо чистить особым образом, чтобы не потерять да-йина безвозвратно. А тут никакого вычищения не было, понимаешь? Они просто убили сами себя, и демоны…

– Исчезли?

– Да! Повторяю еще раз: их число в мире не бесконечно.

А любые вещи тем ценнее, чем ограниченнее их количество. Это я понимаю.

– Хочешь сказать, просто так разбрасываться ими никто бы не стал?

Вот теперь он кивнул в полной мере удовлетворенно:

– В точку!

Итак, что у нас есть? Старуха, посланница которой вела себя подозрительно и опасно. Побег, случившийся сразу после того, как был отдан приказ о поимке. Принесенные в жертву демоны. Вывод может быть только один.

– Беглянка – важная персона.

– Похоже на то. Очень похоже.

Я был готов услышать продолжение истории, но Натти замолчал, и повисшая пауза невольно подстегнула мое воображение.

Женщина, способная сбежать из-под носа у «багряных», да к тому же с беспечной легкостью уничтожающая сокровища, недоступные простому смертному даже в мечтах. И при всем этом посылающая служанку, чтобы взыскать несколько монет с проштрафившейся лекарицы?! Что-то не вяжется одно с другим. Не могла она жалеть о деньгах, потраченных на мази и притирания. Если уж на то пошло, добраться сюда из столицы стоило намного дороже нескольких склянок. Я бы на месте старухи, отправляя своего подручного в дальнюю даль, отдал бы приказ, на самом деле стоящий затрачиваемых усилий. Например, уничтожить обидчика.

Неужели так и должно было произойти? Ведь дурнушка по имени Сиенн желала во что бы то ни стало оказаться в Блаженном Доле, а не просто получить извинения, значит…

Да, наверняка. За лекарицей приходил убийца, правда успешно отвлекшийся на другое занятие. Но зачем старухе вдруг понадобилась смерть человека, скорее всего никогда лично с ней не встречавшегося? Обычно могилами запечатывают тайны. Что же должно было оставаться секретным здесь? Сами покупки, другого объяснения не находится. Покупки, позволяющие сохранять видимость молодости, почему-то очень важной для столичной дамы.

Последний вывод привел меня в совершеннейший тупик. К каменной кладке высокой стены, в которую можно было только упереться лбом, но не пройти насквозь. Пришлось сделать шаг в сторону, в боковой коридор других размышлений.

Побег. После случившегося он не мог не произойти, это верно. Я бы тоже, предполагая неудачу своего посланника, постарался отправиться подальше от ищеек «багряных». Причем предпринял бы все необходимые меры заранее.

– Она готовилась сбежать?

Натти недоуменно сдвинул брови:

– Ты о чем?

– Ее дом. В каком он был виде?

– Если не считать крови и мешанины костей с мясом… В порядке.

– Я не об этом. Там были следы сборов? Порталы не строятся, чтобы перейти из одной комнаты в другую, ведь так? Значит, она собиралась куда-то далеко. Должна была собираться, понимаешь?

Рот рыжего растянулся в странной улыбке, вроде и не предполагающей искреннее веселье, но явно довольной:

– Да, собиралась. Только все осталось на своих местах. Шкатулка с деньгами, другие вещи.

Вот она, недостающая деталь! Теперь картинка стала намного понятнее.

– Почему ты сразу об этом не сказал?

– А это меняет дело?

– Еще бы!

Натти заинтересованно прищурился:

– И чем же меняет?

Еще больше запутывает, если изложить словами первое впечатление. А если присмотреться ко второму…

– За ней кто-то приходил. И увел с собой.

– Хочешь сказать, ее похитили?

– Не знаю. Может, да. Может, нет. В любом случае долго думать ей не дали. Да и деньги бросила… Где находится ее дом?

– В столице, я же уже сказал.

– А конкретнее?

– Квартал Медвежьих лап.

Я чуть не поперхнулся, и рыжий даже обеспокоенно хлопнул меня ладонью по загривку:

– Ты чего это?

– Она богатая женщина, вне всякого сомнения. Но к тому же она должна очень хорошо знать цену деньгам.

– Почему?

Захотелось повторить его же слова. О том, что каждый из нас может быть несведущим в делах, кажущихся другому простыми и понятными, но я все же удержался от такого соблазна.

– Видишь ли, эта часть города – одна из старейших в Веенте. Собственно, вокруг нее и нескольких других близлежащих деревушек и строилась столица. А тамошние дома принадлежали семьям тех, кто стоял у истоков Дарствия… Как зовут эту старуху?

– Роханна Мон со-Несс.

Я повторил имя про себя, покатал на языке, попробовал, что называется, на вкус, но ни одна струнка памяти даже не дрогнула.

– Ее предки никогда не жили в столице.

– А братец сказал, что дом – наследственное владение.

– Он сам-то давно поселился в Веенте?

Должно быть, мой вопрос прозвучал слишком презрительно, потому что рыжий заметно напрягся каждой черточкой лица.

– Какая разница?

– От прежней столицы почти ничего не осталось. Одни приезжие. Тот, кому посчастливилось родиться в границах Веенты, уже считается коренным жителем. И о славном прошлом никто ничего не хочет знать…

– Жалеешь?

Он спросил совершенно бесстрастно, даже невинно, но именно отсутствие эмоций в голосе придавало вопросу опасную глубину.

Жалею ли? Да. Я заставил себя смириться с настоящим. И мой отец наверняка точно так же, когда заставлял себя почитать полученную должность как драгоценный дар. Но ему было чуть легче. На несколько десятков лет. Правда, уже тогда по столичным улицам топтались взад и вперед пришельцы из всех уголков Дарствия. Но в мою бытность стало намного хуже.

Шумные, бесцеремонные, готовые поступиться чем угодно, чтобы зацепиться за жизнь в Веенте. Смелые? Увы. Намного более смелые, чем те, кто помнил камни мостовых столицы памятью многочисленных предков. И намного более целеустремленные. Не знающие пределов своим желаниям. Вот, к примеру, как тот пастух, которому втемяшилось в голову совершить подвиг: он ведь не остановился ни перед чем, пусть и под влиянием демона. Те, другие, тоже не останавливаются.

Они сильнее меня и любого другого наследника семей, основавших столицу, а вместе с ней и Дарствие. Они почитают превыше всего свои желания, а те, кто когда-то встал под знамена первого Дарохранителя, если чего-то и желали, то вовсе не для себя. Наверное, не умели. И детей своих не научили.

– Жалеешь? – Вопрос был повторен с еще большей бесстрастностью.

– Давай закончим этот разговор.

– Жалеешь?

Я ведь не отвечу, и рыжий это прекрасно понимает. Не отвечу не потому, что стыжусь сказать «да» вслух. Причина совсем другая. Совсем некстати выбравшаяся на поверхность памяти.

Мне не довелось побывать у престола. Не получилось занять достойное место в дарственной службе. Я никогда не возглавлял войска, не ел с золота, не вершил великие дела. Если честно оценить прошедший десяток лет, то мое место было лишь немногим выше, чем место того же столичного попрошайки, измывающегося над собаками. Даже имена наши звучат одинаково, и кому какое дело до того, что Веента моего рода – крохотная древняя деревушка, помнящая рождение великого города?

Прошлое отнято, стерто в пыль, растоптано сапогами многочисленных прохожих и смыто в сточные канавы первым же весенним дождем. Будущее предопределено, записано в бумагах, скреплено всеми необходимыми печатями. Осталась только клетка настоящего.

– Жалеешь?

Я почти не расслышал голос рыжего. Сначала из-за крови, гневно зашумевшей в ушах, а потом из-за птичьей трели, раздавшейся из бело-розового облака кроны ближайшего вишневого дерева.

Хотите что-то приказать? Приказывайте. Но зачем лезете в душу? Я не пустил туда демона, так неужели пущу кого-то другого?

– Жалеешь?

Я поднялся с чурбака, отряхнул штанины от древесной трухи и пошел обратно в дом.

Узел второй

Где-то…

– Пробудившийся доставил вам какие-либо неприятности? Нанес урон? – В голосе Имарр звучит одна лишь обыденность, словно несвоевременное превращение «вдоха» в «выдох» случается в Наббини по пять раз на дню.

– Нет, эсса, – почти с таким же равнодушием отвечает Герто.

– Подумайте хорошенько, прежде чем заверять отказ от возмещения ущерба, – повторяет Серебряное перо Крыла попечения.

Повторяет уже с ясно ощущаемой настойчивостью. Наверное, потому, что не слышит моего ответа. А мне, признаться, куда приятнее разглядывать стройные ноги в сложном кружеве голенищ, доходящих почти до… Словом, до того самого места. Чтобы добиться столь плотного прилегания, быстро твердеющий сок каббы наносят слой за слоем прямо на кожу, любовно разглаживая каждую капельку. И я искренне завидую тому счастливцу, что был допущен до священнодействия над прекрасным телом эссы Имарр.

– Эсса Конран?

Приходится все-таки оторвать взгляд от бесконечных серебряно-серых сапог и посмотреть в оливковые глаза.

– Вы отказываетесь от возмещения?

А что оно смогло бы мне дать? Несколько лишних монет, утяжеляющих кошелек? На них все равно не удастся купить достаточно вина, чтобы смыть гнилостный налет брезгливости, оставленный прошедшим днем на моих мыслях.

– Да, эсса. Отказываюсь.

Имарр удовлетворенно кивает, делая знак служке, ведущему записи, и тот с громким стуком ставит закрепительную печать на свитке, в котором подробнейшим образом изложено сегодняшнее происшествие. Чуть позже свиток, заверенный еще десятком уже личных печатей Перьев разного полета, спрячется в цельновыточенном деревянном футляре и отправится на долгое-долгое хранение в пропасть архивов Крыла попечения. И самое смешное, не сгинет там навсегда, потому что «выдохов» считают и пересчитывают тщательнее, чем сокровища личной казны императора. Как будто ждут той минуты, когда количество ушедших и вернувшихся сравняется и…

– Что ж, можете быть свободны.

Церемонно произнесенная фраза – всего лишь дань традициям, ведь ни я, ни Герто не находимся в подчинении у прекрасноликого Пера: Гражданская стража набирается исключительно из добровольцев, желающих пощекотать собственные нервы.

Когда-то давно «вдохов» выслеживали и отправляли либо в могилу, либо под строгий присмотр регулярные военные и полувоенные службы, но в один прекрасный день «врата мечты» вознамерились открыть для себя вельможные дети, имевшие в своем распоряжении не только земли и золото, но и собственную гвардию. Вспыхнула война. Непродолжительная, не особо кровопролитная, однако поставившая императора по другую линию фронта от его, казалось бы, самых верных подданных. Мятежные герцоги подписали ультиматум, в котором напоминали, что войска империи содержатся и на их подати тоже, стало быть, нарушается священное вассальное право. А законы, древние, как сам мир, гласят: если сюзерен не исполняет своих обязательств, он подлежит немедленному и беспощадному низвержению.

Император колебался недолго. Всего через месяц внял голосу разума и рыку боевых рогов. А еще через месяц вышел указ, что отныне заниматься розыском «вдохов» дозволено каждому гражданину империи. На свой страх и риск. «Вдохи» же соответственно могли как угодно защищать свое желание отправить дух на прогулку отдельно от тела. Чуть позднее слова императорского указа воплотились в создании Гражданской стражи, куда имели право записаться все желающие: и простые искатели приключений, и весьма знатные люди. Главное, никто из них не должен был быть обременен государственной службой. Проще говоря, под этим знаменем с прежних времен и по сей день собираются бездельники. Такие, как я.

Имарр уходит, шелестя складками плаща, широкого, но короткого, а значит, позволяющего во всей красе показать ноги, теперь уже со стороны спины. Провожаю дивное создание взглядом и еще долго смотрю на опустевший коридор.

Пора возвращаться домой. Но пожалуй, сегодня мне не хочется торопиться.

– Раньше никогда не видел первые минуты «выдоха»? – спрашивает из-за правого плеча Герто.

Неопределенно киваю, мимолетно вспоминая пробуждение Либбет.

– Такими бывают девять раз из десяти.

Ничего себе! Что же случается с теми, кому не повезло оказаться рядом?

– Если бы Кана промедлила, парой тел на этом свете стало бы меньше.

Изумленно поворачиваюсь:

– Хочешь сказать, нас могло задеть?

– Не нас. – На лице Герто не вздрагивает ни одна черточка. – Его приятелей.

Да, он прав. Беспомощные, неподвижные, лишенные сознания тела не смогли бы избежать удара стихий.

– Если бы Кана промедлила…

А вот теперь что-то меняется. Прямо у меня на глазах. В вечно отрешенном покое юного лица Герто проступают отблески огня, прежде сокрытого глубоко внутри.

– Если бы она промедлила…

Со стороны может показаться, что юноша потрясенно повторяет одни и те же слова, но я-то вижу: ни о каком душевном волнении не идет и речи. Все совсем наоборот. Все переворачивается с ног на голову, открывая книгу с ответами на все вопросы, но я еще не готов принять обнажившуюся правду, поэтому киваю, поспешно прощаясь, и прохожу мимо, невольно ускоряя шаг.

Домашний дракон, дремлющий в открытых стойлах Крыла попечения, недовольно ворчит, когда я сажусь в скрипучее седло, наверное, столь же старое, как зверь, служащий мне. Вернее, не мне, а дому. Древнему дому Да-Диан, от которого в наступившем веке остались лишь огрызки. Ровно два. Я и Либбет.

Полупрозрачная пленка третьего века сдвигается, и черно-лиловый глаз вопросительно вглядывается в мое лицо до тех пор, пока не получает тихий приказ:

– Домой.

Дракон, переваливаясь с одной пары ног на другую, покидает защитные стенки стойла и недовольно фыркает, когда ветер взъерошивает тонкую, как ветхая бумага, грязно-желтую чешую. Громоздкая туша подо мной делает шаг, другой, а уже на третьем я привычно закутываюсь в плащ, потому что наверху всегда холоднее, чем внизу.

Что помогает неуклюжим с виду зверям чувствовать себя среди облаков, как рыба в воде? Какая сила позволяет призрачным прыгунам из лесов Арраны преодолевать огромные расстояния в мгновение ока? Кто наделил дубравных фей Изумрудного лона способностью превращать пустоту во все, что только можно пожелать? И почему мир, наполненный чудесами, делит свои безграничные возможности лишь с теми, кто отказывается от собственной изначальной природы?

Да, они не теряют человеческий облик. Кто-то даже становится совершеннее, чем был. Если захочет, ведь «выдох» может изменять свое тело. В любую сторону. Но людьми они все же перестают быть. Что происходит там, за «вратами»? Никто никогда не мог ответить. Ходят слухи, что сразу по пробуждении воспоминания еще сохраняются, но до обидного обрывочные, касающиеся лишь самых последних мгновений странного сна. А спустя несколько часов они полностью стираются, и человек, переставший быть человеком, навсегда забывает, где странствовал и что делал во время отсутствия души в этом мире. Впрочем, все остальное «выдох» тоже помнит неважно.

Имена, события, но, как правило, только давние – вот и все, что остается в памяти вернувшегося к жизни. И никаких чувств. Ни по какому поводу. Неудивительно, что рано или поздно новорожденные маги предпочитают покидать родные дома и уходить туда, где смогут обрести новую семью, не пылающую страстями. Вот и Либбет уйдет. Не сегодня и не завтра, конечно, но это все равно случится. А потом я останусь совсем один в мраморно-лиственничных стенах имения Да-Диан. Вот тогда, наверное, и начнется настоящая скука…

Дракон время от времени всхрипывает, словно напоминая хозяину, что уже слишком стар для частых прогулок. Надо будет озаботиться новым ездовым зверем. Вызвать торговца, выбрать яйцо, заняться приручением. На это понадобится не один месяц. И это будет хоть каким-то развлечением. Если я все-таки почувствую вкус к жизни.

А еще можно жениться. Но о поисках супруги следует задумываться уже только после того, как Либбет покинет имение. Так же как и о поисках слуг.

Снег на дворе прибит плотно-плотно, словно толпа усердных работников день напролет возила по нему деревянный каток, и драконьи лапы не проваливаются в белый ковер ни на волосок. Не хрустит, не скрипит под ногами, а на ощупь оказывается совсем гладким. Словно лед, о чем заявляет ладонь, которой я дотрагиваюсь до мерзлого полотна, застилающего камни.

Дракон, дождавшись, когда я отойду на безопасное расстояние, взмахивает крыльями, снимая тонкую стружку инея, а может, и мраморной плитки с так некстати подвернувшейся стены, поднимается в воздух и направляется к своему гнезду на северной башне. Чтобы лечь там, свернувшись громадным клубком, закрыть глаза и смотреть сны, пока хозяйский свисток вновь не призовет на службу.

В прежние времена требовалась дюжина слуг, чтобы содержать одну только ящерицу в чистоте и довольстве, а на весь остальной дом нужна была и вовсе целая армия…

В прежние времена, которые уже не вернутся.

Створки парадной двери распахиваются, открываясь не ровно настолько, чтобы можно было протиснуться, а на всю возможную ширину. Другой дом непременно оказался бы выстужен, подобным образом принимая гостей и хозяев, а в моем от порога до потолка главного входа натянута чуть звенящая завеса теплого воздуха, не позволяющая морозу проникать внутрь. Она щекочет кожу, когда я прохожу сквозь, заодно подсушивая одежду и сбивая крупинки снега с сапог. Полезная и безобидная. Нужно только ненадолго задержать дыхание.

Прилестничный зал загроможден переплетениями нитей, создающими впечатление, что в имении поселился и вознамерился сплести паутину гигантский паук. Радужные и однотонные, разобранные по цветам и смешанные друг с другом, они растянуты прямо в воздухе, за который, видимо, и держатся, потому что креплений нигде не видно. Когда я касаюсь пальцами одной из нитей, она упруго выпрямляется, хотя чуть растрепанные кончики висят совершенно свободно. А в следующий миг приходится уворачиваться от утка, бодро скользящего по шелковой паутине и тянущего за собой двойной шелковый шлейф.

– У меня будет новый домашний халат?

Либбет недоуменно поднимает голову от книги:

– Тебе нужен новый халат?

Вот в этом весь «выдох»: нет чтобы удивиться, съязвить, отмахнуться, в конце концов, – сразу следует вопрос по существу. Вопрос, лишенный хоть какого-то оттенка чувств. Надо? Сделаем. Только скажи.

– Шучу.

– А!

Она опускает взгляд к строчкам букв, и я только теперь полностью осознаю, что Либбет вряд ли помнит смысл слова «шутить». И вряд ли понимает. Просто приняла за правило, что, если я так говорю, значит, моя предыдущая фраза не нуждается в немедленном воплощении в жизнь.

Из «выдохов», наверное, должны получаться идеальные слуги. Но мне, честно говоря, все чаще и чаще хочется чего-то нахально-несовершенного. Пусть они будут подворовывать, валяться на хозяйской постели, блудить, устраивать всяческие пакости по незнанию либо с умыслом. Неважно. Но они будут людьми. Обыкновенными. Такими, чьи мысли и действия я могу понять и хоть как-то объяснить.

Прядь золотистых волос сползает на лоб и тут же возвращается обратно. Но если бы другая женщина устроила из поправления прически целое представление, прежде всего для себя самой, то Либбет остается увлечена чтением, и все происходит без участия рук. Впрочем, увлечена – слишком сильно сказано. Она напряженно смотрит в книгу, словно видит не слова и фразы, а набор фрагментов, из которых нужно сложить заданный, но неведомый и непонятный узор.

Присматриваюсь к обложке. Хм. А ведь это один из весьма недурных любовных романов, которыми увлечены придворные дамы. Нарочно ведь выписал из столицы, думал, это поможет хоть что-то разбудить если не в сознании племянницы, то где-нибудь рядом. Не вышло. Она с таким же явным усилием читает реестр расходов. Старается…

А ведь верно, старается. Но ради чего?

– Нравится?

Облокачиваюсь о спинку кресла, заглядывая в книжные страницы. Кусок текста, по которому успеваю пробежаться взглядом, повествует о бессонной ночи и переживаниях героини, встретившей свою первую любовь. По меньшей мере, выглядит забавно. Но только не для моей племянницы.

– Не знаю.

– Тогда зачем читаешь?

Либбет кладет книгу на колени, на шелк домотканого платья.

– Ты ее подарил.

– Это единственная причина?

Она не отвечает, предпочитая разговору молчание, а мгновение спустя я понимаю, что сейчас внимание племянницы целиком отдано ткачеству, потому что два слоя шелкового полотна готовы слиться воедино, но прежде между ними нужно проложить пух, нащипанный с уток. Облачко, похожее на снежное, просачивается сквозь паутину натянутых нитей и, разделяясь на клочки, ныряет в особым образом вытканные кармашки. Самостоятельно и одновременно под неусыпным надзором сидящей в кресле ткачихи.

– Плащ будет?

– Да.

Кропотливое действо заканчивается, и Либбет снова поднимает книгу к глазам.

– Тебе не нужно делать то, что не хочется.

– Но я хочу.

– Прочитать?

Она снова замолкает, правда, теперь уже по другой причине, и я начинаю жалеть, что завел этот разговор. Все время забываю, что хоть моя племянница и выглядит взрослой девушкой, но уснула, когда ей едва исполнилось тринадцать, а значит, и вернулась из небытия прежним ребенком. Внимательным, неулыбчивым да к тому же напрочь забывшим, что такое детство.

– Извини, дурацкий вопрос.

Она кивает, то ли соглашаясь, то ли принимая извинения. Хорошо, что я не вижу в этот момент ее глаза. Наверняка они все так же сосредоточенно-бесстрастны.

– У меня назначена встреча.

– Он уже здесь. Во дворе, – сообщает Либбет, переворачивая страницу.

Входная дверь снова открывается. Перед гостем, который настороженно заглядывает внутрь, не спеша вступать в пределы чужого дома.

– Проходите! Милости просим!

Низкорослый, крепко сбитый мужчина в просторном меховом плаще делает шаг через порог, попадает в тепловую завесу и от неожиданности едва не оступается.

– Осторожнее!

– Аж дыхание перехватило… – ошарашенно признается эсса Элари и снова останавливается, глядя на росчерки нитей, заполняющих зал. Глядя не с таким выражением лица, которое подобало бы гостю, но именно так, как я и рассчитывал.

– Пойдемте, провожу вас в другое место. Более подходящее для беседы.

Либбет вопросительно поднимает голову, но я спешу погасить очередной порыв к исполнению обязанностей хозяйки дома:

– Не беспокойся, это ненадолго. Вино я могу налить и сам.

Эсса Элари идет за мной, с опаской отшатываясь от мерно вздрагивающих нитей, и только в удаленном от зала кабинете, кажется, начинает чувствовать себя хоть немного увереннее. Привычным движением стряхивает с плеч плащ, и тот падает прямо на ковер, а не в услужливо подставленные руки слуг.

– О, я, право…

– Ничего-ничего! – Подхожу к шкафу, достаю пару бокалов и бутыль с ввинчивающейся пробкой. – Здесь чисто.

Он косится на меховое озерцо, растекшееся у ног, но нагнуться и поднять не решается. Наверное, потому, что боится помять наградную ленту, натянутую поверх нарочито скромного камзола.

– Присаживайтесь, прошу вас. – Вино густо булькает, падая в хрустальные бутоны. – Вы просили о встрече. Какова ее цель?

Гость с благодарностью принимает бокал, вдыхает аромат выдержанного напитка, но, прежде чем сделать глоток, все-таки дожидается, пока хозяин пригубит угощение первым.

В столице я, пожалуй, немедленно обвинил бы эссу Элари в оскорблении и вызвал бы на дуэль, но здесь все-таки провинция, нравы хоть и грубее, зато намного ближе к велениям разума. Вполне понятно, что секретарь Городского совета Наббини заботится о том, чтобы жить долго и по возможности счастливо. И ни в коем случае не желает выразить мне свое неуважение. Скорее даже наоборот, если рискнул прийти в дом, где хозяйничает «выдох».

– Чудный вкус.

– Вы правы.

Мы еще какое-то время молчим, наслаждаясь вином, но правила приличия требуют продолжить разговор раньше, чем бокалы оказываются пустыми.

– Эсса Конран, вы ведь уже давно живете в Наббини.

– Пятый год.

И только первый – от дня пробуждения Либбет. Меньше года прошло с тех пор, как девочка открыла глаза после сна, похожего на смерть. Вернее, и являвшегося таковым.

– Это довольно долгий срок.

– Согласен.

– Обычно совет не принимает столь скоропалительных решений, но… – Элари замолкает и косится на темные пятнышки, бисером рассыпавшиеся по моей куртке.

Приходится переспросить:

– О чем вы говорите?

Почему-то засохшая кровь пугает людей куда больше, чем только что пролитая. Может быть, потому, что влага, вытекающая из разорванной плоти, похожа на маританский сироп, любимый всеми детьми империи?

– Мы хотим предложить вам занять достойное место. В совете.

– Мы?

Он, разумеется, не уточняет, многозначительно устремляя взгляд в пространство.

Что ж, примерно такого развития событий я и ожидал. Еще в тот самый день, когда меня начали представлять местной знати и прочим «достойным» людям. И челюсть сводит оттого, что мотивы членов совета просты, прозрачны и мудры, а стало быть, от них не получится отмахнуться просто так.

Деньги, сила и власть должны держаться рядом, только тогда они смогут пригодиться для чего-то полезного. Особенно общественно полезного. Интересно, кем определили меня? Наверное, все-таки «силой», потому что немногие из жителей Наббини и окрестностей набрались смелости записаться в Гражданскую стражу. Хотя и деньгами я не обделен, особенно после того, как прибыльно продал часть дальних рудников, а вместо них прикупил леса, вплотную примыкающие к границам Изумрудного лона. И мог бы получить еще больше, если бы вздумал пускать туда на прогулки восторженных юнцов. Наверное, так и сделаю. Когда сбегу в очередной раз.

– А вас не смущает то обстоятельство, что моя племянница…

Элари чуть наклоняется мне навстречу:

– Она не вечно будет с вами, вы же это понимаете. Понимаете?

Да, скоро я останусь в одиночестве. Долгом или нет, никто не знает. Но хотя слова собеседника больно колют куда-то в межреберье, сердиться не получается.

Ничего личного, один трезвый и сухой расчет. В чем-то секретарь совета до боли похож на Либбет, но у него все же есть одно несомненное для меня преимущество. Вернувшись домой, эсса Элари радостно потрет ладони, откупорит бутылку бережно хранимого для особых случаев вина и позовет супругу, чтобы отметить событие, укрепляющее Городской совет. К вящей славе Наббини, разумеется.

Что же делать?

Согласиться? Значит, обречь себя на еще большую скуку.

Отказаться? Значит, испортить отношения раньше времени. Либбет ведь пока что не ушла.

– Щедрое предложение.

Элари расплывается в довольной улыбке, поднося полупустой бокал к губам.

– Но конечно, вы предполагаете, что я не только войду в совет, а и кое-что прибавлю к городской казне?

– Несомненно, эсса Конран.

– А раз так, мне хотелось бы, прежде чем дать окончательный ответ, осведомиться, каково ее нынешнее положение.

Гость кивает, хотя моя просьба явно ему не нравится. Но опять же ничего личного, просто деньги любят счет.

– Как скоро вам нужен отчет?

– Как скоро вы желаете получить ответ?

Он снова кивает, уже начиная прикидывать, сколько времени понадобится, чтобы спрятать растраты и раздуть доходы, а я спрашиваю, протягивая руку к бутылке:

– Еще вина?

– Не откажусь. Вино у вас выше всяких похвал!

Здесь…

На исходе весны, когда в воздухе уже витает призрак приближающегося тепла, хочется отставить в сторону изрядно поднадоевшие за зиму сушеные, вареные, моченые и прочие лишенные природного естества яблоки и заполучить хоть что-то настоящее, яркое, спелое, пахнущее солнцем и луговым медом. Хочется смять зубами нежную мякоть и смаковать каждую капельку пролившегося на язык сока.

Виллита Брен со-Веента вздохнула, решительно отодвинула вазочку со сластями прочь, но очень быстро передумала и вновь потянулась за очередным кусочком засахаренного фрукта, стараниями мастера-повара приобретшего аромат самых настоящих духов. Благодарение Боженке, хоть вкус остался таким, как и полагалось лакомству! Конечно, стройности пристрастие к сладкому не прибавляло, но самая именитая сваха Дарствия давно уже могла себе позволить быть менее строгой к отражению в зеркале. Собственно, даже растолстей она вдвое относительно нынешних объемов, сказала бы только спасибо своему аппетиту, потому что нет ничего лучше маски заботливой тетушки ни во время успокоительных бесед с девицами на выданье, ни в разговорах с придирчивыми женихами.

Тучи, висевшие над Веентой еще с ночи, наконец-то начали движение по городскому небу, и первый же лучик солнца, пробившийся между мутно-серыми клоками, попал в лабиринт двойного оконного переплета, ударился об одно стекло, о другое и зайчиком угодил прямиком в глаз достопочтенной свахи. Впрочем, та ничуть не обиделась на проказливого солнечного зверька, хотя брови все же сдвинула.

Весна. Лето. А за ними осень. Только кажется, что времени уйма, а как срок подойдет, все снова начнут хвататься за головы и сетовать на нехватку часов и минут. Сколько бы ни объясняла Виллита своим подопечным и заказчикам, что зимой нужно готовить не одну лишь телегу, а и много других вещей, никто никогда не уделял должного внимания советам многоопытной сводни. Да и что с них возьмешь, с влюбленных? Хотя расчетливые еще хуже.

Сваха хорошо помнила, сколько долгих дней провела при подробнейшей переписи всех требований двух брачующихся сторон, а потом не меньшее количество времени ломала голову, как увязать причуды одной с нетерпимостью другого. Думала так напряженно и упорно, что в конце концов мысленно простилась с обещанной внушительной выплатой за успешно заключенный союз и на свой страх и риск перетасовала колоду, а проще говоря, нашла каждому его истинное отражение в зеркале жизни. Собственно, после этого и прославилась. О Виллите начали говорить как о тонко чувствующей чужие потребности, а ведь на самом деле судьбоносное решение было принято в сердцах и без всякого тщательного обдумывания.

Теперь подобных вольностей эрте Брен себе не позволяла, дабы во второй раз не потерять все то, что приобрела в первый. Причиной сей сдержанности был не только липкий страх возвращения в прежнюю жизнь. Нет, Виллите нравилось думать, что она и в самом деле обладает особым чутьем. Нравилось в это верить, ну хоть изредка, а вера не терпит фактических подтверждений. Правда, долгое отсутствие смелых, на грани сумасбродства решений рано или поздно должно было сказаться на потоке заказчиков и заказчиц, но сваха верила, что Провидение не оставит ее, явит знак или сотворит очередное чудо. К примеру…

Она не услышала, как открылась, а тем более закрылась дверь и в комнате, уютной, светлой, чуточку вычурно обставленной комнате стало на одного человека больше. Не услышала, как тоненько охнуло кресло, принимая гостя в свои объятия. Лишь когда потянулась за следующей порцией сластей, чуть не подпрыгнула на месте от невинно прозвучавшего вопроса:

– Может, и меня угостите?

Эрте Брен не пряталась от посетителей и избегала дружбы с людьми, на руках которых не высыхала кровь, потому охраной и охранниками не злоупотребляла. Однако сюда, в личный кабинет, допускались немногие. Вернее, вовсе никто, потому что именно тут хранилось самое драгоценное: списки незамужних и неженатых. С многозначительными пометками возле каждого имени. И остроносая Кати, бессменная помощница свахи, становилась непреодолимой преградой на пути каждого, намеревающегося… Нет, как видно, уже не каждого.

Виллита постаралась выровнять возмущенное дыхание и, смахнув платком сахарную пыль с кончиков пальцев, медленно повернула голову в том направлении, откуда раздался голос. Молодой голос.

Незваный гость сидел в ее любимом кресле, закинув левую ногу на подлокотник и задумчиво покачивая носком сапога.

Стало быть, молодой на самом деле: за людьми взрослыми сваха такого обращения с предметами мебели не замечала. А вот одет он был явно не по возрасту. Скучно был одет.

Нынешней зимой столичная молодежь полюбила стеганые куртки, отороченные полосками крашеного меха, причем краски эти, как правило, резали глаз даже на значительном удалении сего безобразия от взора добропорядочных горожан. И хотя холода вот-вот должны были закончиться, город еще вовсю пестрел буйными нарядами. Этот же молодой человек нарядился в костюм темного сукна, более подошедший бы отцу, а не сыну. Да и плащ, наверняка оставленный за дверью кабинета, скорее всего, был столь же строгим и скучным.

А вот шляпу незнакомец не снял, несмотря на присутствие дамы. Интересную такую шляпу, с полей которой свисало черное кружево, совершенно не позволяющее рассмотреть лицо. Виллита знала, что похожие головные уборы были в ходу лет эдак сорок назад, когда она сама еще не родилась, а носили их по большей части знатные люди, желающие остаться неузнанными, когда отправлялись в сомнительные места за сомнительными приключениями.

Все увиденное вкупе с прочими странными обстоятельствами появления гостя свахе не очень-то понравилось, и она подчеркнуто сухо осведомилась:

– Что вам угодно?

– Жениться, конечно. Что же еще?

Услышанное успокоило Виллиту, но лишь слегка.

Обычно в поисках невест сюда приходили не сами женихи, а их доверенные лица, снабженные всеми необходимыми сведениями. Так было спокойнее и самой свахе, и ее заказчикам. Личная встреча происходила в одном-единственном случае: если никто из заочно отобранных эрте Брен невест не получал одобрения. К тому же, надо отдать Виллите должное, такое случалось редко. Да и не любила она вести переговоры прежде, чем узнавала хоть что-то о холостяке, решившем остепениться.

– Как пожелаете. Извольте представиться.

Сваха хотела дать понять, что не станет разговаривать с незнакомцем, и считала, что это у нее вполне получилось. Вот только незваный посетитель совершенно невинно ответил:

– Не изволю.

Виллита недовольно поджала нижнюю губу.

Можно было указать нахалу на дверь, но что-то подсказывало свахе: поступать таким образом ни в коем случае не стоит. Непохоже было поведение незнакомца на юношескую браваду, хоть тресни.

– Не будет имени – не будет работы.

Посетитель усмехнулся. Или фыркнул – из-за кружева было не разобрать.

– Совсем недавно это правило звучало иначе: нет монет – нет работы. Неужели мир успел так быстро измениться?

Намек был кристально прозрачен и предлагал свахе пожалеть о поспешности в выставлении условий, но эрте Брен только уверилась в правильности своих действий. Деньги деньгами, но за ними всегда стоят имена, не все из которых она согласна была бы произнести даже мысленно.

– Мое правило таково.

Он помолчал, о чем-то раздумывая, потом встал с кресла, подошел к Виллите, положил на стол перед женщиной плоский кусочек тусклого металла, и сваха едва не поперхнулась, разглядев, чем именно предлагают оплатить ее услуги.

Толстая, с неровно обрубленными краями и пятнами патины на полустертом рельефе монета вышла из употребления давным-давно. Она помнила времена становления Логаренского Дарствия и сегодня одна стоила целого состояния. Правда, нужно было еще найти того, кто сможет обменять эту древность на золото и серебро…

– Что это?

– Логаренский ортан.

– Вы знаете, сколько он стоит?

– Думаю, достаточно, чтобы найти мне хорошую жену. Или я ошибаюсь?

Незнакомец крутанул в пальцах еще одну монету – родную сестричку той, что ждала своей участи на столе, и Виллита едва не задохнулась от волнения.

Вот он, шанс, о котором сваха просила Провидение не далее как сегодня утром. И на один ортан можно было вести безбедную жизнь до самой смерти, а за два… За два эрте Брен готова была продать посетителю всех невест скопом, пусть забирает! Но приличия требовали другого ответа:

– Нет, если вы и ошиблись, то самую малость.

– Значит, мы можем договориться?

Виллита глубоко вздохнула и придвинула к себе папку для записей.

– Что за женщина вам нужна?

– Молодая. Здоровая. Хорошей наружности. С родословной, в которой нет сумасшедших или чудаков. Счастливо осиротевшая.

Прозвучавшие пожелания были разумны, но неполны. А не хватало в них самого главного:

– Каков должен быть ее характер? Покладистый? Упрямый? Вспыльчивый? Тихий?

Посетитель с минуту внимательно смотрел на сваху, будто не верил, что все это она спрашивает всерьез, а когда наконец понял, что заданный вопрос имеет для эрте Брен большое значение, сказал равнодушно, почти холодно:

– Неважно. Я не собираюсь с ней жить.

И сейчас…

По-настоящему мне было жаль лишь одного: что под рукой нет никакого дела, которое можно было бы поставить преградой на пути вопросов неугомонного Натти. Оставалось уповать только на случай в лице кого-то из дольинцев, но то ли время было слишком раннее, то ли Смотрителя никогда не тревожили по мелочам… В общем, сторонняя помощь не подоспела. Зато рыжий неторопливо, по-хозяйски последовал за мной на кухню.

Он долго смотрел, как я набираю воды в кружку, как выпиваю прохладную влагу одним медленным глотком, как обшариваю полки в поисках съестного и нахожу остатки пирога. Смотрел, как я отщипываю румяное тесто по крохотному кусочку и кормлю встрепенувшегося и слетевшего с моей груди на стол жука. Смотрел и молчал, хотя должен был повторять и повторять свой дурацкий вопрос.

Насытившись, жук взлетел мне на плечо, но не задремал снова, а пристроился у самой шеи, щекоча кожу щеточками усов. Выражал благодарность, наверное. А вот во взгляде человека, находящегося по другую сторону стола, чувств пока не проявлялось.

– Сегодня тебе разве не нужно спасать мир?

– Мир подождет, – равнодушно ответил Натти.

Два слова, произнесенные без малейшего намека на шутку, почему-то кольнули меня куда-то совсем рядом с сердцем. Я до сих пор ничего не знал о своем собеседнике, никаких особых подробностей, да и не хотел узнавать, но сказанного сейчас оказалось достаточно, чтобы понять: передо мной стоит не человек.

По крайней мере, не человек в эту самую минуту. И хотя его волосы по-прежнему отливали только золотом без вкрапления прочих цветов, что-то изменилось. Существенно. Он сейчас немного походил на золотозвенника, но тот, пожалуй, все же никогда не терял человечности полностью, а на меня смотрел карими глазами кто-то чужой. Кто-то, кто действительно способен заставить мир подождать.

– Что тебе нужно?

– Я уже говорил. Помощь.

– Какая?

– Раньше ты бы не стал спрашивать об этом.

Больше всего происходящее походило на то, что мне сейчас начнут выкручивать руки. На дыбе. До тех самых пор, пока я, глотая сопли и кровь, не буду нижайше умолять принять мои услуги.

– Ответишь?

Он пожал плечами, как мне показалось, немного устало, а ржаво-карий взгляд вдруг дрогнул и поплыл, теряя прежнюю мертвенную уверенность:

– Частично ты уже помог. С размышлениями про старуху.

– Это слишком просто. Любой сопроводитель умеет так делать на первом же году службы.

– Тебе виднее.

– Стоило расспрашивать меня ради такой малости, когда под рукой много других достойных помощников?

Натти усмехнулся:

– Не знаю, какова была твоя прежняя служба, но есть кое-что, ставящее тебя на ступеньку выше всех прочих сопроводителей. И ты прекрасно знаешь, о чем я говорю. Ты был там. В этих… Как ты их называешь? В обстоятельствах.

– Они завершились. Других пока не наступило. И большего я предположить не могу.

– А предполагать и не надо.

– Ты же сказал, что старуха сбежала неизвестно куда.

– Не говорил.

– Но…

Карие глаза вновь лукаво сощурились.

– Я сказал, что никто не отправился по следу.

Захотелось стукнуть по лбу. По своему конечно же. Ну я и дурак! Нагреб кучу всяких умствований, а самое главное, лежащее на виду, обошел стороной. Неужели это конец? Да, способность сосредотачиваться должна была начать ослабевать, но не так же скоро… И не так же сильно, Боженка меня побери!

– Почему?

– На то было несколько причин. – Натти сел на скамью, достал из-за пазухи потертую фляжку и плеснул темно-красной, почти черной жидкости мне в кружку. – Выпьем? В знак примирения?

От таких предложений не принято отказываться. Вот и я не отказался, хотя глушить вино с утра не хотелось вовсе. Впрочем, вкус у подношения оказался вполне приятным, хотя и излишне терпким, с заметной горчинкой. Рыжий в свою очередь поднес к губам фляжку, сделал большой глоток, а потом как ни в чем не бывало продолжил беседу:

– Выяснение места назначения заняло больше времени, чем можно было потратить, чтобы успеть настичь беглянку по горячим следам. А когда стало ясно, куда она направилась, пришлось задуматься. И серьезно.

– И каковы итоги раздумий?

Вместо ответа Натти небрежно спросил:

– Ты что-нибудь знаешь о южных провинциях Дарствия?

– Немногое. Моя аленна иногда рассказывала о своей родине. Но я, признаться, не особенно вслушивался в эти рассказы.

– Ты что, был женат? – удивленно вскинул брови рыжий. – И долго?

– Больше пяти лет. А что в этом странного?

– Странно, что жена тебя так долго терпела… Но это так, к слову. В общем, ничего не знаешь?

– Можешь считать и так.

– Хорошо, тогда слушай. – Натти оперся локтями о стол. – Почти все южные земли присоединились к Дарствию под действием силы, но среди них нашлись и такие, что предпочли перейти на другую сторону по собственной воле. А все мы знаем, как Дарохранитель щедр в милости своей к тем, кто покорно склоняет перед ним голову… Провинции, по собственной воле вставшие под знамя Логарена, получили за свое решение хорошую плату.

– Это справедливо.

– Ну да, ну да… – скривился рыжий. – В частности, им было разрешено ввести собственных управителей.

Он замолчал, ясно показывая, что теперь я должен что-то понять самостоятельно.

Меньше всего мне хотелось сейчас действовать по указке наглеца, попытавшегося содрать корку со старых шрамов моей души. Если бы не глупейшая ошибка, совершенная то ли по рассеянности, то ли от злости, я бы не поддался искушению войти в обстоятельства. Но сейчас передо мной встал непростой, даже болезненный выбор: попробовать удержать прежние умения при себе или раз и навсегда попрощаться с ними. В конце второго пути меня ожидала участь эрте Ловига. Завидная для многих. Почетная. Почитаемая. И ужасающе спокойная.

Я перевел взгляд за кухонное окно, туда, где не по дням, а по часам расцветал сад. Мне же нужен был покой, как можно было об этом забыть? Или всему виной сумбур последних суток, многократно поменявший местами хорошее и дурное?

Нет, я не запутался. Я шел по своей собственной тропе, никуда не сворачивая, пока не оказался на перекрестке вместе с толпой других людей. Потом они разбежались в разные стороны, оставив меня без подсказок, куда двигаться дальше. А мне ведь так хотелось отправиться с ними… Хоть куда-нибудь.

Может быть, следовало прямо заявить об этом желании? Что ответил бы мне тот же золотозвенник? Промолчал бы? Отмахнулся? Позвал за собой?

Вот последнее – вряд ли. Я нужен ему здесь. Как запас, задвинутый в дальний угол хранилища, сберегаемый для крайней нужды. Он ведь дал понять, что все мои достоинства умещаются в одной щепоти. Да, воевать будут другие, а мне, по всей видимости, придется ждать окончания сражений и бродить потом по полю боя, добивая раненых врагов и собирая мертвые тела друзей…

Из болота раздумий меня вытащил щелчок пальцев. Прямо около уха. Звонкий. Почти оглушающий.

– Ты что, заснул? По ночам надо такие дела делать.

– О чем мы говорили?

Я прекрасно помнил последнюю фразу прерванной беседы, но втайне надеялся, что долгая пауза поможет сменить тему. Надеялся зря: собеседник остался непреклонен.

– Катрала получила от Дарохранителя право назначать собственных управителей, – повторил рыжий и снова замолчал, внимательно глядя на меня.

Ну и что именно я должен сообразить?

Собственное управление. Наместничество, если говорить точнее. Берется отдаленный от столицы и по каким-то другим причинам малоугодный властям кусок земли и отдается на откуп человеку, способному с ним справиться. Как правило, достаточно богатому либо обладающему иными способностями для установления влияния над другими людьми. Получается что-то вроде того же Перевального форта, комендант которого для беженцев – и Бож, и Боженка, и отец родной. Правда, действует он уже не по исходным и обязательным в других местах дарственным законам, а по своим…

Кажется, понял, куда клонит Натти.

– Там Цепи не имеют здешних возможностей?

– Там их вовсе нет.

– Возможностей?

– Цепей, – коротко ответил рыжий.

Неприятные обстоятельства, не спорю. Но есть великое множество других способов добиваться цели.

– Это что-то меняет?

– А ты как думаешь?

– Я думаю, что «багряным» нужно добраться до беглянки, а заодно и до тех, кто ей помогает.

– Верно.

– И я думаю, что Звеньям не возбраняется на время переставать быть Звеньями.

Натти улыбнулся, цыкнув зубом:

– Не возбраняется. Только есть еще кое-что.

– Здесь или там?

Ответ последовал не мгновенно. Мне даже показалось, что рыжему трудно подбирать для него слова, и это было тем более странно, потому что услышанное мною через несколько минут прозвучало вполне безобидно:

– В Катрале нет Цепей и Звеньев, зато есть бальгерия. С местного наречия это можно перевести как «божьи слуги».

– Тамошние жители настолько верующие?

Натти почему-то сжал пальцы правой руки в кулак, дождался, пока костяшки побелеют, и только потом сказал:

– Истово верующие.

Я все еще не мог уловить причину его тревоги, теперь уже вполне очевидной.

Люди верят в Божа и Боженку? Ну и пусть. Что в этом плохого? Не знаю, как в Блаженном Доле, а в столице тоже многие верят. И с детства ходят в общественные кумирни. Меня такое счастье миновало, потому что отца куда больше волновали дарственные дела, а мать предпочитала заниматься домом, а не душой. Только по большим празднествам мне и моим сверстникам из соседних домовладений удавалось услышать сказки из уст прибоженных. А когда моя жизнь переместилась в казармы Сопроводительного крыла, вера сама собой исчезла. Растворилась в прошлом.

– Ты так говоришь, будто верить – преступление.

– Верить – нет. Но вера часто побуждает к определенным деяниям. – Он словно прислушался к чему-то далекому, а потом, напевно растягивая слова, произнес: – И когда с ночного неба упадут звезды, яркие, как осколки неба дневного, явятся в мир звери, пожирающие людей. Но не плоть и кровь насыщают ненасытные пасти, а свет невинных душ, не умеющих отрешить себя от мирских страстей. Нет защиты от сего врага, кроме праведности, но и та слабеет, не будучи напитанной ежечасными жертвами.

Что-то знакомое почудилось мне в этом однотонном напеве. Кажется, я уже слышал его. И не один раз. Правда, почти без слов…

Память прыгнула назад. На год или два. В те времена, когда я еще старался жить, как заведено предками. Жить семьей вместе со строгой чернокосой южанкой, от месяца к месяцу становящейся все молчаливее. Она всякий раз напевала так перед сном. Тихим шепотом. А потом ложилась в постель, расслабленная и спокойная, словно убаюканная своей странной песней.

– Откуда ты это знаешь?

– Что?

– Слова вечерней молитвы.

Натти переспросил:

– Именно вечерней?

– Ну… да. Наверное.

– Так проповедуют в кумирнях юга. В той же Катрале. А вот в какое время дня, мне не говорили.

– Все еще не понимаю, к чему этот разговор. Есть земли. На землях живут люди. Люди верят, и правильно делают. Что еще?

– Ага, делают. Правильно. – Губы рыжего в очередной раз брезгливо скривились, словно он собирался положить в рот что-то скользкое и омерзительное вроде лягушки. – И тебя ничего не настораживает в тех словах? Ах да, конечно, ты же к ним привык. Небось каждый вечер слышал? А может, и сам повторял, вслед за женой?

– Лодия была вовсе не…

Хотел сказать «не набожна», но понял: в чем-то Натти все же прав. Она твердила так ежедневно. И это только при мне. А в мое отсутствие? Чем она занималась с утра до вечера? Может быть, молилась, наминая колени. Хотя даже со всеми этими странностями…

– Она была хорошей женщиной.

– Хорошей так хорошей, – согласился рыжий. – Да и все остальные южане наверняка неплохи. Пока слова не переходят в дела.

– Ты меня запутал. Что не так с этой несчастной Катралой?

– Как знать, может, она на поверку счастливее прочих краев. А что не так… Сам скоро увидишь.

Вот, значит, ради чего была затеяна эта изматывающая душу беседа?

– Что мне там делать?

– А вот это решишь на месте. Может, и вовсе ничего делать не придется. А может, придется попотеть, да еще как.

– Говори прямо!

Натти улыбнулся, теперь уже во весь рот.

– Поскольку в Катрале Цепей нет и в помине, посылать туда кого-то из Звеньев бессмысленно, потому что никакой поддержки и помощи они не получат. Впрочем, как и любой другой посланник. Тому, кто отправится туда, останется полагаться только на собственные силы.

– Которых у меня, как ты помнишь, нет.

– Это верно, – охотно соглашаясь, кивнул рыжий.

– Тогда какого Божа…

– Думаешь, я сидел бы сейчас здесь и разговаривал с тобой? Если бы все было просто, кто-то вроде того юнца, напичканного да-йинами под завязку, уже возвращался бы с пойманной беглянкой под мышкой.

– Да в чем тут сложность?

– Ты слышал слова молитвы? А теперь представь, что существуют люди, которые восприняли это напутствие как приказ.

– Даже пытаться не буду! Или говори прямо, или…

– Далеко все равно не прогонишь.

– Ты скажешь?

Он глубоко вдохнул, шевеля губами, будто отчитывая меня за что-то.

– Катрала боится демонов. А как поступают люди, когда чего-то боятся?

– Стараются защитить себя.

– Вот. А защита бывает разной. Можно тщательно следить друг за другом. Можно запирать двери и окна. Можно проводить дни в молитвах. Но если не уберегся или не уберег кого-то из близких и дурное семя упало в благодатную почву… С сорняками ведь кто как борется. Кто дожидается, пока растение окрепнет, чтобы выполоть, не оставляя в земле корней, а кто-то попросту пускает пал.

– Хочешь сказать…

– В Катрале демонов корчуют огнем и мечом. При малейшем подозрении. Даже неоправдавшемся, – спокойно закончил Натти.

– Но одержимых демонами ведь еще нужно распознать?

– Конечно. Правда, это совсем нетрудно, если у тебя на службе есть недокровки.

– Недо… кто?

– Плод соития обычного человека и одержимого. Видишь ли, демон не может перейти из тела в тело, если только первое не умрет, а значит, не может оставить себя в потомстве. Зато наделяет своего человеческого наследника… вернее, обделяет одним замечательным свойством. Недокровка неспособен заполучить демона, как бы сильно ни желал. С детства эти несчастные страдают от неисполнимого желания стать такими, как один из родителей. А чем сильнее желание, чем больнее осознание полученного проклятия, тем острее зависть – лучшее средство для утончения природного нюха. Аромат демона живет в их памяти, нужно только легонько подстегнуть, и…

Я припомнил всплески собственной зависти, случавшиеся хоть и редко, но всякий раз добиравшиеся до самого сердца. Пожалуй, в такие минуты мои чувства и впрямь обострялись. А вот рассудок… Скажем так, притуплялся.

– Зависть, говоришь? А если завидовать не только исполнению желаний?

– Почему бы и нет? У кого-то красивая жена, у кого-то толстый кошелек, а кто-то славится своей мудростью. Поводов хватит на всех.

Это правда. Омерзительная своей кристальной простотой.

– И кто может поручиться, что…

– Что недокровка будет искренен в указании врага? – Улыбка Натти стала шире, обнажая зубы. – Никто.

– Но тогда…

Своры ищеек, снующих по городам и весям и подающих голос на любого, кто им не по нраву. Сами-то они надежно защищены от малейших подозрений самим своим происхождением, но все остальные люди каждую минуту жизни подвергаются опасности быть обвиненными и уничтоженными. Без возможности оправдания.

– Знаешь… Я не хочу отправляться в Катралу.

Рыжий расхохотался, хлопая ладонью по столу:

– Не все так страшно! Хотя… И страшно – тоже. К тому же у тебя нет выбора. Здесь ты в ближайшее время точно не сможешь оставаться.

– Это еще почему?

Карий взгляд сверкнул опасным огоньком, и эта искра словно попала в костер, кем-то сложенный у меня под ребрами. Но дрова не заполыхали жарким огнем, а наполнили грудь влажным, удушливым дымом, который, поднимаясь все выше, становился похожим и вовсе на слизь, в конце концов плотным комком вставшую прямо в горле.

А мгновением позже я понял, что не могу вдохнуть.

* * *

Тряпица, прижатая к моему лицу, была пропитана какой-то сильно, но свежо и довольно приятно пахнущей жидкостью и, хотя должна была бы еще больше затруднить дыхание, добилась совершенно обратного действия: судорожные вдохи сменились глубокими.

Натти, почувствовав окончание приступа одновременно со мной, поспешил отступить назад, чтобы оказаться вне досягаемости. И правильно сделал, потому что больше всего сейчас мне хотелось заняться душегубством.

– Что все это значит?

– Кто из нас двоих лучше умеет думать, а?

– Вино было отравлено, да?

– То, что ты выпил, не убивает. Всего лишь причиняет… небольшие неудобства.

– Ах небольшие?!

Я швырнул тряпицу на стол, развернулся к рыжему, перекидывая ноги через скамью, и тот сделал еще один шаг назад, впрочем не переставая довольно ухмыляться.

– Говорю же, от этого не умирают.

– А ты проверял?

– Если вовремя подышать настойкой тысячезрачника, ничего не случится.

– Вовремя, значит?! Но я же не знал о том, что вот-вот начну задыхаться!

– Зато я знал. Помнишь, мы пили вместе?

Он оказался так простодушно искренен в своих признаниях, что мой гнев угас чуть ли не быстрее, чем жжение в груди. Зато вопросы остались.

– Зачем это тебе понадобилось?

– Сам сообрази.

Сообразил я уже давно. Но все еще не мог поверить, что должен был действовать не как друг, а как… Кукла на веревочках.

– Сам придумал?

– Вообще-то нет. Умные люди подсказали.

Врет ведь. И проверить никак нельзя. Да и есть ли теперь смысл проверять?

– Ты понимаешь, что ты сделал?

– Лучше, чем это понимаешь ты, – ответил рыжий, серьезно и, пожалуй, чуть виновато глядя мне прямо в глаза.

– Тогда какого…

– Кое-кто только что заявлял, что не желает ехать в Катралу.

– Могу повторить это. Хоть сотню раз.

– Я бы сказал то же самое, веришь? Только слушать некому.

Все равно можно было договориться. По-другому. В конце концов, у меня оставался перед ним должок, и я бы согласился. Но видимо, вопреки словам золотозвенника в самостоятельности мне все еще отказано.

Что ж, пусть будет так. Он получит то, чего хотел.

– Каков будет первый приказ?

Натти растерянно сощурился:

– Приказ?

– Тебе надо было заставить меня подчиняться? Хорошо. Но больше я ничего не стану делать по собственной воле. Буду ждать твоих распоряжений.

– Зря ты так.

– А как надо?

Он подумал и махнул рукой:

– Неважно. Все остальное можно обсудить потом. К обеду мы должны быть в Литто, нас будет ждать портал.

– Как скажешь.

Значит, все-таки «мы»? Все-таки вместе? Тогда какого Божа один из напарников делает все, чтобы успешно поссориться с другим? Выполняет чей-то не слишком продуманный приказ? Да, так обычно и поступают, если своей головы на плечах не хватает. Но вряд ли Иттан со-Логарен дожил бы до теперешних своих лет, если бы исполнял только чужие повеления.

Я оперся спиной о стол, скрещивая руки на груди. Натти посмотрел на меня, щурясь еще сильнее, чтобы было невозможно разглядеть выражение карих глаз, и насмешливо заметил:

– А вот рассиживаться некогда. Я сейчас пойду за коляской, а ты – к хозяйке Дола.

– Это еще зачем?

– Отпрашиваться будешь. На некоторое время. От своих здешних обязанностей.

– А что, меня могут не отпустить?

– Могут, – широко улыбнулся рыжий. – Но ты уж постарайся. Можешь считать это первым приказом.

Возражать было бессмысленно. И потому, что приказ – вещь не подлежащая обсуждению, и потому, что Натти тут же убрался из дома, оставляя меня… Нет, не в одиночестве. В компании с тихим бешенством.

Я еще немного посидел, глядя в стену, но просверлить взглядом дырку все равно не получилось. А когда встал, в кухонном окне появилась ненавистная рыжая голова и сообщила:

– Возьми тряпку с собой и дыши через нее каждую четверть часа. На всякий случай.

Жаль, что под руку подвернулась всего лишь глиняная кружка, не слишком подходящая для поражения цели: из-за окна послышался треск разлетающихся в стороны черепков и быстро удаляющийся хохоток.

До дома Нери я добрался быстро, благо хорошо помнил дорогу, но открывшая на требовательный стук служанка ответила, что не может позвать хозяйку. Потом девица попробовала захлопнуть дверь перед моим носом и весьма удивилась, когда это ей, во-первых, не удалось, а во-вторых, последовал закономерный вопрос: «Почему?» На меня посмотрели с явной растерянностью и нехотя пояснили, что эрте Нери изволит находиться в другом месте. Для того чтобы выяснить, в каком именно, понадобилось еще несколько минут: служанка, похоже, считала Смотрителя всеведущим и долго не могла понять, что от нее требуется. Наконец мне все же удалось узнать, куда отправилась лисичка, и настал уже мой черед удивляться.

Я предполагал, что Элса Квери пользуется уважением в Блаженном Доле, но что у нее дома могла забыть местная хозяйка? Неужели приболела? Этого еще не хватало! А может, отправилась проведать Ньяну? Такое объяснение нравилось мне куда больше, но ровно до того момента, как выяснилось, что моей прежней помощницы в доме лекарицы нет. Да и вообще никого нет. Пришлось обойти все владения Элсы, держась подальше от пристроек с растениями, навевавшими безрадостные воспоминания.

И все равно я ни за что не нашел бы Нери, если бы она меня сама не окликнула из-за переплетений плюща. А найдя, не узнал бы, если бы не слышал ее голоса, потому что лисичка, бережно подстригающая засохшие за зиму веточки, была одета в простое полотняное платье, защищенное от травяного сока и прочих источников грязи длинным фартуком и нарукавниками, а волосы спрятала под плотно повязанным платком.

– Ищете Ньяну?

Я неопределенно качнул головой, во все глаза глядя на девушку. Странно, но то пышное платье, которое она надевала для первой встречи с новоявленным Смотрителем, пожалуй, даже скрадывало ее красоту, а белое полотно, не отвлекающее взгляд от главного – своего содержимого, оказалось той самой оправой, что делает драгоценный камень еще прекраснее.

– Она уже в своем доме. Под присмотром племянников. С ней все хорошо, – добавила Нери, вопросительно всматриваясь в мое лицо и, видимо, замечая в нем излишнее волнение.

– Рад слышать.

Она избавила плющ еще от пары отмерших побегов, полагая, что разговор окончен, но, поскольку я остался стоять на месте, снова спросила:

– Вам нужно что-то еще?

Да. Но как бы подобрать слова, чтобы изложить мою просьбу?

– Хотите пристроить еще одного беглеца?

Смеется? Это хорошо.

– Нет, эрте. Хочу попросить дозволения сбежать. Для себя самого.

Она выпустила ус плюща из пальцев, и тот упруго вернулся к своим братьям.

– Вы…

Если бы я не видел прежде холодной надменности и огненной ярости в исполнении лисички, то решил бы, что сейчас она испугалась, как ребенок. И это выглядело непонятным. Казалось бы, наоборот, должна радоваться тому, что вновь становится здесь полноправной хозяйкой. Так откуда же в зелени глаз взялась обида?

– Мне нужно уехать, эрте.

– Далеко? – понижая голос до шепота, уточнила девушка.

– Не близко.

– Надолго? – спросила она уже одними губами, потому что мой первый ответ и так предполагал, что времени на путешествие понадобится достаточно много.

– Я пока не знаю. Может быть, на месяц.

Нери о чем-то подумала, напряженно глядя на набухающие продолговатые бутоны, и уточнила:

– Но к осени вы вернетесь?

– Почему именно к осени?

Девушка куснула губу, отчего та стала еще розовее.

– Потому, что осенью… Осенью вы будете здесь нужны.

Конечно, такая требовательность слегка льстит, но… К чему эта таинственность? Нельзя объяснить все сразу?

– Что-то должно случиться?

Она отвернулась и ответила, правда, не мне, а плющу:

– Да.

Я шагнул ближе, чтобы оказаться на расстоянии вытянутой руки от Нери.

– Что же именно?

Светло-зеленые глаза вновь посмотрели на меня со странным смешением надежды и отчаяния:

– Осень – время сватовства.

Разве? А мне казалось, что свадьбы играются в любое время года, было бы на то желание влюбленных. Впрочем, в Блаженном Доле могут привечаться свои собственные обычаи. О которых меня никто не спешит оповещать.

– Я должен буду присутствовать?

– И скреплять узы.

Бож милосердный… Ну да, конечно. Как главный осколок власти в этой глуши. Веселая же мне предстоит осень!

– И много ожидается свадеб?

– По меньшей мере одна. – Теперь девушка смотрела на меня, не отрывая немигающий взгляд.

– И чья же?

– Моя.

Любопытно. Значит, скоро у Блаженного Дола появится настоящий хозяин? И значит, скоро мне придется делить власть с кем-то, намного менее приятным и наверняка менее сговорчивым, чем лисичка? А еще кому-то очень сильно повезет заполучить вместе с землями в свое распоряжение красивую женщину.

Хм. Ничего, еще посмотрим, кто кого. Но невесту вроде полагается поздравить?

– Позвольте заранее пожелать, чтобы ваше замужество стало счастливым.

Зелень глаз вспыхнула холодным осенним золотом:

– Вы хотели куда-то уехать? Так уезжайте!

Нери подобрала подол платья, обнажив тонкие щиколотки, и быстрым шагом пошла прочь вдоль длинной решетки, по которой стелился зацветающий плющ. А мне почему-то вдруг стало жаль, что я не увижу великолепия его раскрывшихся бутонов.

– Иногда девушку нужно просто поцеловать, – сказала лекарица, выходя из узкого проема, спрятанного в путанице узловатых стволов.

– Поцеловать? О чем вы?

Элса вытерла ладони о точно такой же фартук, что скрывал под собой изгибы лисичкиной фигуры.

– Она ведь ждала от вас поддержки.

– Не понимаю.

– Думаете, ей так уж хочется стать женой?

– А разве не об этом мечтает каждая женщина?

Лекарица улыбнулась:

– Сначала нужно найти мужчину. Такого, которого стоит назвать мужем.

– Думаю, недостатка в выборе не случится.

– О, ее пугает вовсе не богатый выбор!

– А что же?

Элса загадочно улыбнулась.

– В здешних краях ходит из уст в уста одна старая легенда. Про то, как к одиноким девицам, засидевшимся в невестах, приходит однажды Безымянный жених, перед чарами которого никто не может устоять. Приходит, околдовывает и увозит свою избранницу в неведомые края. Так далеко, что больше о ней никто и ничего не может услышать…

Звучало не столько пугающе, сколько глупо, но именно так, чтобы в странную историю можно было поверить. Особенно если ты полностью подходишь под описание одного из ее участников.

Впрочем, Нери говорила слишком серьезно и уверенно, чтобы заподозрить ее в увлечении старинными сказками.

– Мне показалось, что свадьба, о которой идет речь, уже назначена?

– Я не знаю всех подробностей. Меня в них не посвящали. Но точно знаю другое: даже назначенная свадьба всегда может быть отменена. Тем, кто имеет на это право, – многозначительно добавила лекарица.

– Хотите сказать, что Нери пыталась меня соблазнить? Чтобы заручиться моей поддержкой в отказе жениху?

Ответа не последовало.

Но даже если Элса права и юная хозяйка Дола полагала меня способным встать на защиту… Почему было не попросить об этом прямо? Почему Нери сначала попыталась заполучить надо мной хоть какую-нибудь власть, когда всего лишь надо было обратиться ко мне как к другу?

Я возмущенно выдохнул, и это помогло мне вспомнить, что очередная четверть часа уже на исходе, а стало быть, пора доставать пахучую тряпицу. Лекарица увидела, как я прикладываю кусок полотна к лицу, потянула носом, принюхиваясь к распространяющемуся вокруг аромату, и посоветовала:

– Достаточно сделать три глубоких вдоха.

– Вы знаете, каким зельем меня напоили?

– Догадываюсь.

– И вы можете его…

– Вывести из вашего тела? Могу.

– Так выведите!

– Не стану, – сказала Элса со всей возможной строгостью.

– Даже если я прикажу?

– Дело своих рук я всегда готова исправить без всякого приказа. Но если кто-то, обладающий достаточными знаниями, чтобы приготовить «мокрую глотку», напоил ею вас, значит, это должно послужить чему-то важному. Чему-то, находящемуся вне пределов моих возможностей.

Наверное, удивляться было нечему. Но вот так запросто в течение одного-единственного утра узнать, что весь мир по-прежнему против меня? Хотя оно и к лучшему. Когда вокруг одни враги, не нужно сомневаться. Нужно драться, только и всего.

– Но вы можете рассказать, что это за зелье и как оно действует?

– Если пожелаете. Пока оно полностью не будет переварено плотью, время от времени вас будут посещать приступы удушья. Обильное выделение влаги в области горла будет закрывать проход воздуху.

– Как часто?

– Примерно каждый час. Может, чаще: у разных людей все проходит по-разному. А если вдыхать настойку тысячезрачника, как вы сейчас делали, приступ удастся отсрочить.

– Но он все же случится?

Лекарица кивнула:

– Да. Отхаркиваться все равно придется.

– И как долго все это будет продолжаться?

– Зависит от того, сколько вы выпили.

– Примерно два глотка.

– Значит, не менее двух месяцев.

– И целых два месяца каждый час я буду задыхаться?

– В здешней природе – да. Там, где воздух посуше, приступы будут случаться намного реже.

Эту рыжую сволочь все же следует убить. Сразу же после того, как воздам должное чужой выдумке. Теперь у меня не оставалось иного выбора, кроме как отправиться на юг, потому что безвылазно сидеть в Блаженном Доле и все лето дышать через тряпку было бы глупо. И унизительно.

* * *

Выбирать короткую обратную дорогу я не стал, отчасти желая заставить Натти поволноваться: он ведь не мог быть полностью уверен в стойкости лекарицы перед моим натиском. Но больше, чем маленькая месть, меня занимало другое. Необходимость в дополнительных сведениях.

Что я знаю о юге и южанах? В сущности, почти ничего. Там не слишком-то замечательно живется – это раз. Там истово верят в богов – это два. Там преследуют демонов – это три. С одной стороны, вполне достаточно, чтобы сделать первичное вхождение в обстоятельства. Но с другой… Я бы не рискнул строить предположения на таких шатких сваях. Нужно было добавить к трем ножкам стула, на который меня пытались усадить, четвертую.

– Доброго утра, Сойа!

Девушка, услышав мое приветствие, приподнялась на носочки, выглядывая из-за изгороди, завешанной свежевыстиранными простынями, и простодушно улыбнулась:

– И вам доброго, йерте.

Ей наверняка уже давно все рассказали про Дерка и его безвременную смерть, но на лице Соечки печаль по потерянному жениху никоим образом не отразилась. То ли эти чуточку расплывающиеся черты и не были способны меняться вместе с чувствами, то ли самих чувств в итоге оказалось недостаточно.

– Все ли в порядке дома?

Девушка задумалась, словно слышала подобный вопрос впервые. А потом, когда я уже отчаялся получить ответ, начала скороговоркой перечислять:

– Давеча кувшин, что под водой у нас был, треснул, и матушка сказала, не к добру это, а батюшка только посмеялся, кувшин ведь этот давно уже в пользовании, я еще совсем маленькой была, а он уже куплен был у горшечника нашего, Кумма Копори, а всем известно, что его товар в округе самый лучший, и если ломается, то только от рук кривых… А вот еще…

– Кувшины иногда трескаются, Сойа. В любых руках, – поспешил я оборвать словоохотливую собеседницу.

– Это как же в любых? – Светлые брови девушки сошлись на переносице. – Вот у меня руки такой кувшин еле удержат. А вот ваши руки…

Да, надо отказываться от столичных привычек. В Веенте мне бы отвечали коротко и уклончиво, а здесь, похоже, всякий раз рискуешь оказаться погребенным под ворохом нужных и ненужных сведений. Придется спрашивать прямо:

– А как новый работник? Пришелся ко двору?

Взгляд Соечки заметно прояснился.

– Батюшка не жаловался.

– А ты сама что скажешь?

Девушка снова задумалась. Но когда я уже приготовился выслушать очередную многословную тираду, ответила на удивление сдержанно:

– А там видно будет.

Ответила и замолчала. Понимая, что продолжения может не быть, я попросил:

– Можешь позвать его сюда? Мне нужно с ним поговорить.

– Позову, – кивнула Соечка. – Батюшка его пока с овцами в горы не пускает. Говорит, слабый еще. Вот когда отъестся, тогда и… – Она повернулась в сторону дома и звонко крикнула: – Сегор, где ты?! Тут за тобой пришли!

Когда парень, действительно пока еще выглядящий изможденным, вышел из-за угла дома, направляясь к нам, его лицо, в отличие от Соечкиного, оказалось изборождено чувствами, словно морщинами. Девушка указала в мою сторону, мол, вот кто хочет тебя видеть, и, подхватив пустую корзину, ушла туда, откуда раздавался плеск воды.

Я решил поприветствовать и южанина:

– Доброго утра!

Взглянувшие на меня темные глаза больше всего были похожи на потухшие угольки.

– Я должен уйти?

А, понятно. Услышав беспечные слова Соечки, он подумал, что свободная жизнь закончилась и теперь ему предстоит либо вернуться на покинутую родину, либо отправиться искупать свои грехи другим, законным, но от того ничуть не менее печальным способом.

– А ты куда-то собрался?

Измученный взгляд дрогнул.

– Разве вы пришли не чтобы…

Можно было встать в горделивую позу, заявить, что данное мною слово нерушимо или что-то вроде того в лучших традициях столичных актерских трупп, но я просто ответил:

– Нет.

– И меня не заберут отсюда?

– А ты где-то нужен еще, кроме как здесь?

Сегор открыл было рот, чтобы возмутиться, но почему-то передумал. Наверное, вспомнил недавние события, уменьшившие его семью до одного-единственного человека.

– Зачем же тогда вы пришли?

– Поговорить.

– Я рассказал все, что требовали. Без обмана.

– Знаю. Но мне хочется узнать кое-что другое. Не о тебе и не о твоих родных, не беспокойся!

– А о чем тогда?

– Проводишь меня?

Он оглянулся на дом, словно спрашивая разрешения отлучиться, но, поскольку никого из хозяев поблизости не нашлось и запретить работнику уходить со двора никто не мог, кивнул:

– Как пожелаете.

Мы вышли на каменную дорожку между изгородями кустов. Не то чтобы я хотел оставить наш разговор в тайне от чужих ушей, но мне почему-то показалось: наедине парень будет более откровенен в ответах, чем при той же Соечке. Потому что вопросы у меня накопились не особенно приятные.

– Где ты жил на юге?

– В Лаваросе.

– Это далеко от Катралы?

Услышав интересующее меня название, Сегор скривился и едва удержался от презрительного плевка:

– Катрала…

– С ней что-то не так?

– Скажу одно: там, где я жил, было несладко, но в Катрале мне бы не хотелось даже родиться.

Любопытно. Судя по тому, как повел себя южанин, рассказ Натти был сильно приукрашен. Если такое вообще возможно.

– Почему?

Он промолчал, считая неторопливые шаги.

– Оттуда люди тоже бегут?

– Нет, – коротко ответил Сегор.

– Но если там так плохо, как ты говоришь…

– Там не плохо, эрте. Там… – Он куснул губу, подбирая слова. – Это земля строгих правил, эрте. Правил, за нарушение хоть одного из которых берется только одна плата. Жизнь. Но конечно, если их соблюдать, можно жить и в Катрале.

Заканчивая фразу, парень усмехнулся так зловеще, что я поневоле задумался, не смогу ли все-таки протянуть два месяца здесь, пусть и не отнимая от лица вонючей тряпки. Кстати о ней: пора сделать три вдоха, как советовала лекарица.

– Расскажи мне о тех краях. Все, что знаешь. И людях, которые там живут.

– Люди везде одинаковые. Хорошие, плохие, добрые, злые. Только в Катрале они еще и пугливые.

– Это как?

– А так. Прислушиваются к каждому твоему слову, как будто ты вдруг можешь сказать… что-то страшное, что ли. Ходят вечно в черном, закутанные с головы до ног. А по самой жаре сидят дома, потому что иначе можно свариться заживо, в их-то одежде! И все время молятся.

– Прямо на улице?

– Везде. Стиснут в пальцах ладанку и только губами шевелят.

– А о чем молятся?

– Я не слушал, – брезгливо ответил Сегор.

Закрытое общество, отделенное от прочих людей не как Блаженный Дол расстоянием и горами, а прежде всего внутренними обычаями и правилами. Это плохо. В такую крысиную нору может проникнуть только тот, кто сам хвостат и волосат. Правда, хвост ведь растет не только у грызунов…

– Говоришь, оттуда не убегают?

– Может, кто и пробовал, только не добрался в другие края живым. Одному и не выбраться из Катралы. Через степь не пройти без снаряжения, а вдоль предгорий посты стражи вперемежку с…

– С кем?

– Со всякими лихими людьми. Я сам не видел, но рассказывали, что лучше попасться в руки законников: от них хоть можно откупиться. А горцам вместе с откупом и жизнь подавай.

– Убивают?

– Могут с собой забрать. Или жить у них как бессловесная скотина, или грабить путешественников, а все одно, что так, что эдак – неволя.

– Хуже катральской?

– А неволя бывает хорошей?

Вопрос, явно обращенный ко мне, прозвучал с горькой издевкой. И намеком на происходящее.

Эх, знал бы ты, парень, кто из нас двоих сейчас свободнее! Удивился бы сильно. Сильнее некуда. А вот в неведении есть своя прелесть. Например, можно считать себя невинной жертвой и копить праведный гнев, авось пригодится когда-нибудь.

– Спасибо за рассказ.

Он удивленно моргнул:

– Больше спрашивать не будете?

А стоит ли? Боюсь, больше мне узнавать заранее нельзя. В конце концов, я же не собираюсь притворяться кем-то из местных жителей?

– Не буду. Иди домой. Соечка, наверное, уже беспокоится.

Сегор кивнул, словно соглашаясь с моим предположением, и уже повернулся, чтобы отправиться обратно, но все же спросил:

– А к чему вам все это… про Катралу?

Можно было солгать и отговориться простым любопытством, но я не стал лукавить:

– Надо туда наведаться.

Парень посмотрел на меня, как на самоубийцу:

– Они не любят чужих. Боятся. Но пока боятся – не трогают.

С этим странным напутствием он оставил меня на дорожке одного, быстро скрывшись из виду за поворотом изгороди. Впрочем, времени поразмышлять над словами южанина у меня не нашлось: рядом со смотрительским домом уже стояла коляска, запряженная свежей лошадью, а на козлах нетерпеливо ерзал Натти.

– Ну где ты бродишь?

– А что, нужно торопиться? Разве не ты говорил, что теперь уже лишний час значения не имеет?

– Для преследования беглянки – да. А вот портальная команда ждать не любит.

– Ничего, подождет, – заявил я, вальяжно разваливаясь на сиденье.

Натти взглянул на меня полуподозрительно-полуоценивающе, но промолчал, хотя вроде должен был выругаться, и легонько хлестнул вожжами по лошадиному крупу. Коляска выехала со двора на твердую как камень земляную дорогу и неспешно покатилась к граничной заставе Блаженного Дола.

– Чего молчишь? – спросил я примерно после мили пути, когда лошадка припустила рысцой, повинуясь приказу возницы.

– А ты готов поболтать?

Не особенно. Только от разговора все равно никуда не деться.

– Зачем все это?

– Пешком идти гораздо дольше.

– Я не о коляске. О другом.

– А! – понимающе откликнулся рыжий, но и только.

– Почему я должен туда ехать?

– Надо объяснять? Все ведь уже было не раз говорено.

Угу. Неуязвимость перед демонами. Правда, весьма сомнительная, потому что если демонов вдруг окажется много…

– Мой щит не так уж хорош.

– Это ты так думаешь.

– Будешь возражать?

Натти кивнул и, закрепив вожжи на краю козел, повернулся ко мне лицом, перекидывая одну ногу через сиденье, чтобы ненароком не вывалиться из коляски на какой-нибудь некстати подвернувшейся кочке.

– Возражу.

– Начинай!

– У того демона ничего бы не получилось.

– Неужели? В его распоряжении было много синих огоньков.

– Но меньше, чем твоих желаний.

Я попробовал вспомнить, сколько звездочек зажглось в тот день передо мной.

– Я что, желаю слишком многого?

Рыжий мотнул головой:

– Дело не в количестве. Твои желания, как бы это сказать, все время… Они очень текучие.

– То есть?

– То есть все время меняются. Почти неуловимо, но становятся отличными от того, что ты хотел, скажем, минуту назад.

– А демонам не все ли равно? Им же нужно желание само по себе?

– Не все так просто. Да, желание должно быть. Но оно должно оставаться неизменным. На то время, в течение которого демон может надежно закрепиться в человеческой плоти. Обычно требуется не менее четверти часа. Либо…

– Либо?

– Либо желание должно быть сильным. До сумасшествия. У тебя такое имеется?

Я задумался. Крепко-крепко, но безрезультатно.

– Не знаю.

– Зато я знаю. – Карие глаза засмеялись. – Нет у тебя такого желания. И в этом можешь мне верить.

– Разве могу?

– Ну-у-у, – протянул рыжий, мечтательно и вместе с тем грустно устремляя взгляд вдаль. – Я в какой-то мере ведь тоже демон.

Кто бы сомневался! Но только ли демон?

– Ты тоже когда-то чего-то желал?

– А как же! Чего угодно. По очереди и очень тщательно. Иначе не получилось бы стать охотником.

– А сейчас? Вот в эту минуту ты человек или все равно демон?

Натти улыбнулся:

– Сейчас, можно считать, человек. Но мои демоны всегда со мной.

Вот, кстати, хороший повод для следующего вопроса.

– Ладно, со мной понятно. Пока что. А почему туда едешь ты? Ты же сказал, что в Катрале идет охота на демонов.

Рыжий чуть помрачнел, впрочем не переставая улыбаться.

– Да. Идет. И нашего брата туда не пустят ни под каким предлогом.

– Но тогда…

Карие глаза вновь заискрились смешинками.

– А с чего ты взял, что я еду в Катралу как охотник?

Признаться, у меня имелось под рукой и другое предположение. Но слишком неприятное, чтобы продумывать его до мелочей.

– Что же нам там вообще нужно делать?

– Приехать. Осмотреться. Попробовать разыскать беглянку.

– А дальше?

– Так далеко я не загадываю. И тебе не советую! – расхохотался Натти, возвращаясь к управлению лошадью.

Я какое-то время смотрел на его подрагивающую от смеха спину, потом бросил это бессмысленное занятие и попробовал вздремнуть. Наверное, в этот раз рыжий исхитрился провести коляску по самым ровным участкам дороги, потому что, убаюканный мерным покачиванием, я очнулся от дремоты уже перед парадным входом в Наблюдательный дом.

– Приехали! – возвестил мой возница, спрыгивая с козел.

На крыльце стояли уже два стражника, а не один, как в прежние времена. Впрочем, нас пропустили внутрь без малейших вопросов и даже без какого-либо осмотра, хотя бы любопытствующего, а это значило, что покуда в Литто еще присутствует столичная власть, всегда действующая под девизом: «До золота может довести только молчание».

Портальная команда, ожидавшая в той самой комнате, которая некогда приняла мое измочаленное первым странным путешествием тело, несомненно, была столичной, судя по безупречно чистым, чуть ли не только что выглаженным синим мантиям и скучающему равнодушию лиц. Меня три девицы не удостоили и беглым взглядом, зато тут же построились треугольником и выжидательно сложили руки на груди.

– Раздевайся! – велел Натти и, видя, что я не тороплюсь снимать штаны, добавил: – Совсем.

– Это еще почему? В прошлый раз…

– Прошлый раз был в прошлом, – многозначительно отрезал рыжий. – Снимай всю одежду.

Я подчинился. Видимо, и впрямь прибавил в весе за несколько дней, проведенных в Блаженном Доле. Хотя по одежде вроде изменений заметно не было.

Натти сгреб снятое тряпье в охапку, а потом, надо сказать, не с первой попытки, содрал с моего плеча жука, который явно не желал расставаться со своим хозяином.

– А его куда?

– Есть местечко, – последовал туманный ответ. – И он там спокойно поспит, тебя дожидаясь.

Жук что-то недовольно прострекотал, словно возражая словам рыжего, но, сжатый в кулаке, смирился со своей участью. Как и я, собственно, пусть меня никто и не сжимал в объятиях. А хотелось бы, потому что в подвальной комнате было нежарко.

– И что делать дальше?

Натти кивком указал на середину треугольника:

– Вперед!

– С песнями?

– Это по желанию.

– Чарку никто не поднесет? А то посуху как-то петь не хочется.

– Ты про то питье, которым тебя накачали в первый раз? – догадался рыжий. – Забудь.

– А как же…

Он перехватил ворох одежды поудобнее.

– Оно нужно только новичкам. Да и то в основном чтобы одурманить голову. Всю работу делают вот они. – Натти кивнул в сторону девиц. – А твоя задача всего лишь им не мешать. Но если хочешь…

Лишний раз опорожнить желудок? Нет уж, благодарствую!

– Не хочу.

Я прошел между синими мантиями, останавливаясь примерно на равном удалении от каждой из троих.

Все так просто и буднично, ни тебе строжайших наставлений, ни волшебного зелья… Скучно. Но может, все так и должно быть? Драться ведь тоже невыносимо скучно, даже когда рискуешь собственной жизнью. Особенно если делаешь это в невесть какой раз.

– Побережнее, если можно, – попросил Натти, скрываясь за дверью.

Та из девиц, что стояла ко мне лицом, недовольно приподняла бровь, словно слова рыжего были чем-то вроде сквозняка, невзначай залетевшего в комнату, а потом с силой схлопнула ладони вместе и тут же начала разводить их в стороны.

Воздух загустел стремительно. Я так и не успел сесть на пол, удалось только обхватить себя руками за плечи, а вокруг уже повисла муть, которая на следующем же выдохе омутом сомкнулась над моей головой.

А вот что удалось в полной мере, так это не думать. Насладиться путешествием, похожим на полет камня сквозь кисель, было невозможно, но сегодня я не чувствовал даже интереса здешних обитателей к своей персоне. Как будто в тот первый раз ко мне уже вдоволь принюхались и приняли за своего. Поэтому даже лететь было скучно.

Зато нескучно оказалось приземляться: из тумана портала меня выкинуло чуть ли не вверх ногами, и хорошо, что я вовремя это понял и успел повернуться в воздухе, иначе встал бы на голову, а человеческая шея не слишком хорошо приспособлена для такого времяпрепровождения. Благодаря вынужденным телодвижениям мои ступни коснулись пола достаточно уверенно, хоть и пришлось чуть согнуть колени. А потом не оставалось ничего другого, кроме как гордо выпрямиться.

И в самом деле, как еще можно вести себя, слыша восторженные хлопки?

Узел третий

Где-то…

Синий сафьян чехла для пересылки личной почты притягивает мой взгляд не во время первого путешествия на кухонную половину, а уже только когда я возвращаюсь с кружкой воды в спальню. Знакомых печаток на послании не обнаруживается: воск придавлен самым обычным перстнем, из тех, что в ювелирной лавке дают в довесок к любому заказу. Но рисунок на отпечатке явно местный, с колоколами, которые горделиво отзванивают каждый час на главной городской башне Наббини.

Внутри чехла сиротливо белеет листок бумаги. Маленький, целиком умещающийся у меня на ладони.

«Прошу Вас прибыть нынче не позднее полудня в покои над гостиницей эссы Верде на улице Двух радуг».

Почерк явно не писарский, потому что слишком много внимания уделено завитушкам и общему изяществу букв. А еще послание ощутимо благоухает. Ароматом араинской розы. Тем самым, который так любит эсса Имарр.

Мне назначают свидание? Любопытно знать, с каких вдруг радостей. Дама вняла моим восхищенным взглядам? В этом мире, конечно, возможно все и даже больше, но Серебряное перо Крыла попечения не кажется простушкой, готовой играть в любовь без достаточных на то оснований. Хотя если она прослышала о намерениях Городского совета прибрать меня к рукам, то вполне могла бы забеспокоиться. В конце концов, Гражданская стража Наббини отнюдь не переполнена добровольцами, а когда я войду в совет, уменьшится еще на одного человека. Да, эссе есть чего опасаться. Зато у меня появляется на один выход больше из провинциальной ловушки.

– Его доставили рано утром, – равнодушно сообщает Либбет, наблюдающая за мной из дверей, ведущих на женскую половину дома.

– Как выглядел гонец?

– Никак, – зевает племянница. – Оно лежало посреди двора. Упало сверху.

Понятно. Кто-то пролетал над Да-Дианом на высоте, недоступной спящему сознанию «выдоха». Значит, этот «кто-то» очень хорошо осведомлен о моих домашних делах. Что ж, такое положение вещей немного успокаивает. Гораздо хуже, если бы меня собирался потревожить человек, понятия обо мне не имеющий. А так можно рассчитывать, что предложения, которые непременно последуют, будут находиться в границах возможного. Возможного прежде всего для меня.

Завтрак проходит в молчании, под мерный шелест шелковых нитей. Либбет не задает ни одного вопроса, и я вновь ловлю себя на мысли, что согласен обзавестись целым выводком несносно трещащей прислуги, лишь бы прогнать мертвую тишину, все чаще и чаще повисающую над домом и в нем самом. Но пока племянница здесь, совестно пользоваться помощью других людей. Она ведь заменяет всех, кого только можно придумать. И справляется с хозяйственными обязанностями лучше и быстрее, чем обычные люди. Чем множество обычных людей.

Наверное, она уже давно покинула бы меня. Если бы проснулась в городской усыпальнице, а не в собственной постели. Чувствует себя в долгу передо мной. Вернее, подсчитала свой долг и теперь тщательно его оплачивает. А когда решит, что мы в расчете, просто встанет из-за стола, повернется и уйдет. Не сказав ни слова…

Дракон презрительно косится на обшарпанную стенку стойла у задних ворот, впрочем, более ничем не показывает своего недовольства. Я бы с радостью проделал весь предложенный посланием путь на чешуйчатой спине, но улица Двух радуг слишком узка и извилиста, чтобы в ее воздушном пространстве поместился какой-либо летающий зверь. Только если вознамерится упасть, а разбиваться о брусчатку не входило в мои намерения.

Стены с заплатками закрытых ставен поднимаются на три человеческих роста, а потом плавно переходят в черепицу крыш. Прохожих в этом глухом коридоре совсем не видно, даже детей, играющих в прятки. Неужели где-то здесь находится гостиница? Как же постояльцы до нее добираются? На своих двоих? Тогда дела у хозяина должны идти из рук вон плохо.

Судя по фасаду, так и есть: облицовка каменной кладки давно не обновлялась, рамы окон черны от старости, а иней на мостовой и перед дверью выглядит нетронутым не только сегодня, но и вчера. И позавчера тоже.

Поднимаюсь на крыльцо, но едва протягиваю руку к бронзовому кольцу, как дверь открывается, и на редкость бесшумно.

– Вы хорошо следите за временем, эсса Конран.

Меня встречает Имарр, как я и предполагал. Вот только непохоже, что она собирается приятно проводить время, потому что одета неприметно и среди горожанок на рыночной площади не привлекла бы к себе ни малейшего внимания.

– Вы хотели меня видеть?

Она не отвечает на заданный вопрос ни кивком, ни взглядом, зато небрежным движением руки предлагает проследовать в глубь дома, наверх по ветхой, но опять же не издающей ни малейшего звука лестнице, к низкой двери в конце коридора на втором этаже.

– Вас ожидают.

Хочется спросить: «Кто?», но Имарр уже поворачивается и уходит, словно ее роль в нынешнем спектакле исполнена до конца. Остается только понадеяться на удачу, толкнуть створку и, чуть склонившись, пройти в сумерки комнаты, лишенной окон.

А потом порадоваться, что твоя спина согнута, потому что у стола тебя встречает человек, который вполне мог бы потребовать и коленопреклонения.

– Ваше…

– Обойдемся без церемоний, эсса Да-Диан. Жаль тратить на них время.

Впервые вижу императора так близко, во всех, что называется, подробностях. Кажется, что с момента последнего придворного праздника, на котором мне довелось побывать, правитель империи Дайа ничуть не изменился. А может быть, это свечной свет удачно скрадывает морщины, обязанные появляться с возрастом даже у сильных мира сего.

Высокий, на полголовы выше меня, хотя я не жалуюсь на свой рост, стройный, как юноша, облаченный в строгий мундир гвардейского офицера, правда, не слишком большого чина, он выглядит совсем молодым, а ведь еще мой отец годился ему в сыновья. Темные волосы заплетены тугими косами согласно уставу, а потому чуть натягивают кожу на висках и приподнимают уголки глаз, делая императора похожим на уроженца окраинной Глалии, хотя в действительности все его предки – выходцы из серединных земель Дайи.

– Чему обязан честью видеть вас?

– Мы не будем играть в гляделки, эсса. Выслушайте то, что я скажу. Со всем вниманием.

Можно было и не напоминать лишний раз. Любому дураку ясно, что каждое слово правителя нужно ловить тщательнее, чем дичь себе на пропитание. Но я, разумеется, послушно киваю и занимаю предложенное место в кресле. Сам император остается стоять, задумчиво перебирая в пальцах кисти перевязи, с которой свисают ножны, отягощенные внушительным палашом.

– Вы состоите в списках Гражданской стражи, а значит, не раз уже прикасались к последствиям чумы, поразившей империю. И значит, не удивитесь больше необходимого.

Хорошее начало. Многообещающее. Только кожа на подлокотнике кресла там, где лежит моя ладонь, почему-то вдруг становится скользкой от холодного пота.

– Первые вспышки произошли еще при правлении моего деда… – Его голос звучит отстраненно, как у распорядителя на похоронах, перечисляющего регалии всем надоевшего, но наконец упокоившегося отца большого семейства. – Вы когда-нибудь видели «врата мечты» еще до того, как из них вылупляется бабочка?

Качаю головой. Те продавцы, что осмеливались предлагать мне путешествие в мир иной, никогда не показывали товар лицом. Хотя бы потому, что в тепле тела его попросту опасно носить, а кошельки и сумки на столичных улицах долго не живут.

– Они прекрасны. Сверкают и переливаются, как драгоценные камни, только не прозрачные, а мутные. Собственно, так коконы и попали в столицу. В качестве украшения, любимого знатными дамами. Но поскольку их хранили вместе с прочими, неживыми изделиями, тепла и света не хватало для пробуждения беды. А вот когда на одном из балов однажды зажгли слишком много свечей… – Он делает паузу, растерянно хмуря брови. – Да еще и танцы оказались достаточно быстрыми, чтобы разгорячить кровь красавицы, надевшей в тот день ожерелье, полностью составленное из «врат мечты». Вы помните, сколько гостей и прислуги помещается в Зеркальном зале?

Утвердительно киваю.

– Тогда наверняка можете представить себе, как посреди этого людского моря вдруг раскрываются десятки крыльев, стряхивающих с себя ядовитую пыльцу… Мгновение. Всего одно долгое мгновение, и больше половины приглашенных остались лежать на полу. Причину случившегося поняли не сразу, решили, что отравлены были напитки, что кто-то покушался на жизнь императора и первых лиц государства. Лишь когда подобное повторилось несколько раз в других городах, с людьми, не представляющими вовсе никакого значения для империи, началось настоящее расследование.

Он говорит еще что-то о жертвах, безвинно загубленных ретивыми дознавателями, но у меня перед глазами стоит огромный зал, залитый светом и усыпанный неподвижными телами. Стоит так долго, что императору приходится недовольно кашлянуть.

– Это было очень давно, эсса Да-Диан. Те страсти уже улеглись.

Ну да, вместе со «вдохами». В затхлый покой приютов.

– А чуть позже они начали просыпаться. Не все, конечно. Кто-то до сих пор находится в глубинах усыпальниц. Кто-то погиб во время Чумного бунта. Но те, кто открыл глаза, показали, что империя отныне находится на лезвии ножа.

Мне трудно представить, что именно тогда происходило, но если пробуждения хоть немного походили на вчерашнее и если их случилось сразу несколько в одном месте… Люди должны были испугаться. Очень и очень сильно. Достаточно, чтобы запалить факелы.

– Что вы можете сказать о «выдохах», эсса Конран? Вы ведь близко знаете одного из них.

Намекает на Либбет? Зря. К ней у меня совсем иное отношение, чем к прочим. Хотя… Что-то начало меняться. Во мне самом. Вчера.

– Они не люди.

– Именно так, прямо и жестоко?

Кажется, императору не слишком нравятся мои слова, поэтому на всякий случай смягчаю впечатление:

– Не люди в том смысле, который понятен мне.

– Продолжайте.

– Когда они возвращаются к жизни, что-то происходит в их сознании. А может, происходит еще во сне. Как будто какая-то сила выжигает из них чувства и желания.

– Но взамен они приобретают власть над магией этого мира. Власть, недоступную обычным людям.

Мои пальцы предательски скользят по намокшей от пота обивке подлокотника. Хочется почувствовать хоть какую-то опору, но уцепиться не за что.

– Думаю, теряют они намного больше. Да, теперь им подвластно все, но… Ничего не нужно. Ничего такого, что составляет человеческую жизнь.

– Ничего бесполезного? – криво улыбаясь, уточняет император.

Да, именно так. Но если их жизнь измеряется одной лишь пользой, она невыносимо скучна. Еще скучнее, чем моя. Правда, «выдохи» все равно не могут этого почувствовать.

– Ничего случайного. Нелепого. Глупого. Беспечного.

– Такого, как, к примеру, ваши вылазки в рядах Гражданской стражи?

Пальцы замирают на месте, а юноша, который вполне мог бы быть моим дедом, придает своей улыбке чуть больше многозначительности. Хотя куда больше? И так уже через край.

– Ваше место ведь не здесь, эсса Да-Диан. Древность рода и величина состояния предписывают вам, как любому добропорядочному гражданину, исполнять определенные обязанности перед империей. Не так ли?

Замираю. Не шевелюсь. Совсем.

– Вы покинули столицу, отговариваясь необходимостью присмотра за племянницей. Что ж, семейные узы я уважаю. Но эсса Либбет уже год как счастливо очнулась от своего сна и более не нуждается в вашей заботе. Почему же вы все еще не решаетесь вернуться?

И утонуть в вязкой скуке церемониальных встреч, протокольных заседаний, реестров, регистров и прочей мерзости? Лучше завтра же поутру сигануть с местной колокольни. Головой вниз.

– Или вы запамятовали о своем по-настоящему гражданском долге?

Император продолжает перебирать шелковые кисти перевязи, а покой на его лице начинает неприятно напоминать мне о Герто.

– Вы отдаете приказ?

Он усмехается:

– Если понадобится, приказ вы получите. Непременно. Из рук того, кому это полагается по чину. А сейчас мы просто беседуем.

Разумеется. Всего лишь треплем языками. Вернее, треплет император, а я борюсь со стойким желанием оглохнуть, ослепнуть и онеметь.

– Вы никогда не задумывались о том, почему кто-то просыпается, а кто-то так и остается «вдохом» на долгие годы?

Вот еще, думать надо всякой ерундой!

– Мы не знаем, что происходит в этом сне. Доподлинно не знаем. Удавалось получить лишь разрозненные сведения, из которых следует, что «врата мечты» уводят людей в другой мир. Призрачный для нас и вполне реальный для спящих. А сны порой случаются такие, что не хочется открывать глаза… – Он вдруг замолкает, сжимая губы так, будто скорбит о чем-то.

– «Вдохи» не хотят просыпаться?

– Да.

Такое положение дел кажется мне диким и глупым, но вынужденно признаю:

– Это их право.

Взгляд императора вспыхивает гневом. А может, во всем виновато колеблющееся от сквозняка пламя свечи.

– У каждого из них есть не только права, но и обязанности. От которых они сбежали. Как вы.

Беседа начинает походить на обвинение. Ох, не к добру я заметил тот сафьяновый футляр рано утром…

– Среди этих беглецов есть один, которого я хочу вернуть больше всех. Любой ценой.

– Что же вам мешает, если до сих пор не вернули?

– Не нашелся человек, способный это сделать.

Значит, попытки были. И не одна. Звучит как-то слишком уж безрадостно.

– Задача настолько трудна для выполнения?

– Возможно. – Он отводит взгляд в сторону свечи, и мне кажется, что пламя начинает съеживаться. От страха. – Но выполнима, иначе вообще никто не вернулся бы.

Вот и наступил тот момент, когда нужно делать выбор. Или хотя бы притвориться, что выбираешь.

– А многие пробовали?

– Их количество ничего вам не даст.

– Просто очень хотелось знать, каким по счету должен стать я.

Император щурится, все еще не глядя в мою сторону:

– Вы умны. Как мне и говорили. А я могу щедро заплатить за ваши услуги.

– Насколько щедро?

– Вы хотите избавиться от своих обязанностей? Это в моих силах.

Заманчиво. Очень заманчиво.

– Но я все еще не знаю, что мне нужно делать.

Он наконец поворачивает голову и смотрит мне в глаза:

– Вы должны попасть в мир «вдохов» и уговорить моего сына вернуться.

* * *

Ноги шагают настолько быстро, насколько это возможно. Двигаются на самой границе того, что обычно называют «бег». Можно было бы и побежать, но добропорядочные городские жители никогда не позволяют себе торопиться, и любой, кто вдруг оказывается намного быстрее прохожих, незамедлительно привлекает к себе излишнее внимание, а я сейчас больше всего хочу стать незаметным. Раствориться в пространстве, хоть среди людей, хоть среди каменных стен.

От предложений императора не принято отказываться. Можно прикинуться непонятливым, потянуть время, но все равно придется в конце концов сказать «да». Особенно если приходно-расходная книга твоей жизни измарана приписками и утайками.

Наверное, отец когда-то сбежал от той же скуки, что сейчас приветственно раскрывает передо мной свои двери. Блеснул молодецкой удалью, устроил заплыв в ледяной воде. Повеселился всласть, вот только спустя несколько дней слег и больше не поднялся с постели. Матери после похорон тоже стало безмерно скучно, не помогло даже опустошение винных погребов дюжины имений. И однажды, на утренней зорьке заглянув в родительские покои, я узнал, что осиротел окончательно. Впрочем, совсем скоро на мое попечение свалилась Либбет, и какое-то время заботы о ней совершенно не позволяли скучать. Но все хорошее когда-нибудь заканчивается. Свобода, например.

У меня все еще есть выход. Правда, ведет он в самую последнюю комнату, ту, в которой других дверей или окон уже не найдется.

Вернуться в столицу, принять положенный чин и заняться делами на благо государства. Надеть камзол мерзкого сине-зеленого цвета, обзавестись смотровыми линзами и мозолью на заднице – от бесконечного сидения в кресле. Оказаться окруженным толпой преданно заглядывающих в рот служек и отяготиться еженедельными походами в Императорское собрание. Великолепная перспектива. Просто загляденье.

Весь вопрос в том, как долго император согласен ждать моего ответа. Пока я старался говорить уклончиво и неопределенно, но не сегодня завтра он повторит свое предложение, и нужно будет на что-то решаться. С другой стороны, разве может что-либо развеять скуку лучше, чем путешествие по ту сторону мира?

Лица людей, мимо которых я прохожу, сливаются в единое целое. Местами чуть заинтересованное или удивленное, но по большей части равнодушное.

Отправиться туда, куда попадают «выдохи»… Заманчиво. Но только не для меня. Я не хочу становиться таким, как они. Ни в коем случае.

Превратиться в бледную тень прежнего себя? Проводить каждую минуту своей теперь уже значительно удлинившейся жизни в постоянных трудах только потому, что не нуждаешься более ни в отдыхе, ни в развлечениях? Лучше умереть. И кажется, понимаю, почему император загнал в угол именно меня: пустует чиновничье кресло. А кто будет исполнять муторные обязанности лучше, чем «выдох»?

Надо бежать. Но куда? Меня нашли здесь, отыщут и в других краях. Когда понадобится. Что же делать? Ждать? Ожидание сводит с ума. Правда, лишь в том случае, если ум присутствует…

– Собираешься промочить горло? – спрашивает знакомый безмятежный голос.

Фокусирую взгляд, уткнувшийся в трактирную вывеску. Наверное. Иначе зачем стою здесь… уже четверть часа кряду, не меньше.

– Пойдем, покажу хорошее место, – приглашает Герто, и я привычно следую за ним, даже не успевая задуматься, хочу ли этого на самом деле.

Трактир, куда меня приводят, оказывается не то чтобы хорошим, но тихим и укромным, с занавешенными кисеей окнами, из-за чего внутри живут вечерние сумерки посреди белого дня. Выпивох за длинными столами немного, да и они скорее спят, нежели бодрствуют, так что нашему разговору ничто не может помешать. А бесшумно поставленные на стол высокие кружки с медовым элем только способствуют взаимопониманию.

– Что-то заботит? – бесстрастно интересуется Герто.

– Да вроде и ничего. Но как-то на душе неспокойно.

– После вчерашнего? Неудивительно.

– А что случилось вчера?

Ведь и правда не могу вспомнить. Словно целый день напрочь вычеркнут из памяти. А в ушах до сих пор звучит голос императора.

– Хорошо тебя приложило… Но так и должно было быть.

– Должно было?

Мой напарник кивает:

– Первый раз всегда такой.

– Тогда скажу только одно: второго не будет.

Ладони Герто хлопают друг о друга. Три раза. Тихо, но четко.

– Я знал, что ты так скажешь. Знал со дня нашего знакомства.

Эль начинает шуметь в голове. Сначала где-то над бровями, потом перебирается чуть дальше, к вискам.

– Знал?

– Таких, как ты и я, много. Больше, чем кажется. И намного больше, чем думают власти.

Последние слова Герто произносит с нарастающим нажимом, но это в другое время показалось бы мне настораживающим, а сейчас всего лишь вынуждает задать следующий вопрос:

– А какие мы?

– Мы – люди.

Звучит почти угрожающе. Пожалуй, столько чувства в речах своего напарника по вылазкам в стан «вдохов» я еще никогда не замечал. Но не могу не согласиться:

– Да, мы – люди.

Для себя эту истину я вывел уже довольно давно. А вот последнюю точку поставил только вчера. Наверное, слишком поздно.

– И люди должны позаботиться о том, чтобы оставаться людьми.

Что ж, и тут могу только утвердительно кивнуть.

– Тебе кое-что нужно узнать. – Он поднимается из-за стола и зовет за собой, к двери в глубине зала.

Не самое лучшее время для прогулок, потому что ноги, то ли натруженные быстрым и продолжительным шагом, то ли потерявшие устойчивость из-за пары глотков эля, держат меня хуже, чем обычно. Но Герто словно не замечает моей неуверенности, а я слишком привык следовать за ним. Куда угодно.

За дверью начинается петляющий коридор, освещенный редкими лампами, по которому мы идем, как мне кажется, далеко-далеко, а на самом деле всего лишь спускаемся вниз, в подвал под трактиром. Воздух становится необычно густым и терпким для каменного подземелья, но через минуту я вижу источник странного аромата.

Просторная комната с низким сводчатым потолком. Земляной пол, надежно гасящий звуки шагов. У дальней стены, примерно посередине, громоздится что-то, на первый взгляд бесформенное. Только когда подходишь ближе, начинаешь различать черты, принадлежащие изваянию. Древнему, потрепанному, изображающему старика, сложившего перед собой руки так, как будто ладони покоятся на чем-то круглом. Например, на шаре, которого нет и в помине. А вокруг чадят тонкими струйками сизого дыма десятки масляных ламп.

– Что это такое?

Вопрос слегка запаздывает. Надо было задавать его сразу, с порога. Неужели эль оказался настолько крепок? Или это я совсем упал духом?

– Святилище.

Пробую пошутить:

– А почему тогда света мало?

Герто оставляет мою реплику без внимания, подходит к статуе и исполняет что-то вроде церемониального поклона. Потом поворачивается ко мне:

– Ты не можешь помнить. Твои родители тоже не помнили того, что раньше, много веков назад, знал наизусть с малолетства каждый ребенок.

– И чего же я не помню?

Самое время присесть и подремать, только скамеек или чего-то подобного поблизости нет.

– Когда-то наш мир жил иначе. Его магия была доступна всем. Но люди не желали брать из сокровищницы сил только необходимое количество, черпали все больше и больше и однажды обрели такое могущество, что вознамерились поспорить с самим Творцом…

С этим стариком, что ли?

– Дети восстали против отца и поплатились за это. Всеединый отобрал у своих чад способность творить чудеса, спрятал ее за гранью мира и скрепил врата проклятием, лишающим каждого, кто дерзнет вновь прикоснуться к магии, его человеческой сути.

А Герто-то, оказывается, не в себе. Вот почему он всегда так спокоен и благостен.

– Но потом Всеединый отошел в сторону, предоставляя людям самим вершить свою судьбу и судьбу мира. Прошли годы, проклятие забылось. Оно больше неспособно кого-либо напугать. А врата не перестают открываться. Снова и снова. Ведь власть над силами природы слишком манящий дар.

Для глупцов, не ценящих себя такими, каковы они есть? Может быть. Но для разумных людей…

– Их нужно остановить, – заканчивает свою торжественную речь Герто. Заканчивает с незнакомым и непривычным мне жаром.

– Как?

– Показать, что, покидая мир, они лишаются права на возвращение. Показать, что возвращаться им будет некуда.

Медленно повторяю его слова в своем сознании. Вслушиваюсь в звучащее эхо. Мозги ворочаются со скрипом, но страшная суть происходящего все же открывает мне свое лицо. Безмятежно-фанатичное, юное и прекрасное в своем незамутненном воодушевлении.

– Хочешь сказать…

– Они будут хорошо гореть. Проверено.

Хочется тряхнуть головой и очнуться от затянувшегося кошмара, но я знаю, что все происходящее – не сон. К сожалению. К искреннему ужасу.

– Мы станем первыми. Примером для всех остальных. Тех, кто медлит. А когда все тела восставших против Всеединого обратятся в прах, отец явит своим детям прежнюю милость.

А ведь он в это верит. Даже придумал себе бога. Всем ведь известно, что богов нет. Никто не управляет нашей жизнью, кроме нас самих. Ну и кроме императора, конечно. Хотя с приказами последнего как раз можно поспорить. И если я на самом деле собираюсь так поступить, начинать нужно поскорее. Чтобы успеть.

– Наши ряды ждут тебя.

Герто протягивает мне руку. Твердую, тонкую, но сейчас почему-то похожую больше на лапу хищного зверя, нежели на часть человеческого тела.

– Ты достоин занять…

– Именем империи!

Земляные полы позволяют им подобраться незамеченными. Позволяют ворваться в святилище быстрее, чем можно подумать о побеге.

Мундиры Крыла искупления, черные как ночь, кажется, полностью вбирают в себя свет от горящих ламп. Только благодаря белому канту видно, как дюжие фигуры движутся по комнате, подбираясь ко мне и Герто. А под руками, как назло, нет оружия.

Да и хорошо, что нет. С какой стати я буду убивать тех, кто служит императору, тех, среди кого и мне вполне могло бы найтись местечко?

Вот только они думают иначе.

А делают еще хуже…

* * *

Наверное, вода холодная. Может быть, даже ледяная. Все равно, когда она кулаком ударяет мне в лицо, разлетается брызгами и стекает по оголенному телу, облегчения не чувствуется. Вообще ничего не чувствуется, кроме ноющей боли в затекших от напряжения мышцах.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.