книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Энн Фортье

Джульетта

© О. Мышакова, перевод, 2014

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014

Издательство АЗБУКА


Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.


©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Роман является художественным произведением. Имена, персонажи, места действия и события вымышлены или использованы фиктивно. Любые совпадения с реальными событиями, местами и людьми, живыми или покойными, являются случайными.

Нам грустный мир приносит дня светило —

Лик прячет с горя в облаках густых.

Идем, рассудим обо всем, что было.

Одних – прощенье, кара ждет других.

Но нет печальней повести на свете,

Чем повесть о Ромео и Джульетте[1].

Пролог

Сказали, я умерла.

Мое сердце остановилось, я не дышала – в глазах всего мира я была мертва. Одни утверждают, что меня не было на свете три минуты, другие говорят – четыре. Сама я склоняюсь к мнению, что смерть вообще достаточно спорный вопрос.

Будучи Джульеттой, я должна была предугадать подобное развитие событий, но мне так хотелось верить, что в этот раз давняя трагедия не повторится, мы вечно будем вместе, Ромео и я, и темные века изгнания и смерти не станут препятствием нашей любви.

Но Барда не обманешь, поэтому, в полном соответствии с сюжетом, я умерла – строки моей роли иссякли – и вновь упала в колодец творения.

О, счастливое перо, пред тобою чистый лист. Вот чернила. Начнем же!

I.I

Кровь на земле! – Эй, обыскать кладбище!

Ступайте. Всех, кто встретится, хватайте.


Я долго думала, с чего начать. Вы можете возразить, что моя история началась больше шестисот лет назад с ограбления на большой дороге средневековой Тосканы или не так давно – с танца и поцелуя в кастелло Салимбени, где познакомились мои родители, но я никогда не узнала бы об этом, не случись то, что в одночасье изменило мою жизнь и заставило бросить все, поехать в Италию и заняться поисками разгадок старинных секретов. Я говорю о смерти нашей тетки, точнее, двоюродной бабки Роуз.

Умберто нашел меня и сообщил печальную новость лишь спустя три дня. Учитывая мое виртуозное умение исчезать, я до сих пор поражаюсь, как ему вообще удалось меня отыскать. Впрочем, Умберто всегда отличался необъяснимой способностью читать мои мысли и предсказывать поступки, да и шекспировских летних лагерей в Виргинии раз, два и обчелся.

В тот день у нас было представление. Я, как обычно, скрывалась за кулисами, слишком занятая детьми, репликами и реквизитом, чтобы замечать что-либо вокруг, пока не опустился занавес. На генеральной репетиции кого-то угораздило потерять склянку с ядом, и за неимением лучшего Ромео пришлось покончить с собой, махнув полфлакона драже «Тик-так».

– Я же ими траванусь! – возмущался четырнадцатилетний талант.

– Ну и отлично, – сказала я, подавляя материнское желание поправить ему бархатный берет. – Натуральнее сыграешь.

Только когда загорелся свет и дети вытащили меня на сцену и наперебой принялись благодарить, я заметила у дверей знакомую фигуру серьезно взиравшую на меня под гром аплодисментов. Строгий и величавый как статуя, в темном костюме и при галстуке, Умберто смотрелся одинокой тростинкой цивилизации в первобытном болоте. Он всегда так выглядел. Сколько себя помню, он никогда не носил повседневную одежду. Шорты хаки и рубашки гольф, по мнению Умберто, носили мужчины, лишенные каких бы то ни было добродетелей, в том числе и стыда.

Позже, когда натиск растроганных родителей схлынул и я смогла сойти со сцены, дорогу мне преградил наш режиссер. Он схватил меня за плечи и радостно тряхнул, слишком хорошо меня зная, чтобы отважиться на объятия.

– Вот умеешь ты найти подход к подросткам, Джулия! – восхищенно воскликнул он. – Надеюсь, ты приедешь к нам на следующее лето?

– Ну конечно, – солгала я, обходя режиссера и направляясь к выходу. – Куда ж я денусь?

Добравшись до Умберто, я тщетно высматривала признаки радости в уголках его глаз, где при виде меня обычно намечались смешливые морщинки, но на этот раз на лице его не было и следа улыбки, и я сразу поняла цель его приезда. Молча подойдя и обнявшись с Умберто, я искренне пожалела, что не в моей власти перевернуть реальность, как песочные часы, чтобы жизнь не заканчивалась, а продолжала течь через маленькую дырочку во времени.

– Не плачь, принчипесса[2], – сказал он мне в волосы. – Ей бы это не понравилось. Все там будем. Ей было уже восемьдесят два.

– Я знаю. – Я отступила, вытирая глаза. – Что, Дженис уже там?

Глаза Умберто привычно сузились при упоминании моей сестры-близняшки.

– Ну а ты как думаешь?

Только вблизи я разглядела, что он помят и мрачен, словно несколько дней подряд напивался, чтобы заснуть. А может, так оно и было. Что будет с Умберто без Роуз? Сколько я себя помню, эти двое составляли классический симбиоз денег и физической силы: она играла роль увядающей красотки, он – терпеливого дворецкого, и, несмотря на диаметрально противоположные характеры, никто из них и представить себе не мог жизни без другого.

«Линкольн» был припаркован у места для лагерного костра. Никто не видел, как Умберто положил в багажник мой старый рюкзак и церемонно открыл заднюю дверцу.

– Я хочу сидеть впереди. Можно?

Он неодобрительно покачал головой, но все-таки открыл правую дверцу:

– Я знал, что без нее все пойдет не так.

К слову, тетя Роуз никогда не настаивала на соблюдении формальностей. Хотя Умберто был в доме чем-то вроде дворецкого, она всегда обращалась с ним как с членом семьи. Впрочем, он свое место знал четко. Приглашение сесть с нами за стол всякий раз натыкалось на его озадаченно-корректный взгляд, словно для Умберто оставалось непостижимой тайной, как это возможно – хозяйка настойчиво просит, но отчего-то не получает желаемого. Он всегда ел на кухне, и даже раздраженное «Иисусе сладчайший» не могло убедить его сесть за стол с хозяевами, хотя бы в День благодарения.

Тетя Роуз привычно списывала особенности поведения Умберто на европейское воспитание и не упускала повода поднять тему тирании, свободы и независимости, всякий раз заканчивая лекцию направленной в нашу сторону вилкой и безапелляционным:

– Вот почему на каникулах мы не поедем в Европу, особенно в Италию. И никаких разговоров!

Лично я была уверена, что Умберто предпочитал есть отдельно, потому что питаться в одиночестве ему было приятнее. Он наслаждался на кухне итальянскими операми, вином и выдержанным пармезаном, а мы – тетка Роуз, я и Дженис – без конца пререкались и пикировались в продуваемой сквозняками столовой. Будь у меня возможность, я бы вообще просидела на кухне всю свою жизнь.

Проезжая темную долину Шенандоа, Умберто рассказал мне о последних часах тетки Роуз. Она умерла мирно, во сне, прослушав вечером своего любимого Фреда Астера, одну потрескивающую пластинку за другой. Когда отзвучали аккорды последней песни, она встала и открыла застекленные двери в сад, чтобы насладиться ароматом жимолости. Она стояла там с закрытыми глазами, и, по словам Умберто, длинные кружевные занавески трепетали вокруг ее иссохшего тела, словно она уже стала бесплотным духом.

– Правильно ли я поступила? – тихо спросила она.

– Конечно правильно, – дипломатично ответил Умберто.


Уже в полночь мы подъехали к теткиному дому. Умберто предупредил, что еще днем Дженис вернулась из Флориды с калькулятором и бутылкой шампанского, однако это не объясняло присутствия второго спортивного автомобиля, припаркованного прямо перед входом.

– Надеюсь, это не гробовщик, – сказала я, взяв рюкзак из багажника прежде, чем Умберто успел до него дотянуться.

Еще не договорив, я содрогнулась от собственной бестактности. Мне совершенно несвойственно говорить подобные вещи. Это случается, только когда я нахожусь в непосредственной близости от моей сестрицы.

Взглянув на машину, Умберто одернул пиджак, словно бронежилет перед боем:

– Боюсь, профессия гробовщика становится на редкость многогранной.

Переступив порог теткиного дома, я сразу поняла, что он имел в виду. Большие портреты в холле были сняты и прислонены к стене, как преступники перед расстрельной командой. Венецианской вазы, всегда стоявшей на круглом столике под канделябром, уже не было.

– Эй! – заорала я, чувствуя прилив ярости, о которой не вспоминала с последнего приезда сюда. – Есть кто живой?

Мой голос гулко разнесся по тихому дому, но едва улеглось эхо, как я услышала топот в коридоре наверху. Несмотря на виноватую спешку, Дженис не смогла обойтись без своего традиционного медленно-торжественного появления на широкой лестнице. Тончайшей ткани летнее платье подчеркивало роскошные формы моей сестрицы так откровенно, словно она была вообще не одета. Выдержав эффектную паузу, она с томным самодовольством отбросила назад длинные волосы, послала мне высокомерную улыбку и медленно поплыла вниз по лестнице.

– Кто к нам пожаловал, – пропела она со сладкой дрожью в голосе. – Еще не протянула ноги, виргитарианка?[3]

Только тут я заметила «мужской аромат недели», тенью следовавший за ней со взъерошенно-воспаленным видом, который появлялся у мужчин после тесного общения с моей сестрицей.

– Не дождетесь, – сказала я, с глухим стуком опуская рюкзак на пол. – Тебе помочь обирать дом или сама справишься?

Смех Дженис немного напоминал китайские колокольчики на крыльце соседей, которые они повесили специально, что бы раздражать окружающих.

– Это Арчи, – сообщила она в своей одновременно деловой и небрежной манере. – Он дает нам двадцать косых за весь этот хлам.

Сладкая парочка направилась ко мне. Я смотрела на них с отвращением.

– Этот щедрый мужчина явно питает слабость ко всякому хламу.

Взгляд Дженис стал ледяным, но она быстро справилась с собой. Сестра очень хорошо знала, что мне начхать на ее мнение и что ее гнев меня только забавляет.

Я родилась на четыре минуты раньше и, что бы Дженис ни сделала и ни сказала, всегда буду на четыре минуты старше. Даже если, по мнению Дженис, она ультразвуковой заяц, а я тормозная черепаха, мы обе понимали – она может самоуверенно нарезать вокруг меня круги сколько душе угодно, но ей никогда не сократить этот крохотный разрыв.

– Ну ладно, – решился Арчи, с надеждой поглядывая на открытую дверь. – Я, пожалуй, поеду. Приятно было познакомиться, Джулия… вы же Джулия, верно? Дженис мне о вас все рассказала. – Он нервно засмеялся. – Продолжайте трудиться во благо!

Дженис любезно помахала вслед Арчи, подождав, пока за ним захлопнется дверь, затянутая москитной сеткой. Едва он оказался за пределами слышимости, ангельское личико сестры вмиг превратилось в демоническую маску.

– Нечего на меня так смотреть! – прошипела она. – Я пытаюсь выручить для нас хоть какие-то деньги. Ты же ничего не зарабатываешь!

– Но у меня нет и твоих… расходов, – кивнула я на ее последний апгрейд, мощно выпирающий под облегающим платьем. – Слушай, Дженис, а как они проталкивают туда эти штуки? Через пупок?

– Слушай, Джулия, – передразнила меня Дженис, – а каково ходить плоской как доска?

– Прошу извинить меня, леди, – сказал Умберто, вежливо вставая между нами, как делал десятки раз, – но нельзя ли перенести этот увлекательный обмен любезностями в библиотеку?

За Дженис было не угнаться. Когда мы вошли, она уже вальяжно развалилась в любимом кресле тети Роуз, пристроив джин и тоник на вышитой подушке с изображением охоты на лис, которую я собственноручно вышила крестиком в старших классах, пока моя сестрица азартно охотилась на двуногую дичь.

– Что? – взглянула она на нас с плохо скрываемой ненавистью. – Вам не кажется, что половина бабкиной выпивки по праву принадлежит мне?

Затевать свару над чьим-либо мертвым телом – классический репертуар Дженис. Отвернувшись от нее, я подошла к застекленной двери на веранду. Любимые терракотовые цветочные горшки тетки Роуз стояли словно ряды плакальщиков; цветы безутешно опустили головки. Это показалось мне странным – обычно Умберто поддерживал в саду идеальный порядок. Видимо, это занятие в одночасье ему опостылело с уходом хозяйки и благодарного зрителя.

– Странно, что ты еще здесь, Бёрди[4], – сказала Дженис, покачивая бокалом с коктейлем. – На твоем месте я бы уже катила в Вегас с нашим столовым серебром.

Умберто не ответил (он перестал общаться с Дженис напрямую много лет назад) и обратился ко мне:

– Похороны завтра.

– Ушам не верю, – вновь подала голос Дженис, перебросив ногу через подлокотник. – Ты все распланировал, не спросив у нас?

– Это ее пожелание.

– Что еще интересного скажешь? – Высвободившись из мягких объятий кресла, Дженис поправила платье. – Мы хоть получим свою долю? Надеюсь, тетка не воспылала любовью к Обществу защиты домашних животных?

– Нельзя ли поуважительнее? – резко сказала я.

На секунду-другую Дженис вроде бы присмирела, но тут же передернула плечами, как делала всегда, и снова взялась за бутылку с джином.

Я не стала обращать внимание на ее притворную неловкость – сестрица подняла идеально выщипанные брови в знак того, что вовсе не хотела наливать себе так много. Как солнце за горизонт, Дженис скоро опустится в шезлонг и предоставит другим решение острых проблем. Лишь бы не заканчивалась выпивка…

Сколько себя помню, сестрица отличалась ненасытностью. Когда мы были детьми, тетка Роуз восхищенно смеялась и восклицала: «Вот уж эта девчонка точно прогрызла бы стенку пряничного домика!» – словно прожорливость Дженис была чем-то достойным похвалы. Впрочем, тетка Роуз была наверху пищевой цепочки, и в отличие от меня бояться ей было нечего. Всю жизнь Дженис находила мои сладкие заначки, где бы я их ни прятала, и пасхальные утра у нас вечно проходили в склоках, гадких животных сценах и резкостях. Дело всякий раз заканчивалось тем, что Умберто сурово отчитывал Дженис за кражу моих пасхальных яиц, а Дженис с коричневыми от шоколада зубами шипела из-под кровати, что он ей не отец и не имеет права читать ей нотации.

Самое обидное, что на внешности Дженис проделки никак не отражались. Кожа Дженис была атласно-гладкой, как глазурь на свадебном торте, а черты лица – тонкими, как марципановые фрукты и цветы, сотворенные искусным кондитером. Ни джин, ни кофе, ни стыд, ни раскаяние не вызывали трещин на этом фасаде. Каждое утро она просыпалась, будто умывшись водой из колодца вечности, – ни на день старше, ни на унцию тяжелее и со всегдашней вороньей жадностью к жизни.

К сожалению, мы не однояйцевые близнецы. Однажды на школьном дворе кто-то назвал меня Бэмби на ходулях, и хотя Умберто рассмеялся и сказал, что это комплимент, у меня было другое мнение. Даже миновав переходный возраст, рядом с Дженис я все равно выглядела вялой и анемичной. Куда бы мы ни пошли, чем бы ни занимались, она казалась яркой и энергичной, я – бледной и замкнутой. Дженис всегда мгновенно попадала в центр всеобщего внимания, а я, хоть и стояла рядом, автоматически зачислялась в зрительскую аудиторию.

Постепенно я свыклась со своей ролью. У меня никогда не было возможности договаривать предложения – Дженис обязательно перебивала и заканчивала за меня. А в тех редких случаях, когда меня спрашивали, о чем я мечтаю и кем собираюсь стать – обычно за чашкой чая у какой-нибудь соседки тетки Роуз, – Дженис силком уводила меня к пианино, на котором пыталась что-то сыграть, требуя переворачивать страницы нот. Даже сейчас, в двадцать пять лет, я всякий раз сгораю от неловкости и с трудом выговариваю слова при общении с малознакомыми людьми, привычно ожидая, что меня перебьют прежде, чем я подберу сказуемое к своему подлежащему.

Когда хоронили тетку Роуз, шел проливной дождь. На кладбище было почти так же мрачно, как у меня на душе. Я стояла у открытой могилы, и капли с волос смешивались со слезами, капавшими со щек. Бумажные платки, которые я захватила из дома, давно превратились в кашу у меня в карманах.

Проплакав всю ночь, я тем не менее оказалась не готова к ощущению скорбной безысходности, охватившему меня, когда гроб опустили в землю! Такой большой гроб для почти бесплотного тела тетки Роуз… Я вдруг пожалела, что не попросила открыть его, чтобы в последний раз взглянуть на родного человека, пусть тетке и безразлично. Или нет? Может, она смотрит на нас из своего далека, желая сообщить, что добралась нормально? Эта мысль немного утешила меня и даже отвлекла от происходящего, настолько мне хотелось в это поверить.

Единственной, кто не выглядел мокрой крысой к концу траурной церемонии, была Дженис в пластиковых сапогах на каблуках высотой четыре дюйма и черной шляпе, означавшей что угодно, только не траур. В отличие от сестрицы я надела то, что Умберто однажды окрестил одеянием Атиллы-монахини: если сапоги и колье Дженис выглядели откровенным приглашением к знакомству, мои старомодные боты и наглухо застегнутое платье без обиняков предлагали отвалить.

На похороны пришло всего несколько человек, и заговорил с нами лишь мистер Гэллахер, наш семейный поверенный. До этого печального дня ни Дженис, ни я не были с ним знакомы, но тетка Роуз говорила о нем так часто и с таким обожанием, что личная встреча не могла не разочаровать.

– Вы, насколько мне известно, пацифистка? – спросил он, когда мы шли к выходу с кладбища.

– Джулс обожает воевать, – встряла Дженис, радостно шагая посередине, не обращая внимания, что с полей ее шляпы вода льется на нас обоих, – и швырять в людей всякую дрянь. Вы слышали, что она сделала с Русалочкой?..

– Помолчи, – оборвала ее я, пытаясь отыскать сухое место на рукаве, чтобы в последний раз вытереть глаза.

– О, не надо скромничать, ты же попала на первые полосы!

– Я слышал, ваш бизнес имеет большой успех? – Мистер Гэллахер посмотрел на Дженис, пытаясь улыбнуться. – Должно быть, очень сложно сделать всех счастливыми?

– Счастливыми? Фу-у-у! – Дженис едва не ступила в лужу. – Счастье – худшая угроза моему бизнесу. Мечты – вот мой главный козырь. Разочарование, неосуществимые фантазии, несуществующие мужчины, недоступные женщины – вот где деньги! Одно свидание, за ним другое, потом третье, затем…

Дженис трещала без умолку, но я не слушала. По иронии судьбы сестрица у меня профессиональная сваха, притом что от природы напрочь лишена романтики. Несмотря на привычку флиртовать с каждым мужиком, она относится к ним как к шумным бытовым электроприборам, которые включаешь, когда нужно, и выключаешь, когда надобность минует.

С самого детства у Дженис была страсть все раскладывать по парам: два медвежонка, две подушки, две щетки для волос, – и даже в те дни, когда мы были в ссоре, она сажала наших кукол на ночь на полку рядом, соединяя их ручонки. Может, этим и объясняется ее выбор карьеры: в подборе пары каждой твари Дженис даст фору самому Ною. Единственная проблема заключается в том, что, в отличие от строителя ковчега, моя сестрица давно забыла, для чего эти пары соединяют.

Сложно сказать, когда все изменилось. В старших классах Дженис поставила своей задачей развенчать все мои возвышенные представления о любви. Меняя бойфрендов, как дешевые колготки, Дженис находила особенное удовольствие в том, чтобы шокировать меня подробными рассказами, пересыпанными презрительным сленгом, от которых я переставала понимать, для чего женщинам вообще иметь дело с мужчинами.

– Так что вот так, – сказала она накануне выпускного вечера, накручивая мои волосы на розовые бигуди. – Это твой последний шанс.

Я взглянула на нее в зеркало, озадаченная таким ультиматумом, но не смогла ничего ответить из-за мятно-зеленой грязевой маски на лице, засохшей до корки и уже растрескавшейся.

– Ну, ты меня поняла, – нетерпеливо сгримасничала сестрица. – У тебя последний шанс расстаться с девственностью. В этом весь смысл выпускного вечера. Для чего, по-твоему, парни наряжаются в пух и прах? Потому что им потанцевать захотелось? Ага, как же… – Она посмотрела на меня в зеркало, проверяя, какое впечатление произвели ее слова. – Если девушка не сделает этого на выпускном, знаешь, что о ней говорят? Что она слишком высоко задрала нос. А недотрог никто не любит.

На следующее утро я стала жаловаться на боли в животе, которые значительно усилились к вечеру, и в конце концов тетке Роуз пришлось звонить соседям и сообщать, что их сыну придется пойти на выпускной с другой девушкой. Дженис же подхватил мускулистый атлет по имени Трой и с визгом покрышек умчал в сизом облаке выхлопных газов.

Напуганная моими стенаниями, тетка Роуз настаивала, что нужно ехать в больницу – вдруг аппендицит, но Умберто успокоил хозяйку, сказав, что температуры нет и, по его мнению, со мной ничего серьезного. Поздно вечером он стоял у моей кровати, наблюдая, как я выглядываю из-под одеяла. Было видно – он прекрасно понял, что происходит, но отчего-то моя афера пришлась ему по душе. Мы оба знали, что в соседском парне нет, по сути, ничего плохого, просто он не соответствовал образу идеального возлюбленного, который я себе создала. А если нельзя получить желаемое, я предпочитала пропустить выпускной.

– Дик, – сказала Дженис, пощекотав мистера Гэллахера шелковой улыбочкой, – почему бы нам сразу не перейти к делу? Сколько?

Я даже не стала вмешиваться, зная, что, получив деньги, Дженис сразу вернется к своей вечной охотничьей деятельности неутомимой недоучки и избавит меня от своего присутствия.

– Кгхм, – кашлянул мистер Гэллахер, неловко остановившись на парковке рядом с Умберто и «линкольном». – Боюсь, наследство почти полностью состоит из усадьбы…

– Да знаем мы, что все пополам до последнего никеля, поэтому давайте не будем размазывать кашу. Тетка завещала нам провести белую черту посреди дома? Что ж, это справедливо, можно так и сделать. Или… – Она пожала плечами, словно это было то же самое. – Продадим дом и попилим денежки. Так какова цена вопроса?

– Дело в том, что перед самым концом, – мистер Гэллахер взглянул на меня с каким-то сожалением, – миссис Джейкобс решила оставить все мисс Дженис.

– Что?! – Я переводила взгляд с Дженис на мистера Гэллахера, на Умберто, но ни в ком не нашла поддержки.

– Елки-палки! – просияла Дженис. – Все-таки старуха была не лишена чувства юмора!

– Тем не менее, – продолжал мистер Гэллахер, подняв брови, – отдельно оговорена сумма, причитающаяся мистеру Умберто, и упомянуты фотографии в рамках, которые ваша двоюродная бабушка решила оставить мисс Джулии.

– Забирайте все! – Дженис не скрывала ликования. – Меня обуяла щедрость!

– Подождите. – Я отступила на шаг, не в силах поверить услышанному. – Это ерунда какая-то!

Всю жизнь тетка на пределе сил старалась относиться к нам абсолютно одинаково. Однажды я даже застала ее за пересчитыванием орехов пекан в наших утренних мюсли – тетка никак не могла допустить, чтобы одной из нас досталось больше, чем другой. Роуз всегда говорила о доме как о нашем совместном будущем владении. «Девочки, вам обязательно нужно научиться ладить друг с другом, – твердила она. – Не вечно же я буду с вами. Когда я умру, у дома и сада будут две хозяйки».

– Я понимаю ваше разочарование… – начал мистер Гэллахер.

– Разочарование? – Мне очень захотелось сгрести его за лацканы, и я сунула руки поглубже в карманы. – Даже не мечтайте, что я этому поверю. Я хочу видеть завещание. – Я посмотрела адвокату прямо в глаза и заметила, что он беспокойно заерзал под моим взглядом. – Явно что-то творится за моей спиной…

– Просто ты клиническая неудачница, – констатировала Дженис, упиваясь моим бешенством. – Вот и все, что творится.

– Вот. – Дрожащими руками мистер Гэллахер открыл портфель и подал мне листок. – Это ваш экземпляр завещания. Боюсь, оспорить что-либо будет трудно.

Умберто нашел меня в саду, в беседке, которую когда-то сам для нас построил, когда тетка слегла с воспалением легких. При сев на мокрую скамью, он никак не прокомментировал мое ребяческое бегство, лишь вручил мне безукоризненно отглаженный носовой платок и проследил, чтобы я высморкалась.

– Дело не в деньгах, – с вызовом начала я. – Ты слышал ее насмешки? Слышал, что она сказала? Ей наплевать на тетку, да и всегда было наплевать! Это несправедливо!

– А кто тебе сказал, что жизнь справедлива? – поднял брови Умберто. – Я такого не говорил.

– Но я просто не могу понять… Я сама виновата – поверила, что тетка действительно относится к нам одинаково. У меня же долги… – Я накрыла ладонями лицо, чтобы не видеть взгляда Умберто. – Ничего не говори!

– Ты закончила?

Я покачала головой.

– Ты даже представить себе не можешь, сколько всего у меня закончилось.

– Вот и хорошо. – Он расстегнул пиджак и вынул сухой, хотя и слегка помятый, коричневый конверт. – Потому что она хотела, чтобы ты получила вот это. Это большая тайна. Об этом не знают ни Гэллахер, ни Дженис. Это только для тебя.

Я сразу заподозрила неладное – не в характере тетки Роуз было оставлять мне что-то по секрету от Дженис. С другой стороны, для меня многое сегодня стало новостью – например, исключение из завещания. Очевидно, я плохо изучила сестру моей матери, хотя всю жизнь была уверена в обратном, да и себя до настоящего момента толком не знала. Подумать только, чтобы я сидела в беседке – в день похорон! – и плакала из-за денег! Тетке было уже под шестьдесят, когда она нас удочерила, но она стала нам настоящей матерью. Желать большего – неблагодарность.

Когда я наконец открыла конверт, там оказалось письмо, паспорт и ключ.

– Мой паспорт? – ахнула я. – Но как она… – Я еще раз взглянула на страничку с фотографией. Снимок был мой, и дата рождения тоже, но имя было чужое. – Джульетта?! Джульетта Толомеи?

– Это твое настоящее имя. Джулией ты стала, когда тетка привезла вас из Италии. И Дженис имя тоже поменяли.

Я не поверила своим ушам.

– Почему? И давно ты об этом знаешь?

Умберто потупился.

– Ты письмо почитай.

Я развернула два листа бумаги.

– Это ты писал?

– Под ее диктовку, – печально улыбнулся Умберто. – Она желала, чтобы ты смогла разобрать почерк.

В письме было следующее:

Моя дорогая Джули!

Я велела Умберто отдать тебе это письмо после похорон, поэтому полагаю, сейчас я мертва. Я знаю, ты до сих пор дуешься, что я так и не свозила вас в Италию, но поверь, это для вашего же блага. Как я смогла бы простить себе, если бы с вами что-нибудь случилось? Но теперь вы уже выросли, а в Сиене есть кое-что, оставленное тебе матерью. Тебе одной. Не знаю почему, это надо спрашивать у Дианы, царство ей небесное. Она что-то нашла; скорее всего оно до сих пор там. С ее слов я сделала вывод, что это стоит во много раз больше, чем все мое имущество. Поэтому я решила распорядиться своим состоянием именно так и оставить дом Дженис. Я надеялась, мы сможем всего этого избежать и забыть об Италии, но сейчас мне кажется неправильным так ничего тебе и не рассказать.

Вот что ты должна сделать: с этим ключом иди в банк в палаццо Толомеи в Сиене. Я думаю, это ключ от депозитного ящика. Его нашли в сумке твоей матери, когда она погибла. У нее в Сиене был финансовый консультант по имени Франческо Макони. Найди его и скажи, что ты дочь Дианы Толомеи. Да, чуть не забыла: я поменяла вам имена. По-настоящему ты Джульетта Толомеи. Мне показалось, в Америке уместнее называться Джулией Джейкобс, хотя думаю, что это все равно никто не может выговорить. И куда катится этот мир? Нет, не подумай, я прожила хорошую жизнь – благодаря вам. О, и еще одно: Умберто передаст тебе паспорт на твое настоящее имя. Я не разбираюсь, как делаются такие вещи, но не бери в голову, это его забота.

Я не прощаюсь – мы увидимся в раю, если будет на то воля Божья, но я хочу, чтобы ты получила то, что по праву твое. Только будь там осторожна. Помни, что случилось с твоей матерью. Италия – то еще местечко. Там родилась твоя прабабка, но на историческую родину ее клещами было не затащить. Никому не говори, что я тебе открыла, и старайся почаще улыбаться – у тебя такая прелестная улыбка!

С сердечной любовью, и да благословит тебя Бог.

Твоя тетя

Не сразу я пришла в себя после письма. Читая строки, я будто слышала голос диктующей его тетки Роуз, безалаберной и в жизни, и в смерти. Я вконец промочила платок Умберто, и он отказался взять его назад, предложив мне забрать платок с собой в Италию, чтобы я вспомнила о нем, когда найду мое большое сокровище.

– Да брось ты! – Я высморкалась в последний раз, успокаиваясь. – Мы оба отлично знаем, что никакого сокровища нет.

Он взял ключ двумя пальцами.

– Разве тебе не интересно? Роуз была убеждена, что твоя мама нашла вещь огромной ценности.

– Почему же она мне раньше не сказала? Почему тянула, пока не… – Я всплеснула руками: – Это нелогично!

Глаза Умберто сузились.

– Она хотела, но ты постоянно была в разъездах.

Я потерла лицо ладонями, чтобы избежать его обвиняющего взгляда.

– Даже если она права, я не могу вернуться в Италию. Меня сразу посадят. Помнишь, что они мне сказали?

К слову, они – итальянская полиция – сказали мне намного больше, чем я решилась передать Умберто, но суть он ухватил. Он знал, что меня арестовали в Риме за участие в антивоенной демонстрации, продержали ночь в местной тюрьме, а на рассвете вышвырнули из страны, закрыв въезд в Италию. И еще Умберто знал, что в этом нет моей большой вины. Мне было восемнадцать, и я во что бы то ни стало хотела съездить в Италию и увидеть город, где я родилась.

Однажды, стоя у доски объявлений в колледже, увешанной кричаще-яркими приглашениями принять участие в образовательном туре или записаться на дорогущие языковые курсы во Флоренции, я наткнулась на маленький постер, осуждающий войну в Ираке и страны, принимающие в ней участие. Одной из этих стран, как я с восторгом узнала, была Италия. Внизу страницы приводился список дат и городов; все заинтересованные лица приглашались принять участие. За неделю в Риме, включая дорогу, просили всего четыреста долларов, то есть ровно столько, сколько было у меня на счете. Мне как-то не пришло в голову, что дешевизна объясняется тем, что мы наверняка не проведем в Италии всю неделю и что расходы на обратные билеты и жилье-питание возьмет на себя итальянская полиция, то бишь итальянские налогоплательщики.

Слабо понимая истинную цель поездки, я несколько раз возвращалась к объявлению, а потом все-таки записалась. Ночью, ворочаясь в кровати, я чувствовала, что поступаю неправильно и мне следует как можно быстрее отказаться. Но когда утром я поделилась своими опасениями с Дженис, она лишь плечами пожала, съязвив: «Здесь лежит Юлия, мало вкусившая от жизни, но однажды почти съездившая в Италию».

Ясное дело, я тут же поехала.

Когда в здание итальянского парламента полетели первые камни, брошенные моими попутчиками Сэмом и Грегом, мне больше всего на свете захотелось оказаться дома в спальне, броситься на кровать и накрыть голову подушкой. Но выбраться из толпы мне, как и многим другим, не удалось; когда итальянским полицейским надоели наши камни и бутылки с коктейлем Молотова, из нас изгнали бесов слезоточивым газом.

Впервые в жизни мне в голову пришло, что вот сейчас я могу умереть. Упав на асфальт и глядя на мир – ноги, руки, лужи рвоты – сквозь пелену недоверчивого удивления и боли, я совершенно забыла, кто я и чем занимаюсь: как средневековые мученики, я открыла для себя иное пространство где-то между жизнью и смертью. Но вскоре вернулись боль и панический страх, и через секунду происходящее утратило сходство с религиозным действом.

Даже спустя несколько месяцев я все еще не могла до конца оправиться от римских каникул. Пытаясь вытащить из памяти, что произошло на площади, я испытывала досадливо-тянущее чувство, будто я забыла о себе что-то очень важное, отныне навсегда оставшееся на том итальянском асфальте.

– Помню. – Умберто открыл мой паспорт и внимательно посмотрел на фотографию. – Но въезд в Италию запрещен Джулии Джейкобс, но не Джульетте Толомеи.

Я изобразила возмущение. Тот самый Умберто, который осуждает меня за то, что я одеваюсь как хиппи, подталкивает нарушить закон?

– Ты мне предлагаешь…

– Почему ты решила, что это моя идея? Последней волей твоей тетушки было, чтобы ты поехала в Италию. Не разбивай мне сердце, принчипесса.

Видя в его глазах лишь искренность, я с трудом удержалась от нового потока слез.

– А ты как же? – сипло спросила я. – Почему ты со мной не едешь? Давай искать сокровище вместе! Не найдем – ну его к черту, станем пиратами, будем бороздить моря…

Умберто очень нежно коснулся моей щеки, словно зная – если я уеду, назад уже не вернусь. А буде нам суждено встретиться снова, мы уже не сможем устроить посиделки в детской беседке, повернувшись спинами к реальному миру.

– Кое-что, – мягко сказал он, – принцессы должны делать сами. Помнишь, я говорил тебе, что однажды ты найдешь свое королевство?

– Это же просто слова, в жизни все иначе!

– Все, что мы говорим, слова. Но иное слово к уму говорится.

Я порывисто обняла его, не готовая проститься навсегда.

– Но как же ты? Здесь же ты не останешься?

Умберто, прищурившись, смотрел на мокрые рейки.

– Пожалуй, Дженис права – пора старому Бёрди на покой. Стяну серебро и уеду в Вегас. На недельку вольной жизни хватит, с моим-то везением. Ладно, звони, когда найдешь свое сокровище.

Я уткнулась в его плечо.

– Ты узнаешь первым.

I.II

Вытаскивай свой меч: сюда идут двое из дома Монтекки!


Сколько себя помню, тетка Роуз держалась кремнем, чтобы не дать мне или Дженис съездить в Италию.

– Сколько раз вам повторять, – возмущалась она, – что это неподходящее место для приличных девушек?

Позже, поняв, что пора менять стратегию, тетка мелко трясла головой, стоило затронуть эту тему, и хваталась за сердце, словно собираясь умереть от одной мысли об Италии.

– Поверьте мне, – пифией вещала она, – Италия – сплошное разочарование, а итальянские мужчины – свиньи!

Меня всегда задевало необъяснимое теткино предубеждение против страны, где я родилась, но после достопамятной поездки в Рим я была готова с ней согласиться. Италия действительно разочаровала, а после знакомства с итальянцами – по крайней мере их подвидом в полицейской форме – свиньи сильно выросли в моих глазах.

Стоило спросить тетку Роуз о наших родителях, она заводила старую пластинку.

– Сколько раз вам повторять? – ворчала она, раздраженная, что ее отрывают от чтения газет, которые она брала в руки не иначе как в маленьких хлопковых перчатках, чтобы краска не пачкала руки. – Ваши родители погибли в автомобильной аварии в Тоскане, когда вам было по три года.

К счастью для Дженис и меня, продолжала тетка Роуз, они с покойным дядей Джимом, благослови Господь его душу, удочерили нас сразу после трагедии, плюс нам просто сказочно повезло, что у них никогда не было своих детей. Мы избежали итальянского сиротского приюта и не жуем спагетти каждый день, а живем себе припеваючи в насквозь прогнившем деревянном доме в Виргинии, и самое меньшее, что мы можем сделать в благодарность, это прекратить изводить тетку Роуз вопросами, на которые она не знает ответов. И пусть кто-нибудь из нас сделает ей еще один мятный джулеп, потому что от нашего бесконечного нытья у нее разболелись суставы.

Ночью на борту самолета, летевшего в Европу, глядя в иллюминатор на непроглядно-черный Атлантический океан, я перебирала в памяти старые ссоры, тоскуя даже по сердитой воркотне тетки Роуз. Вот бы побыть с ней хоть часок, пусть она даже брюзжала бы все шестьдесят минут. Теперь мне даже не верилось, что тетка доводила меня до того, чтобы я хлопнула дверью и, демонстративно топая, убежала наверх. Столько драгоценного времени бездарно потрачено на упрямое молчание в запертой ванной!

Тонкой салфеткой я сердито вытерла слезу, катившуюся по щеке, твердо сказав себе: сожаления – пустая трата времени. Надо было чаще писать тетке Роуз, чаще звонить и говорить, что я ее люблю, но теперь слишком поздно. Я не в силах исправить грехи прошлого.

К горю примешивалось что-то другое, не дававшее мне покоя. Мучили ли меня плохие предчувствия? Нет, предчувствия подсказывают, что впереди ждет что-то плохое. Я же не находила себе места, потому что не знала, ждет меня хоть что-нибудь или нет. Скорее всего и на этот раз я прокачусь без толку. Но в собственном банкротстве мне было некого винить, кроме себя.

Я выросла с уверенностью, что унаследую половину состояния тетки Роуз, и даже не пыталась заработать собственное. Мои ровесницы упорно карабкались вверх по скользкому карьерному шесту, изо всех сил впиваясь в него наманикюренными ногтями, а я выбирала работу, к которой лежало сердце, – например, летние лагеря с шекспировским уклоном, зная, что рано или поздно теткино наследство покроет мой растущий долг по кредитному счету. В результате сейчас мне практически было не на что надеяться, кроме призрачного сокровища матери, которую я почти не помнила, на давно потерянной родине.

После окончания аспирантуры я не обзавелась своей квартирой, ночуя в основном у друзей по антивоенному движению и съезжая всякий раз, когда подворачивалась халтурка с преподаванием Шекспира. Отчего-то пьесы Барда прочно засели в моей голове (остальное там не задерживалось), и мне совсем не надоедало в тысячный раз возвращаться к «Ромео и Джульетте».

Иногда я учила взрослых, но предпочитала работать с детьми, которые относились ко мне как к ровне. Я радовалась, хотя и понимала, что это, строго говоря, не комплимент. Должно быть, мудрые дети чувствовали, что я так и не повзрослела и в свои двадцать пять осталась неуклюжей девчонкой, пытающейся выразить – а чаще скрыть – поэзию, буйствующую в моей душе.

Карьере отнюдь не помогало то, что я совершенно не представляла, чему себя посвятить. Когда люди спрашивали, кем я хочу стать, я не знала, что ответить. Пытаясь представить себя лет через пять, я всякий раз словно заглядывала в большую черную воронку. Под плохое настроение я интерпретировала черноту как знак того, что мне суждено умереть молодой, а причину, по которой я не в состоянии представить свое будущее, видела в его отсутствии. Мои мать и бабушка, родная сестра тетки Роуз, прожили совсем мало – семью словно преследовал злой рок, и когда подворачивалась выгодная ипотека или рабочий контракт, я всякий раз отказывалась в последнюю минуту из тайного опасения не дожить до завершения начатого.

Всякий раз, когда я приезжала домой на Рождество или летние каникулы, тетка Роуз умоляла меня остаться у нее и покончить с этим бессмысленным существованием. «Ты же знаешь, Джулия, – говорила она, обирая сухие листья с цветка на окне или вешая на елку ангелочков, – что всегда можешь пожить у меня и подумать, к чему себя применить».

Искушение было сильным, но согласиться я не могла. Дженис, прекрасно зарабатывая на элитарном сватовстве, снимала трехкомнатную квартиру с видом на искусственное озеро, поэтому вернуться под теткино крылышко означало признать позорное поражение.

Теперь все изменилось. Возможность поселиться у тетки Роуз отпала навсегда. Мир, который я знала, принадлежал теперь Дженис, а мне оставалось довольствоваться содержимым коричневого конверта. Сидя в кресле самолета с пластиковым стаканчиком кислого вина, я перечитывала письмо тетки Роуз, с болью в сердце сознавая, что после ее смерти я стала совсем одинока. От прежней жизни у меня остался только Умберто.

Подростком я никогда не умела заводить друзей. В отличие от меня Дженис своих закадычных и задушевных и в двухэтажный автобус не затолкала бы. Всякий раз, когда сестрица тусовалась по вечерам со своей хихикающей свитой, тетка нервно кружила по комнате, притворяясь, что ищет увеличительное стекло или свой особый карандаш для кроссвордов, и в конце концов присаживалась на диван, якобы заинтересовавшись книгой, которую я читала.

«Ты же знаешь, Джулия, – говорила она, снимая крошечные ниточки с моих пижамных брюк, – я легко могу себя занять. Если ты хочешь куда-нибудь сходить с подругами…» Ее предложение на некоторое время повисало в воздухе, пока я наскоро придумывала подходящий ответ. Ведь дома я оставалась не потому, что жалела Роуз, просто мне было неинтересно ходить по клубам. Всякий раз, когда я позволяла вытащить себя в какой-нибудь бар, рано или поздно вокруг собирались разномастные придурки и офисные ботаники, уверенные, что они попали в сказку и, прежде чем кончится ночь, я выберу одного из них.

Воспоминания о тетке Роуз, деликатно, как умела только она, подсаживавшейся ко мне и настаивавшей, чтобы я отправлялась веселиться, болезненно отозвались в сердце. Печально глядя через засаленное маленькое окошко самолета в пустоту снаружи, я думала, уж не стала ли вся эта поездка наказанием за то, как я обращалась с теткой. Может, Бог собрался устыдить меня авиакатастрофой или мне суждено добраться до Сиены и узнать, что кто-то уже завладел семейным сокровищем?

Чем больше я об этом думала, тем крепче становилась моя уверенность, что все это «утка». Не исключено, что под конец тетка повредилась рассудком и сокровище на поверку окажется ее заветной мечтой. Даже если, против ожиданий, двадцать с лишним лет назад, когда мы уехали в Америку, в Сиене и оставалось что-то ценное, где гарантии, что оно до сих пор там? Учитывая плотность населения в Европе и изобретательность человечества в целом, я очень удивлюсь, если в центре лабиринта все же окажется кусочек сыра, когда – и если – я туда доберусь.

Единственное, что поддерживало меня в бессонном полете, – мысль, что с каждой крошечной порцией спиртного, предложенной улыбающимися стюардессами, я уношусь подальше от Дженис. Сестрица, наверное, бегает сейчас по дому, пританцовывая от счастья, и смеется над моей незадачливостью. Слава богу, она и понятия не имеет, что я лечу в Италию, потому что бедная старуха послала меня охотиться за золотым гусем. Если поездка, как всегда, закончится ничем, лучше, чтобы никто не плясал от радости.


Мы приземлились во Франкфурте при освещении, отдаленно напоминающем солнечный свет. Я вышла из самолета, шаркая шлепанцами, с набрякшими веками и застрявшим в горле куском яблочного штруделя. До самолета во Флоренцию оставалось больше двух часов. В зале ожидания я улеглась поперек трех сидений и закрыла глаза, подложив под голову сумку-макраме и от усталости махнув рукой на остальное.

Уже проваливаясь в сон, я почувствовала, что меня гладят по руке выше локтя.

– Ай-ай, – послышался голос, в котором смешивались кофе и табачный дым. – Mi scusi![5]

Я открыла глаза. Сидевшая рядом женщина торопливо стряхивала крошки с моего рукава. Пока я дремала, зал заполнился людьми, и на меня поглядывали как на бездомную – с брезгливым сочувствием.

– Не беспокойтесь, – сказала я, садясь. – Я все равно выгляжу как черт-те что.

– Возьмите. – Она протянула мне половинку своего круассана, видимо в качестве компенсации. – Вы, должно быть, голодны.

Я взглянула на незнакомку, удивившись ее доброте.

– Спасибо.

Слово «элегантная» по отношению к ней звучало бесцветно. Дама была в годах, но возраст явно не убавил ветер в ее парусах. Все у нее в наряде было тщательно подобрано и прекрасно сочеталось одно с другим: не только помада с лаком для ногтей, но и золотые жуки на туфлях, и сумочка, и броская шляпка поверх безукоризненно уложенных волос. Я сразу заподозрила – а дразнящая улыбка незнакомки убедительно подтвердила, – что эта женщина имеет все основания быть довольной собой. Обладательница крупного состояния (или мужа с толстым кошельком), она ничуть не беспокоилась о том, чтобы замаскировать закаленную опытом душу тщательным уходом за телом.

– Вы летите во Флоренцию? – спросила она с сильным, очень приятным акцентом. – Смотреть так называемые произведения искусства?

– Нет, в Сиену, – сказала я с набитым ртом. – Я там родилась, но ни разу не приезжала.

– Как чудесно! – воскликнула она. – Но как странно! А почему не приезжали?

– Это долгая история.

– Расскажите! Вы должны мне все рассказать. – При виде моей нерешительности она, спохватившись, протянула руку: – Извините, я ужасно любопытна. Меня зовут Ева-Мария Салимбени.

– Джу… Джульетта Толомеи.

Женщина чуть не упала с кресла.

– Толомеи? Ваша фамилия Толомеи? Ушам не верю! Это невозможно! Подождите, у вас какое место? В самолете? Дайте мне взглянуть… – Она ловко выдернула посадочный талон у меня из пальцев. – Секундочку! Никуда не уходите!

Я проводила ее взглядом до регистрационной стойки, соображая, всегда ли эксцентричная Ева-Мария Салимбени так себя ведет. Насколько я поняла, она пыталась поменять мое место, чтобы мы сидели рядом весь полет, и, судя по улыбке, ей это удалось.

– Вуаля! – вручила она мне новый талон. Взглянув на него, я чуть не засмеялась от радости: чтобы продолжать разговор, синьора Салимбени пересадила меня в первый класс.

Когда мы взлетели, Ева-Мария живо вытянула из меня всю историю. Единственное, что я утаила, – мои двойные имя-фамилию и якобы оставленное матерью сокровище.

– Итак, – подытожила синьора Салимбени, – вы направляетесь в Сиену смотреть Палио?

– Что смотреть?

Мой вопрос заставил ее поперхнуться.

– Палио! Скачки! Сиена славится скачками Палио! Разве домоправитель вашей тетки, этот умный Альберто, вам о них не рассказывал?

– Умберто, – поправила я. – Вроде бы рассказывал, но я не знала, что они проходят и сейчас. Его рассказы о Палио звучали как старинный роман, с рыцарями в сверкающих доспехах и прочим антуражем.

Ева-Мария закивала.

– История Палио уходит корнями в самую… – она замялась, подыскивая английское слово, – глушь Средневековья. Сейчас скачки проходят в Кампо перед зданием городской ратуши с участием профессиональных жокеев, а когда-то силами мерялись благородные юноши на боевых конях. Участникам Палио полагалось проскакать предместья и еще полгорода и остановиться перед Сиенским собором.

– Просто драма из старинной жизни, – сказала я, все еще несколько теряясь от столь активной любезности. Может, итальянка считает своим патриотическим долгом просвещать иностранцев об истории Сиены?

– О! – воскликнула Ева-Мария, округлив глаза. – Это величайшая драма нашей жизни. Месяцами сиенцы говорят исключительно о лошадях, соперниках и сделках с жокеями. – Она с любовью покачала головой. – Это у нас называется «дольче пауция» – «сладкое безумие». Однажды заразившись, не захочешь уезжать.

– Умберто всегда говорил, что Сиена не поддается объяснению, – сказала я, вдруг остро захотев, чтобы он оказался рядом и тоже послушал эту необычную даму. – Нужно быть там и услышать барабаны, чтобы понять.

Ева-Мария благосклонно улыбнулась, словно королева, принимающая комплимент.

– Он прав. Это нужно почувствовать… – она положила руку мне на грудь, – там.

У другой этот жест вышел бы крайне неприличным, но Ева-Мария принадлежала к тому сорту людей, которые умеют себя подать.

Стюардесса подливала шампанское, а новая знакомая все рассказывала мне о Сиене.

– Не попадите в неприятности, – поучала она, подмигивая. – Туристы вечно попадают в неприятности. Они не понимают, что Сиена – это не просто город, но семнадцать округов-контрад, и у каждой контрады своя территория, собственный магистрат и свой герб. – Ева-Мария с заговорщическим видом коснулась своим бокалом моего. – Если заблудились, ищите на углах домов маленькие фаянсовые таблички. Они помогут сориентироваться, в какой контраде вы находитесь. Ваша семья, Толомеи, принадлежит к контраде Совы; вашими союзниками являются Орел, Дикобраз и… остальных забыла. Для сиенцев контрады составляют смысл и суть жизни: это и ваши друзья, и ваши соседи, ваши союзники и ваши соперники. И так круглый год.

– Значит, моя контрада – Сова, – с удовольствием повторила я, вспомнив, как Умберто порой называл меня встопорщенной совой, когда я была не в настроении. – А к какой контраде принадлежите вы?

В первый раз за весь наш долгий разговор Ева-Мария опустила глаза: вопрос оказался ей неприятен.

– Ни к какой, – пренебрежительно сказала она. – Нашу семью изгнали из Сиены много веков назад.


Задолго до приземления во Флоренции синьора Салимбени настояла на том, чтобы подвезти меня в Сиену. Это ей по дороге домой в Валь-д’Орсию, объяснила она, и никакого тут беспокойства. Я возражала, что прекрасно доберусь на автобусе, но Ева-Мария явно не доверяла общественному транспорту.

– Dio santo![6] – воскликнула она, когда я отклонила ее сердечное предложение. – Почему вы хотите ждать автобус, который ходит раз в три часа, если можете прекрасно доехать со мной на новой машине моего крестника? – Видя, что я готова сдаться, она очаровательно улыбнулась и, приблизов ко мне лицо, выложила основной козырь: – Джульетта, я буду страшно разочарована, если нам не удастся продолжить этот интересный разговор!

Рука об руку мы прошли таможню, где офицер едва взглянул в мой паспорт, будучи не в силах оторваться от декольте Евы-Марии. Потом, когда я писала претензию на пропавший багаж, заполняя целый ворох бланков карамельного цвета, Ева-Мария стояла рядом, постукивая по полу лодочкой от Гуччи, а багажный клерк клялся жизнью, что лично займется поисками моих чемоданов, пусть даже для этого придется обыскать полмира, и в любое время дня и ночи привезет их в Сиену, в отель «Чиусарелли», – адрес, который Ева-Мария написала на листке губной помадой и сунула ему в карман.

– Понимаешь, Джульетта, – объяснила она, когда мы вместе вышли из терминала, катя в тележке одинокую сумочку Евы-Марии. – Пятьдесят процентов они видят, а остальные пятьдесят процентов им кажется, что они видят. А! – Она возбужденно замахала черному седану с работающим мотором, занявшему полосу для пожарных машин. – Вот и он! Прекрасный автомобиль, правда? – Она ткнула меня локтем и подмигнула: – Новая модель.

– Вот как? – вежливо сказала я. Машины никогда не были моей страстью, в основном потому, что к машине, как правило, прилагался парень. Дженис с ходу определила бы марку и модель и внесла бы в список дел непременно переспать с владельцем тачки, припарковавшись где-нибудь в живописном местечке на побережье Амальфи. Нет нужды говорить, что ее список дел радикально отличался от моего.

Ничуть не задетая моим равнодушием, Ева-Мария притянула меня поближе и прошептала на ухо:

– Ничего не говори, я хочу сделать сюрприз. О, ну какой же он у меня красавец! – Она воркующе засмеялась и повела меня к машине: – Чао, Сандро!

Молодой человек обошел седан, чтобы нас приветствовать.

– Чао, madrina![7] – Он расцеловал крестную мать в обе щеки и без возражений вытерпел поглаживание по густым черным волосам. – Bentornata![8]

Ева-Мария сказала правду. Ее крестник был убийственно хорош собой, и хотя меня вряд ли можно считать авторитетным источником в отношении типичного поведения женщин, думаю, при виде его женщины падали штабелями.

– Алессандро, я хочу тебя познакомить. – Было заметно, какого труда бедной женщине стоит сдержать ликование. – Это моя новая подруга, мы познакомились в самолете. Ее зовут… Джульетта Толомеи, представляешь?!

Алессандро заинтересованно посмотрел на меня глазами цвета сушеного розмарина, от которых Дженис заплясала бы румбу по всему дому, извиваясь в нижнем белье и подвывая в импровизированный микрофон из щетки для волос.

– Чао! – сказала я, соображая, уж не поцелует ли он и меня заодно.

Не поцеловал. Оглядев мои косички, мешковатые бермуды и шлепанцы, Алессандро криво улыбнулся и что-то сказал по-итальянски.

– Извините, я не понимаю по…

Увидев, что непривлекательная американка еще и ни бум-бум по-итальянски, крестник Евы-Марии потерял ко мне всякий интерес. Не повторив по-английски предыдущую фразу, он бросил:

– Багажа нет вообще?

– Куча. Но все отправилось в Верону.

Через пару секунд я уже сидела на заднем сиденье седана рядом с Евой-Марией, и мы мчались по прелестной Флоренции. Убедив себя, что угрюмое молчание Алессандро явилось сугубым следствием плохого знания английского – мне-то что? – я упивалась бурлившим внутри возбуждением. Я снова здесь, в стране, дважды выплюнувшей меня за свои границы, да еще и успешно просочилась в модный класс. Мне не терпелось позвонить Умберто и обо всем рассказать.

– Ну что, Джульетта, – сказала Ева-Мария, с удобством устроившись на мягком сиденье, – я буду осторожна и не скажу… слишком многим, кто ты.

– Я? – чуть не засмеялась я. – Я же никто!

– Как так – никто? Ты Толомеи!

– Вы мне только что сказали, что Толомеи жили очень давно.

Ева-Мария коснулась указательным пальцем кончика моего носа:

– Нельзя недооценивать влияние событий, случившихся много времени назад. Это прискорбный недостаток современных мужчин. Советую тебе, гостья из Нового Света, больше слушать и меньше говорить. Здесь родилась твоя душа. Поверь мне, Джульетта, здесь ты встретишь людей, для которых ты значишь очень много.

Я покосилась в зеркало заднего вида и встретилась взглядом с прищуренными глазами Алессандро. Виной тому английский или нет, он явно не разделял симпатии крестной мамы к моей особе, но был слишком хорошо воспитан, чтобы озвучить свое мнение. Поэтому он согласился терпеть мое присутствие в своей новой машине, коль скоро я буду благодарно знать свое место.

– Толомеи, – продолжала Ева-Мария, которую ничуть не заботила очевидная неприязнь ко мне ее крестника, – это одно из самых богатых и влиятельных семейств в истории Сиены. Они были частными банкирами и исконно соперничали с нами, Салимбени, за влияние в городе. Доходило до того, что наши предки поджигали друг другу дома и убивали детей в постелях.

– Так мы были врагами? – поразилась я.

– Еще бы! Смертельными! Ты в судьбу веришь? – Ева-Мария положила руку на мою и легонько сжала. – Я верю. Наши семейства, Толомеи и Салимбени, исстари враждовали, тяжко, кроваво… В Средние века мы бы резали друг дружке глотки, как Монтекки с Капулетти. – Она посмотрела на меня в упор: – В двух семьях, равных властностью и славой, в Сиене пышной разгорелся вновь вражды минувших дней раздор кровавый…[9] – знаешь эту пьесу?

Я молча кивнула, слишком взволнованная, чтобы ответить, и Ева-Мария ободряюще похлопала меня по руке.

– Не волнуйся, я уверена, что мы с тобой подружимся и похороним наконец эту старую распрю. Вот почему… – Она вдруг резко подалась вперед: – Сандро! Я рассчитываю, что ты позаботишься о безопасности Джульетты в Сиене! Ты меня слышишь?

– Мисс Толомеи, – сухо отозвался Алессандро, не поворачивая головы, – нигде не будет в безопасности, кто бы ее ни охранял.

– Это что за разговоры? – вскинулась Ева-Мария. – Она Толомеи, и наш долг ее защищать!

Алессандро снова взглянул на меня в зеркало заднего вида. У меня возникло ощущение, что он видит меня насквозь и понимает гораздо лучше, чем я его.

– Может, она сама не захочет нашего покровительства.

В его словах мне послышался скрытый вызов. Я поняла, что, несмотря на акцент, крестник Евы английский знает прекрасно. Значит, у его подчеркнутой сдержанности иные причины.

– Я очень благодарна вам за то, что подвезли, – сказала я, улыбнувшись самой очаровательной из своих улыбок. – Но я уверена: в Сиене совершенно безопасно.

Он принял комплимент, едва обозначив кивок.

– Что привело вас в эти края? По делу приехали или отдохнуть?

– Э-э… отдохнуть, конечно.

Ева-Мария восторженно захлопала в ладоши:

– Тогда мы должны позаботиться, чтобы ты не разочаровалась! Алессандро знает все тайны Сиены, не правда ли, caro?[10] Он покажет тебе достопримечательности, замечательные уголки, которых без него ты нипочем не найдешь! О, это будет лучший отпуск в твоей жизни!

Я открыла рот, но не нашлась что сказать, поэтому просто его закрыла. По хмурой мине Алессандро стало ясно, что водить меня по Сиене – последнее, чем он хотел бы заняться на неделе.

– Сандро! – Голос Евы-Марии стал резким. – Ты ведь позаботишься, чтобы Джульетта не скучала, да?

– Для меня нет большего счастья, – буркнул Алессандро, включая радио.

– Вот видишь! – Ева-Мария ущипнула меня за побагровевшую щеку. – Что бы ни писал Шекспир, мы все-таки можем быть друзьями!

Окружающий мир превратился в сплошной виноградник, за ботливо прикрытый широким, надежным голубым плащом небес. Это мой родной край, здесь я родилась, но тем не менее чувствовала себя чужой, непрошеной гостей, прокравшейся через черный ход, чтобы отыскать и присвоить то, что мне не принадлежит.


Когда мы наконец остановились перед отелем «Чиусарелли», я почувствовала огромное облегчение. Ева-Мария, более чем любезная всю поездку, много рассказывала мне о Сиене, но после бессонной ночи и потери багажа меня хватало только на краткие вежливые реплики.

Все мое имущество уместилось в двух чемоданах. В ночь после похорон я упаковала туда все мое детство и около полуночи уехала на такси под торжествующий хохот Дженис. Одежда, книги, всякие безделушки теперь отправились в Верону, а я оказалась в Сиене с зубной щеткой, недоеденной плиткой гранолы и наушниками от плеера.

Остановившись у отеля и галантно открыв мне дверцу машины, Алессандро сопроводил меня в вестибюль, чего ему делать явно не хотелось. Меня соответственно тоже не радовала эта вынужденная любезность, но Ева-Мария следила за нами с заднего сиденья, а я уже убедилась, что эта женщина умеет настоять на своем.

– Прошу, – сказал Алессандро, открыв мне дверь. – После вас.

Мне ничего не оставалось, как войти. Гостиница встретила нас холодным, безмятежным спокойствием. Гладкие мраморные колонны поддерживали высокий потолок, и лишь откуда-то снизу, из-под пола, доносились едва слышные звуки – пение и звяканье кастрюль и сковородок.

– Buongiorno! – Из-за приемной стойки с монаршим величием поднялся мужчина в костюме-тройке. Бронзовая табличка сообщала, что это диретторе Россини. – Benvenu… А! – перебил он себя, увидев Алессандро. – Benvenuto, capitano[11].

Положив руки на зеленый мрамор, я, как мне казалось, обаятельно улыбнулась.

– Здравствуйте, я Джульетта Толомеи. Для меня забронирован номер. Извините, секундочку… – Я обернулась к Алессандро: – Ну все, теперь я в безопасности.

– Простите, синьорина, – возразил диретторе Россини, – но у нас нет брони на ваше имя.

– Как же так, я была уверена… А что, мест нет?

– Сейчас же Палио! – развел руками диретторе. – Гостиница полна! Но… – Он постучал по монитору. – У меня есть номер кредитной карты на имя Джулии Джейкобс. Номер забронирован на неделю для одного человека, который должен приехать из Америки. Может, это вы?

Я покосилась на Алессандро. Он встретил мой взгляд с великолепной невозмутимостью.

– Да, это я.

Диретторе Россини удивился.

– То есть вы и Джулия Джейкобс, и Джульетта Толомеи?

– Э-э… да.

– Но… – Диретторе Россини сделал маленький шажок в сторону, чтобы лучше видеть Алессандро, и приподнял брови в вежливом вопросе: – С’è un problema?[12]

– Nessun problema[13], – отозвался Алессандро, глядя на нас обоих, как я уверена, с намеренным отсутствием какого-либо выражения. – Приятного вам пребывания в Сиене, мисс Джейкобс.

Не успела я глазом моргнуть, как крестник Евы-Марии ушел, оставив меня наедине с диретторе Россини в неловком молчании. Только когда я заполнила все бланки, которые он передо мной выложил, директор гостиницы позволил себе улыбнуться:

– Значит, вы подруга капитана Сантини?

Я оглянулась.

– Вы имеете в виду человека, который только что ушел? Нет, мы не друзья. Как, вы сказали, его фамилия? Сантини?

Диретторе Россини явно счел меня непонятливой.

– Его зовут капитан Сантини! Он, как это по-вашему сказать… Глава службы безопасности Монте Паски, что в палаццо Салимбени.

Наверное, у меня сделался ошарашенный вид, потому что Россини поспешил меня успокоить:

– Не беспокойтесь, у нас в Сиене нет преступников! Сиена – очень тихий город. Был один негодяй… – хмыкнул диретторе, вызывая звонком коридорного, – и того давно посадили.

Несколько часов я мечтала о том, чтобы завалиться спать, но теперь, оказавшись в номере с кроватью, принялась бегать из угла в угол, переживая, что Алессандро Сантини пробьет меня по полицейской базе и откроет мое темное прошлое. Меньше всего мне хотелось, чтобы кто-то в Сиене вытащил на свет старое дело Джулии Джейкобс и досрочно прервал мои поиски сокровищ.

Чуть позже, когда я позвонила Умберто сказать, что добралась нормально, он, должно быть, что-то угадал по моему голосу.

– Ничего не случилось, – ответила я на его расспросы. – Просто один «костюм от Армани» разнюхал, что у меня два имени.

– Он же итальянец, – разумно возразил Умберто. – А итальянец сквозь пальцы посмотрит на мелкое правонарушение, если нарушительница в красивых туфлях. Ты в красивых туфлях? Ты надела туфли, которые я велел тебе надеть? Принчипесса?..

В отчаянии я посмотрела на свои шлепанцы.

– Мне хана.

Заснув наконец поздно вечером, я сразу увидела сон, который не повторялся уже несколько месяцев, но преследовал меня с самого детства.

Во сне я бродила по роскошному замку с мозаичными полами и сводчатыми, как в церкви, потолками, проходя через лес массивных мраморных колонн, открывая од ну позолоченную дверь за другой и гадая, куда подевались люди. Единственным источником света служили узкие витражные окна высоко над головой. Цветные лучи тускло освещали темные углы пустых громадных залов.

Бродя по замку, я чувствовала себя потерявшимся ребенком, но особенно пугало ощутимое присутствие иных существ, которые никогда не показывались. Если я останавливалась, они начинали перешептываться и толкаться вокруг подобно призракам. Но и эти эфирные создания тоже были в ловушке и метались в поисках выхода.

Только прочитав в старших классах шекспировскую пьесу, я поняла, что мои невидимые демоны шепчут отрывки из «Ромео и Джульетты» – не как актеры со сцены, но невнятно и со сдержанной силой, словно заклинания или проклятия.

I.III

Через три часа проснется милая Джульетта.


Понадобились колокола базилики на пьяцца, чтобы меня разбудить.

Через две минуты в дверь постучал диретторе Россини, справедливо решив, что я не могла не проснуться от такого звона.

– Извините! – Не дожидаясь приглашения, он втащил в номер огромный чемодан и пристроил его на подставку для багажа. – Вот, прислали для вас вчера вечером.

– Подождите! – Я отпустила дверь и запахнула гостиничный халат как можно плотнее. – Это не мой чемодан!

– Я знаю. – Вытащив фуляровый платок из нагрудного кармана, диретторе вытер со лба капли пота. – Это от contessa[14] Салимбени. Вот записка.

– Что такое «contessa»? – полюбопытствовала я, принимая записку.

– Обычно, – с некоторым достоинством заявил Россини, – я не таскаю чемоданы. Но для contessa Салимбени…

– Она одолжила мне свою одежду? – Не веря глазам, я уставилась на лаконичное, написанное от руки письмо. – И туфли?

– Пока не прибудет ваш багаж. Он сейчас во Фриттоли.

Обладательница изящного почерка, Ева-Мария заранее сокрушалась, что платья будут сидеть на мне неважно, но, как писала она, все лучше, чем бегать нагишом.

С упоением рассматривая наряды из чемодана, я снова обрадовалась, что Дженис нет рядом. В доме тетки Роуз двум модницам было бы тесно, и, к вящему огорчению Умберто, я выбрала антимодный стиль. В школе Дженис осыпали комплиментами подружки, чья жизнь проходила под созвездием имен известных дизайнеров, а мне доставалось восхищение девчонок, проторивших тропку к секонд-хэнду, но лишенных чутья, чтобы купить то, что покупала я, и смелости это носить. Не то чтобы я не любила красивую одежду, просто не хотела показывать сестрице, что и я неравнодушна к своей внешности: ведь что бы я ни придумала, она и здесь легко превзошла бы меня.

К окончанию колледжа у меня сложился имидж одуванчика на клумбе хорошего общества – по-своему красивого, но сорняка. Расставив – справа и слева – на рояле наши выпускные фотографии, тетка грустно улыбнулась и заметила, что из всех наук я больше всего преуспела в искусстве быть анти-Дженис.

Поэтому прекрасная дизайнерская одежда Евы-Марии была не в моем стиле, но что оставалось делать? После вчерашнего разговора с Умберто я решила забыть на время про шлепанцы и уделить внимание своей bella fi gura[15]. В конце концов, меньше всего мне нужно, чтобы Франческо Макони, мамин финансовый консультант, счел меня сомнительной особой, не вызывающей доверия.

Один за другим я примеряла наряды Евы-Марии, поворачиваясь то так, то этак перед зеркальной дверцей шкафа, пока нечаянно не скомбинировала узкую мини-юбку и ярко-красный с черными акцентами жакет. Вид у меня стал такой, словно я только что вышла из «ягуара» с четырьмя идеально подобранными друг к другу чемоданами и крохотной собачкой по кличке Бижу. А главное, я выглядела так, словно ем фамильные сокровища и финансовых советников на завтрак.

Кроме того, в чемодане нашлись подходящие туфли.


Чтобы добраться до палаццо Толомеи, как объяснил диретторе Россини, надо либо идти вверх по виа дель Парадизо, либо вниз по виа делла Сапиенца. Обе улицы, по словам диретторе, пешеходные, как большинство улочек в историческом центре Сиены, но на Сапиенце можно запутаться, так что спокойнее идти по Парадизо.

Я выбрала виа делла Сапиенца. Фасады старинных домов нависали со всех сторон, и вскоре я уже кружила по лабиринту прошедших веков, следуя логике прежнего стиля жизни. Ленту голубого неба над головой пересекали баннеры – их кричащие цвета странно смотрелись на фоне средневековой кирпичной кладки. Кроме растяжек да изредка попадавшейся пары джинсов, сушившихся у кого-то за окном, ничто не напоминало о современной жизни.

Окружающий мир развивался и совершенствовался, но Сиене не было до этого дела. Диретторе Россини говорил, что золотым веком Сиены было позднее Средневековье, и я убедилась, что он прав. Город цеплялся за старые добрые времена, упрямо отвергая заманчивые достижения прогресса. Кое-где угадывалось влияние Возрождения, но в целом, как пошутил диретторе, Сиена слишком мудра, чтобы соблазниться очарованием плейбоев истории, так называемых мастеров, превративших дома в слоеные пироги.

В результате самым прекрасным в Сиене была ее целостность. Даже сейчас, в безразличном ко всему современном мире, она оставалась Sena Vetus Civitas Virginis, или, в моем переводе, Старой Сиеной, городом Пресвятой Девы. И по этой причине, заключил диретторе, опираясь на зеленую мраморную стойку всеми десятью пальцами, это единственное место на планете, где стоит жить.

– А где еще вы жили? – невинно поинтересовалась я.

– Два дня в Риме, – с достоинством ответил он. – Для чего там дольше торчать? Отведав гнилое яблоко, станет ли кто доедать?

Вдоволь поплутав по тихим, безмолвным улочкам, я наконец вышла на оживленную пешеходную улицу. Если я ничего не перепутала, это была улица Корсо, где находятся старейшие банки, обслуживавшие в Средние века паломников со всего света, – здесь пролегала знаменитая дорога пилигримов. За столетия через Сиену прошли миллионы людей, и многие заморские сокровища и чужеземные монеты сменили тут хозяев. Сегодняшний наплыв туристов был всего лишь продолжением старой прибыльной традиции.

Так, по словам диретторе Россини, разбогатели мои Толомеи и их соперники Салимбени. Торговцы и банкиры, они построили свои укрепленные палаццо по разные стороны главной улицы Сиены и увенчали их непомерно высокими башнями, которые все надстраивали и надстраивали, пока обе не обрушились.

Проходя мимо палаццо Салимбени, я поискала взглядом остатки старой башни. Здание до сих пор выглядело внушительно, с мощной входной дверью а-ля Дракула, но назвать палаццо средневековой крепостью было уже нельзя. Где-то здесь, подумала я, торопливо семеня мимо, подняв воротник, находится кабинет крестника Евы-Марии, Алессандро. Оставалось надеяться, что сейчас он не проверяет полицейские записи на предмет темных пятен в биографии Джулии Джейкобс.

Чуть дальше по улице возвышалось палаццо Толомеи, где сотни лет жили мои предки. Стоя задрав голову и глядя на великолепный средневековый фасад, я вдруг ощутила гордость за свою кровную принадлежность к строителям и обитателям этого замечательного дома. С четырнадцатого века здесь мало что изменилось. Единственным указанием на то, что влиятельные Толомеи выехали, а здание занял современный банк, были рекламные плакаты в глубоко утопленных в стене окнах – яркие обещания были аккуратно нарезаны на равные порции толстыми железными прутьями.

Внутри дом предков выглядел не менее сурово, чем снаружи. Охранник распахнул передо мной дверь, когда я входила, хотя ему и мешала полуавтоматическая винтовка в руках, но едва я увидела интерьер, как сразу забыла о его дежурной галантности. Шесть титанических колонн красного кирпича возносили сводчатый полоток на недосягаемую для человека высоту, и хотя в банке были многочисленные стойки, и стулья, и люди, сновавшие по безбрежному каменному полу, все это занимало столь ничтожную часть зала, что белым львиным мордам, выступавшим из средневековых стен, наше карликовое соседство досаждало не больше случайной мухи.

– Si?[16] – взглянула на меня банковская служащая поверх модных узких очков, пропускавших к глазам лишь тонкий ломтик реальности.

Я подалась вперед:

– Нельзя ли мне переговорить с синьором Франческо Макони?

Служащая все-таки ухитрилась сфокусировать на мне взгляд через свои очочки, но увиденное явно не внушило ей доверия.

– Здесь нет синьора Франческо, – твердо сказала она с сильнейшим акцентом.

– Нет Франческо Макони?

Служащая сочла необходимым вообще снять очки. Осторожно положив их на стол, она посмотрела на меня с той особой доброй улыбкой, какую можно видеть на лице медсестры за долю секунды до того, как в тебя вонзится игла шприца.

– Нет.

– Но мне известно, что раньше он здесь работал… – Я не до говорила, потому что сидевшая на соседнем месте операционистка наклонилась к моей собеседнице и что-то шепнула по-итальянски. Та раздраженно отмахнулась, но через пару секунд задумалась.

– Извините, – ровно начала она, немного подавшись вперед, чтобы привлечь мое внимание. – Вы имели в виду президенте Макони?

Я едва усидела на месте от волнения.

– А двадцать лет назад он здесь работал?

– Президенте Макони был здесь всегда! – ответила служащая, явно шокированная таким вопросом.

– Нельзя ли мне с ним переговорить? – вежливо улыбнулась я, хотя мадам этого и не заслуживала. – Он старый друг моей матери, Дианы Толомеи. Я Джульетта Толомеи.

Обе женщины уставились на меня, словно я была призраком, сгустившимся из воздуха прямо у них на глазах. Не сказав ни слова, служащая, чуть не отправившая меня восвояси, кое-как нацепила очки, натыкала какой-то номер и быстро проговорила что-то подчиненно-робким голосом по-итальянски. Когда краткий разговор закончился, она благоговейно положила трубку и повернулась ко мне со слабым подобием улыбки на лице:

– Он примет вас сразу после ленча, в три часа.


В первый раз после приезда в Сиену я поела – в оживленной пиццерии «Каваллино бьянко». Притворившись, что читаю купленный по пути итальянский разговорник, я украдкой поглядывала на улыбки и бурную жестикуляцию жительниц Сиены, постепенно убеждаясь – одолженного костюма и десятка заученных фраз недостаточно, чтобы быть здесь на должном уровне. Итальянки обладали тем, чего у меня никогда не было, какой-то черточкой, которую я затрудняюсь точно охарактеризовать, но которая является основой мимолетного состояния души – счастья.

Побродив по улице и чувствуя себя еще более неуклюжей и неуместной, чем обычно, я заказала чашку эспрессо в баре на пьяцца Постьерла и неожиданно для себя спросила грудастую баристу, нет ли поблизости дешевого магазина одежды – в чемодане Евы-Марии (возможно, к счастью) не оказалось никакого белья. Моментально забыв об очереди, бариста смерила меня взглядом и уточнила:

– Вы хотите все новое? И одежду, и прическу?

– Э-э…

– Не волнуйтесь, мой двоюродный брат лучший парикмахер в Сиене, а может, и в мире. Он из вас красавицу сделает! Идемте!

Взяв меня за руку и велев называть ее Маленой, бариста, не откладывая дела в долгий ящик, повела меня к своему кузену Луиджи, несмотря на явный кофейный час пик. Клиенты разочарованно заорали нам вслед, но бариста и бровью не повела, лишь пожала плечами и посмеялась, зная, что все будут лебезить перед ней, когда она вернется. Может, даже сильнее, чем раньше, после того как поживут немного без нее.

Луиджи подметал волосы на полу, когда мы вошли в салон. Он был не старше меня, но обладал проницательным взглядом Микеланджело. Впрочем, когда этот взгляд остановился на мне, Луиджи остался недоволен.

– Чао, каро, – сказала Малена, расцеловав его в обе щеки. – Это Джульетта. Ей нужен новый имидж.

– Вообще-то, только подстричь концы, – вмешалась я. – На пару дюймов.

Произошел короткий, но энергичный спор на итальянском (который я, к счастью, не поняла), но Малена все же убедила Луиджи взяться за мой тяжелый случай. Парень подошел к делу серьезно. Едва Малена вышла из салона, Луиджи усадил меня в парикмахерское кресло и уставился в зеркало, поворачивая меня то так, то этак и разглядывая под разным углом. Стянув с моих косичек резинки, он с отвращением швырнул их в корзину.

– Bene…[17] – сказал он наконец, распустив мне волосы и еще раз оглядев меня в зеркало. – А все не так уж плохо.


Через два часа в палаццо Толомеи я вошла по уши в долгах, но результат стоил каждого несуществующего пенни. Красно-черный костюм Евы-Марии, аккуратно сложенный, лежал на дне бумажного пакета с подходящими туфлями сверху, а на мне красовался один из пяти новых нарядов, которые одобрил Луиджи и его дядя Паоло, владелец магазинчика одежды буквально за углом от парикмахерской. Дядя Паоло, ни слова не говоривший по-английски, но знавший о моде все, что о ней можно знать, скинул мне тридцать процентов со всей покупки, взяв с меня обещание никогда больше не одеваться как серая мышка.

Сперва я пробовала протестовать, объясняя, что мой багаж вот-вот доставят, но потом отступилась. Ну и что, если в гостинице меня уже ожидают чемоданы? В них все равно нет ничего, что можно носить в Сиене, разве что туфли, подаренные мне Умберто на Рождество, которые я даже не примерила.

По дороге из магазина я разглядывала себя в каждой витрине. Куда я только раньше смотрела? Еще со школы я стриглась собственноручно – подрезала концы кухонными ножницами примерно каждые два года. На это у меня уходило минут пять, и никто ничего не поймет, считала я. Теперь я увидела разницу. Луиджи каким-то образом умудрился оживить мои волосы, и они, упиваясь новой свободой, развевались на легком ветру, окружая пушистым ореолом мое лицо, словно и впрямь достойное оправы.

Когда я была маленькой, тетка Роуз водила нас к местному мастеру. При первом посещении, когда мы сидели в креслах перед большими зеркалами, корча друг другу рожи, старый парикмахер подержал наши «конские хвосты» на весу и заметил:

– Гляди-ка, у одной волосы как медвежья шерсть, а у другой просто королевские локоны!

Тетка Роуз ничего не сказала. Она молча подождала, пока он закончит, заплатила за работу и поблагодарила характерным отрывистым тоном, после чего вытащила нас за дверь, словно это мы, а не парикмахер, повели себя бестактно. С этого дня Дженис не упускала возможности похвалить мои «красивые, как у медведя, волосы».

От воспоминаний на глазах выступили слезы. Я тут гуляю по Сиене, разодетая как кукла, а тетя Роуз уже не увидит, какая бабочка вылетела из кокона. Она пришла бы в восторг, хоть раз увидев меня такой, как сейчас, но я была слишком озабочена тем, чтобы лишить этой возможности Дженис.


Президенте Макони оказался учтивым человеком лет шестидесяти, в неброском костюме и галстуке и с удивительно удачно зачесанными сбоку на лысину длинными прядями. Он держался с нарочитым достоинством, но неподдельная теп лота, светившаяся в его глазах, сразу перевешивала смешные черточки в его внешности.

– Мисс Толомеи? – Он сердечно пожал мне руку, словно старому другу. – Какое неожиданное счастье!

Ведя меня по банку, президенте Макони на безукоризненном английском рассыпался в извинениях за неровные стены и кривые полы. Даже самый современный дизайн интерьера, с улыбкой пояснил он, не в силах помочь, если зданию восемьсот лет.

После целого дня лингвистических инцидентов я с удовольствием общалась на родном языке. Легкий британский акцент президенте Макони заставлял предположить, что он некоторое время жил в Англии – возможно, учился там, – и это до некоторой степени объясняло, почему мама выбрала его своим поверенным.

Кабинет президенте находился на верхнем этаже. Из створчатых окон открывался изумительной красоты вид на церковь Святого Христофора, окруженную старинными зданиями, но, сделав шаг вперед, я споткнулась о пластмассовое ведро, красовавшееся в центре большого персидского ковра. Убедившись в отсутствии ущерба моему здоровью, президенте Макони аккуратно поставил ведро точно на то место, где оно стояло, пока я его не опрокинула.

– Крыша протекает, – объяснил он, подняв лицо к потрескавшимся гипсовым потолочным украшениям. – Никак не можем найти где. Очень странно. Даже когда нет дождя, вода продолжает капать. – Пожав плечами, он жестом предложил мне присесть на один из двух покрытых искусной резьбой стульев красного дерева. – Прежний президенте считал, это дом плачет. Кстати, он лично знал вашего отца.

Усевшись за стол, президенте Макони откинулся назад, насколько позволяла спинка кожаного кресла, положил руки перед собой и соединил кончики пальцев.

– Итак, мисс Толомеи, чем могу служить?

Вопрос застал меня врасплох: сосредоточившись на поисках маминого консультанта, я как-то мало обдумывала дальнейшие шаги. Мне представлялось, что Франческо Макони сразу смекнет – я приехала за сокровищем моей матери, потому что больше двадцати лет ждет возможности отдать наконец то, что по праву принадлежит ее наследнице.

Реальный Франческо Макони оказался не так прост. Я начала объяснять цель моего визита; он слушал молча, иногда кивая. Когда я замолчала, он некоторое время выжидательно смотрел на меня с непроницаемым видом.

– И вот я хочу спросить, – договорила я, спохватившись, что упустила самую важную часть, – не могли бы вы передать мне содержимое ее депозитной ячейки?

Достав ключ из кармана, я положила его на стол, но президенте Макони едва взглянул на него. Спустя секунду неловкого молчания он поднялся, подошел к окну и хмуро уставился на крыши Сиены, заложив руки за спину.

– Ваша мама, – сказал он наконец, – была мудрой женщиной. Когда Господь забирает людей в рай, их мудрость он оставляет на земле. Души мудрых витают вокруг беззвучными совами, и глаза душ видят в темноте, непроницаемой для нас. – Он сделал паузу и потрогал слегка ослабший свинцовый переплет. – В каком-то смысле сова – символ всей Сиены, а не только нашей контрады.

– Потому что все сиенцы мудрые? – предположила я, не понимая, к чему он клонит.

– Потому что сова – наш древний предок. У греков она олицетворяла богиню Афину, деву-воительницу. Римляне звали ее Минервой. Во времена римского владычества в Сиене был храм, посвященный Минерве. В наших сердцах всегда горела любовь к Деве Марии, даже в глубокой древности, когда еще не родился Иисус. Для нас она всегда была здесь.

– Президенте Макони…

– Мисс Толомеи, – повернулся он наконец ко мне, – я пытаюсь понять, чего хотела бы от меня ваша мама. Вы просите отдать вам нечто, причинившее ей много горя. Пожелала бы она, чтобы я отдал это вам? – Его губы тронула слабая улыбка. – Впрочем, это решать не мне. Она оставила это здесь, не уничтожив, – значит, хотела, чтобы я передал это вам или кому-то другому. Вопрос в том, уверены ли вы, что хотите это получить?

В наступившем молчании четко слышался дробный звук капель, падавших в пластмассовое ведро в ясный солнечный день.


Вызвав хранителя второго ключа от банковского сейфа, похоронно-серьезного синьора Виргилио, президенте Макони повел меня по отдельной лестнице – винтовой спирали из древнего камня, явно ровеснице дома, – в самые глубокие недра банка. Так я впервые узнала, что под Сиеной есть особый мир – мир пещер и теней, резко контрастировавший с залитыми солнцем оживленными улицами.

– Добро пожаловать в Боттини, – сказал президенте Макони, когда мы шли по похожему на грот коридору. – Это подземный акведук, построенный тысячу лет назад. Здесь сплошной известняк, поэтому даже с помощью существовавших тогда примитивных инструментов сиенские инженеры смогли создать разветвленную сеть туннелей, подведя пресную воду к общественным фонтанам и даже к подвалам нескольких частных домов. Сейчас акведук, разумеется, не используется.

– Но люди туда спускаются? – спросила я, трогая шершавую стену из песчаника.

– Нет, конечно! – Президенте Макони забавляла моя наивность. – Это опасно. Легко заблудиться – никто не знает Боттини целиком. Существует великое множество историй о всяческих тайных проходах, но нам не нужно, чтобы по подземельям носились толпы искателей. Известняк – пористый камень, легко крошится, а наверху – вся Сиена.

Я отдернула руку.

– Но ведь стена укреплена?

Президенте Макони ответил как-то робко:

– Да, в общем, нет…

– Но здесь же банк! Такой риск!

– Однажды, – отозвался президенте, неодобрительно подняв бровь, – кто-то попытался вломиться. Один-единственный раз. Прорыли туннель. Это заняло у них несколько месяцев.

– И что с ними случилось?

Президенте Макони указал на камеру видеонаблюдения, установленную в углу потемнее.

– Самая современная система наблюдения. Когда включилась тревожная сирена, они сбежали через свой туннель, ничего не украв.

– А кто это был, выяснили?

Он пожал плечами:

– Какие-то гангстеры из Неаполя. Больше они сюда не совались.

Когда мы пришли к подвалу, где хранились ценные вклады, президенте Макони и синьор Виргилио одновременно провели картами-ключами по хитроумным замкам, и массивная дверь открылась.

– Видите? – сказал президенте Макони, явно гордясь этим чудом техники. – Даже президент банка не может открыть сейф в одиночку, ибо абсолютная власть приводит к полной коррупции.

Стены подвала от пола до потолка закрывали шкафы с депозитными ячейками. В основном ячейки были маленькими, но некоторые могли с успехом соперничать с камерой хранения в аэропорту. Ячейка моей матери оказалась по размеру средней; президенте Макони показал ее мне и помог вставить ключ, после чего они с синьором Виргилио тактично оставили меня одну. Несколько секунд спустя я услышала за дверью чирканье спичек и поняла, что мужчины решили воспользоваться возможностью покурить в коридоре.

После прочтения теткиного письма я успела придумать тысячи вариантов, каким окажется мамино сокровище, изо всех сил сдерживая необузданную фантазию, чтобы не слишком расстроиться в итоге. В самых смелых мечтах я видела великолепный золотой сундук, запертый и приятно тяжелый, как пиратские сокровища, закопанные на пустынных островах.

Моя мать оставила мне лишь старинную деревянную шкатулку с золотым орнаментом, и хотя она была не заперта (там вообще не было замка), ржавая защелка приросла намертво. Я слегка встряхнула ларчик, чтобы определить его содержимое. Размером с маленькую микроволновку, шкатулка оказалась неожиданно легкой, что сразу исключило возможность найти там золото и драгоценности. Впрочем, фортуна любит разнообразие форм и материй, и я отнюдь не собиралась презрительно морщиться при виде, скажем, денежных купюр с тремя нулями.

Прощаясь, президенте Макони настойчиво предлагал вызвать мне такси, но я отказалась: шкатулка отлично поместилась в один из моих бумажных пакетов, да и гостиница «Чиусарелли» была совсем рядом.

– Я бы с этим по городу не расхаживал, – предупредил президенте. – Ваша мама проявляла крайнюю осторожность.

– Да кто знает, что я здесь? Или что я несу ларец?

Макони пожал плечами:

– Салимбени.

Я вытаращила глаза, гадая, уж не шутит ли президенте.

– Только не говорите, что они не успокоились и требуют реванша!

Президенте Макони отвел глаза – ему явно было неудобно говорить на эту тему.

– Салимбени всегда останутся Салимбени.

Удаляясь от палаццо Толомеи, я повторяла эту фразу на все лады, стараясь уяснить, что она означает. В конце концов я решила, что другого от Сиены нечего и ждать, судя по рассказам Евы-Марии об ожесточенном соперничестве между контрадами на Палио и не утихших до сих пор старинных распрях, пусть оружие и изменилось со времен Средневековья.

Занятая мыслями о полученном наследстве, вновь проходя мимо палаццо Салимбени, я демонстративно пошла уверенной походкой, чтобы Алессандро, выгляни он из окна, понял – власть в городе опять переменилась.

Незаметно покосившись через плечо, чтобы проверить, достаточно ли выразительно у меня получилось, я заметила, что за мной идет человек, странно выделявшийся на общем фоне. Улицу заполняли любопытные туристы, молодые мамаши с колясками, чернявые бизнесмены, которые разговаривали по сотовым, оживленно жестикулируя, а подозрительный тип был одет в заношенный спортивный костюм и очки с зеркальными стеклами, не скрывавшими, однако, что он не сводит взгляд с моих пакетов.

Или это у меня разыгралось воображение? Может, прощальные слова президенте Макони так подействовали на нервы? Я остановилась перед витриной магазина в надежде, что бродяга пройдет мимо, но он тоже замедлил шаг, отвернулся к стене и притворился, что читает постер.

Только тут я впервые ощутила блошиные укусы страха, как это называла Дженис. Пары глубоких вздохов мне хватило, чтобы перебрать все возможные варианты, хотя фактически выход был один. Если продолжать уличное дефиле, рано или поздно бродяга нагонит меня и выхватит сумку или проследит до гостиницы и подкараулит позже.

Мурлыкая себе под нос какой-то мотивчик, я вошла в магазин. Едва за мной закрылась дверь, я бросилась к продавцу с вопросом, можно ли мне выйти через черный ход. Не поднимая головы от каталога мотоциклов, он молча ткнул пальцем в направлении противоположной двери.

Через десять секунд я пулей вылетела в переулок, чуть не опрокинув целый ряд скутеров, припаркованных бок о бок. Я понятия не имела, где нахожусь, но это ничего: важно, что сумки были при мне.


Выходя из такси позади отеля «Чиусарелли», я рада была отдать водителю все, что угодно, но при виде слишком щедрых чаевых таксист покачал головой и вернул большую часть.

– Мисс Толомеи! – чуть ли не в панике кинулся ко мне диретторе, едва я вошла в вестибюль. – Где вы были? Только что заходил капитан Сантини. В форме! Что происходит?

– О! – попыталась улыбнуться я. – Может, он хотел пригласить меня на чашечку кофе?

Диретторе Россини гневно глянул на меня, приподняв брови заостренной аркой неодобрения.

– Мне не показалось, что капитан был здесь с романтическими намерениями, мисс Толомеи. Я настоятельно предлагаю вам ему позвонить. Вот его телефон. – Он благоговейно подал мне визитку, словно святую облатку. – На обратной стороне, видите? Я полагаю, – повысил голос диретторе Россини, когда я прошла мимо него по гостиничному холлу, – что вам следует позвонить ему немедленно!

Чтобы открыть мамину шкатулку, мне потребовался почти час и несколько походов на ресепшен. Перепробовав все имевшиеся в моем распоряжении инструменты: ключ от номера, зубную щетку и телефонную трубку, – я сбегала вниз одолжить пинцет, затем кусачки для ногтей, иголку и, наконец, отвертку. С каждым моим появлением диретторе Россини становился все мрачнее.

В конце концов мне удалось справиться с задачей, не просто открыв заржавевшую защелку, а отвинтив весь запорный механизм, что заняло довольно много времени – отвертка оказалась маловата. Но я опасалась, что диретторе просто взорвется, если я еще раз спущусь на ресепшен с просьбой.

Упрямство замка сверх всякой меры подогрело мои ожидания, поэтому я откинула крышку, задыхаясь от нетерпения и предвкушения. Исходя из легкости шкатулки, я убедила себя, что там что-то хрупкое и очень ценное, но, открыв ее, увидела, что ошиблась.

Внутри не оказалось ничего хрупкого, там были только бумаги, и без всяких водяных знаков. Ни денег, ни акций, ни купчих на крепости, лишь письма в конвертах и разные печатные тексты, скрепленные степлером либо скатанные в трубку и удерживаемые потрескавшимися резинками. Единственными более-менее вещественными предметами были блокнот, исписанный каракулями и закорючками, дешевое издание «Ромео и Джульетты» в мягкой обложке и старое распятие на серебряной цепочке.

Некоторое время я рассматривала распятие, размышляя, достаточно ли оно старинное, чтобы оказаться ценным, но это было сомнительно. В любом случае это всего лишь серебро и, насколько я понимала, в нем нет ничего примечательного.

То же самое можно было сказать и о томике «Ромео и Джульетты». Я несколько раз перелистала книгу, пытаясь уяснить, в чем ее ценность, но ни на страницах, ни между ними не оказалось ничего, что давало бы надежду. Не было даже пометок на полях.

В блокноте, напротив, нашлись интересные наброски, которые при наличии узкоспециального опыта можно было интерпретировать как имеющие отношение к поискам сокровищ, но с равным успехом это могли оказаться рисунки, вдохновленные походами по музеям и паркам со скульптурами. Внимание матери – если это был ее блокнот и ее рисунки – особенно привлекла одна работа, двухфигурная композиция: коленопреклоненный мужчина держит в объятиях полулежащую женщину. Не будь ее глаза открыты, я бы решила, что она спит или даже мертва. В блокноте скульптура была зарисована раз двадцать, но в основном фрагменты – черты лица, напри мер. Признаюсь, ни один рисунок не пролил свет на загадку, отчего мама так заинтересовалась этим произведением.

На дне шкатулки лежали шестнадцать писем – пять от тетки Роуз, умолявшей мою мать бросить «дурацкие идеи» и вернуться домой, еще четыре тоже от Роуз, но они пришли, видимо, уже после маминой гибели и остались невскрытыми. Оставшиеся письма, адресованные моей матери, были на итальянском, и имена отправителей были мне незнакомы.

Помимо этого, в шкатулке не было ничего, кроме напечатанных на машинке текстов – одни помятые и выцветшие, другие не такие старые и более гладкие, все, кроме одного, на английском. Ни один листок не походил на подлинник; за исключением итальянского все это были переводы, напечатанные не раньше двадцатого века.

По мере знакомства с моим бумажным наследством мне постепенно становилось ясно, что в кажущейся неразберихе есть и ритм, и логика, и когда я это поняла, мне сразу удалось разложить листки на кровати в некоем подобии хронологического порядка:

дневник маэстро Амброджио (1340);

письма Джульетты к Джианноцце (1340);

признание брата Лоренцо (1340);

la Maledizione sul Muro (1370)[18];

тридцать третий рассказ Мазуччо Салернитано (1476)[19];

«Ромео и Джульетта» Луиджи Да Порто[20] (1530);

«Ромео и Джульетта» Артура Брука[21] (1562);

«Ромео и Джульетта» Уильяма Шекспира (1597);

генеалогическое древо Джульетты и Джианноццы.

Разложить было легко; труднее оказалось разгадать принцип составления этой коллекции. Первые четыре текста, относившиеся к четырнадцатому веку, были загадочны и часто фрагментарны; позднейшие казались более понятными и имели общую черту: это были версии истории Ромео и Юлии, нашедшей свою кульминацию в шекспировской трагедии «Ромео и Джульетта».

Хотя я считала себя до некоторой степени экспертом по этой пьесе, для меня стало совершенной неожиданностью, что Бард не сочинил сюжет самостоятельно, а, простите, выехал на наработках ранних авторов. Да, строки, выходившие из-под пера Шекспира, гениальны, и не пропусти он сюжет о двух влюбленных через станок своего пентаметра, вряд ли трагедия получила бы известность, но, по моему скромному суждению, пьеса была очень хороша еще до того, как легла на стол Шекспира. Интересно, что действие первого варианта пьесы Мазуччо Салернитано от 1476 года разворачивалось не в Вероне, а в Сиене.

Литературное открытие почти отвлекло меня от изрядного разочарования: в маминой шкатулке не оказалось ничего имеющего материальную ценность, и среди бумаг, которые я успела просмотреть, не было ни малейшего намека на припрятанные фамильные сокровища.

Возможно, мне нужно было устыдиться подобных мыслей и с большим уважением отнестись к тому, что я наконец держу в руках то, что раньше принадлежало моей матери, но я была слишком сбита с толку, чтобы мыслить рационально. С чего, черт бы побрал, тетка Роуз решила, что мать оставила какую-то огромную ценность, ради которой стоит рискнуть и съездить в опаснейшее, по ее убеждению, место на земле – Италию? И почему мать хранила шкатулку с бумагами в банковском сейфе? Вспомнив о мужчине в спортивном костюме, я почувствовала себя совсем глупо. Конечно, человек шел по своим делам. Просто у меня разыгралось воображение.

Я без энтузиазма принялась пролистывать ранние тексты. Два из них – признание брата Лоренцо и письма Джульетты к Джианноцце – представляли собой набор отдельных фраз вроде «клянусь Пресвятой Девой, я действовал по воле Небес» и «весь путь до Сиены в гробу из-за страха перед бандитами Салимбени».

Дневник маэстро Амброджио оказался более связным, но я пожалела, что вообще начала его читать. Кто бы ни был этот маэстро, он страдал словесным недержанием в тяжелой форме и заносил в дневник любой пустяк, случившийся в его жизни, и, как стало ясно, в жизни его друзей тоже, – в 1340 году. Насколько я могла судить, содержание дневника неведомого маэстро не имело отношения ко мне и к остальным бумагам из маминой шкатулки.

Неожиданно мой взгляд наткнулся на имя в середине страницы: Джульетта Толомеи.

Я кинулась к ночнику на тумбочке и перечитала чуть не по слогам. Нет, я не ошиблась: после размышлений о трудностях рисования идеальной розы велеречивый маэстро Амброджио страницу за страницей писал о молодой женщине, носившей та кое же имя, как у меня. Совпадение?

Усевшись на кровати, я начала читать дневник с самого начала, периодически сверяясь с тем или иным текстом из шкатулки. Так началось мое путешествие в Сиену 1340 года и протянулась ниточка родства с женщиной, носившей мое имя.

II.I

И вот в таком подобье страшной смерти

Ты ровно сорок два часа пробудешь.

Сиена, год 1340-й от Рождества Христова

О, фортуна показала им свой переменчивый нрав!

Три дня в пути они играли в прятки со смертью, подкрепляя силы лишь твердыми как камень сухарями. Наконец в самый знойный, душный день лета они приблизились к концу путешествия – на горизонте как по волшебству возникли башни Сиены, – и в эту минуту, к несчастью, покровительство Небес закончилось.

Устало покачиваясь в повозке между шестью верховыми – как и он, монахами, – молодой чернец Лоренцо мысленно уже видел шипящее пиво и освежающее вино, ожидавшие их в конце путешествия, когда дюжина зловещего вида всадников галопом вынеслись из-за виноградника в туче пыли и окружили путников. Заступив дорогу с обеих сторон, они обнажили мечи.

– Приветствую вас, незнакомцы! – зычно крикнул главарь, беззубый, грязный, но в роскошной одежде – несомненно, с плеча какой-нибудь жертвы. – Кто посмел посягнуть на землю Салимбени?

Брат Лоренцо натянул поводья, сдерживая лошадей. Его спутники постарались по возможности встать между повозкой и разбойниками.

– Как видите, – ответил старший из монахов, немного оттянув грубую рясу и показывая ее капитану, – мы лишь смиренные братья из Флоренции, мой благородный друг.

– Ха! – Предводитель шайки, подозрительно прищурившись, разглядывал монахов. Наконец его взгляд остановился на испуганном лице брата Лоренцо. – Какие сокровища везете в телеге?

– Ничего, что покажется вам ценным, – ответил старший, заставив лошадь немного попятиться и загородить повозку от бандита. – Прошу, позвольте нам проехать. Мы всего лишь ничтожные чернецы и не представляем угрозы для вас или ваших благородных родственников.

– Это дорога Салимбени, – чеканя каждое слово, произнес атаман, подчеркнув свои слова движением клинка – знак своим товарищам подъехать ближе. – Хотите проехать – платите пошлину. Для вашей же безопасности стараемся.

– Мы уже заплатили Салимбени пять пошлин.

Негодяй пожал плечами.

– Покровительство стоит недешево.

– Кто станет нападать на горстку монахов, направляющихся в Рим? – упрямо, но спокойно возразил монах.

– Как кто? Презренные собаки Толомеи! – Капитан дважды сплюнул на землю. Бандиты не замедлили последовать его примеру. – Эти воры, насильники и убийцы!

– Тогда, – вставил монах, – нам лучше добраться до Сиены до темноты.

– Сиена недалеко, – кивнул предводитель. – Но ворота нынче закрывают рано из-за опасных беспорядков, учиняемых бешеными собаками Толомеи и возмущающих спокойствие достойных трудолюбивых жителей Сиены и даже – я бы сказал, особенно – знатного и миролюбивого дома Салимбени, где обитает мой благородный хозяин.

Речь атамана была встречена полным согласием и праведным возмущением в адрес Толомеи со стороны его подручных.

– Как вы, несомненно, поняли, – продолжал бандит, – мы, в меру наших скромных сил, охраняем эту и большинство других дорог гордой республики, Сиены то есть, поэтому мой вам совет как знающего человека и друга ваших друзей – не мешкая, заплатить пошлину, чтобы продолжить путь и въехать в город прежде, чем закроют ворота. Иначе мирные путешественники вроде вас рискуют стать жертвами подлой шайки Толомеи, которые после полуночи выходят на большую дорогу и творят такие беззакония, что мне даже неловко рассказывать вам о них, святой отец.

Когда бандит договорил, наступила глубокая тишина. Брат Лоренцо съежился на своей повозке за спинами товарищей и отпустил поводья; сердце прыгало у него в груди, словно подыскивая место, где спрятаться. На секунду он даже испугался, что сейчас упадет в обморок. Этот день, с его безжалостным палящим солнцем, без малейшего дуновения ветерка, напоминал одно из описаний ада, а вода у них закончилась много часов назад. Если бы брат Лоренцо заведовал общей казной, то заплатил бы бандитам любую сумму, лишь бы их пропустили.

– Ну что ж, – нарушил молчание старший монах, словно отвечая на неслышную мольбу брата Лоренцо. – Сколько вы хотите за ваше покровительство?

Негодяй ухмыльнулся:

– Смотря что у вас в повозке.

– Это гроб, благородный друг, с телом погибшего от ужасной чумы.

Большинство бандитов попятились при этих словах, но предводителя было не так легко напугать.

– Да ну? – Его улыбка стала еще шире. – Тогда давайте взглянем, что ли.

– Нельзя, – серьезно сказал монах. – Гроб должен остаться запечатанным, такой у нас приказ.

– Приказ? – воскликнул атаман. – С каких пор чернецы исполняют приказы? И с каких пор… – он выдержал паузу, стараясь не фыркнуть от смеха, – смиренные монахи ездят на липицианских лошадях?

В молчании, наступившем после этих слов, брат Лоренцо почувствовал, как все его мужество ухнуло свинцовым грузилом на самое дно души, угрожая пробить дыру и выпасть наружу.

– А гляньте-ка сюда! – продолжал атаман, желая ободрить своих головорезов. – Кто видывал чернецов в такой превосходнейшей обуви? Вот это, – он указал мечом на стоптанные сандалии брата Лоренцо, – обычай предписывает носить монахам, мои непредусмотрительные друзья, если хотите избежать пошлин. Как я вижу, единственный настоящий смиренный монах здесь – немой паренек в повозке. Что касается остальных, я готов заложить свои яйца, что вы на службе менее могущественного патрона, чем наш Господь, и ценность этого гроба для вас намного превосходит пять жалких флоринов, которые я собираюсь взять с вас за его провоз.

– Вы ошибаетесь, – возразил старший монах, – думая, что мы в силах позволить себе такие траты. Два флорина – все, на что вы можете рассчитывать. Берегитесь: столь безмерная жадность навлечет гнев Небес на вашего покровителя!

Такое предупреждение только позабавило бандита:

– Жадность, говоришь? Нет, я повинен лишь в грехе любопытства. Платите пять флоринов, или я вот что сделаю: гроб останется здесь, под моей охраной, пока ваш патрон лично за ним не явится. Я уже мечтаю познакомиться с пославшим вас богатеньким мерзавцем.

– Вскоре вы будете охранять лишь трупный смрад.

Разбойник пренебрежительно усмехнулся:

– Запах золота, друг мой, заглушит любую вонь.

– Твоей вони не забить даже горе золота, – съязвил монах, отбросив наконец притворное смирение.

Услышав оскорбление, брат Лоренцо прикусил губу и начал лихорадочно искать пути спасения. Он достаточно хорошо знал своих попутчиков, чтобы предсказать исход перебранки, и не хотел в этом участвовать.

Предводитель бандитов словно не обратил внимания на дерзость жертвы.

– Значит, ты твердо намерен умереть на моем клинке? – спросил он, склонив голову набок.

– Я твердо намерен, – ответил монах, – завершить мой поход, и ни один из твоих ржавых мечей не станет препятствием на моем пути.

– Поход? – дурашливо завопил бандит. – Смотрите, кузены, на монаха, возомнившего, что Бог посвятил его в рыцари!

Шайка загоготала, видимо поняв шутку. Атаман кивнул на повозку:

– Избавьтесь от этих болванов и отведите лошадей и телегу к Салимбени.

– У меня предложение получше, – насмешливо сказал монах и сбросил рясу, под которой оказались боевые доспехи. – Почему бы нам сперва не проведать моего господина Толомеи с твоей головой на моем копье?

Брат Лоренцо застонал про себя – его худшие опасения начали сбываться. Уже не скрываясь, его попутчики, переодетые вассалы Толомеи, выхватили мечи и кинжалы из-под плащей и седельных сумок. Звук доставаемого из ножен оружия заставил бандитов отшатнуться, но они тут же с воплями, не раздумывая, бросились в атаку.

Шарахнувшись от внезапного шума, лошади брата Лоренцо испуганно присели на задние ноги, а затем бешено рванулись вперед, унося за собой повозку, и чернецу ничего не оставалось, кроме как натягивать ставшие бесполезными поводья и взывать к благоразумию и сдержанности двух животных. Несмотря на три дня в дороге, лошади показали замечательную прыть, увозя свою поклажу по ухабистой дороге подальше от схватки. Колеса пронзительно скрипели, а гроб опасно подскакивал, угрожая свалиться на дорогу и разлететься в щепки.

Не дождавшись от лошадей никакой реакции на свои увещевания, брат Лоренцо обратился к гробу как к более покладистому попутчику. Руками и ногами он пытался сдерживать его прыжки, но пока он пытался половчее обхватить громоздкий ящик, движение на дороге отвлекло его, и он сразу понял, что безопасность гроба должна занимать его сейчас меньше всего.

Потому что за ним во весь опор неслись два бандита, спешивших вновь заявить права на предполагаемое сокровище. Шаря в телеге в поисках какого-нибудь оружия, годного для обороны, брат Лоренцо нашел лишь кнут и собственные четки. Трепеща, он смотрел, как один из бандитов поравнялся с повозкой, зажав кинжал в беззубых деснах, и вытянул руку, чтобы ухватиться за деревянный бортик. Собрав неизбежную дань ярости со своей кроткой души, брат Лоренцо занес кнут над этим решившимся на абордаж пиратом; тот заорал от боли, когда воловий хлыст до крови рассек ему кожу. Впрочем, второго удара негодяй избежал: перехватив опустившийся бич, он выдернул его из руки чернеца. Оставшись под защитой единственно четок и распятия, болтавшегося у него на шее, брат Лоренцо запустил в бандита остатками своей трапезы. Но как ни черств был хлеб, он не остановил разбойника, заскочившего наконец в повозку.

Видя, что молодой монах безоружен, негодяй торжествующе выпрямился, вынул кинжал изо рта и повертел туда-сюда длинным лезвием перед дрожащей жертвой.

– Остановитесь во имя Господа! – воскликнул брат Лоренцо, воздев четки. – У меня на небесах есть покровители, которые поразят вас внезапной смертью!

– Да что ты? Ну, зови их сюда!

В ту же секунду крышка гроба отлетела, подброшенная изнутри, и молодая девушка с развевающимися огненными волосами и горящими глазами, придававшими ей вид ангела мщения, в страхе села на своем ложе. У бандита посерело лицо, и он выронил нож. Без колебаний ангел протянул руку из гроба, подхватил кинжал и резко воткнул в плоть его обладателя, метя в бедро, – гнев удесятерил ее силы.

Завопив от боли, раненый потерял равновесие и вывалился из повозки, получив при этом, судя по всему, еще худшие увечья. С пылающими от волнения щеками девушка повернулась к брату Лоренцо, улыбнулась ему и собралась уже вылезти из гроба, но монах ее удержал.

– Нет, Джульетта! – отчаянно зашептал он, заставляя девушку лечь. – Именем Иисуса заклинаю вас оставаться там и лежать тихо!

Захлопнув крышку над ее негодующим лицом, брат Лоренцо огляделся, соображая, где второй преследователь. К несчастью, тому в отличие от первого было не чуждо благоразумие: он не собирался прыгать в бешено мчащуюся повозку. Вместо этого он обогнал брата Лоренцо и схватил одну из лошадей за узду, пытаясь остановить. Через четверть мили лошади перешли на легкий галоп, затем на рысь и в конце концов остановились.

Негодяй не спеша подъехал к повозке, и брат Лоренцо узнал роскошно одетого предводителя разбойников, по-прежнему посмеивавшегося и, казалось, ничуть не пострадавшего в кровопролитной схватке. Заходящее солнце совершенно незаслуженно окружило бандита бронзовым ореолом. Брат Лоренцо про себя поразился контрасту сверкающей красоты окрестностей Сиены и откровенной порочности их обитателей.

– А давай вот как поступим, монах, – начал разбойник с неожиданной учтивостью. – Я подарю тебе жизнь. Более того, ты заберешь эту крепкую повозку и благородных коней и сохранишь при себе свою казну в обмен на эту девку.

– Благодарю вас за щедрое предложение, – отозвался брат Лоренцо, щурясь на солнце. – Но я поклялся защищать эту благородную даму и не могу отдать ее вам. В противном случае мы оба будем гореть в аду.

– Ба! – Разбойник явно много раз слышал это раньше. – Эта девка не больше благородная дама, чем я или ты. Я вообще подозреваю, что она шлюха Толомеи!

Из гроба раздался вопль негодования. Брат Лоренцо быстро поставил ногу на крышку.

– Вы правы, эта дама – истинная драгоценность для мессира Толомеи, – сказал он. – Любой мужчина, коснувшийся ее, втянет весь свой род в нескончаемую войну. Вы же не хотите втянуть вашего хозяина Салимбени в кровавую распрю?

– Ах, эти монахи с их церемониями! – Бандит подъехал вплотную к повозке, и его ореол померк. – Нашел чем угрожать, сопливый проповедник. Война – моя работа!

– Умоляю, отпустите нас! – настаивал брат Лоренцо, подняв в дрожащей руке четки в надежде, что их осветят последние солнечные лучи. – Иначе, клянусь этими святыми бусинами и ранами сладчайшего Иисуса, Господь наложит на вас проклятие и херувимы сойдут с небес и поразят смертью ваших детей в постели!

– Пускай приходят! – Негодяй вновь обнажил свой меч. – А то слишком много ртов кормить приходится. – Перебросив ногу через шею лошади, он перемахнул на телегу с легкостью танцора. Видя, что молодой монах в ужасе попятился, он засмеялся: – Чему удивляешься? Неужели и впрямь решил, что я тебя пощажу?

Капитан занес меч для удара. Поручив душу Небесам, брат Лоренцо опустился на колени, сжимая четки. Обидно умирать в девятнадцать лет, особенно если никто не видит твоего мученичества, кроме божественного Отца, который не всегда вовремя посылает помощь своим погибающим сыновьям.

II.II

Присядь, присядь, любезный братец мой!

Для нас с тобой дни танцев уж прошли.

Не помню, сколько времени я провела за чтением, но когда наконец переплыла бумажное море, на улице уже проснулись птицы. Теперь я понимала связь между бумагами в маминой шкатулке: все это были дошекспировские версии «Ромео и Джульетты». Текст, датированный 1340 годом, вообще не был художественным произведением, а скорее походил на описание подлинных событий глазами очевидца.

Еще не появившийся на страницах собственного дневника маэстро Амброджио, судя по всему, лично знал людей, ставших прообразами одних из самых трагических фигур мировой литературы. Хотя описанное им пока ничем не напоминало бессмертный шедевр Шекспира, нужно учитывать, что между реальными событиями и творением Барда прошло два с половиной века и сюжет успел пройти через множество рук.

Сгорая от нетерпения поделиться новостью с тем, кто сможет оценить ее по достоинству – ведь не всякому понравится, что много веков миллионы туристов приезжают искать балкон и могилу Джульетты не в тот город, – сразу после утреннего душа я позвонила Умберто на мобильный.

– Поздравляю! – воскликнул он, услышав, что я очаровала президенте Макони и он отдал мне мамину шкатулку. – И насколько ты разбогатела?

– Понимаешь, – замялась я, посмотрев на бумажный ворох на кровати, – сокровище, по-моему, не в шкатулке, если оно вообще существует.

– Конечно существует, – возразил Умберто. – Иначе к чему твоей матери хранить ларец в банке? Ищи внимательнее.

– Тут такое дело… – Я на секунду замолчала, соображая, как это сказать, не выставив себя идиоткой. – По-моему, я прихожусь какой-то родней шекспировской Джульетте.

Нельзя винить Умберто за искренний смех, но я с трудом подавила раздражение.

– Звучит, конечно, глупо, – продолжала я, прерывая его веселье, – но иначе почему у нас одинаковые имена – Джульетта Толомеи?

– Ты хотела сказать – Джульетта Капулетти, – поправил меня Умберто. – Жаль выводить тебя из приятного заблуждения, но, боюсь, это вымышленный персонаж…

– Разумеется, вымышленный, – перебила я, пожалев, что вообще начала этот разговор. – Но все выглядит так, что у трагедии были реальные прототипы… Ладно, проехали. Что у тебя нового?

После разговора я решила заняться письмами двадцатилетней давности. Наверняка в Сиене найдутся ныне здравствующие люди, знавшие моих родителей и способные ответить на все вопросы, от которых неизменно отмахивалась тетка Роуз. Однако, не зная итальянского, трудно было определить, кто писал – друзья или родственники. Единственным ключом стало обращение «carissima Diana»[22] и подпись – Пия Толомеи.

Развернув карту города, купленную накануне вместе с разговорником, я некоторое время искала адрес, указанный на конверте, и наконец нашла крошечную площадь Кастелларе. Дом Пии Толомеи оказался в самом центре Сиены и контрады Совы, моей исконной территории, недалеко от палаццо Толомеи, где я встречалась вчера с президенте Макони.

Если мне повезет, эта Пия Толомеи по-прежнему живет там же, где и двадцать лет назад, отличается словоохотливостью, мечтает поболтать с дочерью Дианы Толомеи и достаточно крепка рассудком, чтобы помнить о чем.


Площадь Кастелларе походила на маленькую крепость, однако ее не так легко оказалось отыскать. Пару раз пройдя мимо, я наконец поняла, что нужно пройти через крытый переулок, который я сперва приняла за вход в частный двор. Маленький пятачок плотно обступали высокие безмолвные здания. Глядя на закрытые ставни на потемневших стенах, легко было представить, что они как закрылись в Средние века, так и остались до сих пор.

Не будь на углу двух скутеров, полосатой кошки в блестящем черном ошейнике, с важным видом сидевшей на пороге, и музыки, доносившейся из единственного открытого окна, я бы предположила, что дома давно обезлюдели и населены лишь крысами и призраками.

Вытащив конверт, найденный в маминой шкатулке, я еще раз сверила адрес. Согласно карте, я была на месте, но сколько ни ходила от двери к двери, имени Толомеи не нашлось ни на одном из звонков, да и дома с таким номером, как на письме, не было. Чтобы работать здесь почтальоном, подумала я, нужно быть ясновидящим.

Не зная, что предпринять, я начала звонить в двери. Когда я собиралась нажать кнопку четвертого звонка, над головой распахнулись ставни, и женщина что-то прокричала по-итальянски.

В ответ я помахала конвертом:

– Пия Толомеи?

– Толомеи?

– Да! Вы знаете, где она живет? Она все еще проживает здесь?

Женщина показала пальцем на другую сторону крохотной площади, добавив что-то, явно означавшее «попытайся там».

Только тут я заметила в дальней стене современную дверь с вычурной черно-белой дверной ручкой. Когда я нажала на нее, дверь открылась. Я на секунду замерла, не зная, как в Сиене принято вести себя в частных домах. Женщина в окне продолжала громко настаивать, чтобы я входила, – она явно сочла меня редкостной занудой. Ну я и вошла.

– Здравствуйте, – робко сказала я, переступив через порог и очутившись в прохладной темноте. Когда глаза привыкли к полумраку, я разглядела, что стою в холле с необычайно высоким потолком, в окружении гобеленов, картин и старинных вещей, выставленных в застекленных шкафах. Я отпустила дверь и сказала громче: – Есть кто-нибудь? Миссис Толомеи? – Но ответом мне стал лишь тихий звук закрывшейся двери, похожий на вздох.

Не зная, что делать дальше, я двинулась по залу, рассматривая экспозицию. Здесь была целая коллекция длинных вертикальных баннеров с изображениями лошадей, башен и женщин, очень похожих на Деву Марию. Некоторые были очень старые и выцветшие, другие – современные и кричаще-яркие. Только тут до меня дошло, что я нахожусь не в частном доме, а в учреждении вроде музея.

Наконец я услышала звук шагов, и низкий звучный голос нетерпеливо позвал:

– Сальваторе?

Я обернулась как ужаленная, чтобы увидеть нежданного при зрака, появившегося из соседней комнаты, опираясь на костыль. Это был старик лет за семьдесят, а привычная хмурая гримаса делала его еще старше.

– Сальва…

Он остановился как вкопанный при виде меня и буркнул что-то, прозвучавшее довольно негостеприимно.

– Чао! – мажорно сказала я и выставила перед собой письмо, словно распятие перед известным представителем трансильванской знати. – Я ищу Пию Толомеи. Она знала моих родителей. – Я ткнула пальцем себе в грудь: – Джульетта Толомеи. То-ло-меи.

Старик подошел, тяжело опираясь на костыль, и вырвал письмо из моих пальцев. Он подозрительно взглянул на конверт и повертел несколько раз, перечитывая адреса отправителя и получателя.

– Письмо послала моя жена, – сказал он наконец на неожиданно хорошем английском. – Много лет назад. Диане Толомеи. Она была моей… э-э-э… теткой. Где вы его нашли?

– Диана – моя мама, – ответила я неожиданно тонким голосом, мышиным писком прозвучавшим в просторном зале. – Я Джульетта, старшая из близнецов; приехала увидеть Сиену, посмотреть, где она жила. Вы мою маму… помните?

Старик ответил не сразу. Он посмотрел на меня с явным интересом, затем поднял руку и коснулся моей щеки, чтобы убедиться, что я не призрак.

– Малышка Джульетта? – сказал он. – Поди сюда! – Он схватил меня за плечи и заключил в объятия. – Я Пеппо Толомеи, твой крестный.

Я слегка растерялась. Обычно я ни с кем не обнимаюсь, потому что так делает Дженис, но этот симпатичный старикан мне понравился.

– Простите за бесцеремонное вторжение… – забормотала я и замолчала, не зная, как продолжать.

– No-no-no-no-no! – сразу отмел мои извинения Пеппо. – Я счастлив, что ты здесь! Давай я тебе музей покажу! Это музей контрады Совы. – Он не знал, откуда начать экскурсию, и живо прыгал на своем костыле, прикидывая, что мне показать, однако, заметив выражение моего лица, спохватился: – Нет! Ты не хочешь смотреть музей, ты хочешь говорить! Да, нам надо поговорить! – Он взмахнул руками, чуть не свалив какую-то скульптуру своим костылем. – Я должен все услышать. Моя жена… мы обязательно должны пойти к ней. Она будет так счастлива! Она дома. Сальваторе! Ну где же он?..

Через десять минут я пулей вылетела с площади Кастелларе, сидя на заднем сиденье красно-черного скутера. Пеппо Толомеи усадил меня на скутер с галантностью фокусника, помогающего своей прелестной молодой ассистентке забраться в ящик, который он намерен распилить пополам, и как только я крепко ухватила его за подтяжки, мы вылетели через узкий крытый проход, чудом никого не сбив.

Пеппо решил немедленно запереть музей и познакомить меня со своей женой Пией и всеми, кто окажется дома. Я с радостью приняла приглашение, полагая, что он живет где-нибудь за углом. Но когда мы пролетели по улице Корсо мимо палаццо Толомеи, я поняла, что ошиблась.

– Далеко еще? – проорала я на ухо водителю.

– Нет-нет-нет! – ответил Пеппо, едва разминувшись с мужчиной, катившим старика в инвалидном кресле. – Не волнуйся, всех созовем и как следует отметим воссоединение семьи.

Возбужденный, взволнованный, он с жаром принялся описывать мне родственников, с которыми я скоро познакомлюсь, хотя я едва слышала его сквозь ветер. Он настолько увлекся, что даже не заметил, как, проезжая палаццо Салимбени, мы заставили не то что расступиться, а отскочить в сторону группу охранников.

– Ух ты! – воскликнула я, прикидывая, понимает ли Пеппо, что семейную пирушку нам, возможно, придется устраивать в каталажке. Но охранники не сделали попытки нас задержать, лишь проводили тяжелым взглядом, словно собаки на коротком поводке пушистую белку, нагло переходящую дорогу.

Один из них был крестник Евы-Марии, Алессандро, и я почти уверена – он меня узнал, потому что дважды посмотрел на мои заметно удлинившиеся ноги, видимо гадая, куда подевались шлепанцы.

– Пеппо! – крикнула я, дернув кузена за подтяжки. – Я не хочу попасть в тюрьму!

– Не волнуйся. – Старик свернул за угол и прибавил скорость. – Я езжу слишком быстро для полиции.

Через несколько секунд мы вылетели в старинные городские ворота, как пудель в обруч, и попали прямо в жаркие объятия чудесного, спелого тосканского лета.

Разглядывая окружающий пейзаж из-за плеча Пеппо, я очень хотела испытать что-то похожее на возвращение домой или хоть почувствовать что-нибудь смутно знакомое, но все вокруг меня казалось новым: теплые волны запахов трав и пряностей, лениво перекатывающиеся пологие холмы и даже незнакомая нотка в одеколоне Пеппо, абсурдно привлекательная, учитывая обстоятельства.

Впрочем, много ли мы помним о первых трех годах жизни? Иногда мне удавалось вызвать воспоминание, как я обнимаю чьи-то голые ноги, явно не принадлежавшие тетке Роуз, а еще мы с Дженис хорошо помнили большую стеклянную вазу, полную винных пробок, но трудно было сказать, где все это происходило. Когда мы принимались вспоминать раннее детство, всякий раз возникала путаница.

– Сто процентов, шаткий ломберный столик был в Тоскане, – настаивала Дженис. – Где еще ему быть? У тетки никогда ничего подобного не водилось.

– Тогда как объяснить, – возражала я, – что именно Умберто тебя отшлепал, когда ты этот столик опрокинула?

Этого Дженис объяснить не могла и неохотно бурчала:

– Значит, это был кто-то другой. В два года мужчины еще кажутся одинаковыми. – И фыркала: – Черт, да, по мне, они до сих пор на одно лицо!

В юности я часто фантазировала о возвращении в Сиену и внезапном озарении, когда вспомню все о своем детстве. Но, оказавшись здесь, бродя по узким улочкам и ничего не узнавая, я начала опасаться, что жизнь вдали от родных мест высушила важную часть моей души.

Пия и Пеппо Толомеи жили на ферме в маленькой долине, окруженной виноградниками и оливковыми рощами. Невысокие холмы обступали усадьбу со всех сторон, и прелесть мирного уединения с успехом возмещала отсутствие видов. Дом отнюдь не блистал роскошью: из трещин в желтых стенах росли сорняки, зеленые ставни нуждались в более серьезном ремонте, чем покраска, черепичная крыша грозила обвалиться не то что от грозы, но даже от очередного чиха обитателей дома, но ползучие виноградные лозы и с умом расставленные цветочные горшки хорошо маскировали упадок и разрушение и делали усадьбу очаровательной.

Поставив скутер и подхватив костыль, прислоненный к стене, Пеппо повел меня прямо в сад. Там, в тени дома, на табурете сидела его жена Пия в окружении своих внуков и правнуков, как не имеющая возраста богиня плодородия в окружении нимф, и учила их плести косы из свежего чеснока. Пеппо лишь с пятой попытки удалось ей объяснить, кто я и почему он меня привел, но когда Пия все же осмелилась поверить своим ушам, она втиснула ступни в шлепанцы, встала с помощью своей свиты и заключила меня в слезные объятия.

– Джульетта! – воскликнула она, прижав меня к груди и одновременно целуя в лоб. – Che meraviglia! Это чудо!

Ее радость казалась такой искренней, что мне стало стыдно. Утром я пришла в Музей Совы вовсе не в поисках давно потерянных крестных – я и представить не могла, что у меня есть крестные, которые будут счастливы видеть меня живой и здоровой. Я была невероятно растрогана их неподдельной радостью и вдруг поняла, что до сих пор мне еще нигде не были по-настоящему рады, даже дома. По крайней мере, когда рядом ошивалась Дженис.

Через час дом и сад наполнились людьми и провизией, словно вся толпа ожидала за углом – местная деликатность – повода чего-нибудь отпраздновать. Были тут и родственники, и друзья, и соседи Пии и Пеппо, и все в один голос заявляли, что хорошо знали моих родителей и гадали, что же случилось с их дочками-близняшками. Никто не сказал напрямую, но я догадалась, что тетка Роуз налетела коршуном и забрала Дженис и меня против желания остальных Толомеи (дядя Джим имел связи в Госдепартаменте), и мы бесследно исчезли, к огромному огорчению Пии и Пеппо, наших, как ни крути, крестных родителей.

– Но это все в прошлом! – повторял Пеппо, похлопывая меня по спине. – Теперь ты здесь, и мы можем наконец поговорить.

Трудно было решить, с чего начинать: столько вопросов ждало ответа, столько лет – отчета, плюс нужно было как-то объяснить отсутствие моей сестрицы.

– Она занята и не смогла приехать, – соврала я, отводя глаза, – но обязательно наведается к вам в самом скором времени.

Дело усложнялось тем, что мало кто из гостей говорил по-английски и каждый вопрос мне растолковывала третья сторона, но все держались так дружелюбно и тепло, что даже я через некоторое время немного расслабилась и стала вести себя свободнее. Пусть мы не понимали сказанного друг другом, но улыбки и кивки были красноречивее слов.

Вскоре Пия вышла на террасу с фотоальбомом и принялась показывать мне свадебные фотографии моих родителей. Не успела она открыть альбом, как вокруг нас собрались другие женщины и принялись наперебой дополнять ее рассказ и помогать переворачивать страницы.

– Вот! – Пия указала на большое парадное фото. – Твоя мама в моем венчальном платье. Какая все-таки прелестная пара!.. А это твой двоюродный братик Франческо…

– Подождите! – Я попыталась удержать ее руку, но тщетно. Пия, видимо, не понимала, что я не помню отца и никогда не видела его фотографий, а единственный снимок моей матери, стоявший на рояле тетки Роуз, был сделан на школьном выпускном вечере.

Альбом Пии стал для меня неожиданностью, и не столько потому, что мама была на солидном сроке беременности (живот выпирал под свадебным платьем), но оттого, что наш отец оказался каким-то древним старцем. Конечно, ему было не сто лет, но по сравнению с мамой, молоденькой выпускницей колледжа, бесенком с ямочками на щеках, он походил на Авраама из моей детской Библии с иллюстрациями.

Однако они выглядели счастливой парой, и хотя снимков с поцелуями не нашлось, почти на всех фотографиях наша мама висла на руке супруга, глядя на него с обожанием. Поэтому спустя некоторое время я, пожав плечами, скрепя сердце предположила, что в этом благословенном солнечном краю прожитые годы не ложатся на мужчин тяжким бременем.

Женщины, столпившиеся вокруг, подтвердили мою мысль: ни одна из них явно не считала такой брачный союз сколько-нибудь странным. Насколько я поняла по их мелодичной итальянской скороговорке, обсуждали в основном свадебное платье, вуаль и сложное генеалогическое родство каждого гостя с моим отцом и с самими собой.

После свадебных фотографий настал черед фоторепортажа с наших крестин, но папы с мамой на них почти не было. На снимках Пия держала младенца: либо Дженис, либо меня – узнать было невозможно, а сама Пия не помнила, – а Пеппо гордо нес на руках другого. Крестили нас, оказывается, дважды: первый раз в церкви, а второй – снаружи, под солнцем, в купели контрады Совы.

– Такой был хороший день, – вспоминала Пия с грустной улыбкой. – Ты и твоя сестричка стали маленькими civettini, совятками. Очень жаль, что… – Она не договорила, но закрыла альбом очень нежно. – Как давно это было… Иногда мне кажется – неправда, будто время хороший лекарь… – Тут ее прервала какая-то суматоха в доме. Кто-то нетерпеливо несколько раз громко позвал ее по имени. – Пойдем. – Пия поднялась, отчего-то встревожившись. – Это, должно быть, Нонна.

Бабуля Толомеи, которую все называли Нонной, жила у одной из своих внучек в центре Сиены, но сегодня ее позвали на ферму, чтобы познакомить со мной. Поездка явно не входила в ее планы сегодня. Она стояла в коридоре, одной рукой раздраженно поправляя свое черное кружево, а другой тяжело опираясь на внучку. Будь я такой же язвительной, как Дженис, с ходу назвала бы Нонну идеальной моделью для сказочной ведьмы. Клянусь, ей только вороны на плече не хватало.

Пия стремительно помчалась приветствовать старуху, с ворчанием позволившую расцеловать себя в обе щеки и отвести в любимое кресло в гостиной. Несколько минут Нонну устраивали с наивозможнейшим комфортом – принесли подушки и обложили ими почтенную матрону, а из кухни прибежали со специальным лимонадом, который был немедленно забракован и тут же заменен новым, на этот раз с ломтиком лимона на кромке бокала.

– Нонна – твоя тетка, – шепнул мне на ухо Пеппо. – Младшая сестра твоего отца. Пойдем, я тебя представлю.

Он поставил меня перед старухой по стойке «смирно» и в приподнятом тоне объяснил ситуацию по-итальянски, явно ожидая признаков радости на ее лице.

Но Нонна даже не улыбнулась. Как Пеппо ни уговаривал, даже умолял ее разделить всеобщее ликование, ничто не убедило старуху усмотреть толику приятного в моем присутствии. Он даже подвел меня вплотную, чтобы бабка меня хорошенько рассмотрела, но то, что разглядела во мне новоявленная тетя, заставило ее помрачнеть еще сильнее. Не успел Пеппо оттащить меня на безопасное расстояние, как она подалась вперед и прошипела что-то, чего я не поняла, зато остальные замерли от неловкости.

Пия и Пеппо буквально эвакуировали меня из гостиной, рассыпавшись в извинениях.

– Прости нас, ради бога, – как заведенный повторял Пеппо, от стыда не решаясь поднять на меня глаза. – Не понимаю, что на нее нашло. Из ума выжила, не иначе!

– Не беспокойтесь, – отвечала я, не в силах волноваться от переизбытка эмоций. – Я не виню ее за недоверие. Все это так неожиданно даже для меня…

– Давай-ка прогуляемся, – предложил все еще расстроенный Пеппо. – И вернемся попозже. Я покажу тебе могилы.

Местный погост оказался уютным сонным оазисом, разительно отличавшимся от других кладбищ, где мне доводилось бывать. Это был лабиринт белых, отдельно стоящих стен без крыши, сверху донизу покрытых мозаикой ниш для захоронений. Сплошные имена, даты и фотографии упокоившихся за мраморными плитами и медные кольца, державшие вместо выбывшего из строя хозяина цветы, принесенные посетителями.

– Вот. – Хромая, Пеппо опирался на мое плечо, но это не помешало ему галантно открыть скрипучую железную калитку в маленький склеп рядом с главной аллеей. – Это часть… э-э-э… гробницы Толомеи. Старая, большая часть под землей, но туда уже не ходят. Здесь, наверху, лучше.

– Как красиво. – Я переступила порог маленькой комнаты, оглядывая множество мраморных табличек и букет свежих цветов на алтаре. Маленькая свеча ровно горела в лампадке красного стекла, показавшейся мне смутно знакомой. Видно было, что за склепом Толомеи тщательно ухаживали родственники. В душу закралось чувство вины, что я здесь одна, без Дженис, но я поспешила его подавить. Будь сестрица здесь, наверняка испортила бы трогательный момент язвительными комментариями.

– Здесь твой отец, – показал Пеппо. – А рядом твоя мать. – Он замолчал, погрузившись в воспоминания. – Она была такой молодой… Я думал, она намного меня переживет.

Со стесненным сердцем я смотрела на две мраморные таблички – все, что осталось от профессора Патрицио Сципионе Толомеи и его жены, Дианы Ллойд Толомеи. Всю жизнь родители были для меня смутными, чуть ли не пригрезившимися тенями, и я никогда не думала, что когда-нибудь окажусь к ним так близко – физически, разумеется, – как сейчас. В фантазиях о путешествии по Италии мне отчего-то не приходило в голову, что мой первейший долг по приезде в страну – навестить могилу родителей, и меня охватила горячая благодарность Пеппо, который без подсказки сделал то, что было необходимо.

– Спасибо, – тихо сказала я, сжав его руку, опиравшуюся на мое плечо.

– Их смерть стала огромной трагедией, – сказал он, покачав головой. – Все записи Патрицио погибли в огне. У него была прелестная ферма в Малемаренде – все пропало. После похорон твоя мать купила маленький дом возле Монтепульчано и поселилась там с тобой и твоей сестрой, но она уже никогда не была прежней. Каждое воскресенье она носила цветы на его могилу, но, – он вытащил из кармана носовой платок, – никогда больше не изведала счастья.

– Подождите. – Я тупо смотрела на даты смерти на табличках. – Отец умер раньше матери? Они же вроде погибли одновременно… – Еще не договорив, я сообразила, что отец погиб больше чем за два года до мамы. – Так вы говорите, пожар?..

– Кто-то… Нет, я не должен этого говорить! – Пеппо нахмурился от досады на самого себя. – Произошел пожар, ужасный пожар. Усадьба твоего отца сгорела полностью. Диане повезло – в тот день она была в Сиене, ходила с вами по магазинам. Это была огромная трагедия. Я думал, Господь простер над Дианой оберегающую длань, но два года спустя…

– Дорожная авария, – пробормотала я.

– Ну да… – Пеппо поковырял пол мыском ботинка. – Я не знаю, что произошло на самом деле, и никто не знает, но я тебе кое-что скажу… – Он впервые поднял на меня глаза. – Я всегда подозревал, что к этому приложили руку Салимбени.

Я не знала, что сказать. Мне вспомнилась Ева-Мария и ее чемодан одежды. Она была так добра, так искренне предлагала дружбу…

– Был такой молодчик, – продолжал Пеппо. – Лучано Салимбени. Отъявленный негодяй. Ходили слухи. Я не хочу… – Пеппо нервно взглянул на меня. – Пожар. Пожар, в котором погиб твой отец. Поговаривали, что это был поджог, вроде кто-то хотел его убить и уничтожить его записи. А какой красивый дом пропал!.. Так вот, кажется, твоя мать что-то спасла из огня. Что-то важное. Документы. Она боялась говорить об этом, но после пожара начала задавать странные вопросы…

– О чем?

– О самом разном. Я не знал ответов. Она спрашивала меня о Салимбени, о подземных ходах, хотела найти могилу, как-то связанную с эпидемией чумы…

– Бубонной чумы?!

– Да, которая в тысяча триста сорок восьмом году выкосила чуть не всю Сиену. – Пеппо откашлялся, справляясь с неловкостью. – Понимаешь, твоя мать верила, что над Толомеи и Салимбени висит старинное проклятие, и пыталась узнать, как его снять. Она была одержима этой идеей. Хотелось ей верить, но… – Пеппо оттянул ворот, словно ему вдруг стало жарко. – Она была непреклонна. Она считала, что все мы прокляты: смерть, разорение, несчастные случаи, чума на оба ваши дома – так она повторяла. – Пеппо глубоко вздохнул, переживая заново болезненные воспоминания прошлого. – Она постоянно цитировала Шекспира, вообще очень серьезно относилась к «Ромео и Джульетте», считала, что все это случилось здесь, в Сиене. У нее была на этот счет своя теория… – Пеппо снисходительно покачал головой. – Не знаю, я не профессор. Мне известно лишь о существовании молодчика Лучано Салимбени, который охотился за сокровищем.

Не удержавшись, я живо спросила:

– Каким сокровищем?

– Да кто ж его знает? – всплеснул руками Пеппо. – Твой отец головы не поднимал, читая старые легенды, бредил потерянными сокровищами. Твоя мать сказала мне однажды о… Как же она это назвала? А, «Глаза Джульетты». Не знаю, что она имела в виду, но, по-видимому, это большая ценность, и именно за ней охотился Лучано Салимбени.

Я сгорала от желания узнать больше, но Пеппо выглядел очень измученным, почти больным. Он пошатывался и все хватал меня за руку, пытаясь удержать равновесие.

– На твоем месте, – продолжил он, – я был бы очень, очень осторожен. И не доверял никому по фамилии Салимбени. – Увидев выражение моего лица, он нахмурился: – Ты думаешь, я pazzo… сумасшедший? Вот мы стоим у могилы молодой женщины, безвременно нас покинувшей. Она была твоей матерью. Кто я такой, чтобы говорить тебе, кто ее убил и почему? – Его рука на моем плече сжалась. – Она мертва. Твой отец мертв. Это все, что я знаю. Но мое старое сердце Толомеи подсказывает, что ты должна быть очень осторожна.


Старшеклассницами мы с Дженис участвовали в школьном спектакле. Так совпало, что в тот год ставили «Ромео и Джульетту». После проб Дженис утвердили на Джульетту, а мне досталась роль дерева в саду Капулетти. Разумеется, сестрица основное внимание уделяла красоте ногтей, а не заучиванию строф, и всякий раз, когда мы репетировали сцену на балконе, я шепотом подсказывала ей первые слова каждой реплики – все равно торчала на сцене с ветками вместо рук.

В вечер премьеры Дженис особенно жестоко дразнила меня, насмехаясь над коричневым гримом, и выхватывала листья из моих волос – сама-то она выглядела куколкой с золотистыми косами и розовыми щеками, поэтому к сцене на балконе у меня не только пропала охота подсказывать бездельнице, но появилось жгучее желание как следует ее подставить. Когда Ромео спросил: «Так чем поклясться?» – я прошептала: «Тремя словами!» И Дженис повторила как попугай: «Тремя словами! Желаю доброй ночи сотню раз!», чем совершенно сбила Ромео с толку, и сцена получилась скомканной.

Позже, изображая канделябр в спальне Джульетты, я заставила Дженис проснуться рядом с Ромео и тут же выпалить: «Уж день давно, нет, милый, уходи!», что задало неверный тон всей нежной сцене. Нет нужды говорить, что после спектакля Дженис гонялась за мной по всей школе, осатанело вопя, что ночью сбреет мне брови. Поначалу я от души веселилась, но в конце концов сестрица заперлась в школьном туалете и прорыдала целый час; даже мне стало не до смеха.

Далеко за полночь, когда я в гостиной разговаривала с теткой Роуз, боясь заснуть и рисковать бровями, вошел Умберто, неся на подносе бутылку кагора и два бокала. Странно, но тетка даже не заикнулась, что мне еще рано пить вино.

– Значит, тебе нравится эта пьеса? – спросила Роуз. – Ты, похоже, знаешь ее наизусть.

– Не то чтобы нравится, – призналась я, пожав плечами и мелкими глотками отпивая вино. – Просто она… застряла в голове и не идет из мыслей.

Тетка медленно кивнула, смакуя кагор.

– Твоя мать тоже знала наизусть «Ромео и Джульетту», была просто одержима этой пьесой…

Я затаила дыхание, боясь спугнуть теткино настроение. Я ожидала услышать о маме еще что-нибудь, но так и не дождалась. Тетка Роуз подняла глаза, нахмурилась, кашлянула и сделала еще глоток. На том разговор и кончился. Это было единственным, что Роуз сама, без расспросов, открыла мне о матери. Я из мести ничего не сказала Дженис. Одержимость шекспировской пьесой осталась маленькой тайной между мной и мамой, как и мой тайный страх умереть, как мама, в двадцать пять лет.


Как только Пеппо высадил меня перед отелем «Чиусарелли», я зашла в ближайшее интернет-кафе, открыла «Гугл» и набрала «Лучано Салимбени». От меня потребовалось множество непростых трюков вербальной акробатики, чтобы придумать сколько-нибудь подходящую фразу для поиска. Лишь спустя по меньшей мере полтора часа досадных осечек с итальянским языком я узнала, что, во-первых, Лучано Салимбени давно мертв, во-вторых, он был, как мы говорим, плохим парнем, чуть ли не серийным убийцей, а в-третьих, состоял в каком-то родстве с Евой-Марией Салимбени. В-четвертых, с автомобильной аварией, в которой погибла моя мать, действительно было нечисто, и Лучано Салимбени объявили в розыск с целью снятия свидетельских показаний по этому делу.

Я распечатала все страницы, чтобы позже перечитать со словарем. Поиск мало что дал сверх того, что Пеппо рассказал в склепе, но, по крайней мере, я убедилась, что мой пожилой кузен ничего не придумал: около двадцати лет назад в Сиене действительно находился на свободе опасный тип Лучано Салимбени.

Я немного приободрилась, узнав, что он мертв. Значит, Лучано Салимбени ни под каким видом не мог быть давешним занюханным преследователем в спортивном костюме, который провожал меня из палаццо Толомеи, пожирая глазами пакет с маминой шкатулкой.

Затем мне в голову пришло поискать «Глаза Джульетты». Естественно, ни один результат не имел ничего общего с легендарными сокровищами. Почти все ссылки были околонаучными дискуссиями о значении глаз в творчестве Шекспира. Я добросовестно прочитала пару отрывков из «Ромео и Джульетты», пытаясь разгадать их тайный смысл.

В твоих глазах страшнее мне опасность,

Чем в двадцати мечах.

Ну, подумала я, если этот негодяй Лучано Салимбени действительно убил мою мать из-за дорогостоящего артефакта под названием «Глаза Джульетты», тогда реплика Ромео – чистая правда: какова бы ни была природа этих таинственных глаз, они потенциально опаснее любого оружия. Следующий отрывок был сложнее, чем расхожая цитата:

Прекраснейшие в небе две звезды

Принуждены на время отлучиться,

Глазам ее свое моленье шлют —

Сиять за них, пока они вернутся.

Но будь ее глаза на небесах,

А звезды на ее лице останься, —

Затмил бы звезды блеск ее ланит,

Как свет дневной лампаду затмевает;

Глаза ж ее с небес струили б в воздух

Такие лучезарные потоки,

Что птицы бы запели, в ночь не веря.

Я обдумывала эти строки всю дорогу по виа дель Парадизо. Ромео явно пытался сделать Джульетте комплимент, сказав, что ее глаза подобны сияющим звездам, но выразился довольно чудно. По-моему, не самая удачная мысль кадрить девушку, живописуя, на что она была бы похожа без глаз.

Но любимая поэзия хотя бы отвлекла меня от других фактов, которые я узнала за день. Мои родители умерли ужасной смертью, порознь; не исключено, что от рук убийцы. Покинув склеп несколько часов назад, я все еще не могла до конца осознать ужасное открытие. К шоку и скорби примешивались пресловутые блошиные укусы страха, как и накануне, когда мне показалось, что за мной идут от банка. Но прав ли был Пеппо, призывая меня к осторожности? Неужели и я теперь в опасности, ведь столько лет прошло? Если так, пожалуй, лучше вернуться в Виргинию. Но вдруг здесь меня и вправду ждет сокровище? Что, если где-нибудь среди бумаг из маминой шкатулки и впрямь откроется намек на местонахождение «Глаз Джульетты», что бы это ни было?

Занятая своими мыслями, я забрела в уединенный монастырский сад возле площади Святого Доменико. Уже начинались сумерки, и я секунду постояла в портике крытой галереи, впитывая последние лучи заходящего солнца. Вечерние тени медленно подползали к моим ногам. Мне еще не хотелось возвращаться в гостиницу, где меня ждал дневник маэстро Амброджио и вторая захватывающая бессонная ночь с путешествием в 1340 год.

Растворившись в лучезарном свете заката, я думала о родителях, когда впервые увидела его – маэстро.

Он шел по темной уже галерее напротив с мольбертом и всякой мелочью, которую то и дело ронял, останавливался и перехватывал поудобнее. Сперва я молча смотрела на него – не смотреть было невозможно. Со своими длинными седыми волосами, потертым пиджаком и открытыми шлепанцами, маэстро был не похож на других итальянцев. Скорее он смахивал на путешественника во времени из Вудстока, шаркающего по миру, который заполонили симуляторы и копии.

Сначала он меня не заметил, и когда я нагнала его и подала оброненную кисть, маэстро подскочил от испуга.

– Извините, – сказала я. – Кажется, это ваше.

Маэстро недоуменно взглянул на кисть, но все же взял ее – неловко, словно не осознавая, что это. Затем он перевел взгляд на меня, все еще ничего не понимая, и спросил:

– Мы знакомы?

Не успела я ответить, как на его лице расплылась улыбка и он воскликнул:

– Как же, как же, я вас знаю! Я вас помню. Вы… Напомните, как вас зовут?

– Джульетта Толомеи, но я не думаю…

– Да-да-да, конечно! Где же вы были?

– Я? Я только приехала.

Он поморщился от собственной недогадливости.

– Конечно, вы только что приехали! Не обращайте на меня внимания. Вы только что приехали и вот стоите здесь, Джульетта Толомеи, прекраснее, чем когда-либо. – Он улыбнулся и покачал головой: – Никогда я не понимал механизм времени, никогда.

– С вами все нормально? – спросила я, ничего не понимая.

– Со мной? О да, благодарю вас. Но вы должны обязательно наведаться ко мне. Я хочу вам кое-что показать. Знаете мою мастерскую на улице Святой Екатерины?[23] Синяя дверь. Не стучите, заходите без церемоний.

Только тут до меня дошло, что он принял меня за туристку и хочет всучить мне сувенир. Ага, сейчас, подумала я, так я и попалась на эту удочку.


Когда вечером я позвонила Умберто, он пришел в сильное волнение, узнав о моих открытиях, связанных с гибелью родителей.

– Ты уверена? – повторял он. – Ты точно уверена, что это правда?

Я сказала, что да. Факты не только указывали, что двадцать лет назад отец с матерью перешли дорожку каким-то темным личностям, но, судя по всему, эти личности до сих пор не успокоились. Иначе с чего кому-то идти за мной от банка?

– Ты уверена, что он за тобой следил? – не поверил Умберто. – Может, он…

– Умберто, – перебила я, – он был одет в тренировочный костюм.

Мы оба знали, что для Умберто лишь последний негодяй пойдет по центральной улице в спортивном костюме.

– Может быть, он хотел залезть к тебе в карман? – неуверенно предположил Умберто. – Увидел, как ты выходишь из банка, и решил, что ты сняла деньги.

– Может. Вот чего я точно не пойму, с какой радости кому-то красть шкатулку. В ней нет ничего о «Глазах Джульетты»…

– «Глазах Джульетты»?!

– Так сказал Пеппо. – Я со вздохом плюхнулась на неразобранную постель. – Вроде бы это и есть сокровище. Но если тебе интересно мое мнение, я думаю, все это просто большая афера. Наверное, мама с теткой Роуз сидят сейчас в раю и хохочут надо мной. Ладно… Как у тебя дела?

Мы поговорили еще добрых пять минут, прежде чем я выяснила, что Умберто живет не в доме тетки Роуз, а в нью-йоркской гостинице и ищет работу. Я не могла представить его в качестве официанта на Манхэттене, натирающего пармезан на макароны посетителям. Видимо, он разделял мои чувства, но голос у него был усталый и подавленный. Мне очень хотелось утешить Умберто, сказав, что я вышла на след большого сокровища, но, несмотря на обретение маминой шкатулки, я не представляла, с чего начать.

II.III

Смерть выпила мед твоего дыханья,

Но красотой твоей не овладела.

Сиена, год 1340-й от Рождества Христова

Смертельного удара так и не последовало.

Вместо этого брат Лоренцо, все еще стоявший на коленях и шептавший молитву в шаге от негодяя, услышал короткий отвратительный хрип. Дрожь сотрясла всю повозку, послышался глухой звук упавшего на дорогу тела, и наступила тишина. Робко приоткрыв один глаз, брат Лоренцо убедился, что несостоявшийся убийца уже не нависает над ним с обнаженным мечом. Тогда чернец нервно вытянул шею – посмотреть, куда это бандит так внезапно исчез.

Он лежал на краю придорожной канавы, изломанный и окровавленный, – человек, который еще несколько секунд назад был самоуверенным предводителем шайки грабителей. Каким простым и хрупким он выглядит теперь, подумал брат Лоренцо, с кинжалом, торчащим из груди, и струйками крови, стекавшими из дьявольского рта в ухо, немало слышавшее напрасной слезной мольбы.

– Матерь Божья! – Чернец благодарно воздел к небесам сложенные руки. – Спасибо тебе, о Пресвятая Дева, спасшая жизнь твоего недостойного служителя!

– Пожалуйста, пожалуйста, брат, только я не дева.

Услышав какой-то загробный голос и спохватившись, что говоривший находится совсем близко и весьма грозно выглядит в шлеме с плюмажем, кирасе и с копьем в руке, брат Лоренцо вскочил на ноги.

– Святой Михаил! – воскликнул он с восторгом и ужасом. – Ты спас мне жизнь! Этот человек – негодяй, он едва не убил меня!

Святой поднял забрало, открыв юное лицо.

– Да, я так и понял, – сказал он вполне человеческим голосом. – Но вынужден снова тебя разочаровать – я и не святой.

– Кто бы ты ни был, благородный рыцарь, – вскричал брат Лоренцо, – твое появление поистине чудо, и я уверен, что Пресвятая Дева щедро вознаградит тебя за этот поступок в раю!

– Спасибо, брат, – отозвался молодой рыцарь. В его зеленых глазах заплясали лукавые искры. – Будешь говорить с ней в следующий раз, передай, что меня вполне устроит награда на земле. Другая лошадь, например. С этой я уж точно опозорюсь на Палио.

Брат Лоренцо моргнул раз-другой. Он постепенно начинал осознавать, что его спаситель сказал правду: он отнюдь не святой. А судя по вольным речам о Деве Марии, он, как ни прискорбно, еще и не слишком благочестив.

В тишине отчетливо послышался тихий скрип крышки гроба – его обладательница пыталась украдкой рассмотреть своего храброго спасителя. Брат Лоренцо поспешно уселся сверху, чтобы ей помешать. Чутье подсказывало ему, что эти двое молодых людей не должны знать друг друга.

– В каких краях ты воевал, доблестный рыцарь? – начал он, решив держаться учтиво. – Едешь ли ты в Святую землю или возвращаешься домой?

Собеседник в кирасе не поверил своим ушам:

– Откуда ты взялся, чудак? Уж монах-то должен знать, что времена Крестовых походов миновали! – Он показал на Сиену: – Эти холмы, эти башни и есть моя святая земля!

– Тогда я искренне рад, – поспешно заверил брат Лоренцо, – что прибыл сюда не с дурными намерениями!

Рыцарь, однако, не был в этом убежден.

– Позволь спросить, – начал он, прищурившись, – что привело тебя в Сиену, монах? И что ты везешь в этом гробу?

– Ничего.

– Ничего? – Рыцарь оглянулся на мертвое тело у канавы. – Станут Салимбени проливать кровь из-за пустяка! Уж наверняка у тебя там что-то ценное?

– Вовсе нет! – настаивал брат Лоренцо. Он еще не оправился от потрясения и не мог вложить достаточно убедительности в свои слова, чтобы развеять подозрения незнакомца, столь хорошо владеющего искусством убивать. – В этом гробу лежит один из моих бедных братьев, ужасно изуродованный после падения с нашей колокольни три дня назад. Я должен сегодня доставить его мессиру… семье в Сиену.

К огромному облегчению монаха, подозрительное выражение на лице рыцаря сменилось сочувствием, и он больше не расспрашивал о гробе. Отвернувшись, он нетерпеливо посмотрел на дорогу. Проследив за его взглядом, брат Лоренцо не увидел ничего, кроме закатного солнца, и тут же вспомнил, что лишь благодаря этому юноше, дерзкому посланцу Небес, он может продолжать свой путь, и, слава Создателю, без всяких опасностей.

– Кузены! – крикнул его спаситель. – Наш пробный заезд встретился с препятствием в лице этого несчастного монаха!

Только тут брат Лоренцо увидел пятерых всадников, возникших прямо на фоне солнечного диска. Когда они подъехали, он разглядел, что это совсем молодые люди, занятые какими-то состязаниями. Они не были вооружены; один из них, сущий мальчишка, держал большие песочные часы. При виде мертвого тела у края канавы он выронил свою ношу, и на стекле появилась большая трещина.

– Дурная примета перед скачками, – заметил рыцарь. – Может, наш святой отец отгонит нечистого парой молитв? Так что, брат, найдется у тебя благословение для моей лошади?

Брат Лоренцо гневно посмотрел на своего спасителя, подозревая какую-то каверзу. Но тот сидел в седле с совершенно искренним видом, словно в кресле у себя дома. Увидев, что монах нахмурился, молодой человек улыбнулся и сказал:

– Ладно, этой заезженной кляче все равно никакое благословение не поможет. Но скажи мне, прежде чем мы расстанемся, друга я спас или врага?

– Благородный господин! – Устыдившись своих сомнений в человеке, которого Господь послал избавить его от смерти, брат Лоренцо вскочил на ноги и прижал ладони к сердцу: – Я обязан тебе жизнью! Отныне и навсегда я твой преданный слуга!

– Хорошо сказано, но чей ты сторонник?

– Сторонник? – Брат Лоренцо в замешательстве переводил взгляд с одного на другого, как бы ища подсказки.

– Да, – сказал мальчишка, уронивший часы. – Чью сторону ты держишь на Палио?

Шесть пар глаз сузились, когда брат Лоренцо замялся с ответом. Взгляд чернеца упал на золотой клюв на украшенном плюмажем шлеме рыцаря, на черные крылья на штандарте, привязанном к его копью, и на огромного орла, распростершего крылья на нагруднике его кирасы.

– А, ну конечно, я держу сторону… орла! Да! Великого орла, властелина неба!

К его облегчению, ответ был встречен приветственными возгласами.

– Значит, ты и вправду друг, – заключил рыцарь. – Я рад, что убил его, а не тебя. Поехали, мы проводим тебя в город. Через ворота Камоллии после захода солнца не пропускают повозки, поэтому поспешим.

– Ваша доброта, – сказал брат Лоренцо, – оставляет меня в неоплатном долгу. Дозвольте мне узнать ваше имя, чтобы вечно повторять его в смиренной молитве!

Шлем с клювом коротко качнулся в сердечном кивке.

– Я из контрады Орла. Люди зовут меня Ромео Марескотти.

– Значит, ваше бренное имя – Марескотти?

– Что значит имя? Орлы живут вечно.

– Только Небеса, – возразил брат Лоренцо, чья природная въедливость временами пересиливала благодарность, – могут даровать вечную жизнь.

Рыцарь улыбнулся.

– Тогда орел, – ответил он, развеселив своих спутников, – любимая птица Девы Марии.


Когда Ромео и его кузены доставили монаха с повозкой к названному им дому в Сиене, сумерки уже сменила темнота и недоверчивая тишина накрыла город. Двери и ставни были закрыты, засовы задвинуты, чтобы в дома не проникла нечисть, просыпающаяся с приходом ночи, и если бы не луна или случайный прохожий с факелом, брат Лоренцо неминуемо заблудился бы в густом лабиринте крутых городских улиц.

Когда Ромео спросил, к кому он направляется, монах солгал. Он слишком хорошо знал о кровавой вражде между Толомеи и Салимбени, чтобы понимать – в случае неудачного стечения обстоятельств признание о его визите к великому мессиру Толомеи может оказаться роковым. Он не знал, как поступят Ромео и его кузены, при всей их готовности помочь, и какие непристойные сплетни поползут по городу, скажи он правду. Поэтому монах ответил, что едет в мастерскую маэстро Амброджио Лоренцетти – из всех сиенцев он знал лишь его одного.

Амброджио Лоренцетти был даровитый художник, снискавший широкую известность своими фресками и портретами. Брат Лоренцо никогда не встречал его лично, но помнил, как кто-то рассказывал, что этот великий мастер живет в Сиене. Не без трепета чернец назвал это имя Ромео, но когда молодой человек ничего не возразил, монах уверился, что поступил правильно.

– Ну что ж, – сказал Ромео, осаживая лошадь посреди узкой улочки. – Вот мы и приехали. Синяя дверь.

Брат Лоренцо огляделся, удивившись, что прославленный мастер живет в столь убогом месте. От мусора и помоев было некуда ступить, и тощие кошки сверкали глазами с порогов и из темных углов.

– Благодарю вас, – сказал он, слезая с повозки, – за неоценимую помощь, добрые господа. Небеса по справедливости вознаградят ваше великодушие.

– Отойди в сторону, монах, – отозвался Ромео, спешиваясь. – Мы внесем гроб в дом.

– Нет! Не трогайте его! – Брат Лоренцо попытался встать между Ромео и гробом. – Вы мне и так достаточно помогли.

– Чепуха! – Ромео едва не отпихнул монаха в сторону. – Как ты собираешься его втаскивать без помощи?

– Я не… Бог подскажет мне способ! Маэстро поможет!

– У художников острый глаз и верная рука, но не сила. – На этот раз Ромео действительно отодвинул собеседника в сторону, но сделал это мягко, помня, что имеет дело со слабым противником.

– Нет! – воскликнул он, чуть ли не кидаясь на гроб грудью, желая заботиться о нем в одиночку. – Я вас умоляю… Нет, я приказываю!

– Ты мне приказываешь? – чуть не рассмеялся Ромео. – Эти слова разжигают во мне любопытство. Я же спас тебе жизнь, монах! Отчего это ты вдруг не в силах принять мою доброту?

По другую сторону синей двери, в мастерской, маэстро был занят обычными для этого времени суток делами: смешивал и пробовал краски. Ночь принадлежит смелым, безумцам и художникам – часто в одном лице, – и это прекрасное время для работы, потому что все заказчики уже дома, едят, пьют и спят. Никто не побеспокоит маэстро после заката.

Поглощенный любимым занятием, маэстро Амброджио не обратил внимания на шум на улице, пока не зарычал его пес Данте. Прямо со ступкой в руках художник подошел к двери и попытался оценить ожесточенность спора, разгоревшегося, судя по звукам, буквально у его порога. Ему пришла на ум величественная гибель Юлия Цезаря, павшего под ударами кинжалов римских сенаторов и очень красиво умершего – с кровью на белом мраморе и в гармоничном обрамлении колонн. Может, какой-нибудь знатный сиенец погибнет похожим образом, позволив маэстро запечатлеть эту сцену на какой-нибудь местной стене?

В этот момент забарабанили в дверь. Данте залаял.

– Тихо! – сказал Амброджио псу. – Советую тебе спрятаться, на случай если сюда ворвутся разъяренные спорщики. Я знаю таких людей куда лучше, чем ты.

Едва он открыл дверь, как в мастерскую ворвался шум скандала – несколько мужчин говорили на повышенных тонах, – и маэстро сразу оказался вовлеченным в горячий спор о чем-то, что надлежало непременно внести в дом.

– Скажите им, мой дорогой брат во Христе, – умолял запыхавшийся монах. – Скажите, что мы справимся сами!

– С чем? – заинтересовался маэстро Амброджио.

– С гробом! – ответил кто-то другой. – С телом мертвого звонаря! Смотрите сами!

– Боюсь, вы ошиблись домом, – сказал маэстро. – Я это не заказывал.

– Умоляю вас, – просил монах, – впустить нас. Я все объясню.

Маэстро ничего не оставалось, как уступить. Он распахнул двери, чтобы молодые люди смогли занести гроб в мастерскую. Его поставили посреди комнаты. Маэстро ничуть не удивился при виде молодого Ромео Марескотти и его кузенов, занятых – в который раз! – очередной проказой; что на самом деле озадачило художника, так это присутствие ломавшего руки монаха.

– Это самый легкий гроб, который мне доводилось поднимать, – сказал один из спутников Ромео. – Ваш звонарь, должно быть, ничего не весил. В следующий раз выбирайте монаха потолще, чтобы не сдуло с колокольни.

– Обязательно! – клятвенно заверил брат Лоренцо, едва сдерживая нетерпение. – Позвольте же поблагодарить вас за доброе дело, благородные господа. Спасибо вам, мессир Ромео, за спасение наших жизней… Моей, моей жизни! Вот, прошу принять… – Откуда-то из-под рясы он извлек маленькую погнутую монетку – чентезимо[24] за беспокойство.

Его рука с монетой повисла в воздухе. Никто чентезимо не взял. Помедлив, брат Лоренцо затолкал ее обратно под рясу. Уши его горели, как угли при внезапном порыве ветра.

– Все, чего я прошу, – повторил Ромео, больше для потехи, – это показать нам содержимое гроба, потому что, клянусь жизнью, там не монах, ни толстый, ни тощий.

– Нет! – Тревога брата Лоренцо сменилась настоящей паникой. – Я не могу этого допустить! Свидетельница мне Пресвятая Дева, я клянусь вам, каждому из вас, что гроб должен оставаться закрытым, или огромное несчастье постигнет нас всех!

Маэстро Амброджио пришло в голову, что он незаслуженно обходил вниманием своеобразие птиц. Маленький воробушек, выпавший из гнезда, со встопорщенными перьями и испуганными глазками-бусинками – именно так выглядел молодой монах, окруженный известными сиенскими буянами.

– Брось, монах, – увещевал Ромео. – Я же спас тебе жизнь. Разве я не заслужил толику твоего доверия?

– Боюсь, – сочувственно сказал маэстро Амброджио брату Лоренцо, – вам придется исполнить угрозу и навлечь на нас всех несчастье. Это уже дело чести.

Брат Лоренцо безнадежно покачал головой.

– Ну что ж, будь по-вашему. Я открою гроб. Но позвольте мне сперва объяснить… – Его глаза заметались по комнате – чернец придумывал объяснение, но уже через секунду кивнул и сказал: – Вы правы, в гробу лежит не монах, но не менее святое существо. Это единственная дочь моего щедрого патрона… – Он откашлялся и заговорил громче: – Которая трагически скончалась два дня назад. Он послал меня отвезти ее тело к вам, маэстро, чтобы запечатлеть ее черты на картине, прежде чем тлен навсегда исказит их…

– Два дня назад? – ужаснулся маэстро Амброджио, позабыв обо всем на свете, кроме нового заказа. – Она мертва уже два дня? Дорогой мой… – Не дожидаясь позволения монаха, он приподнял крышку гроба, чтобы оценить изменения. Но, к счастью, покойница еще не была тронута тлением. – Похоже, время еще есть, – сказал он, приятно удивленный. – Но все равно придется начать прямо сейчас. Ваш хозяин уточнил, в каком роде делать портрет? Обычно я пишу поясную фигуру в стандартном образе Девы Марии. В вашем случае могу бесплатно пририсовать Младенца Иисуса, раз уж вы ехали издалека.

– Пожалуй, изобразите ее в виде Девы Марии, – сказал брат Лоренцо, нервно поглядывая на Ромео, который опустился перед гробом на колени, с восхищением глядя на мертвое лицо. – С нашим Божественным Спасителем на руках, раз уж бесплатно.

– Ай-мэ! – воскликнул Ромео, не обращая внимания на предупреждающий жест монаха. – Как Господь мог быть таким жестоким?

– Нельзя! – крикнул брат Лоренцо, но поздно: юноша уже коснулся рукой щеки девушки.

– Такая красавица, – мягко сказал он, – не должна была умереть. Наверное, даже смерти противен ее промысел. Смотрите, она еще не похитила алость ее губ…

– Будьте же благоразумны! – не своим голосом воззвал брат Лоренцо, пытаясь опустить крышку. – Вы не знаете, какую болезнь могут передать эти губы!

– Будь она моей, – продолжал Ромео, не давая монаху закрыть гроб и нимало не заботясь о своей безопасности, – я пошел бы за ней в рай и привел ее назад. Или навеки остался с ней там.

– Да-да-да, – не выдержал брат Лоренцо, захлопнув крышку и чуть не отдавив Ромео пальцы. – Смерть превращает всех мужчин в идеальных возлюбленных. Куда только девается их пылкость, когда их дамы живы?

– Истинно так, монах, – кивнул Ромео, поднимаясь на ноги. – Ладно, довольно с меня несчастий за один вечер. Таверна ждет. Оставляю тебя с твоим скорбным поручением и пойду выпью за упокой души бедной девицы. Пожалуй, что и не одну кружку. Быть может, вино отправит меня в рай, где я ее встречу и…

Брат Лоренцо подался вперед и прошипел, понизив голос:

– Держите себя в руках добрейший мессир Ромео, прежде чем скажете недопустимое!

Молодой человек ухмыльнулся:

– …и засвидетельствую свое почтение.

Только когда все гуляки покинули мастерскую и стук подков их лошадей стих, брат Лоренцо снова поднял крышку гроба.

– Опасность миновала, – сказал он. – Можно выходить.

Девушка наконец открыла глаза и села. Ее лицо осунулось от усталости.

– Боже всемогущий! – задохнулся маэстро Амброджио, перекрестившись ступкой. – Каким чародейством вы это…

– Молю вас, маэстро, – перебил его брат Лоренцо, заботливо помогая девушке встать, – проводить нас в палаццо Толомеи. Эта молодая госпожа – племянница мессира Толомеи, Джульетта. Она стала жертвой страшного несчастья, и я как можно скорее должен доставить ее в безопасное место. Вы поможете нам?

Маэстро Амброджио смотрел на монаха и его спутницу, все еще не веря своим глазам. Измученная путешествием, девушка все равно стояла очень прямо, ее спутанные волосы в свете свечей мерцали прелестными золотистыми бликами, а глаза были цвета неба в солнечный день. Несомненно, перед художником предстало самое прелестное создание, которое ему доводилось видеть.

– Могу я узнать, – начал он, – что заставило вас довериться мне?

Брат Лоренцо широким жестом обвел картины, прислоненные к стенам.

– Человек, умеющий видеть божественное в земных вещах, безусловно является братом во Христе.

Маэстро тоже огляделся, но увидел лишь пустые винные бутылки, незаконченную картину и портреты людей, расхотевших забирать заказы при виде счета.

– Вы слишком щедры на похвалу, – сказал он, покачав головой. – Но я не стану придираться. Не бойтесь, я отведу вас в палаццо Толомеи. Но удовлетворите же мое мужланское любопытство и расскажите, что случилось с этой юной девицей и почему она лежала в этом гробу подобно мертвой!

Тут впервые заговорила Джульетта. Ее голос звучал мягко и ровно, но лицо выдавало напряжение, будто она едва сдерживала слезы.

– Три дня назад, – сказала она, – в наш дом ворвались Салимбени. Они убили всех, кто носил имя Толомеи, – моих отца и мать, братьев и всех, кто пытался встать у них на пути, кроме этого человека, моего дорогого духовника, брата Лоренцо. Я была на исповеди в часовне, когда произошел налет, иначе и меня тоже… – Она отвела глаза, сдерживая отчаяние.

– Мы приехали сюда искать защиты, – продолжил брат Лоренцо. – И рассказать мессиру Толомеи, что произошло.

– Мы приехали сюда в поисках мести, – поправила Джульетта. Ее глаза расширились от ненависти, сжатые кулаки она прижала к груди, словно справляясь с искушением совершить акт возмездия. – Чтобы вспороть брюхо Салимбени и повесить это чудовище на его кишках…

– Кгхм, – решился вставить брат Лоренцо. – Как добрые христиане, мы, конечно, постараемся простить наших врагов…

Джульетта страстно кивнула, ничего вокруг не слыша:

– И скормить его же собственным собакам, кусок за куском!

– Я скорблю о вашем горе, – сказал маэстро Амброджио, больше всего желая заключить прелестное дитя в объятия и успокоить. – На вашу долю выпали такие испытания…

– Я не испытала ничего! – Ярко-голубые глаза пронзили сердце художника. – Не надо меня жалеть, лучше будьте любезны проводить нас в дом моего дяди без дальнейших расспросов… – Она сдержала гнев и добавила уже другим тоном: – Пожалуйста.


Доставив без приключений монаха и девицу в палаццо Толомеи, маэстро Амброджио вернулся в мастерскую не просто бегом, а буквально галопом. Никогда еще он не испытывал такого душевного волнения. В нем бурлила любовь, клокотал ад, он был как одержимый, ибо вдохновение било колоссальными крылами в его голове и когтило ребра, как прутья клетки, ища выхода из своей темницы – смертного тела талантливого человека.

Растянувшись на полу, не устающий дивиться человечеству Данте следил прищуренным, налитым кровью глазом, как хозяин смешал краски и начал набрасывать черты Джульетты Толомеи на почти готовое – оставалось прописать только лицо – изображение Девы Марии. Не в силах сдерживать себя, он начал с глаз. В мастерской не было красителя столь чарующего цвета; более того, во всем городе не сыскался бы такой оттенок. Маэстро составил его в эту необыкновенную ночь, почти в лихорадке, пока образ юной красавицы еще не высох на стене его памяти.

Ободренный немедленным результатом, он, не колеблясь, принялся писать незабываемое юное лицо, обрамленное волнистыми огненными прядями. Его кисть двигалась нечеловечески быстро и точно; если бы молодая особа позировала ему сейчас, желая остаться в истории, художник не мог бы точнее запечатлеть ее образ.

– Да! – сорвалось с его уст, когда он страстно, почти жадно вызвал к жизни удивительное лицо. Картина была закончена; маэстро отступил на несколько шагов и наконец взял со стола бокал с вином, которое налил себе еще в другой жизни – пять часов назад.

Тут в дверь снова постучали.

– Ш-ш! – цыкнул маэстро на залаявшего пса. – Вечно ты каркаешь! Может, это еще один ангел! – Но, открыв дверь посмотреть, кого черт принес в неурочный час, маэстро понял, что Данте был прав, а он сам ошибался.

Снаружи, освещенный неверным светом факела на стене, стоял Ромео Марескотти с пьяной улыбкой от уха до уха на обманчиво красивом лице. Маэстро слишком хорошо знал молодого человека – не далее чем в прошлом месяце все мужчины семьи Марескотти позировали ему, один за другим, для набросков, кои потом надлежало объединить в огромную групповую фреску на стене палаццо Марескотти. Глава семьи, команданте Марескотти, настаивал на изображении своего клана от истоков до нынешнего года, со всеми легендарными (а также нафантазированными) предками в центре, чтобы все были при деле в знаменитой битве при Монтеаперти, а живые Марескотти пусть парят в небесах над полем битвы в одеждах и позах семи добродетелей. Немало позабавив присутствующих, Ромео оделся совершенно неподобающим для его персонажа образом. В результате маэстро Амброджио пришлось сочинять не только прошлое, но и настоящее, искусно наделив величественную фигуру, восседавшую на троне Целомудрия, чертами известного сиенского гуляки и волокиты.

Сейчас воплощенное целомудрие отпихнуло своего доброго создателя и ввалилось в мастерскую, где посередине по-прежнему стоял закрытый гроб. Молодому человеку явно не терпелось открыть его и еще раз взглянуть на тело, но это означало бы грубо сбросить палитру маэстро и несколько влажных кистей, лежавших на крышке.

– Картина уже закончена? – спросил он вместо этого. – Я хочу посмотреть.

Маэстро Амброджио тихо закрыл за ним дверь. Он видел, что имеет дело с очень молодым человеком, который так напился, что не в силах твердо держаться на ногах.

– Зачем вам изображение мертвой девицы, когда кругом полно живых?

– Это правда, – согласился Ромео, оглядывая комнату, пока не заметил новую работу. – Но это было бы слишком просто. – Подойдя к портрету, он уставился на него взглядом знатока – не искусств, но женщин – и через некоторое время кивнул: – Неплохо. Удивительные глаза вы ей сделали. Но откуда…

– Благодарю вас, – поспешно перебил маэстро. – Но лишь Господь – истинный творец, мы же жалкие подражатели. Хотите выпить?

– Разумеется. – Юноша принял кружку и уселся на гроб, обогнув кисти с краской. – Что, поднимем кружки за вашего друга Бога и игры, в которые Он с нами играет?

– Уже поздно, – отозвался маэстро Амброджио, сдвинув палитру и присаживаясь на гроб рядом с Ромео. – Вы, должно быть, устали, друг мой.

Словно зачарованный стоявшим перед ним портретом, Ромео долго не мог отвести глаз и взглянуть на художника. Когда он наконец заговорил, в его голосе зазвучала непривычная искренность, новая даже для него самого.

– Я не очень устал, – сказал он, – раз не сплю. И еще никогда не ощущал себя настолько полно.

– В полусне это часто бывает. В такие минуты открывается внутреннее зрение.

– Но я не сплю и не хочу спать! Я вообще больше спать не лягу. Буду приходить каждую ночь и сидеть здесь вместо сна!

Улыбнувшись горячности Ромео, самой лучшей привилегии юности, маэстро Амброджио взглянул на свой шедевр:

– Значит, она вам нравится?

– Нравится?! – чуть не поперхнулся Ромео. – Да я обожаю ее!

– И вы поклонялись бы такой святыне?

– Разве я не мужчина?.. И как мужчина, я не могу не горевать при виде столь безвременно ушедшей красоты. Ах, если бы смерть можно было убедить вернуть ее назад…

– И что тогда? – Маэстро смог подобающе нахмуриться. – Что бы вы сделали, будь этот ангел женщиной из плоти и крови?

Ромео набрал в грудь воздуха для ответа, но заговорил сбивчиво, словно нужные слова покинули его:

– Я… не знаю. Любил бы ее, конечно. Я знаю, как нужно любить женщину. Я уже многих любил!

– Тогда, возможно, оно и к лучшему, что она ненастоящая. Мне кажется, любовь к этой девице потребовала бы от вас напряжения всех сил. Ухаживая за такой, нужно входить через переднюю дверь, а не лазить по балконной решетке, как ночной вор. – Увидев, что его собеседник со слегка запачканной охрой щекой промолчал, маэстро продолжал смелее: – Есть, знаете ли, распутство, а есть любовь. У них общие черты, но это совершенно разные вещи! Для первого достаточно медоточивых речей и смены платья; чтобы добиться второго, мужчине придется пожертвовать своим ребром. В ответ женщина искупит грех праматери Евы и приведет его обратно в потерянный рай.

– А как мужчине угадать, когда расставаться с ребром? У меня полно приятелей, у которых уже и ребер не осталось, а они и близко к краю не подошли!

При виде искренней обеспокоенности юноши маэстро Амброджио кивнул.

– Вы сами дали ответ, – сказал он. – Мужчина знает. Мальчик – нет.

Ромео расхохотался.

– Восхищен вашей смелостью! – сказал он, положив руку на плечо маэстро.

– А что такого замечательного в смелости? – ответил художник, почувствовав, что его приняли за советчика. – По-моему, эта добродетель погубила больше доблестных мужей, чем все пороки, вместе взятые.

И снова Ромео захохотал, словно он нечасто имел удовольствие сталкиваться с таким дерзким спорщиком, а маэстро неожиданно почувствовал, что ему очень импонирует этот юноша.

– Я часто слышу, как мужчины говорят, – продолжал Ромео, которому явно не хотелось оставлять тему, – что они на все готовы ради женщины. Но стоит ей о чем-то попросить, как они сразу поджимают хвост, как псы.

– А вы? Тоже поджимаете хвост?

Ромео сверкнул белым рядом здоровых зубов, удививших бы любого, кто был наслышан о его многочисленных стычках на кулаках.

– Нет, – ответил он улыбаясь. – У меня отличное чутье на женщин, которые не попросят больше, чем я захочу дать. Но если такая женщина существует, – он кивнул на картину, – я с радостью вырву себе все ребра, лишь бы добиться ее. Я даже войду через переднюю дверь, как вы сказали, и попрошу ее руки, прежде чем прикоснусь к ней хоть пальцем. И не только это! Я сделаю ее своей женой, и буду ей верен, и никогда не взгляну на другую женщину. Клянусь! Уверен, она бы того стоила.

Возрадовавшись услышанному и очень желая верить, что его живопись способна перевернуть душу молодого шалопая и отвратить его от прежних проказ, маэстро кивнул, в целом довольный проведенной за ночь работой:

– Она этого стоит.

Ромео посмотрел на него вдруг сузившимися глазами:

– Вы говорите так, словно она жива?

Секунду маэстро Амброджио молчал, вглядываясь в лицо молодого человека, словно испытывая силу его решимости.

– Джульетта ей имя, – сказал он наконец. – Полагаю, вы, друг мой, своим прикосновением пробудили ее от смертного сна. Когда вы уехали в таверну, я увидел, как этот дивный ангел восстал из гроба…

Ромео вскочил с крышки, словно под ней вдруг развели огонь.

– Это дьявольское искушение! Не знаю, отчего дрожит моя рука – от блаженства или ужаса?

– Вас страшат людские козни?

– Людские – нет. Дьявольские – да, и очень!

– Тогда утешьтесь тем, что я вам скажу. Не Господь и не дьявол уложили ее в гроб, но монах Лоренцо, из опасений за ее жизнь.

Рот Ромео приоткрылся от удивления.

– Вы хотите сказать, она вообще не умирала?

Маэстро Амброджио не сдержал улыбки при виде довольно комичной мины юноши.

– Живехонька, как мы с вами.

Ромео схватился за голову:

– Вы насмехаетесь надо мной! Я не верю вам!

– Это как вам будет угодно, – вежливо сказал маэстро, поднимаясь и собирая кисти. – А для уверенности откройте гроб.

Не столь обрадовавшись отсутствию в последнем доме его обитательницы, сколько разгневавшись, юноша взглянул на художника с подозрением:

– Где она?

– Этого я вам не скажу, а то получится, что я злоупотребил оказанным доверием.

– Но она жива?

Маэстро пожал плечами:

– Была жива, когда вчера я откланялся на пороге дома ее дяди, и помахала мне на прощание.

– Кто ее дядя?

– Этого я вам не скажу.

Ромео шагнул к маэстро, ломая пальцы:

– То есть мне придется спеть серенаду под каждым балконом в Сиене, прежде чем выглянет та, кого я ищу?

Данте вскочил, едва Ромео направился к его хозяину с угрожающим, как показалось псу, видом, но вместо рычания пес вдруг поднял морду и издал долгий выразительный вой.

– Она пока не выйдет, – отозвался маэстро Амброджио, нагнувшись и ласково потрепав собаку. – У нее сейчас нет настроения слушать серенады. Может, оно вообще не появится.

– Тогда зачем, – в отчаянии воскликнул Ромео, готовый от горя толкнуть мольберт с портретом на пол, – вы мне это рассказали?

– Затем, – ответил художник, исподтишка забавляясь огорчением юноши, – что глазу художника невыносимо видеть белоснежного голубя, теряющего время в компании ворон.

III.I

Что в имени? То, что зовем мы розой, —

И под другим названьем сохраняло б

Свой сладкий запах!

Вид с крепости Медичи открывался великолепный. Я видела не только терракотовые крыши Сиены, раскаленные полуденным солнцем, но и по меньшей мере на двадцать миль вокруг покатые холмы, вздымавшиеся застывшими океанскими волнами всех оттенков зеленого и – вдалеке – синеватого. Снова и снова я поднимала голову от чтения, упиваясь красотой пейзажа в надежде, что он выгонит из моих легких застоявшийся воздух и наполнит душу летом, и всякий раз, опуская голову и вновь принимаясь за дневник маэстро Амброджио, я окуналась в мрачные события 1340 года.

Утро я провела в баре Малены на пьяцца Постьерла, листая ранние пьесы «Ромео и Юлия» Мазуччо Салернитано и Луиджи Да Порто, написанные в 1476 и 1530 годах. Интересно было следить за развитием и усложнением сюжета; в частности, Да Порто ввел литературные повороты в трагедию, основанную, по заверению Салернитано, на реальных событиях.

В изложении Салернитано Ромео и Джульетта, вернее, Мариотто и Джианноцца, жили в Сиене, причем их родители не враждовали. Они тайно обвенчались, подкупив священника, но подлинная трагедия разыгралась, когда Мариотто убил знатного горожанина и вынужден был отправиться в изгнание. А родители Джианноццы, не зная, что их дочь уже обвенчана, потребовали от нее выйти замуж за кого-то другого. В отчаянии Джианноцца упросила монаха составить сильное снотворное зелье; эффект оказался столь велик, что ее безмозглые родители поверили, что дочь умерла, да сразу ее и похоронили. К счастью, монах смог вынести ее из склепа, после чего Джианноцца тайно отбыла на корабле в Александрию, где Мариотто жил себе припеваючи. Однако посланец, который должен был сообщить ему о снотворном зелье, был захвачен пиратами, и, получив весть о смерти Джианноццы, Мариотто стремглав кинулся назад, в Сиену, чтобы умереть подле жены. В городе он был схвачен солдатами и обезглавлен. Джианноцца же провела остаток жизни в монастыре, промочив слезами не один платочек.

Получалось, основными элементами этой оригинальной версии были тайное венчание, изгнание Ромео, несуразный план со снотворным зельем, не достигший цели посланец и возвращение Ромео в Сиену на верную гибель по получении вести о смерти Джульетты.

Неожиданный поворот заключался, конечно, в том, что все предположительно случилось в Сиене. Окажись Малена рядом, я бы спросила ее, знают ли об этом сиенцы. Сильно подозреваю, что нет.

Интересно, что, когда Да Порто спустя полвека взялся за этот сюжет, ему тоже непременно хотелось добавить в пьесу реальности – например, назвать Ромео и Джульетту настоящими именами, – но при этом он не решился развернуть действие в Сиене и перенес его в Верону, сменив все фамилии, – возможно, чтобы избежать мщения со стороны влиятельных кланов, замешанных в трагедии.

По моему мнению, Да Порто написал куда более закрученную историю. Именно он придумал бал-маскарад и сцену на бал коне, и именно этот автор впервые ввел двойное самоубийство. Единственное, мне не понравилось, что он заставил Джульетту умереть, задержав дыхание. Но, возможно, Да Порто считал, что аудитория не одобрит кровавую сцену – щепетильность, которой Шекспир, к счастью, не страдал.

После Да Порто некто по имени Банделло решил написать третью версию, добавив множество мелодраматических диалогов без значительного изменения основных сюжетных линий, и потом итальянцы к этой истории больше не обращались. Трагедия попала сперва во Францию, а затем и в Англию, где получила окончательную огранку на письменном столе Шекспира и обрела бессмертие.

Основная разница между тремя версиями и дневником маэстро Амброджио заключалась в том, что в реальной истории участвовали три семьи, а не две. Толомеи и Салимбени были враждующими кланами, как Монтекки с Капулетти, но Ромео относился к роду Марескотти, и, получается, семейная вражда здесь была ни при чем. В этом отношении самая ранняя версия Салернитано ближе всего к истине: трагедия разыгралась в Сиене, и семейства не враждовали между собой.

Позже, возвращаясь пешком из крепости, прижимая к груди дневник маэстро Амброджио, я наблюдала за счастливыми людьми, по-прежнему ощущая, что нас разделяет невидимая стена. Совсем рядом сиенцы гуляли, бегали трусцой или ели мороженое, не ломая голову над событиями прошлого и не тяготясь, подобно мне, мыслью о своей чуждости этому миру.

Утром я крутилась перед зеркалом в ванной, примеряя серебряное распятие из маминой шкатулки, и решила, что буду его носить. В конце концов, оно принадлежало ей, и, оставив его среди бумаг, мама явно предназначила его мне. Возможно, подумала я, оно каким-то образом защитит меня от проклятия, обрекшего ее на безвременную гибель.

Я свихнулась? Может, и так. С другой стороны, безумие довольно многогранно. Тетка Роуз, например, утверждала, что мир вообще находится в состоянии постоянно флуктуирующего безумия и что невроз не болезнь, а факт жизни вроде прыщиков – у одних больше, у других меньше и только у ненормальных их нет вообще. Эта замешенная на здравом смысле философия, утешавшая меня раньше, помогла и сейчас.

Когда я вернулась в гостиницу, диретторе Россини кинулся ко мне, как курьер из Марафона, сгорая от желания сообщить новости.

– Мисс Толомеи! Где вы были? Вы должны идти! Прямо сейчас! Графиня Салимбени ждет вас в палаццо Публико! Идите, идите! – гнал он меня как собаку, выпрашивающую объедки. – Нельзя заставлять ее ждать.

– Подождите, – указала я на два чемодана, демонстративно выставленных посреди вестибюля. – Это же мои вещи!

– Да-да-да, их доставили секунду назад.

– Ну так я поднимусь в номер и…

– Нет! – Диретторе Россини рывком открыл входную дверь и жестом предложил мне выйти на улицу. – Вы должны идти сейчас же!

– Но я даже не знаю, куда идти!

– Санта Катарина! – Наверняка радуясь в глубине души очередной возможности рассказать мне о Сиене, диретторе Россини вытаращил глаза и отпустил дверь. – Идемте, я нарисую, как пройти.


Зайдя на Кампо, я словно оказалась внутри гигантской раковины-жемчужницы: по окружности кромки располагались рестораны и кафе, а там, где обычно находится жемчужина, в нижней точке наклонной пьяцца, возвышалось палаццо Публико, здание, служившее городской ратушей уже шесть или семь веков.

Я постояла несколько секунд, впитывая многоголосый гул, звучавший под куполом ярко-синего неба, летающих над головой голубей и шум фонтана из белого мрамора с бирюзовой водой, прежде чем нахлынувшая сзади волна туристов подхватила меня и увлекла за собой, бурля живейшим интересом к красоте огромной величественной площади.

Рисуя план, диретторе Россини заверил меня, что Кампо – красивейшая площадь в Италии, и так думают не только сиенцы. Он уже сбился со счета, сколько раз постояльцы со всех концов света – даже из Флоренции – превозносили великолепие Кампо. Он, конечно, возражал, напоминая о чужеземных красотах – есть же и в других местах чудесные уголки! – но люди не желали слушать и упрямо стояли на своем: Сиена – красивейший, чуть ли не единственный уберегшийся от влияния прогресса город на земном шаре, и при виде такой убежденности мог ли он, диретторе Россини, сомневаться, что сказанное про Кампо и в самом деле истина?

Я затолкала листки с чертежами в сумку и пошла к палаццо Публико. Здание сразу бросалось в глаза из-за высокой Торре дель Манджия, описанной Россини так подробно, что я подумала, уж не на его ли глазах возводили средневековую колокольню. Лилия, как он ее назвал, гордый монумент женской чистоте, с белым каменным цветком, вознесенным на высоком красном стебле. Интересно, что построена колокольня без фундамента. Торре дель Манджия, заявил диретторе, стоит более шести столетий, опираясь исключительно на милость Божию и веру сиенцев.

Заслоняясь ладонью от солнца, я смотрела на колокольню, устремленную в бесконечное голубое небо. Никогда еще не видела, чтобы девичью чистоту прославлял явный фаллический символ высотой двести шестьдесят один фут. С другой стороны, что я в жизни-то видела…

Ансамбль палаццо Публико и колокольни казался таким тяжелым, что площадь словно просела под их весом. Диретторе Россини сказал, что в случае сомнений надо представить, что у меня есть мяч и я кладу его на землю. В какой бы точке Кампо я ни стояла, мячик в конце концов обязательно прикатится к палаццо Публико. Образ показался мне завораживающим – может, виной тому возникшая у меня в воображении картина мячика, скачущего по старинному мощеному тротуару, или манера диретторе говорить драматическим шепотом, как фокусник с четырехлетней аудиторией.

С возрастом палаццо Публико, как и любое правительство, разрослось. Изначально это был просто зал для встреч девяти магистратов Сиены; сегодня городская ратуша представляла собой огромный комплекс. Я вошла во внутренний двор с ощущением, что за мной наблюдают, и не столько люди, сколько бледные тени прошлых поколений, посвятивших свои жизни Сиене, этому маленькому клочку земли. Исчезали города, но эта крошечная замкнутая вселенная, казалось, будет существовать всегда.

Ева-Мария Салимбени ждала меня в зале Мира. Она сидела на скамье в центре, глядя куда-то вверх, словно разговаривая с Богом. При виде меня она отвлеклась от раздумий и ее лицо осветила улыбка искренней радости.

– Вот ты и пришла наконец! – воскликнула она, поднимаясь со скамьи и целуя меня в обе щеки. – Я уже начала волноваться.

– Извините, что заставила себя ждать, но я не знала…

Ее улыбка служила подтверждением, что мне прощают все причины, какие я могла бы найти себе в оправдание.

– Ты здесь, и это главное. Смотри, – широким жестом она указала на огромные фрески, покрывавшие стены зала. – Ты видела когда-нибудь что-то подобное? Наш великий маэстро Амброджио Лоренцетти написал их в конце тысяча триста тридцатых, а часть фрески над дверью закончил в тысяча триста сороковом году. Она называется «Доброе правление».

Я обернулась посмотреть на фреску, о которой говорила Ева-Мария. Живопись покрывала всю стену от пола до потолка; мастер наверняка работал на сложных лесах с подмостками или даже на платформе, подвешенной к потолку. Левую часть занимала мирная городская сцена – горожане, занятые своими делами, – а в правой открывался широкий вид на окрестности Сиены за городской стеной. У меня в голове что-то неслышно щелкнуло, и я пораженно переспросила:

– Вы сказали, это работа маэстро Амброджио?

– О да, – кивнула Ева-Мария, ничуть не удивившись, что мне знакомо это имя. – Одного из величайших мастеров Средневековья. Он написал эти фрески в ознаменование конца долгой вражды между двумя семействами, Толомеи и Салимбени. В тысяча триста тридцать девятом году наконец настал мир.

– Неужели? – Мне вспомнилось, как Джульетта и брат Лоренцо чудом спаслись от головорезов Салимбени на дороге близ Сиены. – У меня сложилось впечатление, что в тысяча триста сороковом году вражда между нашими предками была в самом разгаре. По крайней мере, за городскими стенами.

Ева-Мария как-то неловко улыбнулась: либо ей понравилось, что я взяла на себя труд ознакомиться с семейными преданиями, либо возмутило, что я осмелилась возразить. Но она любезно согласилась с моей точкой зрения и ответила:

– Ты права, примирение повлекло непредсказуемые последствия. Так всегда бывает, когда вмешиваются бюрократы. – Она всплеснула руками: – Если люди хотят воевать, их не остановишь. Если прекратить вражду в пределах городских стен, они перенесут вражду в предместья и далее, где им все сойдет с рук. Но по крайней мере в Сиене мятежи успевали вовремя пресечь. А все почему?

Она взглянула на меня, словно предлагая угадать ответ, но я, разумеется, не угадала.

– Потому что, – продолжила Ева-Мария, назидательно крутя указательным пальцем у моего носа, – в Сиене всегда существовала собственная милиция. Чтобы держать в рамках Салимбени и Толомеи, горожанам Сиены пришлось научиться мобилизовываться и выдворять разбушевавшихся смутьянов с городских улиц за считаные минуты. – Она уверенно кивнула, как бы соглашаясь с собой. – Мне кажется, именно поэтому противоречия до сих пор столь сильны. Эффективность нашей старой доброй милиции заложила основу для создания Сиенской республики. Если хотите обуздать плохих парней, вооружите хороших!

Я улыбнулась этому выводу, сделав вид, будто в этих скачках у меня нет лошади. Еще не время было говорить Еве-Марии, что я не верю в силу оружия и по личному опыту знаю, что так называемые хорошие парни на поверку ничуть не лучше плохих.

– Мило, не правда ли? – кивнула на фреску Ева-Мария. – Город в ладу с собой.

– Пожалуй, – согласилась я. – Хотя, должна сказать, горожане что-то не ликуют от счастья. Смотрите, – я указала на молодую женщину, стоявшую в кольце танцующих девушек словно в западне. – Она, похоже, очень… Ну, не знаю… погружена в свои мысли.

– Может, она засмотрелась на свадебную процессию? – предположила Ева-Мария, показав на вереницу людей, следовавших за невестой на лошади. – И вспомнила о собственной потерянной любви?

– Она смотрит на барабан, – указала я. – Вернее, на тамбурин. А остальные танцовщицы выглядят… зловеще. Смотрите, как они окружили ее во время танца. Одна из них смотрит на ее живот… – Я быстро взглянула на Еву-Марию, но по ее лицу ничего нельзя было прочитать. – Или у меня разыгралось воображение?

– Нет, – тихо сказала она. – Маэстро Амброджио действительно хотел привлечь к ней внимание. Он сделал группу танцующих женщин больше всех остальных на фреске. Если присмотреться, лишь одна эта девушка увенчана тиарой – вон, в прическе.

Я прищурилась и убедилась, что Ева-Мария не ошиблась.

– А известно, кто она?

Ева-Мария пожала плечами:

– Официально – нет, не известно. Но между нами… – Она подалась ко мне и понизила голос: – Я думаю, она одна из твоих прабабок, Джульетта Толомеи.

Меня настолько шокировало произнесенное ею имя – мое имя – и моя же догадка, которую я высказала в телефонном разговоре Умберто, что я выпалила:

– Как вы узнали?.. Что это моя прабабка, я имею в виду?

Ева-Мария чуть не рассмеялась:

– Но это же очевидно! Иначе зачем твоей маме называть тебя в ее честь? Кроме того, она мне лично говорила, что вы ведете свой род напрямую от Джульетты и Джианноццы Толомеи.

От ее уверенности я пришла почти в ужас. В голове образовался информационный смерч.

– Я и не знала, что вы были знакомы с моей матерью, – тихо проговорила я, гадая, отчего она не сказала мне раньше.

– Один раз она приезжала с визитом с твоим отцом, еще до свадьбы. – Ева-Мария помолчала. – Она была очень молода, моложе, чем ты сейчас. На празднике была сотня гостей, но мы весь вечер толковали о маэстро Амброджио. Именно твои родители рассказали мне все, что я сейчас говорю. Они были очень эрудированны, много знали об истории наших кланов. Как жаль, что все так обернулось…

Минуту мы молчали. Ева-Мария смотрела на меня с кривой улыбкой, словно зная, что у меня на языке раскаленным железом горит вопрос, но я не могла заставить себя спросить: кем ей приходится преступный Лучано Салимбени и что ей известно о гибели моих родителей?

– Твой отец считал, – продолжала Ева-Мария, нарушив неловкое молчание, – что маэстро Амброджио зашифровал в этой фреске целую историю, трагедию, о которой нельзя было открыто говорить. Смотри, – указала она на фреску. – Видишь маленькую птичью клетку на верхнем окне? Что, если я скажу тебе, что это здание – палаццо Салимбени, а человек, которого можно разглядеть внутри, – сам Салимбени, восседает на троне как король, и у его ног пресмыкаются люди, униженно умоляя ссудить их деньгами?

Почувствовав, что этот разговор причиняет боль Еве-Марии, я твердо решила не позволить прошлому разделить нас.

– Кажется, он у вас не в почете?

Она ответила с гримасой:

– О, это был великий человек. Но маэстро Амброджио его недолюбливал, разве ты не замечаешь? Смотри, здесь свадьба, здесь танцует печальная девица, а там – птичка в клетке. О чем говорят эти символы? – Я не ответила, а Ева-Мария посмотрела в окно: – Мне было двадцать два, когда я вышла за него. За Салимбени. Ему было шестьдесят четыре. По-твоему, это неравный союз? – Она посмотрела мне в глаза, пытаясь прочесть мои мысли.

– Не обязательно, – ответила я. – Вы же знаете, что моя мать, например…

– Ну а я вышла, – оборвала меня Ева-Мария. – Мне казалось, он очень стар и скоро умрет. Зато он был богат, и теперь у меня красивый дом. Ты обязательно должна приехать ко мне в гости в самое ближайшее время.

Озадаченная неожиданной откровенностью и последовавшим приглашением, я ответила только:

– Да, конечно, с удовольствием.

– Отлично! – Она покровительственно положила руку мне на плечо. – А теперь найди на фреске героя!

Я чуть не прыснула. Ева-Мария Салимбени была непревзойденным виртуозом в искусстве менять тему.

– Ну же, – нетерпеливо сказала она, как учительница перед классом ленивых детей. – Где здесь герой? На фресках всегда есть герой, это закон жанра.

Я послушно принялась разглядывать фигуры.

– Кто угодно может быть им.

– Героиня в городе, – сказала Ева-Мария, ткнув пальцем в воздух. – И очень печальна. Значит, герой должен быть?.. Смотри! Слева изображена жизнь в пределах городской стены. Посередине Порта Романа, южные городские ворота, делят фреску на две части. А на правой стороне…

– Да, поняла, я уже вижу, – перебила я, оказываясь способной ученицей. – Это парень на лошади, уезжающий из города.

Ева-Мария улыбнулась – не мне, а фреске.

– Красивый юноша, правда?

– Сногсшибательный. А почему на нем такая эльфийская шляпа?

– Он же охотник. Видишь, у него ловчий сокол, и он явно собирается его пустить, но что-то его удерживает. Другой мужчина, более смуглый, который идет пешком с ящиком с красками и кистями, что-то ему говорит, и наш молодой красавец наклоняется назад в седле, чтобы расслышать.

– Может, пеший человек хочет, чтобы он остался в городе? – предположила я.

– Может. Но что случится, если он останется? Смотри, что маэстро Амброджио поместил прямо у него над головой, – виселицу! Малоприятная альтернатива. – Ева-Мария улыбнулась. – Как ты думаешь, кто он?

Я ответила не сразу. Если фреску написал тот самый маэстро Амброджио, чей дневник я сейчас читаю, и если несчастная девушка в тиаре, окруженная танцующими подругами, действительно моя прапрапра… Джульетта Толомеи, тогда человек на лошади может быть только Ромео Марескотти. Но у меня не было желания посвящать Еву-Марию в мои недавние открытия, равно как и говорить об источнике моих знаний. В конце концов, она Салимбени. Поэтому я лишь пожала плечами:

– Понятия не имею.

– А если я скажу тебе, что это Ромео из «Ромео и Джульетты» и что твоей прабабкой была шекспировская Джульетта?

Я выдавила смешок.

– Но это же произошло в Вероне! К тому же Шекспир придумал своих героев. Вот в фильме «Влюбленный Шекспир»…

– «Влюбленный Шекспир»?! – Ева-Мария взглянула на меня так, словно я ляпнула непристойность. – Джульетта… – Она коснулась ладонью моей щеки. – Поверь мне, это произошло здесь, в Сиене. Задолго до Шекспира. Они изображены здесь, на этой стене. Ромео едет в изгнание, а Джульетта готовится к свадьбе с человеком, которого не может полюбить. – При виде выражения моего лица она улыбнулась и убрала руку. – Не волнуйся. Когда ты приедешь ко мне в гости, мы вволю наговоримся об этих печальных событиях. Что ты делаешь сегодня вечером?

Я отступила на шаг в надежде скрыть удивление от столь близкого знакомства Евы-Марии с историей моего рода.

– Привожу в порядок балкон.

Ева-Мария и глазом не моргнула.

– Когда закончишь, я хочу, чтобы ты пошла со мной на очень хороший концерт. Вот. – Она покопалась в сумочке и вынула входной билет. – Программа прекрасная. Я сама выбирала, тебе понравится. В семь часов. После концерта мы поужинаем, и я расскажу тебе о наших предках.


Когда вечером я шла к концертному залу, меня не оставляло какое-то щемящее беспокойство. В этот погожий вечер город был наводнен счастливыми людьми, но что-то мешало мне искренне разделить их беззаботную радость. Шагая по улице и глядя себе под ноги, я постепенно разобралась и поняла причину своего раздражения.

Мной манипулировали.

С самого приезда в Сиену люди наперебой указывали мне, что делать и что думать, и больше всех Ева-Мария. Ей, видимо, казалось естественным, что ее эксцентричные желания и непонятные планы должны определять мое поведение, включая манеру одеваться, а теперь ей захотелось заставить меня и думать, как ей хочется. А если у меня нет желания обсуждать с ней события 1340 года, тем хуже для меня, потому что выбора мне не оставили. Ну почему все так? Ева-Мария – живой антипод тетки Роуз, которая настолько боялась сделать что-нибудь не так, что вообще ничего не делала. Может, меня тянет к Еве-Марии, потому что все предостерегают меня от общения с Салимбени? Подначивать – всегда было излюбленным методом воспитания Умберто. Вернейший способ заставить меня якшаться со старинным врагом – сказать мне бежать от не го как от чумы. Не иначе от Джульетты унаследовала.

Ну так вот: пора Джульетте сменить амплуа на что-нибудь более рациональное. Президенте Макони сказал: Салимбени только могила исправит. Кузен Пеппо верит, что причина всех бед клана Толомеи кроется в старинном проклятии. Похоже, это справедливо не только для неспокойного Средневековья – и в наши дни по Сиене бродит призрак предполагаемого убийцы Лучано Салимбени.

С другой стороны, может, именно из-за предрассудков старинная семейная междоусобица длится веками? Может, неуловимый Лучано неповинен в смерти моих родителей, а заподозрили его из-за принадлежности к враждебному клану? Неудивительно, что он залег на дно. Там, где вас могут обвинить исключительно из-за фамилии, палач не будет терпеливо дожидаться окончания суда.

Чем больше я об этом думала, тем больше чаша весов склонялась в пользу Евы-Марии. В конце концов, именно она больше всего хотела доказать, что, несмотря на фамильную распрю, мы можем быть друзьями. И если это правда, я не должна строить из себя зануду, отравляющую другим веселье.


Концерт проходил в музыкальной академии Чигиана в палаццо Чиги-Сарацини, как раз через улицу от парикмахерской Луиджи. Я прошла через арку, выходившую во внутренний двор с галереей и старым колодцем посередине. Рыцари в сверкающих доспехах, подумала я, вытягивали бадьи с водой из этого колодца для своих боевых коней. Под каблуками босоножек каменные плитки, сглаженные лошадиными подковами и колесами повозок, были очень ровными. Здание показалось мне не слишком большим и не чересчур внушительным. От него веяло спокойным достоинством. Все происходящее за пределами этого квадратного двора, где словно остановилось время, как-то сразу теряло свою важность.

Пока я стояла там, восхищенно разглядывая мозаичный потолок галереи, билетерша подала мне брошюру и указала вход в концертный зал. Поднимаясь по лестнице, я полистала книжечку, думая, что это программа концерта, но оказалось, что я держу в руках краткую историю здания на нескольких языках. Английская версия начиналась так:

«Палаццо Чиги-Сарацини, один из красивейших дворцов Сиены, изначально принадлежало семье Марескотти. Центральная часть палаццо очень старая. В Средние века Марескотти пристроили к ней оба крыла и, как многие влиятельные сиенские кланы, возвели высокую башню. Именно с нее в 1260 году под звуки тамбурина объявили о победе при Монтеаперти».


Я остановилась на середине лестницы, чтобы перечитать отрывок. Если это правда и я не путаю имена из дневника маэстро Амброджио, тогда в здании, на лестнице которого я сейчас стою, в 1340 году жил Ромео Марескотти.

Только когда спешащие на концерт зрители стали раздраженно протискиваться мимо, я очнулась и пошла вверх. Ну и что, если тут жил Ромео? Нас с ним разделяют почти семьсот лет, и у него была своя Джульетта. Несмотря на новую одежду и прическу, я по-прежнему всего лишь неуклюжее долговязое потомство самого прелестного создания, которое когда-либо украшало землю.

Как хохотала бы Дженис, узнай она о моих романтических бреднях! «Приплыли, – сказала бы она. – Джулс снова втюрилась в мужика, которого ей не получить!»

И была бы права. Но ведь иногда недоступные мужчины – самые лучшие!

Курьезная одержимость историческими личностями пробудилась во мне в девять лет. Все началось с президента Джефферсона. Другие девочки, включая Дженис, оклеивали стены постерами всяких поп-цыпочек с оголенными животами, а я свою комнату превратила в святилище любимого отца-основателя. После долгих мучений я научилась каллиграфически выводить «Томас» и даже вышила огромную букву Т на подушке, в обнимку с которой засыпала каждый вечер. К сожалению, Дженис нашла мой тайный альбом и пустила его в классе по рядам. Помнится, все выли от хохота над моими невообразимыми рисунками, как я стою у Монтичелло[25] в фате и свадебном платье рука об руку с очень мускулистым президентом Джефферсоном.

После этого все называли меня не иначе как Джефф, даже учителя, не подозревавшие, откуда взялось это прозвище, и не замечавшие, как я вздрагиваю, когда меня вызывают к доске. В конце концов я вообще перестала поднимать руку и пряталась за распущенными волосами на задней парте, надеясь, что меня не заметят.

В старших классах с подачи Умберто я заболела Античностью. Мои фантазии перескакивали со спартанца Леонида на римлянина Сципиона и даже – недолго – на императора Августа, пока я не узнала оборотную сторону этой их античной романтики. К колледжу я уже настолько глубоко продвинулась в истории, что моим героем стал безымянный пещерный человек из русских степей, охотящийся на мохнатых мамонтов и наигрывающий однообразные мотивчики на костяной флейте при полной луне в одиночестве.

Единственной, кто углядел в моих бойфрендах нечто общее, была все та же Дженис.

– Жаль только, – сказала она однажды вечером, когда мы пытались уснуть в палатке в саду и она вытянула из меня все секреты в обмен на карамельки, которые вообще-то были моими, – что все они мертвее мертвого.

– Неправда! – запротестовала я, уже жалея, что рассказала ей обо всем. – Выдающиеся личности бессмертны!

Дженис только фыркнула.

– Может, и так, но кто захочет целоваться с мумией?

Как ни старалась моя сестрица, я все же испытала – не наваждение, но лишь привычный легкий трепет, узнав, что нагрянула домой к призраку Ромео. Единственное условие для продолжения наших высоких отношений – чтобы он оставался таким как есть, то есть мертвым.


В концертном зале царила Ева-Мария, окруженная мужчинами в темных костюмах и женщинами в сверкающих платьях. Это был высокий зал цвета молока и меда, сверкавший элегантной позолотой. Для слушателей поставили примерно двести кресел, и, судя по числу собравшихся, свободных мест остаться было не должно. На сцене оркестранты настраивали инструменты, и, по-моему, нам угрожало пение крупной дамы в алом платье, затесавшейся среди музыкантов. Как почти везде в Сиене, здесь не было ничего оскорблявшего глаз современностью, кроме одинокого бунтаря-подростка, явившегося в кроссовках и клетчатых штанах.

Едва я вошла, Ева-Мария подозвала меня царственным мановением длани. Приблизившись к группе людей, я расслышала, что она представляет меня своей свите, обильно употребляя прилагательные в превосходной степени, которых я вовсе не заслуживала. Через пару минут я уже была накоротке с «хотдогами» сиенской культуры, в том числе президентом банка Монте Паски, расположенного в палаццо Салимбени.

– Монте Паски, – объяснила Ева-Мария, – крупнейший меценат Сиены. Все, что сейчас нас окружает, было бы невозможно без финансовой поддержки ассоциации.

Президент банка посмотрел на меня с легкой улыбкой, как и его жена, цепко повисшая на руке супруга. Элегантность дамы затмевала ее возраст, и хотя я тщательно оделась для торжественного вечера, при взгляде на мадам поняла, что мне предстоит еще многому научиться. Банкирша даже шепнула это своему мужу – по крайней мере, мне так послышалось.

– По мнению моей супруги, вы этому не верите, – не без скрытого вызова пошутил президент. Акцент и некоторая театральность делали его речь похожей на декламацию лирических песен. – Возможно, мы производим впечатление… – секунду он подбирал слово, – слишком гордых собой?

– Не совсем так, – ответила я. Щеки у меня горели от пристального внимания собравшихся. – Мне лишь показалось парадоксальным, что существование дома Марескотти зависит от щедрости Салимбени.

Президент отметил мою логику легким кивком, словно соглашаясь, что высокие эпитеты Евы-Марии вполне оправданны.

– Да, это парадокс.

– Мир вообще полон парадоксов, – произнес кто-то у меня за спиной.

– Алессандро! – игриво воскликнул президент банка, внезапно переменив тон. – Вы обязательно должны познакомиться с синьориной Толомеи. Она невероятно… сурова ко всем нам. Особенно к вам.

– Не сомневаюсь! – Алессандро взял мою руку и поцеловал с наигранной галантностью. – В противном случае мы бы не поверили, что она Толомеи. – Он взглянул мне прямо в глаза, прежде чем отпустить руку. – Не так ли, мисс Джейкобс?

Это был странный момент. Алессандро явно не ожидал встретить меня на концерте, и его реакция была неприятна и мне, и ему самому. Но я не виню его за допрос с пристрастием – в конце концов, я ему не перезвонила, после того как он заходил в гостиницу три дня назад. Все это время его визитка лежала на моем письменном столе, как плохое предсказание из китайского печенья, и лишь сегодня утром я наконец разорвала ее надвое и бросила в мусорную корзину, рассудив – если он действительно хотел меня арестовать, давно бы так и сделал.

– Не правда ли, Джульетта сегодня выглядит особенно прелестно, Сандро? – сказала Ева-Мария, неправильно растолковав напряжение между нами.

Алессандро выдавил улыбку:

– Колдовское очарование.

– Си-си, – вмешался в разговор президент банка, – но кто охраняет наши деньги, пока вы тут?

– Призраки Салимбени, – ответил Алессандро, по-прежнему глядя прямо мне в глаза. – Это огромная сила.

– Баста! – Довольная в душе его словами, Ева-Мария притворно нахмурилась и хлопнула его по плечу скатанной программкой. – Все там будем рано или поздно. А сегодня давайте наслаждаться жизнью.


После концерта Ева-Мария настояла, чтобы мы поехали куда-нибудь ужинать втроем. Когда я запротестовала, она пустила в дело козырь своего дня рождения и сказала, что в эту особенную ночь, «когда она перевернет очередную страницу возвышенной и жалкой комедии жизни», ее единственное желание – поехать в любимый ресторанчик с двумя любимыми людьми. Как ни странно, Алессандро не возразил ни словом. В Сиене явно не принято противоречить крестным матерям в день их рождения.

Любимый ресторан Евы-Марии был на улице Кампане, то есть на территории контрады Орла. Ее любимый столик, как я сразу догадалась, стоял на высокой веранде снаружи, напротив закрытого на ночь цветочного магазина.

– Стало быть, – сказала она мне, заказав бутылку игристого белого вина и легкую закуску, – оперу ты не жалуешь.

– Вовсе нет! – запротестовала я, сидя в неловкой позе – мои скрещенные ноги едва умещались под столом. – Я обожаю оперу. Домоправитель моей тетки без конца слушал оперную музыку, особенно «Аиду». Дело не в этом… Аида по сюжету была эфиопская принцесса, а не чучело, разменявшее шестой десяток и шестидесятый размер одежды, извините.

Ева-Мария искренне засмеялась:

– А ты поступай как Сандро – закрывай глаза.

Я покосилась на Алессандро. На концерте он сидел позади меня, и я чувствовала на себе его взгляд все два часа.

– К чему? Ведь поет все та же дама!

– Но голос исходит из души! – заспорила Ева-Мария за своего племянника, подавшись ко мне. – Все, что от тебя требуется, – слушать, и ты увидишь Аиду такой, как она действительно была.

– Это очень великодушно. – Я взглянула на Алессандро. – Вы всегда столь великодушны?

Он ничего не ответил, да я и не ждала.

– Великодушие, то есть величие души, – сказала Ева-Мария, попробовав вина и сочтя его достойным своего стола, – есть величайшая добродетель. Сторонитесь скаредных людей – они заперты в ловушках своих мелких, тесных душ.

– А теткин домоправитель говорил, – возразила я, – что величайшая добродетель – красота. Впрочем, он бы сказал, что великодушие – это одна из ипостасей красоты.

– Красота – это истина, – заговорил наконец Алессандро. – А истина есть красота, как писал Китс. Жизнь по таким принципам становится простой и легкой.

– А вы так не живете?

– Я не греческая ваза[26].

Я захохотала, но его лицо не дрогнуло.

Явно желая, чтобы мы подружились, Ева-Мария все же органически была не способна выпустить инициативу из рук.

– Расскажи о своей тетушке! – попросила она меня. – Как тебе кажется, почему она так и не сказала, кто ты на самом деле?

Я смотрела на них обоих, понимая, что они много говорили обо мне – и разошлись во мнениях.

– Понятия не имею. Наверное, боялась, что… Или, может, она… – Я потупилась. – Ну, не знаю.

– В Сиене, – сказал Алессандро, поигрывая с бокалом с водой, – от фамилии зависит все.

– Имена, фамилии, – вздохнула Ева-Мария. – Чего я не понимаю, так это почему твоя тетка – Роуз, да? – никогда не привозила вас в Сиену.

– Может, боялась, – ответила я, на этот раз резче, – что человек, убивший моих родителей, прикончит и меня.

Ева-Мария отпрянула в ужасе:

– Какое жуткое предположение!

– Ну ладно, еще раз с днем рождения. – Я отпила вина. – И спасибо за все. – Я тяжелым взглядом впилась в Алессандро, заставив его посмотреть мне в глаза. – Не беспокойтесь, я надолго не задержусь.

– Не сомневаюсь, – холодно ответил он. – В наших краях для вас слишком мирно и пресно.

– Я люблю мир.

В темной зелени его глаз мне почудилось предупреждение, словно в глазах молодого человека на мгновение проглянула его душа. Зрелище, признаюсь, было пугающим.

– Просто бросается в глаза.

Решив не отвечать, я сжала зубы и уткнулась в тарелку с закуской. К сожалению, Ева-Мария не разобралась в тонких нюансах эмоций, заметив только мое разгоревшееся лицо.

– Сандро, – с флиртующей, как ей казалось, интонацией проворковала она. – Почему ты еще не показал Джульетте город? Ей бы очень понравилось!

– Не сомневаюсь. – Алессандро проткнул оливку вилкой, но есть не стал. – К сожалению, у нас тут нет статуй Русалочек.

Теперь я точно знала, что он проверил мое дело и нашел все, что числилось по Джулии Джейкобс, рьяной участнице антивоенных выступлений, которая в свое время, не успев вернуться из Рима, полетела в Копенгаген протестовать против вмешательства Дании в военный конфликт в Ираке и допротестовалась до акта вандализма над андерсеновской Русалочкой. К сожалению, некому было объяснить Алессандро, что все это было ужасной ошибкой и Джулия Джейкобс полетела в Данию с единственной целью – доказать сестре, что ей не слабо.

Хлебнув коктейль из ярости и страха, от которого голова пошла кругом, я, как слепая, потянулась к хлебной корзинке, стараясь не выдать охватившей меня паники.

– Но у нас много других прелестных статуй! – Ева-Мария перевела взгляд с меня на Алессандро, пытаясь понять, что происходит. – И фонтанов! Обязательно отведи ее к Фонтебранда…

– Может, лучше на улицу Недовольных – виа де Мальконтенти? – предложил Алессандро, перебив Еву-Марию. – По ней уводили на виселицу преступников, а жители швыряли в них отбросы и мусор.

Я спокойно выдержала его холодный взгляд, чувствуя, что в прятки можно больше не играть.

– И всех вешали? Или были помилованные?

– Некоторым казнь заменяли изгнанием. Они покидали Сиену и никогда не возвращались. В обмен им оставляли жизнь.

– А, понятно, – желчно сказала я. – Как, например, в случае вашей семьи, Салимбени. – Украдкой я посмотрела на Еву-Марию, которая буквально онемела (первый раз за все время нашего знакомства). – Или я ошибаюсь?

Алессандро ответил не сразу. Судя по тому, как заходили желваки у него на щеках, ему очень хотелось ответить мерой за меру, но в присутствии крестной мамы он этого сделать не мог.

– Семья Салимбени, – сказал он наконец напряженным голосом, – в тысяча четыреста девятнадцатом году была лишена всех владений и выдворена за пределы Сиенской республики.

– Навсегда?

– Как видите, нет. Но изгнание продолжалось долгие годы. – То, как он посмотрел на меня, дало понять, что мы снова говорим обо мне. – Видимо, они это заслужили.

– А что, если бы они вернулись, несмотря на запрет?

– Для этого… – Для пущего эффекта он выдержал паузу, и я вдруг подумала, что его глаза ничуть не напоминают живую листву, но кажутся холодными и твердыми, как кусочек малахита, который в четвертом классе я показывала как редкое сокровище, пока учитель не объяснил, что это минерал, который добывают при разработках меди, нанося большой ущерб окружающей среде. – Им понадобилась бы чертовски веская причина.

– Довольно! – Ева-Мария подняла бокал. – Хватит об изгнании и распрях. Теперь мы друзья.

Минут десять мы вели вполне нормальную беседу, после чего Ева-Мария, извинившись, вышла освежиться, оставив нас с Алессандро на съедение друг другу. Взглянув на него, я увидела, что он разглядывает меня с ног до головы, и на кратчайший миг мне почти удалось себя убедить, что вся эта игра в кошки-мышки имела целью проверить, достаточно ли во мне живости и горячности, чтобы выбрать меня в подружки на неделю. Ну что ж, подумала я, что бы кот ни замышлял, его ждет неприятный сюрприз.

Я протянула руку за кусочком колбасы.

– Вы верите в искупление?

– Мне все равно, – сказал Алессандро, пихнув тарелку ко мне, – что вы делали в Риме или в других местах. Но Сиена – это мой город. Что вы здесь забыли?

– Это что, допрос? – спросила я с набитым ртом. – Мне позвонить адвокату?

Он подался вперед, понизив голос:

– Да для меня вас посадить… – Он прищелкнул пальцами у меня перед носом. – Вы правда этого хотите?

– Знаете, – сказала я, накладывая побольше еды себе на тарелку в надежде, что он не заметит, как у меня дрожат руки, – силовые методы со мной никогда не срабатывали. Может, с вашим семейством они творили чудеса, но, если вы забыли, мои предки никогда особо не пугались.

– Хорошо. – Он откинулся на спинку стула, меняя тактику. – Тогда так: я оставлю вас в покое при одном условии – держитесь подальше от Евы-Марии.

– А почему вы при ней это не сказали?

– Она особенная женщина, и я не хочу, чтобы ей было больно.

Я отложила вилку.

– А я, значит, хочу? Вот как вы обо мне думаете?

– Хотите знать, что я о вас думаю? – Алессандро оценивающе посмотрел на меня как на дорогой артефакт, выставленный на продажу. – Я думаю, что вы красивы, умны… отличная актриса… – Видя мое замешательство, он нахмурился и продолжил более резким тоном: – И кто-то заплатил вам круглую сумму, чтобы вы приехали и притворились Джульеттой Толомеи…

– Что?!

– …и частью вашего задания является втереться в доверие к Еве-Марии. Но этого я не допущу.

Я просто не знала, что отвечать. К счастью, его обвинения были настолько абсурдны, что я от изумления даже не обиделась.

– Почему, – сказала я наконец, – вы не верите, что я Джульетта Толомеи? Потому что у меня глаза не голубые?

– Вы хотите знать почему? Я вам скажу почему. – Он подался вперед, поставив локти на стол. – Джульетта Толомеи мертва.

– Тогда как вы объясните, – тоже подалась я вперед, – что я сижу здесь?

Казалось, он смотрел на меня целую вечность, что-то ища в моем лице – и не находя. В конце концов он отвел глаза. Его губы были сжаты в тонкую линию. Я поняла, что по какой-то причине мне не удалось его убедить и, возможно, никогда не удастся.

– Знаете что? – Я оттолкнула стул и встала. – Я, пожалуй, приму ваш совет и не буду обременять Еву-Марию своим обществом. Поблагодарите ее от меня за концерт и ужин и скажите, что она может забрать свою одежду в любой момент. Я ее уже не ношу.

Не дожидаясь ответа, я гордо отошла от стола и покинула ресторан не оглядываясь. Свернув за первый же угол, я почувствовала, как на глаза навернулись злые слезы. Несмотря на высоченные каблуки, я перешла на бег. Меньше всего мне хотелось, чтобы Алессандро меня нагнал и принялся извиняться за грубость, если у него хватит на это такта.


Возвращаясь в гостиницу, я выбирала малоосвещенные и малолюдные улочки. Шагая в темноте и надеясь, что иду правильно, я была так занята напряженным пережевыванием разговора с Алессандро, вернее, запоздало пришедшими в голову колкостями, что не сразу заметила слежку.

Поначалу было странное ощущение, что я не одна. Но вскоре я поняла: сзади кто-то идет. Когда я шла, я различала тупые звуки шагов в обуви на мягкой подошве и шорох одежды моего преследователя, но стоило остановиться, как все стихало и меня обступала зловещая тишина.

Круто свернув на первую попавшуюся улицу, я боковым зрением заметила сзади движение и силуэт мужчины. Либо я схожу с ума, либо это тот же отморозок, который шел за мной от палаццо Толомеи. В памяти та встреча отпечаталась в разделе опасных, и теперь, распознав фигуру и походку, мозг врубил оглушительную тревожную сирену, от которой все рациональные мысли вылетели из головы. Я скинула туфли и второй раз за вечер припустила бегом.

III.II

И я любил? Нет, отрекайся, взор:

Я красоты не видел до сих пор!

Сиена, год 1340-й от Рождества Христова

Ночь обещала немало веселья и проказ.

Едва Ромео с кузенами немного отошли от башни Марескотти, как бросились за угол дома, задыхаясь от смеха. Сегодня вечером улизнуть из дома оказалось легче, чем обычно: в палаццо Марескотти все было вверх дном по случаю нагрянувшей в гости родни из Болоньи. Отец Ромео, команданте Марескотти, не переставая ворчать, велел устроить званый обед с музыкантами, чтобы утереть болонцам нос. В конце концов, что может предложить Болонья, чего не в силах удесятерить Сиена?

Отлично зная, что они в очередной раз нарушают комендантский час, Ромео с братьями торопливо надели яркие карнавальные маски, верные спутницы своих ночных эскапад. Пока они возились с узлами и завязками, мимо в сопровождении мальчишки с факелом прошел знакомый мясник, неся на крюке огромный окорок. Впрочем, мяснику хватило смекалки не подавать виду, что он их узнал: когда-нибудь Ромео станет хозяином палаццо Марескотти и сам будет выбирать поставщиков провизии.

Справившись наконец с масками, молодые люди снова надели бархатные шляпы, надвинув их поглубже. Один из них перехватил лютню, которая висела у него за спиной на ленте, и взял несколько мажорных аккордов.

– Джу-у-у-льетта! – запел он задорным фальцетом. – Я стал бы твоей пти-и-ичкой, такой маленькой нескромной пти-и-ичкой. – Пение он сопровождал птичьими прыжками, и все, кроме Ромео, покатывались со смеху.

– Очень смешно, – нахмурился Ромео. – Посмейся еще над моими ранами – и получишь парочку собственных!

– Идемте же, – вставил кто-то, воспользовавшись паузой. – Иначе она ляжет спать и твоя серенада станет колыбельной!

Если говорить о расстоянии, идти им было недолго – каких-то пятьсот шагов, – но на деле это обернулось настоящей одиссеей. Несмотря на поздний час, на улицах было не протолкнуться: горожане общались с приезжими, продавцы – с покупателями, пилигримы – с ворами, и на каждом углу торчал пророк с восковой свечой, громогласно проклинавший мерзости бренного мира, провожая проходящих мимо проституток тоскливым взглядом, какой можно увидеть у собак, следящих за длинной связкой сосисок.

Проложив себе путь локтями, перепрыгнув через канаву там, через нищего – здесь, пробравшись, согнувшись в три погибели, под телегами с товаром и портшезами, молодые люди оказались у площади Толомеи. Вытянув шею посмотреть, почему толпа застыла в неподвижности, Ромео разглядел раскрашенную статую, покачивавшуюся в ночном воздухе на ступенях церкви Святого Христофора.

– Смотрите, – сказал один из его кузенов. – Толомеи пригласили на ужин святого Христофора! Что-то он не потрудился приодеться. Стыд, да и только!

Они благоговейно смотрели на факельное шествие от церкви к палаццо Толомеи, и Ромео вдруг понял, что это шанс войти в запретный дом через парадный вход, вместо того чтобы глупо отираться под предполагаемым окном Джульетты. Длинная процессия знатных горожан тянулась за священнослужителями, несшими статую святого, и все они были в карнавальных масках. Все знали, что мессир Толомеи несколько раз в год устраивает маскарады, чтобы изгнанные из Сиены союзники и провинившиеся перед законом родственники могли спокойно попасть в дом (иначе на балу попросту было бы некому танцевать).

– Сдается мне, – сказал Ромео, чтобы подбодрить кузенов, – что мы повисли на каблуках Фортуны. Неужели она помогает нам только затем, чтобы в единый миг раздавить и хорошенько посмеяться? Идемте!

– Подожди! – сказал один из них. – Я боюсь…

– Ты боишься слишком рано! – оборвал его Ромео. – О, храбрые господа!

Суматоха на ступенях церкви Святого Христофора была именно тем, чего не хватало Ромео, чтобы вынуть факел из подставки и выбрать ничего не подозревавшую жертву: пожилую вдову без компаньонки.

– Прошу вас, обопритесь на мою руку, – сказал он. – Мессир Толомеи велел позаботиться о вас.

Женщина отнюдь не выказала недовольства при виде крепкой, мускулистой руки и нахальной молодой улыбки.

– Впервые такое внимание, – сказала она с достоинством. – Но Толомеи явно умеет загладить вину.

Все, кто не видел своими глазами, сочли бы это невозможным, но, оказавшись в палаццо, Ромео вынужден был признать, что Толомеи перещеголяли Марескотти в количестве фресок. Не просто каждая стена открывала очередную страницу триумфа Толомеи в прошлом и благочестия в настоящем, но даже потолки служили прославлению богобоязненности семейства. Будь Ромео один, он бы задрал голову и с открытым ртом рассматривал мириады экзотических существ, бороздивших этот частный рай, однако об уединении приходилось только мечтать. Ливрейные стражи в полном вооружении истово вытянулись у каждой стены, и страх быть узнанным пересилил дерзость и заставил Ромео рассыпаться в подобающих комплиментах вдове, когда все выстроились для первого танца.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

Цитаты из пьесы У. Шекспира «Ромео и Джульетта» приводятся в переводе T. Л. Щепкиной-Куперник.

2

От ит. principessa – принцесса.

3

Девственница-вегетарианка, «синий чулок».

4

От англ. birdie – чудной, с заскоком.

5

Извините! (ит.)

6

Господи! (ит.)

7

Крестная мать (ит.).

8

С благополучным возвращением! (ит.)

9

В оригинальные строки шекспировской пьесы Ева-Мария вместо «Вероны» вставляет «Сиену».

10

Дорогой (ит.).

11

Добрый день… Добро пожаловать, капитан (ит.).

12

Это проблема? (ит.)

13

Никаких проблем (ит.).

14

Графиня (ит.).

15

Прекрасной фигуре (ит.).

16

Да? (ит.)

17

Хорошо… (ит.)

18

Проклятие на стене (ит.).

19

Салернитано Мазуччо (ок. 1415 – ок. 1475) – итальянский писатель.

20

Луиджи Да Порто (1485–1529) – итальянский писатель и историограф.

21

Артур Брук – английский писатель и поэт.

22

Дорогая Диана (ит.).

23

Екатерина Сиенская, урожденная Катерина ди Бенинкаса (1347–1380) – католическая святая. Отличаясь крайним аскетизмом, несколько лет питалась лишь освященной гостией (причастием). В память о мистическом обручении св. Екатерины с Христом по улице Фортебранда, где стоит дом, в котором она жила, до сих пор проходит «нечестивое» карнавальное шествие, а в самом доме сохранился нетронутым очаг, над которым св. Екатерина однажды застыла в молитвенном экстазе, и пламя касалось ее лица, не обжигая его.

24

Мелкая монета, одна сотая часть итальянской лиры.

25

Усадьба Томаса Джефферсона на юге штата Виргиния.

26

Здесь и выше – цитаты из «Оды к греческой вазе» Дж. Китса.