Читать онлайн книгу «Живая сила. Дневник ликвидатора» автора Сергей Мирный

Способность человеческих существ выживать – в одиночку и совместно – в самых тяжелых условиях, которые создает природа и сами эти существа, просто-таки поразительна. Suefeld P. Extreme and Unusual Environments.In Handbook of Environmental Psychology, vol. 1, ed. Stokols D., Altman T., 863–887. New York: Wiley, 1987. Р. 878.(Сюфельд П. Экстремальные и необычные среды. В кн.: Психология человека в окружающей среде (Учебник). Т. 1. С. 863–887. Нью-Йорк, Вайли, 1987. С. 878.)

РАДИАЦИЯ (радиоактивное излучение, ионизирующее излучение) – невидимые глазу частицы и энергия, испускаемые в пространство неустойчивыми ядрами атомов (радионуклидами) при распаде. Радиация – важный экологический фактор, воздействующий на живые организмы. Энциклопедия по охране труда

Вместо введения

От Совета Министров СССР[1]

Как уже сообщалось в печати, на Чернобыльской атомной электростанции, расположенной в 130 километрах севернее Киева, произошла авария. На месте работает правительственная комиссия под руководством заместителя Председателя Совета Министров СССР т.[2] Щербины Б. Е. В ее состав вошли руководители министерств и ведомств, видные ученые и специалисты.

По предварительным данным, авария произошла в одном из помещений 4-го энергоблока и привела к разрушению части строительных конструкций здания реактора, его повреждению и некоторой утечке радиоактивных веществ. Три остальных энергоблока остановлены, исправны и находятся в эксплуатационном резерве. При аварии погибли два человека.

Приняты первоочередные меры по ликвидации последствий аварии. В настоящее время радиационная обстановка на электростанции и прилегающей местности стабилизирована, пострадавшим оказывается необходимая медицинская помощь. Жители поселка АЭС[3] и трех близлежащих населенных пунктов эвакуированы.

За состоянием радиационной обстановки на Чернобыльской АЭС и окружающей местности ведется непрерывное наблюдение. Газета «Правда» (орган Центрального комитета Коммунистической партии Советского Союза) от 30 апреля 1986 года (страница 2, правый нижний угол – самое нечитаемое, «потайное» место в газете)

Дорога в Чернобыль

ПОВЕСТКА

лейтенанту Мирному С. В.

Предлагаю вам «6» июня 1986 г. К 8.00 часам явиться в Дзержинский райвоенкомат г. Харькова для убытия на учебные сборы сроком на 25 дней.

При себе иметь: паспорт, военный билет, комс. билет, две пары нательного белья, два полотенца, две пары портянок или носков, два носовых платка, исправную обувь и одежду, принадлежности личного туалета.

ВРИО[4] Дзержинский райвоенкома Подполковник (Костюк) <кудрявая подпись>

[На подписи – фиолетовая КРУГЛАЯ ПЕЧАТЬ:

в центре – герб СССР;

по окружности печати – текст: «Дзержинский районный военный комиссариат гор. Харькова Харьковской области»]

Адаптация к радиации

– Адаптация – к РАДИАЦИИ?

Конрадин Кройцер, редактор эко-бюллетеня «Nux»[5], удивленно воззрился на меня.

Год 1993-й. После Чернобыля прошло 7 лет. Я только что закончил публичную лекцию в швейцарском городе Базеле.

– Ну да, – повторил я, пожав плечами, – а что тут такого?.. Адаптация к радиации.

Мы смотрели друг на друга как с разных берегов речки: только один ее давно перешел и думать забыл, что она есть, а другой и не подозревал о ее существовании:

– АДАПТАЦИЯ, то есть привыкание, приспособление – к радиации?!!

…Первый облученный человек в моей жизни был Женя. Химфак университета он закончил на несколько лет позже меня, а в Чернобыль в 1986 году попал месяца на полтора раньше – в мае. От него-то я и узнал, что там первые 3 дня человек сидит в лагере – в зону не ездит. Чтоб организм адаптировался.

Так я и не узнал, правда это или нет. Когда я, свято уверенный, что так оно и есть, по прибытии на следующее утро вышел поглядеть, как колонна моей новой роты выезжает на разведку, старый, уже сдающий дела командир роты махнул мне: «Поехали! Чего стоишь?» И ребята из моего взвода замахали руками приглашающе: «Давай, поехали, товарищ лейтенант! В наш броник!» Ничего не оставалось, как в этот самый броник – бронированную разведывательно-дозорную машину – залезть.

Первый выезд – по Рыжему Лесу…

Едем по трассе, ребята показывают поверх сосен, вдалеке – «Вон АЭС, а вон то – 4-й энергоблок виднеется…» Здание как здание – промышленное длинное белое; энергоблок, как коробка, над ним выступает, все вроде целое… Как раз там, где видно было лучше всего – на повороте трассы «у Факела», раскрашенной бетонной эмблемы Чернобыльской АЭС, – мы и намеряли больше всего: 1200 миллирентген в час – 1,2 рентгена в час… Это приблизительно… Ну, что-то около ста тысяч нормальных природных уровней радиации… Короче, съездили.

Вернулись.

Поужинали.

Лег спать.

Ничего.

В смысле физических ощущений – ничего.

А на второй день проснулся, когда еще и 5 утра не было, наверно.

И порысил через освещенный солнцем, какой-то прозрачный, пустой, нереальный спящий палаточный лагерь – в сортир.

Пардон, по-большому.

И до подъема – до 6.00 – еще посетил его. Трижды.

Так сказать, «по тому же вопросу».

Странно… Обычно, когда попадаешь в армию, проблемы как раз «наоборот»: все эти каши армейские постоянные, плюс, наверно, нервный стресс, плюс непривычный режим – в итоге первые дни делаешь это – если вообще делаешь – скорее по привычке, чем по необходимости.

Что ж я такого съел? Да ничего вроде… Странно.

Ой, опять!..

Медпункт! Я ж знаю, где палатка батальонного медпункта! Над ней белый флаг с жирным красным крестом развевается…

Только б она была открыта… Пару таблеток активированного угля – и все будет в норме. С кем не бывает…

Вход в палатку застегнут на пуговицы – продолговатые беленькие деревяшки. Вертикальный ряд до пола. Расстегиваю… Прохожу темный тамбур – на полусвет из шатра палатки. Пустота, чистота… Сбоку от окошка столик, прикрытый марлей. Приподнимаю… Скляночки, баночки, таблеточки… Роюсь… Активированного угля нет.

А больше тут и искать негде: топчан, покрытый клеенкой, и больше вообще ничего нет. Проклятье! Медпункт батальона радиационной разведки…

До завтрака – 6.30 – еще несколько посещений сортира…

Да что ж это такое?!

Есть побоялся (хоть хотелось так, что еле-еле сдержался), выпил чая, пожевал корку хлеба.

Подлавливаю начмеда – начальника медицинской службы батальона, тоже лейтенант из запаса, только старший: с достоинством шествует на завтрак, на гордо расправленных плечах погоны со змеями несет. Спрашиваю. И… Оказывается, в медпункте батальона вообще нет активированного угля. Ни одной таблетки. На 500 человек!

Шиплю ругательства сквозь сжатые зубы…

Черт побери! В сортир опять хочется…

А НАДО – на разведку: колонна бронированных машин роты вытянулась, ждет.

Ну, поехали…

Ощущение – как гранату проглотил, круглую оборонительную Ф-1, «лимонку», с радиусом разлета осколков 200 метров…

В Чернобыль приехали на стоянку, вроде полегчало… Но чувствую – опять поджимает… Едем на разведку – маршрут Рыжий Лес-2 – КА-РА-УЛ!! Что счас будет?!.

По трассе машины одна за одной, как на центральной улице… Да и ребят просить остановить… Неудобно… Выехал, называется, на разведку!.. Ну – потерплю, пока свернем… Если смогу… Терплю… Еле терплю…

Свернули с трассы… Ну счас остановимся – и тогда!!!

Ну – еще миг! Сначала сделаем работу, замеряем уровень, потом я вроде невзначай, типа в порядке отдыха: «Пожалуй, схожу-ка я за кустики», как бы резвлюсь…

Дозиметрист спрыгивает, на ходу перехватывая поудобней дюралевый держак с зондом, делает несколько шагов от машины к кустам. Ну! не тяни ж ты…

Спрыгнуть с броника, сказать «подождите», зайти за куст, спустить штаны до колен – и – о!

«29 миллирентген в час».

…Спрыгнуть с броника, зайти за куст, спустить штаны и присесть – свесив яйца на 29 миллирентген в час…

Это, в общем-то, и немного… (черт побери! что значит немного?!! Это 2000 (две тысячи) нормальных уровней!) – немного…

Но сесть на корточки…

Я только зубами заскрипел: «Поехали».

…а если с броника? Рукой за скобу, а задницу свесить за броник – полтора метра высоты… Я представил себе «броник, вид сзади»: вертикальный кормовой лист брони – расписанный веером разлетающихся «осколков»…

– ПОЕХАЛИ.

2-й замер – в селе без людей, и следующий, и все последующие: дозиметрист меряет – цифра, соотносишь ее – с чем?! – с чем ты ее, к черту, можешь соотнести??!!..

…присесть на эту землю, опустив яйца, все «приданное имущество», потроха – к земле…

И так и ездил я до конца маршрута, желая, изнемогая и не смея. И терзаясь! – о, как терзаясь… Что – муки неразделенной любви?! – утонченное наслаждение жизнью – в сравнении с ЭТИМ!..

Кидаемый из жара в холод, и из стороны в сторону на ухабах и кочках, и из холода в жар, покрываясь испариной от невероятных усилий, протрясся я в нутре броника весь этот маршрут.

И все время, когда мы уже ехали по дороге – по трассе мимо АЭС и на Чернобыль, – все время лихорадочно прикидывал, глядя на обочину – то на левую, то на правую: «Здесь? А какой там уровень? А вон там?.. Уже проехали… А тут – голяк, ни кусточка! Ладно… Там? Людей много… Машин по трассе до черта!» В голове ватная каша… Сцепленные зубы… только слюну сглатываешь – когда можешь…

Наконец дорываешься до сортира.

Встаешь – обновленный, легкий… Минут на 15.

И все начинается опять.

…Кто-то из советских фигуристов… ну, не то чтоб жаловался, а так – обращал внимание: когда штангист толкает штангу, ему позволительна любая гримаса (а также рык, грр и пр.), а фигурист, толкая вверх свою партнершу – тоже отнюдь не невесомую – и которую, в отличие от штанги, уронить не моги! – да еще на скорости, на льду!! – должен мило улыбаться, как бы от счастья млея. Вот так и я, тратя 105 % имеющихся сил, чтоб не усраться, чтоб мышцами живота, брюшины давить, ежемгновенно держать – эту клятущую периодически взрывающуюся «лимонку» в животе, – давя, мня, жмя внутри этот взрыв, – одновременно ходил, залезал в броник, спрыгивал с него, получал приказания, отдавал приказания, улыбался где надо – чувствуя себя как фигурист, завидующий штангисту – и еще как завидуя фигуристу! И желая каждую минуту – миг каждый!!! – одного – одного-единственного!!! – спустить штаны и сидеть в любом скрытом от людского взора месте, пусть даже сортире наизагаженнейшем – счастливо… Где тут поблизости?!!!

…Хорошо хоть отдание чести старшим в Чернобыле было похерено в те дни всеми, а то, боюсь, с честью у меня в эти дни получилось бы неважно…

И я ж никуда не могу от этого деться! Не могу ж я отказаться ехать в разведку – «Извините у меня расстройство» – ржачка будет на весь лагерь: «А новый лейтенант не успел съездить, а уже усрался по колено!» А если я этой напасти – вообразить страшно! – где-то на разведке не сдюжу, так я до конца своей чернобыльской карьеры, что б я ни делал, буду – «А-а, это тот лейтенант, который…»

На третий день сил моих на поддержание положенного по уставу «молодцеватого вида» уже не хватало; по-моему, у меня температура поднялась, лихорадило, я уже ничего из себя не изображал и сконцентрировался вокруг одной, основной, главной, основополагающей цели:

НЕ УСРАТЬСЯ.

И на маршруте разведки Пруд-охладитель так меня скрутило, что я забился в глубь броника, как куль, будто додремываю…

…В этот день я в первый раз был допущен в штаб. Показал часовому – обтерханному и апатичному «партизану»[6] – свой пропуск – прямоугольник плотной бумаги с моей фамилией и инициалами, с пустой круглой печатью, внутри нее «№ 16» (и все, больше никаких опознавательных знаков! – чтоб враг повесился от любопытства, но так и не узнал, куда ж он по этому пропуску может проникнуть…) – я первым делом устремился на поиски сортира. Сортир в штабе, в здании бывшего Чернобыльского райкома партии[7] и райисполкома, обеспечивал интимность: кабинки были разгорожены, и даже створки спереди прикрывались. Мечта… Я уединился.

Счастливый – говорю это без тени иронии и преувеличения – счастливый, понес я данные в разведотдел, чувствуя себя могучим, легким и невесомым…

Минут на 10.

И тут меня осенило – в штабе ж должен быть медпункт!

И получше, чем в лагере, – уж активированный-то уголь там есть!

Нашел. Узковатая комната, с окном в торце. Цивильного вида молодой холеный доктор и молодая же медсестра – волнистые, с волнующим отливом волосы. Белые халаты…

– Добрый день. – Мои побитые рыжие б/у[8] сапоги, еще коробом сидящая новая форма – резкий контраст этому стерильному уюту. Я как можно вежливее и одновременно с замиранием сердца:

– Добрый день, извините, у вас активированного угля не найдется?

Прервав любезный разговорчик, доктор немного покопался и подал мне… Не-е-ет, не упаковку, 10 таблеток, о которой я жгуче мечтал, а заранее отрезанную от нее прозрачную полоску с двумя таблетками.

– А еще не найдется? – выпалил я, вулкан внутри меня уже вовсю бурлил…

– Ну вообще-то мы по столько не даем… – и он подал мне еще одну полоску.

…4 таблетки лекарства, вся упаковка 10 штук которого стоит четыре копейки! О бессмертная – в отличие от своих пациентов – бессмертная советская военная медицина!..

И, протягивая мне эту полоску жалкую, они обменялись с медсестрой такими понимающе-насмешливыми взглядами отлично себя чувствующих людей… ЧТОБ ВЫ УСРАЛИСЬ!

Я, собрав в кулак всю свою волю (или чем там я счас сдавливаю свои потроха!), не спеша, неторопливо (держусь из последних сил!!) прячу шелестящие полоски в офицерскую сумку (не хватало только в главном штабе…!!!) и, улыбаясь как можно обаятельней:

– Большое спасибо. А то самогон ну такой вонючий – просто сил нет. Теперь хоть есть чем почистить. Спасибо от всего коллектива. Выручили. Выпьем и за ваше здоровье. Обязательно.

Я защелкнул сумку и прочувствованно, честно посмотрел им в глаза…

Закрываю дверь – неторопливо, с достоинством, вполне благополучный и уверенный в себе человек…

…два вытянувшихся лица смотрят на меня как загипнотизированные – уязвленные в лучших своих чувствах… Так вам и надо, крысы тыловые, благодетели копеечные…

…и едва прикрыв – пулей в сортир!!!!

Занято!!!!! Все кабинки в бывшем райкомовском туалете, рассчитанном на совсем иной ритм жизни, – заняты!!! Черт побери! Я изо всех сил сдерживаюсь, обжимая мышцами живота, обжимая, обжимая уже разорвавшуюся внутри «лимонку», сдерживаясь, прохаживаюсь перед рядком кабин, поднимаюсь на цыпочки, тяну шею, голову назад, закусываю верхнюю губу, весь внутри, из последних сил, прошагиваю пространство от окна до дверей – обратно, мимо кабинки, обратно… Чтоб вы пропали!.. Во-о-от – плотный майор вышел, одергивая куртку, – вожделенное очко освободилось, у меня еще хватает сил не спеша, как бы нехотя войти… Ка-айф…

Потом запил сразу две таблетки водой из-под крана… А туалет, хоть и в таком не последнем месте, как штаб Оперативной группы Министерства обороны СССР, все ж изрядно вонюч… Загадили… Кто ж рассчитывал на такую «пропускную способность»…

…И снова походы – побеги! – полеты… – в сортир!!!

Выходишь легкий, прозрачный, как стеклышко, звенишь от пустоты (который день не жрешь!), как младенец невинный светишься…

10 минут – новая «лимонка»… И опять!

Пропади все пррропадом!

А на следующий день…

Я открыл глаза.

И понял, что спал спокойно. Умиротворенно гляжу в потолок палатки. Но на всякий случай на завтрак – только чай.

Новый маршрут разведки…

Нормально. Какое ж это счастье – каждую секунду не… ну, понятно.

К обеду я уже хлебал из чьего-то котелка одолженной ложкой (свой котелок, совсем новый, до сих пор не удосужился отмыть кипятком от густой солидольной смазки).

В лагере взял у старшины чистый комплект белья и пошел – впервые за все эти дни без просвета – в баню…

Должен честно признаться: не один раз за эти дни бывало: изнемогаешь под этим напором изнутри, чувствуешь – надо, пардон, газы выпустить, только разожмешься… и тут же ощущаешь, что это, мягко говоря, совсем не газы, – сдавливаешь – поздно!.. – успело просклизнуть: ощущение, забытое с детства… через какое-то время от тепла тела это подсыхает (а «лимонка» внутри уже опять сдетонировала – где сортир?!)…

Посему после бани старые шмотки – тонкие летние кальсоны и нательную рубашку – я очень тщательно одно в другое позаворачивал. Занес этот свой тючок в палатку старшины, где он жил (спал) и хранил скарб ротный, и закинул на гору грязного исподнего в углу (такой себе «апофеоз войны» в миниатюре), тщательно проследив, чтоб «мое» смешалось с другими неразличимыми комками несвежего белья. Чтоб старшина, разворачивая все это – пересчитывая перед отвозкой в прачечный отряд, – не смог случайно идентифицировать мое…

И умелся из палатки с барахлом старшины, ощущая себя легко.

Адаптация к радиации состоялась.

Главный прибор

Год 1983-й. Лето.

До Чернобыля – 3 года. О чем никто не подозревает.

Развертывание.

Кадрированный[9] батальон радиационно-химической разведки – единственный на весь немаленький Киевский военный округ, охватывающий центр и восток Украинской ССР[10], разворачивается в полк.

Полк радиационно-химической разведки.

На месяц.

Учебные военные сборы.

На роту – сотню человек – один кадровый военный. Командир роты.

Все остальные – «партизаны»: из запаса, резервисты.

В нашей роте кадровых вообще нет – командир роты тоже «партизан», Николай, старший лейтенант запаса.

А самый старший по званию в роте – Сэм, командир 1-го взвода – капитан.

Сэм – Семен – кандидат биологических наук. Старший научный сотрудник института медрадиологии. Красавец-бородач, остроумный, живой, жизнелюбивый. Еврей. Сэм – по возрасту один из самых старших в роте и, наверно, самый мудрый.

А я – один из самых молодых. В своем 3-м взводе я – командир – моложе почти всех. Лейтенант.

…Имитация начала атомной войны. Весело…

Во время перекура Сэм:

– А как ты думаешь – какой прибор в БРДМе главный?

БРДМ (точнее, БРДМ-2рх) – бронированная разведывательно-дозорная машина, модель 2, дооборудованная для ведения, кроме обычной, еще и радиационной и химической разведки.

Внешне похож на широкий катер с четырьмя колесами. Под боковыми листами брони спрятаны еще две пары дополнительных колес, поменьше: когда они выпускаются из-под брюха, БРДМ может переползать через рвы и окопы.

Вес 7 тонн. Мотор 140 лошадиных сил.

Экипаж – 4 человека: командир, водитель, стрелок, химик-разведчик.

Наверху на вращающейся бронебашне – два спаренных пулемета: КПВТ – крупнокалиберный пулемет Владимирова танковый (диаметр пули 14,5 миллиметра, прицельная дальность – отличный оптический прицел! – 1,5 километра, но и за 3 километра пехота залегает, когда эти считай что микроснаряды диаметром полтора сантиметра начинают рядом в землю чвакать – «неприцельно») – и противопехотный 7,62 мм ПКТ – пулемет Калашникова танковый.

Броня защищает не только от пуль и осколков, но и на две трети от гамма-излучения (внутрь проходит только треть того, что снаружи).

Корпус герметизирован, и есть фильтр для очистки закачиваемого внутрь забортного воздуха – при движении по местности, зараженной химическим, биологическим оружием или радиоактивными веществами. При этом в запечатанном бронике поддерживается избыточное давление, чтоб, если есть неплотности, воздух по ним уходил из броника наружу и тем самым не давал «зараженному» забортному воздуху и пыли просачиваться вовнутрь…

Система поддержания давления в шинах, если их продырявит пулей или осколком (не очень сильно, правда).

В воде броник не тонет. На плаву скорость – до 8 км/ч. По шоссе – до 110. Из грязи сам себя лебедкой вытаскивает…

И приборов в нем напихано немало…

Какой же из них самый главный? Сразу и не сообразить…

Нет, надо представить себе, как это будет реально.

Вот – война…

Раньше как? Для наступления в обороне противника выискивали самое слабое место и против него концентрировали свои войска для создания превосходства «в живой силе и технике», чтоб прорвать фронт… А сейчас все наоборот: определяется самое сильное место противника, по нему наносится ЯДЕРНЫЙ УДАР, самое сильное место сразу становится самым слабым, в прорыв вводятся войска, и на повышенной скорости (скорость – чтоб быстрее «зараженную местность» проскочить, чтоб меньше (по возможности, разумеется) свою «живую силу» облучать – а то она, чего доброго, «боеготовность» потеряет…), подавляя очаги сопротивления противника, преодолевают зараженную местность с высокими уровнями радиации – и выходят в тыл противника… Противнику, кстати, вся эта процедура тоже может очень сильно не понравиться, он «окажет (например) ожесточенное сопротивление» и по тому ж таки месту – по нашим «победоносным войскам» то есть – тоже какой-нибудь дрянью запуляет… А впереди всех – между нашими и «вашими» – радиационно-химическая разведка… Замечательно…

Какой же прибор в такой обстановке главный?

Артиллерийская буссоль? Давать артиллеристам целеуказание, чтоб они эти самые «очаги сопротивления» огнем подавляли – противник же, гад, небось, и отстреливаться будет: кому ж понравится, когда тебя в «слабое место» превращают?..

Бортовой встроенный рентгенометр? Высокие уровни радиации мерять, из машины не вылезая? Как-никак, внутри гамма-уровень в 3 раза меньше по сравнению с тем, что «на дворе»…

Или, наоборот, ДП-5 – дозиметрический прибор, его химик-разведчик на ремне тягает – мерять уровни радиации точнее?

ВПХР – войсковой прибор химической разведки? Еще один «черезплечный ящичек» – определять наличие и концентрацию боевых ОВ – отравляющих веществ – удушающего, парализующего, кожно-нарывного действия?..

Рация! Чтоб все эти данные своим передавать!

Или самое главное – обозначить заражение на местности? Для этого есть «флажки» – стальные пруты в палец толщиной, метр с чем-то длиной, заостренные внизу, вверху желтый флажок; на нем пристрочен кармашек, куда полагается вкладывать записку: название ОВ и его концентрация (или уровень радиации), дата-время замера, подпись… Специальные пиропатроны встреливают эти «дротики» в землю, – да с такой силой, что они могут пробить доску-«пятидесятку» (толщиной 5 сантиметров!), – а если развернуть «дротико-стрелятельную» установку под углом 45 градусов к земле (что, конечно ж, категорически запрещено) – то «дротики» летят метров на 80, при случае и отстреливаться от врага можно…

Да нет же, о чем я? Биоанализатор автоматический! Он, наверно, и самый дорогой из приборов: определяет наличие в воздухе вирусов-микробов-бактерий болезнетворных, если противник биологическое оружие применил…

…Много чего в БРДМе напаковано – и – о-о-ох! – много чего – «в случ-чего» – от него понадобится…

Но какой же из приборов главный?

– Н-ну, наверное, – говорю я, – н-наверное…

Сэм так грустно на меня взглянул:

– ЧЕЛОВЕК.

– То есть?..

– Человек. Самый главный прибор в машине радиационно-химической разведки – ЧЕЛОВЕК. Пока ты чирикаешь что-то там по рации, значит, и другой человек может пройти. Перестал – что-то не так, надо новый экипаж высылать.

…Развертывание полка экзотического вида войск – радиационно-химической разведки.

Опушка хвойного леса – Харьковская область, Украинская ССР, Союз Советских Социалистических Республик. Лето 1983-го. До Чернобыля 3 года…

Воспоминания закончены.

Перехожу к существу.

В экспериментальных науках перед тем, как излагать результаты и выводы, положено не только описать условия, в которых эксперимент проводился, – но и тот прибор, которым делались измерения. Чтоб знать его возможности и их пределы. Знать, где ему можно доверять, а где нельзя.

Следуя этому здоровому профессиональному правилу, с учетом ценного замечания Сэма (1983), сообщаю основные, как выразились бы военные, ТТХ «главного прибора».

Приложение 1

Тактико-техническая характеристика

ГЛАВНЫЙ ПРИБОР

Наименование – Мирный Сергей Викторович.

Пол – мужской.

Возраст – 27 лет.

Вес – 76 кг.

Рост – 178 см.

Размер обмундирования – 50[11].

Размер обуви – 43[12].

Размер головного убора – 60.

Размер противогаза – 3.

Воинское звание – лейтенант запаса.

Военная специальность:

– командир взвода РХР (ВУС[13] 0098001, воинская часть №…, 1983);

– командир мотострелкового взвода (ВУС 0001, военная кафедра при Харьковском университете, 1976–1980).

Гражданская специальность:

– химик (физическая химия, Харьковский университет, 1980).

Сердце в норме, легкие чистые.

Припадки – отрицает (невропатологи на медосмотрах никогда не пишут «нет», когда ты им говоришь «не бывает», пишут – «отрицает»).

Психически больные родственники – отрицает.

Судимостей и родственников за границей нет. (Это, отрицай не отрицай, а проверят сто раз, так что точно – нет.)

Тип темперамента – сангвиник.

Чувство юмора – не отрицает.

Составлено по состоянию на 1.06.1986.

Примечание 1.

Если вышеупомянутый прибор (далее – «прибор») что-то слышал, видел… или каким-либо иным (из дальнейшего станет ясно, каким именно) способом САМ что-либо воспринимал – то об этом так и будет сказано, что называется, «от первого лица». А если «прибору» о чем-то сказали – то именно так и будет тут написано: «мне сказали, что…», «такой-то сказал».

Если «прибор» что-то помнит плохо (или знает недостаточно), он не постесняется сообщить об этом плачевном обстоятельстве. И если, наконец, что-то мешало органам восприятия «прибора», об этом тоже будет упомянуто.

Потому что и без «прибора» уже такие горы брехни вокруг чернобыля наворочены…

Примечание 2.

Слово «чернобыль» (с маленькой буквы) будет употребляться в значении «территория, задетая аварией», «все порожденные аварией последствия». Чтобы не путать с вполне конкретным экс-населенным пунктом (12 тыс. жителей на момент аварии), экс-райцентром Киевской области городом Чернобыль (с большой буквы), часто в этих рассказах упоминаемым.

«Потеря боеспособности»

Учиться военному делу настоящим образом.

В. И. Ленин Лозунг, висевший на военной кафедреХарьковского университета и во всех военных заведениях и воинских частях СССР

У вас может возникнуть вопрос:

– А зачем меня учили «на лейтенанта»?

Я ж гражданский человек – химик; не в военное училище поступал – в университет.

Это нам объяснили на первой же – секретной – лекции на военной кафедре университета (на этой кафедре обязаны были проходить военную подготовку все «годные» по состоянию здоровья студенты-парни и даже девчата нескольких факультетов – их учили на медсестер и переводчиц).

Так вот, будущие лейтенанты – командиры мотострелковых взводов (это то, что раньше называлось пехотой) – на первой же лекции узнали:

Оказывается, солдат рассчитан в среднем на – сколько б вы думали – времени «современного общевойскового боя» (то есть боя, в котором участвует и пехота, и артиллерия, и авиация над полем боя)?

Ни за что не догадаетесь.

Солдат рассчитан аж на 40 минут современного боя.

Дальше или ранен, или убит. «Потерял боеспособность», короче.

А младший офицер? То есть – для определенности – лейтенант, командир взвода?

Тоже ни за что не догадаетесь.

Потому что он рассчитан – аж на 20 минут.

20 минут – вдвое меньше, чем его подчиненному-солдату, – жить ему и действовать на поле современного общевойскового боя.

Что абсолютно понятно: убить солдата – это убить одного солдата; а вывести из строя офицера – это дезорганизовать как минимум действия целого взвода – трех десятков вооруженных человек.

Офицер – всегда более желанная цель для противника.

Потому-то нас и учили: «вооруженным силам» нужен большой резерв мало-мальски обученных младших командиров – на случай войны…

Стандарты восприятия «до того»

– А ты боялся?

– Да в общем, не очень. Военная подготовка, она все-таки задает стандарты восприятия.

А из курса ОМП («Оружие массового поражения») – спасибо, вколотили в голову на военной кафедре – я помнил:

Предельно допустимая доза облучения личного состава за сутки – 50 рентген.

То есть: при ведении боевых действий на радиоактивно зараженной местности за сутки допускается получение дозы в 50 рентген. Больше нельзя – надо выводить людей из этой «местности».

А за трое суток можно до 90 рентген. Больше нельзя.

А я уже знал, что в чернобыле предельно допустимая доза за все время пребывания была принята равной 25 рентген.

То есть половина СУТОЧНОЙ военной.

То есть как бы и немного.

Тем более, в статье в газете «Правда» я прочитал, что неприятности начинаются с 1 грея поглощенной дозы. Правда, что такое грей, я не помнил, но там, спасибо, было растолковано, что это – около 100 рентген гамма-излучения, которое получило тело человека… Понятно, я решил держаться от товарища Грея подальше…

Еще я помнил, что «острая лучевая болезнь» – это сотни набранных рентген, где-то там в районе 400–600 рентген. Это я помнил. Ну, тут уж просто не о чем говорить.

Вот, в общем, и все.

Кто ж мог тогда знать, что о том, что такое ЧЕРНОБЫЛЬ и что такое радиационная КАТАСТРОФА, мы знали тогда так мало…

«15 миллирентген в час»: Большая Брехня, или Только «Правда»

Мы рождены, чтоб сказку сделать былью… Популярная песня страны СССР

«Правда» – если кто подзабыл – это «орган Центрального комитета Коммунистической партии Советского Союза».

Фактически – главная газета страны. Потому что всякие там «Известия» (Верховного Совета депутатов формально как бы республики Союза Советских Социалистических Республик) и прочая центральная, профессиональная, республиканская и местная мелочь могли, конечно, резвиться, но только в строго установленных рамках как в смысле выбора тем, так и дерзости их «освещения».

А в серьезных, государственных вопросах – спаси-помилуй! и думать не моги! – «Правду» пересказывай, на национальный язык переводи, пенсионерам своего района растолковывай…

«Правду», «Правду» – и только «Правду».

Так вот, первое время («первое» – потому что советская власть за эти месяцы после взрыва под колоссальным давлением снаружи и изнутри страны из-за чернобыля буквально на глазах подавалась, уступала) вся остальная сов-пресса ничего нового по сравнению с «Правдой» сообщить не могла.

Так вот, единственная цифра уровня радиации внутри 30-километровой зоны, которая была опубликована в советской прессе за первый месяц аварии, – 15 миллирентген в час «в нескольких местах на АЭС». Я – человек, понимающий, что меня не минует чаша сия – ну и вообще заинтересованный, – вздохнул с облегчением: «Пошто шумим, братцы?» То есть радости, конечно, мало, но 15 мР/ч. – это не бог весть что по сравнению с военными допустимыми дозами 50 РЕНТГЕН за сутки: они ж не с потолка взяты, на чем-то основаны…

Не говоря уж о тех дозах – сотни рентген, что для ОЛБ – острой лучевой болезни – надо…

15 миллирентген – 15 тысячных рентгена – в час. Пустяки. Производственная авария на АЭС.

Я просто представить себе не мог ТАКОЙ НАГЛОЙ БРЕХНИ в такой ситуации…

Потому что в действительности даже в «мое» время, через 3 месяца после взрыва, уровни (и это вне территории АЭС, в Рыжем Лесу!) кое-где были и по 15 РЕНТГЕН в час. А на АЭС тогда же, я уверен, были местечки и под 150 (СТО ПЯТЬДЕСЯТ) РЕНТГЕН в час. А сразу после взрыва, в первые дни – есть у меня основания полагать – на АЭС были места и под полторы тысячи – 1500 (ТЫСЯЧА ПЯТЬСОТ) РЕНТГЕН в час.

Разделив 1500 РЕНТГЕН в час (которые там взаправду были) на те 15 тысячных рентгена (15 миллирентген) в час, о которых «Правда» писала, получим:

100 000

Сто тысяч.

Коэффициент брехни.

А вы удивляетесь, почему Советский Союз был – да и то, что от него осталось, до сих пор остается! – совершенно фантастической, сказочной, «где-всё-не-как-у-людей» – страной! Ведь редко в какой сказке (подчеркиваю – сказке!) «коэффициент искажения реальности» больше ста! Так, жалкие десятки…

СТО ТЫСЯЧ

У «Правды» – «органа Центрального комитета Коммунистической партии Советского Союза» – учиться надо…

…А правда (извините за употребление этого слова в таком тексте) – правда ж, нечасто так бывает, что брехню можно так точно – количественно – измерить? Спасибо уровням радиации…

Ну и конечно ж, «Правде», «Правде» – и только «Правде»…

Да, и не забывайте, что это вообще была первая ядерная авария в СССР, о которой органы «массовой», с позволения сказать, «информации» сообщили… И то потому, что радиация за пределы этой мифической страны «победившего социализма» вырвалась…

Респиратор: Первое знакомство

Первый раз в жизни беру в руки респиратор. В 35 км от взорвавшейся АЭС, в военном палаточном лагере. Несмотря на всю свою подготовку и звание лейтенанта запаса. В первый раз в жизни…

Противогаз – да, противогаз пришлось потягать на себе. Это вещь серьезная: и от химических веществ защищает, и от бактерий-вирусов, и от пыли радиоактивной… А респиратор – только от пыли… Чего ему внимание уделять? И не уделяли…

Держу в руках два респиратора: белый тряпичный «лепесток» (это его фирменное название) и зеленый поролоновый армейский.

Какой выбрать?

«Лепесток» – какая-то несерьезная, легковесная штучка из ткани[14]… Армейский помассивней, понадежней – в запаянном полиэтиленовом пакете, распухшем от его пористой зеленой массы.

Достаю перочинный нож, разрезаю пакет. Вытягиваю инструкцию – мятую коричневую бумажку с нечетко пропечатанным текстом и картинкой. Изучаю внимательно – как-никак, предмет первой и постоянной тут необходимости…

Слева на бумажке – изображение молодого мужчины с респиратором на лице… А гимнастерка-то образца 1943 года! Это ж сколько лет этому респиратору?!

Вверху на инструкции большая жирная цифра «3» в прямоугольнике. Это размер респиратора: для «крупнолицых» – 3-й номер, большинству 2-й подойдет, ну и 1-й размер – «для самых маленьких»… Чем больше голова, тем больший нужен номер респиратора.

Читаю…

РЕСПИРАТОР Р-2

ПАМЯТКА ПО ПОЛЬЗОВАНИЮ

№ 5391

Назначение

Респиратор Р-2 защищает органы дыхания от радиоактивной пыли.

От паров и газов респиратор не защищает!

ПРАВИЛА ПОЛЬЗОВАНИЯ

Выньте респиратор из пакета.

Наденьте респиратор на лицо так, чтобы подбородок и нос хорошо разместились внутри полумаски.

Отрегулируйте ленты оголовья по размеру головы.

Расправьте респиратор на лице, прижмите концы носового зажима к носу и сделайте 2–3 глубоких выдоха.

Следите за плотным прилеганием респиратора к лицу во время пользования.

В случае скопления влаги внутри респиратора оттяните респиратор от подбородка вниз и слейте ее.

ДЕЗАКТИВАЦИЯ

Произведите дезактивацию респиратора осторожным выколачиванием пыли метелкой из прутьев или постукиванием о какой-либо предмет. Удалите пыль с внутренней поверхности респиратора протиранием влажной тряпочкой или ватой.

Выворачивать респиратор не рекомендуется во избежание механических повреждений.

ХРАНЕНИЕ

Респиратор храните в полиэтиленовом пакете, закрытом с помощью кольца.

Оберегайте от механических воздействий, увлажнения водой и воздействия органических растворителей и масел.

Техническое обслуживание респиратора производите в соответствии с техническим описанием и инструкцией по эксплуатации 5390 ТО. Заказ 1.

Надеваю респиратор на лицо так, «чтоб подбородок и нос хорошо разместились внутри»! Ну юмористы…

Во, теперь я как все тут – зеленое поросячье рыло…

Вопрос дозы: Лагерь
(Из рабочего блокнота командира взвода радиационной разведки)

17.07.

Вечером, перед сном, в палатке. Все лежат уже в кроватях.

Прапорщик:

– Там за контейнерами на АЭС съездить нельзя, чтоб пару рейганов[15] поймать?

– Так у него и так уже за 11 дней 20 рейганов.

– Его надо на ПУСО чаще выпускать, им там по 0,6 рейганов пишут.

Меня разбирает смех, еле-еле сдерживаюсь.

…Это я записал в блокнот 17 июля 1986 года – на третий день своего пребывания в чернобыле.

А потом я такие разговоры записывать перестал.

Замечать перестал – обычнейшее дело…

Первые: дни – дозы – маршруты

14.07 1,2 Рыжий Лес
15.07 0,8 Рыжий Лес – Копачи
16.07 0,_ Пруд-охладитель
17.07 0,5 Пруд-охладитель
18.07 0,7 Белоруссия
19.07 __ Пруд-охладитель
20.07 0,6+0,4 Пробивка стройплощадки
+0,2 Канал, Ладыжичи

20/21.07 0,5+0,2 Диброва Первая страница рабочего блокнота командира взвода радиационной разведки

Маршрут разведки
(Из повести «Хуже радиации»)

Маршрут разведки Рыжий Лес-3 начинается у километрового столба. Дозиметрист Петро меряет уровень на земле у его основания («землю») и в воздухе («фон»), я записываю номер точки и величины уровней, и броник с заброшенной теперь автотрассы съезжает в лес, в смоляную тенистую прохладу.

Высунувшись вверх из люка, я высматриваю дорогу получше, изредка сверяясь с лежащей на рации схемой маршрута, грубой, от руки нарисованной (карты местности секретны, их из штаба выносить не разрешают), и подаю Коле-водителю отрывистые команды. Мотор мощно урчит, зеленый поролоновый респиратор глушит слова, приходится кричать, наклоняясь внутрь: «Направо», «Налево», «По правой», «По левой», «Возле куста – замер». Коля тормозит, Петро спрыгивает, на ходу достает зонд, замеряет фон и землю на точке, я записываю, Петро, тщательно оббивая песок с сапог о броню, залезает наверх – «Вперед!» – и мы трогаемся.

Замер, еще замер…

Уровни возрастают.

Поперек пути – вырубленная посадка молодняка: косые белые острия рядами… Полоса шириной метров семь. «Объедем?» Коля кивает. У нас задние скаты лысые. Если проколемся на ней, то непонятно, как нас потом будут оттуда стаскивать. Да и уровни тут уже приличные…

Замер, еще замер…

Я веду по маршруту, Коля правит машиной, Петро делает замеры – мы работаем, как хорошо отлаженный механизм…

Друг человека

Маршрут разведки Рыжий Лес-2.

Два километра южнее АЭС.

Уровни – несколько десятков миллирентген в час.

Широкая песчаная дорога, по ней едет наш БРДМ. Справа сосняк: мелкий, молодой, зеленый.

С другой стороны – дома, заборы, палисадники… Край села Копачи.

Кудахчут куры…

Жарко.

В селе – ни единой живой души. Уже три месяца.

Остановились, Петро померял. Залезает…

У БРДМа возникает собачонка.

Задрав морду, смотрит на нас.

«Нечего тебе дать… Ну нечего…»

Собачонка неотрывно смотрит.

«Ну ничего нет…»

Надо ж такому случиться! Обычно обязательно с собой возим что-нибудь перекусить – на всякий случай… А вот сегодня…

«Ни у кого ничего нет?»

«Не-а…»

Собаке: «Ну нету… Ничего нет».

Собака домашняя, Canis lupus familiaris, смотрит из-под броника снизу вверх ТАКИМИ глазами… На нас – царей природы, Homo sapiens‘ов, человеков разумных… Три месяца тут – одна…

Колю осеняет! «Погоди!» – нырнул в черную дыру люка.

Появляется назад, разворачивает засохший бутерброд.

«Точно!» – завалялся в ящичке; заначили когда-то как НЗ[16], потом забыли…

Бутерброд до земли не долетает – пес хряцает его на лету.

Бронеавтомобиль (внутри три высших примата) едет дальше.

Собака домашняя смотрит вслед.

Бредет обратно к домам.

Парадоксы пессимизма

Объезжаем по маршруту вокруг Припяти – пустого города.

Посреди красивого соснового леса, у быстрой полноводной речки Припять, в удобных многоэтажных домах жили 45 тысяч человек. Всего лишь три месяца тому назад.

А сейчас мы едем вдоль забора из колючей проволоки, который отделяет город от остальной чернобыльской зоны… Меряем через каждые 100 метров.

28/30 (фон – 28, земля – 30 миллирентген в час)…

12/18 – напротив мертвого дома, на котором крупно: «Строителей, 34»…

12/17…

1/10 – на повороте…

12/19 – теплицы брошенные…

И вот на таком фоне вдруг…

– Тут будут жить люди! – аккуратный ученый (их называют тут «наука», по роду деятельности), в белой робе, белом колпаке на голове, с внутренней стороны колючей сети, растянутой на столбах, меряет землю светлым прибором. А Петро тыкает зондом нашего темно-зеленого ДП-5-го под тот же столб с нашей, наружной стороны: «60 миллирентген в час»… Тут будут жить люди!..

– Правда? – обрадовался я. – А говорили, тут жить уже никто никогда не будет…

– В Припяти будут жить люди. Припять будет нормальным живым городом, – уверенно говорит «наука». – Для этого мы, физики, тут и работаем… А вы офицер – кадровый?

– Нет, я вообще-то химик…

– А тут?

Я пошутил:

– «Командир взвода сталкеров»: по зоне каждый день лазим, меряем…

Разговор перешел на «Сталкера» Тарковского: как он показал Зону в фильме – и какая она настоящая…

– Никогда не думал, что такое увижу…

– Я тоже…

– Жаль, самого «Сталкера» больше никогда не увидим.

– Да… Теперь, когда Тарковский стал невозвращенцем[17], уже точно никогда…

– Нет теперь в Советском Союзе такого режиссера… И не было никогда.

– И фильмов его нет.

– Эх, жаль.

– Жаль…

Мы скользили взглядом по настоящей зоне, каждый видел собеседника через колючую проволочную паутину на столбах… За спиной «науки» – пустая, полуразграбленная Припять. «Мерзость запустения»… Грязно-зеленый угловатый броник у колючей проволоки, мертвый «парк культуры и отдыха», над лесом торчит ввысь огромный разноцветный круг – аттракцион «чертово колесо»… А перед внутренним взором бегут кадры фильма Тарковского, которые удержались в моей памяти и которые по-иному мне уже не увидеть больше никогда…

Мы искренне пожелали друг другу – «Счастливо!» (руку протягивать через колючую проволоку как-то неловко), кивнули, разъехались.

Каждый по своей стороне колючего забора.

Фильмы Тарковского пошли в кинотеатрах буквально через год – наступили новые времена.

В городе Припяти не живут до сих пор.

И, похоже, уже не будут никогда.

Яблоко

Едем дальше вокруг Припяти. Проезжаем мимо фруктового сада.

В саду работает военное подразделение. Тоже «партизаны» – из запаса, как и мы.

Останавливаемся. Замер…

Ребята, мужики подходят, обступают броник… «Вы откуда?» – «А вы откуда?» – разговор начинается… Лейтенант – их командир – подходит…

Я сижу на верху броника, на плоской башне, солнцем пригретой, жду данные записать…

…и вдруг вижу: несколько человек, стоявших поодаль у деревьев, подходят к нам и ЖРУТ ЯБЛОКИ!!

– Вы чо, мужики, охренели??!!! Тут же кругом десятки миллирентген в час! Мозгов совсем нет?! Хотите, чтоб вас еще и изнутри облучало, притом круглые сутки? Ну вы вообще!..

Лейтенанту ничего не сказал, посмотрел выразительно: «Куда ж ты…, смотришь?»

Эффект от речи был зримым и мгновенным: движение челюстей замерло, а потом будто кто-то нажал кнопку «РЕВЕРС» на корморезке:

Рот открылся, и из него наружу полезла бело-зеленая пережеванная масса, посыпалась вниз, на сапоги…

4 мР/ч

– И чего ты там стоял, пóтом обливался?

Мы выгрузили Петра – дозиметриста нашего экипажа – по дороге на АЭС, чтоб он сам померял Канал – маршрут справа от трассы.

Канал – на самом деле не канал, а скорее котлован Т-образный (ножка у «Т» короткая) – громадный котлован, с бетонированными пологими откосами-стенками и дном. Уровни небольшие – от 5 до 25 миллирентген в час. Когда меряем, броник все равно не нужен: обычно я и дозиметрист все точки обходим пешком по дну котлована, по середине наклонной стены и по периметру сверху… А так Петро сам обойдет и запишет данные, пока мы (кроме экипажа, в нашем бронике еще сидел майор из штаба и два прихваченных им дозиметриста) проложим новый маршрут Стройплощадка – по стройплощадке недостроенных 5-го и 6-го блоков Чернобыльской АЭС.

И вот часа через полтора-два, сделав Стройплощадку, возвращаемся и видим: Петро столбом стоит на солнцепеке посреди песка, по@@том обливается. Сигналим, не слышит. Внимания не обращает. Угорел? Наконец докричались. Подходит:

– Ты чо там на жаре пекся?

– А я обмерил кругом – там меньше всего. Там и стоял.

– И сколько ж кругом? – поразился я такому экстравагантному поведению: тут же уровни вроде небольшие.

– Ну, 10, 12 миллирентген в час…

– И вот это ты выбирал?!. А под деревом? – одно-единственное деревцо, в десятке метров от места, где Петро стоял; там тень, я б там ждал.

– 14.

– А сколько ж где ты стоял?

– 4 миллирентгена в час.

Ну и ну! Я б не колеблясь выбрал 14 миллирентген и прохладу, а не 4 миллирентгена и раскаленный песок… То есть я б даже не выбирал, просто б, не меряя, стал в тень: уровни тут везде небольшие, порядка десяти миллирентген в час; в этом направлении, от АЭС на юго-восток – на таком расстоянии пятен серьезных нет, мы не находили…

А Петро, оказывается, такое здоровое чувство опасности сохранил… Редкий случай.

В нашей роте (это сотня человек) я еще только одного парня знал, он долго – может, и до конца, я раньше него ушел – вот так аккуратно избегал радиации.

А все – привыкали.

И 4, и 10, и 14 миллирентген в час – все это были пустяки, практически нулевой уровень для нас – ничто по сравнению с тем, что в разведке получаешь. Ноль.

Еще по таким пустякам тут дергаться – вообще рехнуться можно…

Еда в Диброве
(Из рабочего блокнота командира взвода радиационной разведки)

27.07.

Мы в Диброве, в командировке.

Приглашают на обед.

Только 1-е и 3-е.

А у нас на троих, на весь экипаж, только два котелка.

К еде положена соль. Соль насыпана горкой на штабеле досок почти по грудь высотой.

Я ем первый, а хозяин котелка (Коля) в это время курит, ожидая, пока я закончу.

Местный лейтенант сгоняет нас с дров, мне:

– А вы, товарищ лейтенант, вообще пошли б в офицерскую столовую. Там бы вам тарелку дали, все как положено…

Я промолчал.

Ему ж не объяснишь, что мы – один экипаж.

Старший прапорщик появляется, говорит то же самое, но рекомендует солдатскую столовую (палатка рядом).

Зашел.

Грязные столы с зелеными перьями лука, грязь на земляном скользком полу, запах хлорки, темень.

Вышли обратно, едим на дровах.

19.07: «Пишущая машинка»
(Из рабочего блокнота командира взвода радиационной разведки)

19.07.

В разведотделе главного штаба появилась пишущая машинка![18]

Оформлял пропуска. Сел, пробежался пальцами по клавишам.

Немедленно пригласили оставаться в штабе.

Отказался.

Вечером в роте узнал – еще нескольким нашим предлагали.

Все отказались.

Война с ПУСО, или Как я закурил

Коля – «рулевой» нашего экипажа – был водителем классным. С ним я горя не знал.

Но вот в нашем 80-м бронике забарахлили гидроусилители, и Коля остался ремонтировать БРДМ в лагере. А тут как раз пополнение пришло и много водителей. Удачно: как раз нового водилу в зону вывезу, маршрут покажу…

…Но на маршруте я понял мгновенно: БРДМ – это был 248-й – в руках не-водителя. (Лучшие водилы разведки – это профи с гражданки, и то только после того, как они приноровятся броник водить, в котором сидишь как в погребе, только и видишь, что крохотный квадратик окошечка спереди да щелочки триплексов по бокам…) Новичок и сам признался: «Ну, прошел я в армии обучение по специальности «водитель БТРа[19]» сто лет назад, а так у меня даже прав водительских нет»… Ё-моё…

И вот он ведет сейчас 7-тонный БРДМ – «летающее зубило»… И такие ж «водители», с которыми мы не разобрались впопыхах, которые где какой рычаг не помнят! – гонят остроносые бронемашины по забитым транспортом трассам… Ё-моё…

На дороге под самой АЭС – другой наш БРДМ навстречу… Еле разъехались.

Про себя чуть не молюсь: «Только чтоб все сегодня обошлось…»

Обошлось.

Почти: уже после разведки, в Чернобыле на повороте наш БРДМ своим носом, как лезвием консервного ножа, распорол машину-поливалку: голубой цилиндрический бак… Остановились. Тот водила вышел, мы из люков сверху высунулись… Пропоротым оказался не бак, а продолговатый металлический ящичек под ним, где шланги хранятся. По здешним меркам, ничего не случилось: «А, фигня». – «Заварят…» Махнули друг другу руками – «Привет!» – разъехались…

А броник наш ни с места. Заглох.

Дрык-смык – глухо.

И всё.

Пешком понес я данные в штаб, благо уже недалеко было. На стоянке у штаба был броник нашей роты, вернулся на нем. БРДМ № 248 все так же нелепо стоит посреди перекрестка.

Зацепили тросом – заводить с толкача… Дрык-смык – глухо.

Прибуксировали его на стоянку.

Пересчитал броники – с маршрутов вернулись все.

Фу-у-ух…

Теперь новая проблема: как из зоны выезжать? С этим красавцем на поводке – да еще с такими «водителями»! – не пофинтишь особо…

Надо сдаваться.

…У дозиметристов поста контроля на трассе от изумления отпали респираторы: наша обычно злостно-ускользающая от них бронеколонна аккуратно подъехала, притормозила, я высунулся из головного броника: «Ребята, можете не мерять – мы на ПУСО. Надо помыться» (такие мы хорошие)… Пост дозконтроля зачарованно смотрит, как разведка сама сворачивает всей колонной с трассы налево и через дыру в лесополосе едет на ПУСО – пункт специальной обработки, «мойку».

Пару дней назад нас тут завернули с дороги на ПУСО, и мы колонной, внаглую, под обзором наблюдательной вышки ПУСО ломанули мимо, прямо по полю: я на передовом бронике в шлемофоне из люка торчу, по рации что-то с деловым видом вещаю (корректирую водителей, чтоб бронеколонна не рассыпалась, в кучу не сбилась, скорость не потеряла, чтоб никто в прерии этой не отбился и его не поймали, и из-за него потом – и всех нас…) – прем вперед колонной, антенны колышутся на колдобинах – разведка на задании!.. Так и ушли… А сейчас побитыми собаками сами к ним плетемся… Елки-палки…

Стали в очередь у въезда на территорию ПУСО. Рядом вышка, на ней «направляющий» – лейтенант с мегафоном; он сверху, как иерихонская труба, время от времени возглашает: «1-я линия – 3-й АРС!..» Первая машина в очереди трогается с места, сворачивает на первый левый из трех вымощенных гравием проездов, проезжает мимо двух АРСов и машин, которые они сейчас моют, и останавливается у третьего АРСа. Иерихонская труба опять возглашает: «2-я линия, 3-й пост!» – наш броник въезжает на ПУСО и едет в средний проезд, к последнему АРСу…

АРС – это усложненный милитарный вариант машины-поливалки – авторазливочная станция (все они, понятно, защитного цвета). Он гонит из свой цистерны спецжидкость – водный раствор пенного моющего средства (которое, к слову, по агрессивности ни в какое сравнение не идет с цивильными стиральными порошками; я в этом убедился за три года до Чернобыля на сборах, когда в нем свою форму руками стирал).

У АРСа мойщик из брандспойта полощет стоящую рядом машину. Он в резиновом плаще с капюшоном, в защитных очках и, само собой, в респираторе: при помывке брызги разлетаются во все стороны – густыми веерами! И в этой радуге брызг, переливающейся, искрящейся на солнце, – и просто грязь, и радиация, и порошок для дезактивации… На кожу и тем более в глаза попадать все это не должно…

Мойщик сильным напором струи полощет машину сверху, снизу, в колесных нишах, струя с силой ударяется о броню, с шуршанием уходит куда-то под дно броника, разбиваясь, тысячами осколков-брызг веерами разлетается вокруг и ввысь… АРС рядом урчит, подавая жидкость под напором…

В общем, замечательная штука ПУСО, и ловко так все придумано…

…только ни один наш броник до положенных на этом ПУСО полутора миллирентген в час не отмылся.

НИ ОДИН.

Кроме – обхохочетесь! – одного-единственного: того самого «подбитого», на буксире, 248-го. Из-за которого мы сюда и приперлись. Недаром я этот БРДМ всегда недолюбливал из-за его трехзначного номера – как чужак среди наших 70-х, 80-х, 90-х…

БРДМ 248 отмылся с первого раза.

Но уехать сам он никуда не может.

Остальные БРДМы поехали на второй круг мойки.

И его за собой на поводке потянули, хоть он и чистый.

ПУСО забито машинами! «Час пик» – все из зоны прут… И среди этой массы – зеленые туши броников разбросаны…

Экипажи пока перекуривают в сторонке, у лесопосадки, в «Месте для курения» – вырытой в земле круглой ямы, вокруг нее – свежие сосновые скамейки… Русый молодой парень – мойщик ПУСО – рассказывает:

– Смена у нас по 12 часов – с 8 до 8 вечера, или всю ночь до 8 утра… Ночью полегче – нежарко, и машин меньше, можно придремнуть… И по 0,6 радиков[20] за смену пишут. Если удастся на ПУСО продержаться, дома буду через месяц… Я сам из Симферополя. Из армии полгода как вернулся, три месяца как женился, а тут в чернобыль – пажа-а-алте…

У выезда перед шлагбаумом выстраиваются помытые броники, приговора дозконтроля ждут…

Один за одним разворачиваются опять на помывку…

– Да не переживай ты так! – и парень-мойщик протягивает мне сигарету. Хорошую, с фильтром, импортную…

Поколебавшись, я взял.

– А сколько раз вы на ПУСО моете?

– Три.

– А после?

– На могильник. Сколько ж можно?..

Все машины разведки – на могильник? Ничо себе… «Товарищ капитан, разрешите доложить: экипажи разведки в полном составе в пешем строю в лагерь прибыли»… То-то будет радости после трудового дня… А завтра? Как завтра утром мы на разведку… хм, поедем?..

Конечно, «площадка отстоя техники» при ПУСО, хоть ее все и называют «могильник», на самом деле еще не могильник, а скорее место сортировки перед настоящим могильником: с нее, с этой огороженной забором из колючей проволоки площадки отстоя, кроме пути на настоящий окончательный могильник есть и путь обратно. Надо приехать на другой день с людьми и самим отмыть свою технику. Или просто от времени, при стоянии за счет естественного распада уровень радиации сам собой упадет, и машина «пройдет»… Другое дело, что за это время ее вполне могут разграбить – такой вот совковый вариант «естественного распада»… Да даже за одну ночь запросто, хоть там часовой и стоит… Обчистят, а спросить не с кого. С часовых? Они потом дураками прикинутся: «Не знаю, не видел, не при мне». Кто потом что докажет? Под опись всего имущества броник сдавать? И не примут, и времени не хватит… А крайние – в любом случае мы… Нет, на могильнике, пусть даже и временном, нашим БРДМам радиационно-химической разведки делать нечего.

Отбросив окурок, иду к лейтенанту – старшему дозпоста на выезде из ПУСО. Договариваться.

Он курит. Закуриваю за компанию… Слово за слово… Он тоже «партизан», тоже гражданский химик, только из Днепра (Днепропетровска), а я там как раз недавно на конференции был… В общем, объясняю ему ситуацию с брониками и разведкой.

Ответ его простой:

– Вам завтра на разведку не на чем ехать будет, а меня уже сегодня из-за вас начальство вздрючит.

– Да за что?! Выпусти нас, мы ж три раза мылись уже, и все… На нас же только на несколько десятых миллирентгена больше! Какая разница – полтора или 1,6? 1,7?

– На одном 1,9…

– Да это все равно чепуха! И кто узнает?

– Следующее же ПУСО, в Дитятках на выезде из зоны, и узнает: на вас больше того уровня, что я вам в путевых листках напишу. И меня – «иди сюда»!

– Нас на ПУСО «Дитятки» не останавливают, ты что, не знаешь? Оно гражданское, там военных вообще не останавливают…

– А если?..

– Да нет.

– Не, а если?

– Ну… Короче, мы на него не попадем…

– Как?

– Ну, не будь маленьким… Объедем как-нибудь.

– Как?

– Да по лесу… Но слушай, это уже наши проблемы.

– А если вас за жопу возьмут?.. Слу-у-ушай, ты погоди, – его интонация меняется, и я обнадеживаюсь: «Молодец, свой человек – что-то все-таки придумал!» – Ты погоди: вот мойка горячей водой будет работать, мы тогда вас в два счета отмоем!

– Так давай!! Когда?!

– Завтра часов с 11.

– Спасибо вам в шляпу, – я разозлился, – «завтра с 11»! Завтра в 11 мы на разведке будем!

Последний раз взываю к его разуму:

– Мы ж 25-я бригада, ты знаешь – наш лагерь всего 5 км от зоны, мы дальше никуда не ездим! Ну куда мы эти ноль целых хрен десятых миллирентгена можем развезти?

Коллега остался нем.

Но ничего, у нас есть запасные варианты…

– Ладно, – говорю. – Пиши нам тогда в путевках, что вы там на нас намеряли, и пиши «Выпущены на Чернобыль». Мы обратно в Чернобыль машины отгоним.

– Так я вам и поверил! «Отгоните в Чернобыль»! Чуть за шлагбаум – и колонной налево – фью-ить! – из зоны… – И он крепче сжимает в руке невзрачные серенькие, с фиолетовыми печатями, бумажки – путевки наших броников. Грамотный…

Путевка, путевой лист – это документ на право передвижения государственной (в данном случае еще и военной) машины вне части в указанное в путевке время. Смыться с ПУСО, уехать без путевки нельзя: если ВАИ (военная автоинспекция) задержит без нее, будет ой-ой-ой… И, кроме того, ПУСО наверняка передаст путевки куда надо, и начнется большая разборка, кто это и почему с ПУСО сбегает на грязных машинах… Вселенский скандал гарантирован, причем с участием ВАИ, военной прокуратуры и, скорей всего, еще и Особого отдела; сам наш батальон, наша бригада могли б еще напрямую с ПУСО договориться… А если это к тому ж попадет под очередную «кампанию по борьбе с незаконными выездами из зоны»! Тогда мне вообще небо с овчинку сделают! Причем очень надолго, а то и вообще «на всю оставшуюся жизнь»…

Эх, если б только эти серенькие листочки были сейчас в руках у меня!.. Не зря путевки забирают у водителей, как только машина после первой помывки не прошла дозконтроль… Коллега-лейтенант крепко их в руке держит… Ученый попался!

Ладно.

Мда, так далеко в наших интимных отношениях с ПУСО мы еще не заходили…

…Тут надо отметить, что пока нас на ПУСО мыли, я не только курил и грусти предавался, но и между прочим по всей его территории прогулялся, просто так, из чистой любознательности…

Испускаю горький вздох.

– Ну давай, – говорю, – работник такой хороший, пиши нам тогда на могильник…

– Мыться надо регулярно… – назидательно говорит «коллега».

И выводит нам в путевках: «Уровень радиации после 3-й обработки… (ВО ВСЕХ ПУТЕВКАХ! – ни одна из наших машин до 1,5 миллирентгена в час – максимально допустимого уровня, с которым это ПУСО выпускает, так и не отмылась…) поставлена на площадку отстоя техники. Начальник доз. поста ПУСО «Рудня Вересня» л-т подпись-фамилия…»

Пиши-пиши…

А рядом, за горизонтальной жердиной-шлагбаумом, перегораживающей выезд, несутся по шоссе машины! Эх! – из зоны…

А нам теперь спешить некуда. Момент торжественный и скорбный – «на могильник»… Изображаю на лице подобающую случаю печаль и «склонение перед неодолимыми силами природы» (как то: ПУСО…) – и из рук «начальника доз. поста ПУСО «Рудня Вересня» – пачка наших путевок…

…переходит в мои руки.

И ничего не происходит.

Просто путевки теперь – в моих руках.

Не торопясь, иду вдоль нашей бронированной колонны – «зараженной радиацией выше допустимого уровня»! – и раздаю водителям путевки. Негромко бросаю пару коротких фраз каждому.

Водилы и командиры экипажей кивают в ответ. В их глазах, уже было потухших от этой тягомотины на ПУСО, загорается интерес. К жизни и к тому, чем все это может закончиться: вообще – и для меня, командира колонны, в частности…

Я возвращаюсь, залезаю в головной броник:

– ПА-А-А МАШИНА-А-АМ!

Колонна БРДМов трогается и, дисциплинированно отвернув от шлагбаума, на бодрой скорости плотным строем движется к могильнику – «площадке отстоя техники», отгороженной колючей проволокой, с прохаживающимся внутри часовым: карабин на ремне, над плечом торчит вверх примкнутый штык, все как положено…

…и проезжает мимо этих гостеприимно распахнутых колючих ворот! Мимо забора из колючей проволоки! За ним стоят всякие грузовики, автобусы рядком – и ни одного БРДМа! И наших там не будет!.. Мимо! В зазор между колючим забором могильника и лесопосадкой! МИМО! Бронеколонна через щель организованно ускользает из ПУСО…

Часовой на нас уставился.

Наверняка у него карабин с боевыми патронами…

Ничего: по Уставу «часовой имеет право стрелять только при нападении на пост (на то, что он охраняет) или на него самого»! А мы ж ни на кого не нападаем! «Мы – мирные люди»! Мы, наоборот, мимо!..

Колеи в этой щели между «площадкой отстоя» и лесопосадкой уже наезжены – не мы тут первые…

Колючий забор могильника позади!

Дальше к столбам ЛЭП – и под высоковольтной линией, по вырубке – ну и колдоёбины! – а эта машина на буксире пройдет? – проходит! – через пни агромадные – узловатые корневища по земле разбросаны… – проходим! – по пням-колодам! – земля болотистая, кочковатая, под колесами пружинит – не увязнуть бы!.. Проходим! Становится посуше, поровней… Твердая ровная земля, наконец. Прошли.

Я на головной машине выехал на трассу, проехал чуть вперед, остановился.

С брони смотрю, как с вырубки подтягиваются БРДМы – один за одним выезжают на трассу, пристраиваются сзади… Все тут.

Так, одно ПУСО объехали.

Теперь следующее ПУСО – «Дитятки»…

Ехать по трассе – на их пункт дозконтроля? А если им этот лейтенант-«коллега» позвонит от большого служебного рвения или просто от досады?

Объехать ПУСО «Дитятки» лесами?.. С этим 248-м на буксире?.. Да еще водители эти невсамделишные…

Что ДЕЛАТЬ?

Колонна бронемашин стоит за мной на обочине трассы Чернобыль – Киев. Экипажи повылезали на броню перекурить, оживленно делятся впечатлениями от только что пережитого увлекательного приключения. В любой момент может ехать начальство из Чернобыля – конец рабочего дня! – и застать колонну разведки в этом интересном положении…

Что делать?

Надо подумать…

Коля достал пачку сигарет и, мельком взглянув, выщелкнул одну и мне. Я, подумав, взял, прикурил от его спички…

…Когда в тот день наша колонна благополучно добралась в лагерь в полном составе, я на радостях с Колей и приятелями-разведчиками выкурил еще пару сигарет.

А потом еще.

И еще.

И на следующий день купил себе пачку сигарет в Чернобыле.

И потом покупал по пачке в день.

Не считая тех, что покупал про запас, на всякий случай, и которые расходились как-то незаметно…

А опыта по части самой «площадки отстоя ПУСО» за всю свою чернобыльскую службу я так и не приобрел.

По очень простой причине: при мне из моей колонны на «площадку отстоя ПУСО» ни одна машина не попала. Ни разу.

…Но если б у меня спросили, что больше всего сил, крови и здоровья у меня в чернобыле забрало, я б ответил не колеблясь:

Война с ПУСО.

Удача, она же Везение

У стойких людей больше шансов выжить сравнительно невредимыми. Но полностью гарантировать безопасность не могут никакие личные качества.

Те, кто уцелел в трагических событиях, главной причиной этого всегда считают везение, удачу… Герман Ю. Л. Травма и выздоровление.Нью-Йорк: Бейсик Букс, 1997. С. 59–60.(Herman J. L. Trauma and Recovery. New York, Basic Books, 1997. Р. 59–60.)

От Совета Министров СССР

28 июля 1986 года в расположении одного из крупных воинских соединений, участвующих в ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС, произошел сильный взрыв. В результате погибли, получили ранения и ожоги разной степени тяжести военнослужащие, призванные из запаса на специальные воинские сборы по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС. Точное число пострадавших устанавливается.

Предпринимаются меры по идентификации погибших. Пострадавшим оказывается помощь средствами медслужб воинских частей, дислоцированных в районах, прилегающих к 30-километровой зоне, центральных районных больниц близлежащих районов Киевской области и медицинскими учреждениями города Киева. Создана комиссия по расследованию причин чрезвычайного происшествия.

В паре метров от меня из отверстия в грязно-зеленой броне – горловины топливного бака БРДМа – торчит заправочный «пистолет»-штуцер. Рядом с БРДМом стоит бензовоз с пятью тоннами бензина: толстый гофрированный шланг, соединяющий две машины, пульсирует, прокачивая прозрачную, заряженную энергией, желтую жидкость.

Прозрачный воздух вокруг светло-серого алюминиевого штуцера слоится от тугих струй паров бензина, хлещущих вверх. К этим взрывоопасным ручьям медленно подлетает…

…ГОРЯЩАЯ СПИЧКА.

…Мой рабочий день закончился.

Маршруты разведки, начальство в штабе, ПУСО – всё позади. Уровни мы померяли, данные я сдал, дозу подписал, броники из зоны вывел, ВАИ[21] на трассе нас не стопорнуло (а могло б – за те почти сто километров в час, что мы бронеколонной в лагерь шпарили)… ВСЁ.

Все сделано.

Все обошлось.

Мы приехали.

Мы дома, в лагере.

Коля заглушил мотор, я выложил через люк свою полевую сумку, ватник, котелок и, подтянувшись за края люка, вылез наверх БРДМа.

Мы стоим на краю разъезженной грунтовой дороги, в бесконечном ряду, где к таким же бензоцистернам других батальонов стоят очереди из БРДМов, грузовиков, пожарных машин, автобусов, – единая, почти сплошная масса. Пульсируют толстые гофрированные шланги… За колючей проволокой технических парков машин почти нет – все заправляются… Сегодня мы рано приехали.

По другую сторону от нас, за полем, – лагерь: ряды палаток до самого леса. У самой опушки – большой шатер бани… Помоюсь наконец сегодня… Повезло.

Трудовой день окончен. Трудовая ночь еще не началась. За моей спиной теплое оранжево-желтое солнце клонится к закату…

Сначала пойду в душ… Потом – свежее исподнее, новые мягкие портянки… Ужин… И чистая постель… ХОРОШО!

Я глубоко, удовлетворенно вдохнул. Достал сигареты-спички, закурил. И отбросил спичку.

Жить – хорошо!

…оранжевый огонек спички пролетает у открытого бензобака и обыденно сваливается вниз, куда-то между БРДМом и цистерной бензовоза…

…и я докуриваю свою сигарету…

Что мне сказали водитель Коля, державший в это время штуцер в горловине, и Славик-заправщик снизу, я передавать не буду. И что я им промямлил в ответ – тоже…

Мне, моему экипажу, Славику, его команде, вообще всем, кто заправлял и заправлялся в 25-й бригаде в этот спокойный летний вечер, – всем нам невероятно ПОВЕЗЛО.

…и поэтому еще одно сообщение «от Совета Министров Союза Советских Социалистических Республик» НЕ появилось в советских газетах в 1986 году и НЕ было перепечатано всей мировой прессой, напряженно следившей тогда за всем, что происходит в Чернобыле…

Потому что ничего не случилось.

По счастью.

По очень простой причине, присутствующей в мире постоянно и незримо.

По «причине», делающей этот мир местом, намного более пригодным для жизни.

Возможно, просто – МЕСТОМ ЖИЗНИ.

Лагерный фон

25.07.
Ночь. Ярко освещенная внутри палатка – Ленкомната («Ленинская комната»).
За длинным столом (он завален списками и бумажками-донесениями на дозы) пишут офицеры роты.
Миша заклеивает в конверты благодарности.
Бумаги совсем задавили замполита.
Я: Все-таки главная наша работа – на АЭС, а не в лагере.

Замполит: Ошибаешься! Я тоже так думал поначалу… Из рабочего блокнота командира взвода радиационной разведки

0,3 мР/ч. Лагерный фон

В лагере уровень был 0,3 миллирентгена в час.

Как-то – солнышко призакатное – сошлись после работы я, Володя – командир 3-го взвода, еще кто-то.

Стоим, треплемся расслабленно.

Ну, и курим.

Подходит Андрей – замполит[22] роты, тоже становится в кружок.

Вытягивает пачку, чтоб закурить, и сигарета выскальзывает вниз – наземь.

Белая – то есть с фильтром – сигарета. Импортная.

Дефицит. (Курево всегда дефицит в местах вроде Чернобыля.)

Белая заманчивая сигарета с фильтром валяется у наших сапог.

А мы на нее смотрим – офицеры радиационной разведки…

Замполит наклоняется, поднимает ее, обдувает и закуривает.

Все остальные – каждый про себя – вздыхают с облегчением: а то добро пропадает… Уровень-то в сравнении с нашими рабочими – игрушечный; обдуть от пыли – ничего не будет, тут всего лишь пара десятков нормальных уровней…

…«Быстро поднятая сигарета не считается упущенной»…

0,3 миллирентгена в час. Лагерный фон.

Шапиро

Появился в моей роте рядовой Шапиро.

Среднего роста, темноволосый, кругловатое лицо, карие большие, чуть навыкате глаза. Рядовой как рядовой. Ничего особенного.

Но это – для меня.

Это для меня – ничего особенного.

Потому что через недельку подходит ко мне особист – представитель в батальоне Особого отдела (по борьбе со шпионажем и политической неблагонадежностью вообще) – и интересуется: а как Шапиро?

Да… никак, в общем-то. Обыкновенно. А в чем дело?

Да ни в чем, в общем-то… А как он работает? О чем разговоры ведет? Не стремится ли особенно в разведку попасть? Все вокруг да около, все «Шапиро» да «Шапиро», как будто намекает на что-то, о чем я знаю…

Ну, отвечаю, работает обыкновенно, разговоры… ну, обыкновенные – нормальный парень, короче; пока на АЭС работает…

Ну и ладненько, и пусть на АЭС работает, а в разведку его не берите.

Ладно, не возьмем, отвечаю ему, озадаченный…

Чего это особист к новичку Шапиро прицепился?

– Так Шапиро ж – еврей! – с ходу разрешил эту шараду замполит. – Потому что – Шапиро!

И действительно – Шапиро… Уродись с такой фамилией…

Чуть что – Шапиро! А что – Шапиро? Призвали Шапиро – Шапиро и пришел. А теперь начинается – не такой… Домой тогда отпускайте.

…А вот если б, не дай боже, Шапиро пришел сюда ДОБРОВОЛЬЦЕМ – ой-ой-ой, вот тогда б я ему очень круто не позавидовал!

Тогда б он очень долго особисту объяснял, с чего это он любовью к родине воспылал – и к какой именно родине…

Шпиономания

Представьте:

Вы сидите в опере.

В партере.

Музыка – божественная.

На громадной сцене – богатое действо.

Дирижер во фраке.

Люстра под сводом зала.

Строгие костюмы мужчин. Роскошные туалеты дам.

Поблескивают, переливаясь, драгоценности. Обнаженные плечи.

И – благоухание! – тончайшие, нежнейшие арома…

…и тут вы ощущаете, что кто-то – pardon, и еще раз, и еще раз pardon – ПОДЛО НАБЗДЕЛ («Лучше громко перднуть, чем подло набздеть», – говаривала пацанва у нас во дворе), и вредоносный агент невидимо распространяется по рядам партера – обнаженные плечи, блеск драгоценностей, строгие сюртуки мужчин…

Какая там музыка, какая, на фиг, драма!

Но не шевельнется выдержанная публика, и взоры все так же устремлены (но несколько более напряженно) на сцену… Да кто ж это сделал? Уж не этот ли сосед слева, ишь как потеет, мерзавец… На дам и думать страшно… Машет палкой дирижер… Или этот спереди – шея краской заливается… Ч-черт! это ж и на меня могут подумать! Кидает в жар – и сам неудержимо начинаешь краснеть как помидор…

Именно такой эффект произвели несколько простых слов:

– В ЦРУ знают радиационную обстановку в Чернобыле.

Простые слова сказал простой невыразительный человечек – особист. Представитель «Особого отдела» – контрразведки, армейского КГБ[23] – в батальоне.

А перед ним сидим мы, офицеры батальона радиационной разведки, два десятка человек, которые как раз эту самую обстановку и «делают»; сидим рядами на грубо сколоченных лавках, кепи держим на коленях или в руках…

– В ЦРУ знают радиационную обстановку в Чернобыле.

И тонкий душок предательства пополз по комнате… А как иначе могло быть, когда в помещении с ограниченным числом людей говорят: «Среди вас есть предатель»?

Зависла тишина. Густая, заряженная, насыщенная тишина.

Среди нас должен быть предатель.

Шпион…

Происходит эта «опера» в 35 километрах от Чернобыльской имени Ленина АЭС, в ленинской же комнате батальона разведки – длинной палатке-бараке.

Лето 1986-е от Рождества Христова.

Еще не построен саркофаг, пролом реактора зияет на весь мир черной дырой, и в жаркую погоду поднимаются уровни радиации по ветру от 4-го развороченного блока… А перед нами стоит особист, который видел АЭС только в телевизоре (если видел), и намекает нам… да что там намекает – прямо утверждает! – «Среди вас есть предатель»…

– В ЦРУ знают радиационную обстановку в Чернобыле…

И в наступившей тишине каждый думал одно и то же: «Ч-черт! Это ж и на меня могут подумать…»

Не скажу, сколько она тянулась, эта пауза —

– В ЦРУ знают радиационную обстановку в Чернобыле… —

и какой вихрь – тщательно маскируемый невозмутимостью наружной – пронесся у каждого из нас в голове —

– В ЦРУ знают радиационную обстановку в Чернобыле… —

пока особист своим взглядом почти-рентгеновским «сканировал» публику…

И тут меня словно коснулся ветерок облегчения: я не крайний! Я НЕ КРАЙНИЙ!!!

Я НЕ ДОБРОВОЛЕЦ!

Я не сам сюда пришел! Я не рвался сюда, а мне повестку сунули – распишись! «На основании Закона «О всеобщей…[24]» – заставили! А я не хотел, на фиг мне этот Чернобыль с его обстановкой радиационной…

Это, конечно, не алиби (для советской власти алиби не бывает, для ее «особых органов» замечательных) – но все же…

И все мы тут такие, самого этого особиста бдительного включая…

Все за шкирку в чернобыль притянутые.

Все.

…Кроме одного.

Сережи, моего тезки, командира расчетно-аналитической станции.

Вот он пришел сюда ДОБРОВОЛЬНО.

Единственный на весь батальон радиационной разведки…

Чего он сюда пришел? Что он тут забыл? Или ищет? Чего ему тут надо? Зачем?

ЗА ЧЕМ?

Долго он теперь будет объяснять – зачем…

Да даже если и не будет… Вот так сидеть и знать, что все вокруг думают на тебя… Или ты сам на себя – по этому эффекту дурацкому всеобщей подозрительности…

Доброволец…

Сам в жизни никуда добровольцем не пойду и сыну своему закажу:

«Никогда, сынок, не ходи никуда добровольцем! Позовут – тут уж такое дело, смотри по обстоятельствам: что за дело, что за компания… А добровольцем – с толпой – никогда никуда не ходи».

Вечно с добровольцами этими всякие темные истории… У Эренбурга в «Люди, годы, жизнь», например: пошли русские, кого Первая мировая война в 1914 году во Франции застала, добровольно воевать во французскую армию против Германии… Отдельную часть создали – «Ура»! А кончилось все тем, что их свои же – французы – расстреляли по приговору военно-полевого суда: не нравилось русским добровольцам, как война ведется, стали на что-то обижаться, чего-то требовать – дельно воевать захотели… Неудобное они войско, эти добровольцы. А время было нервное – война…

Подозрительный он человек, доброволец. Своей волей идет туда, откуда все, кто с головой на плечах, правдами и неправдами отмазываются…

…не хотел бы я быть в этот момент на месте Сережи…

Особист, добившись требуемой степени «осознания», перешел от «СЛУШАЛИ» к «ПОСТАНОВИЛИ», к раздаче Ценных Указаний:

– Запрещается вести всякие разговоры о радиационной обстановке…

А дружеские беседы? Он что, не понимает, что расслабленный по виду треп отдыхающей вечером (или когда придется) разведки – это треп именно и в первую очередь как раз о том, что-где-как и, естественно, СКОЛЬКО – на самом деле – важная часть нашей работы?! Потому что завтра тебя закинет в то же место – и ты будешь тыкаться вслепую, влетать в те же проблемы и хватать те же дозы, что уже влетели и схватили твои друзья-приятели… Если вчера – или когда-то раньше – не потрепался в лагере или другом безопасном месте на эту тему со своими приятелями… Хорошо, что у мужиков есть такой плохой обычай – говорить о своей работе…

А особист свое талдычит:

– Если видите, что кто-то в зоне делает замеры уровней радиации – сообщать немедленно!

Ну чудак! Да кто ж этих замеров в зоне не делает! У каждой работающей бригады – свой дозиметрист, а этих бригад, групп, группок и одиночных работающих в зоне – неисчислимо…

– А если увидите, что кто-то берет пробы грунта или воды в зоне…

Ты как это себе представляешь, дружок? Что кто-то, извиваясь ужом, проползает между наших сапог и, тихонько подвывая, саперной лопаткой наскребает себе горсточку песка в карман? Да тут сейчас начали брать пробы все кому не лень – чем дальше, тем больше. Раньше всех только уровни интересовали, а теперь что ни день – то пробы, пробы, пробы – все больше и больше: в белых робах – «наука» – и Академия наук СССР, и АН Украины, и всякая разная прочая; в хаки – военные; в рабочих спецовках – ведомства всякие; ну а возят их чаще всего военные, и мы в том числе… Недавно по периметру 30-километровой зоны ездили – возили и помогали цилиндры земли сантиметров 30 диаметром и глубиной 60 выкапывать… Жаль, я не смог тогда с этим экипажем поехать…

Съездил бы ты хоть раз в зону, дружочек, а потом уже других учил! Шпионов тут по тылам ловишь…

– Выходить в эфир открытым текстом – категорически запрещается!

Ну тут уж – можешь быть аб-со-лют-но спокоен! – не подведем: рации мы включаем, только когда из зоны сматываемся – ПУСО объезжаем! И тут уж так стараемся, чтоб «враг» – твои же кореша из Особого отдела – лишнего не услышал… Тут все железно. Можешь на нас полностью положиться. Не подведем.

…А здорово они поумнели – после того как в мае (мне приятели рассказывали) открытым текстом гнали радиационную обстановку из Припяти по рации…

– Американцы из космоса контролируют всю территорию вокруг Чернобыльской АЭС…

Вот с ними и разбирайтесь! А то пристебался…

Жутко боялась Власть «утечки информации» – как же, имеет «огромное военно-стратегическое значение»… И уровни радиации на местности, и то, как последствия аварии АЭС ликвидируются – чтоб, наверное, если мы ихнюю АЭС раздолбаем, враг как совладать с последствиями не знал… Чтоб мир не знал, какие мы на самом деле позорники и как мы эту аварию на самом деле «ликвидируем»…

Жутко боялись они «утечки информации».

Иностранцев в зону – ни-ни-ни! (Разве что Ханса Бликса, нанятого босса МАГАТЭ, на вертолете прокатили… А с воздуха что? Людишки внизу копошатся, работа кипит – а что, зачем и где-сколько, вам наши эксперты расскажут… С воздуха вообще все выглядят красивше – и ненужные детали картину не портят…)

Характерный эпизод:

В одну из первых разведок попал я на место, где несколько гражданских инженеров и техников собирали Mannesmann. Что, как потом оказалось, было а-а-агромным высоченным ажурным краном на большущих гусеницах; несколько этих Mannesmann’ов Саркофаг монтировали, их много потом показывали. Так вот, первый из этих кранов собирали в километре от взорвавшегося энергоблока на запад, на обочине куска дороги от АЭС, перед ее слиянием с трассой на Полесское – по нему никто не ездил… Уровень там был 100 миллирентген в час. Тогда сборку только начинали – гусеницы (в рост человека!) уже собраны, на них кабина, первая длинная ажурная секция крана еще концом на землю опирается… И наши инженеры этот кран собирали – как школьники! – заглядывая в инструкцию фирмы-изготовителя: толстенный том – прозрачная пластиковая обложка, добротная белая бумага – лежал развернутый прямо на этой самой гусенице… А иностранцев, они объяснили, в зону «наши» не пустили – хоть обычно монтаж делает фирма-изготовитель, и в этом случае они тоже свои услуги предлагали… Коварство чужестранцев беспредельно…

…Но самое смешное! – в это же самое время, когда нас особист в лагере пытал-прорабатывал, – в разведотделе главного военного штаба в Чернобыле, где самые полные данные о радиационной обстановке собраны на картах, в таблицах, схемах самых важных участков… в общем, в разведотдел Оперативной группы Министерства обороны СССР заходил и брал данные кто хотел:

«Привет! Я такой-то оттуда-то. Мы там-то будем производить работы. Какие там уровни радиации?» Садился и переписывал на бумажку или в блокнот то, что его интересовало. Или копию на прозрачную бумагу-кальку с карты перерисовывал, если не ленивый… И это, кстати, и было нормально. (Пока до официальных писем-отношений с указанием – что-кому-куда-зачем – не додумались через какое-то время.)

По разведотделу такие толпы народу шлялись…

Или зачем мне, рядовому офицеру радиационной разведки, знать все? А солдатам – командирам наших экипажей? Зачем нам туда вообще заходить? Если б я за это отвечал – я б им живо обеспечил секретность! С простотой необыкновенной: в двери окошко, в нем приемщик данных – и все…

Но для этого нужно, чтоб был порядок.

А когда он есть – АЭС не взрываются…

…Человеку, который в чернобыле не был, – просто представить себе невозможно, какая там шпиономания была! Мы ж были простые люди, из народа, без всяких там допусков секретных, а «слишком много знали»…

…Из палатки-барака ленинской комнаты офицеры батальона радиационной разведки выходили, пожимая плечами, делясь сигаретами и склоняясь по очереди над огоньком в чаше ладоней друг друга…

Воздух снаружи был свеж.

Свидетельские показания

Странное пришло в роту радиационной разведки пополнение…

Вернее, пополнение как пополнение: десяток мужиков, постарше и помоложе, с вещмешками, неуютной кучкой новичков столпились у наших палаток. Дело было в 20-х числах июля месяца 1986 года. Может, в начале августа.

Странной была инструкция, которая это пополнение сопровождала.

А именно: каждый день эти люди должны были получать ровно 2 рентгена.

Два (2) рентгена ровно. Каждый день.

Мы озадачились.

2 рентгена были тогда предельно допустимой дозой за день. Определено это было приказом Министра обороны Союза Советских Социалистических Республик (так нам говорили, а приказ был секретным, никто его и в глаза не видел). Если начальник допускал, что его подчиненный получал больше, начальника наказывали. Как – не скажу, не знаю: никто не допускал – по бумагам, конечно.

То есть главное – чтоб не больше. Но чтоб ровно и аккуратно – и ежедневно – каждому бойцу 2 рентгена сполна…

А во-вторых, мы просто не могли этого сделать. Не в смысле, что мы работали на уровнях слишком низких или слишком высоких, что в эти 2 рентгена не попадали. Мы просто не могли гарантировать, что экипаж привезет из разведки ровно 2, на то она и разведка. А специально следить за этим – и без того хлопот невпроворот…

Странно.

И зачем все это нужно?..

Через полчаса прояснилось (в лагере информация циркулирует быстро).

И мужики, все еще жмущиеся кучкой (не успели разойтись по взводам), получили прозвище:

ПОДОПЫТНЫЕ КРОЛИКИ.

Это были подопытные кролики. У них у всех перед завозом в зону взяли кровь на анализ. Не на простой клинический, из пальца, а на биохимический, из вены. И послали выполнять обычную работу по уборке радиоактивного мусора. И параллельно «экспонироваться» – по 2 рентгена ежедневно. А потом, всадив в них потребную науке дозу – пардон, «науке» – дозу (о, разумеется, не выше предельно допустимой здесь за все время – 25 рентген), их демобилизовали б, перед этим снова взяв биохимический анализ крови. Что-нибудь вроде «Влияние хронического облучения в количестве 2 рентген в сутки на биохимию крови мужчин». Или «острого облучения…» – смотря как смотреть.

Я живо представил себе (по своей сравнительно невинной гражданской специальности приходилось иметь дело с военными заказчиками), какое стадо сытых кормилось на этих нескольких десятках людей – к тому времени мы уже знали, что по разным частям в нашем лагере разбросали еще «кроликов»… А почему, собственно, «на нескольких десятках»? Они могли пригнать и «стадо» – стадо кроликов, раскидав их по разным лагерям – сколько их вокруг зоны? – один на одном, и все людьми кишат…

Отличительная черта хорошего эксперимента – достоверность. Достигаемая в числе прочих путей (особенно если мозгов не хватает) большим количеством экспериментального материала… Вот так.

Честно говоря, не помню, успели мы их послать на работу в зону или нет, – их быстро забрали. Собрали всех кроликов в один БСО нашего лагеря – один из батальонов специальной обработки, занимающихся дезактивацией. Проще говоря, поставляющих живую силу (за неимением соответствующей техники) для уборки радиоактивного дерьма разных форм и видов. Обычно работают бригадами – все на одном уровне, и доза всем одна: проще посылать, дозу проще контролировать. «Достоверность»…

Вот, собственно, и все.

Кроме того, пожалуй, что мы – несколько офицеров роты разведки, которые решали, кого куда ставить работать, – испытали что-то вроде облегчения: не пришлось в чем-то нехорошем поучаствовать – обошлось…

Теперь – все.

Кроме главного.

Вы, может, думаете, что перед вами рассказ, так сказать, «штука изящной словесности»?

Ни хрена подобного.

Посмотрите на название.

Карьера ефрейтора Б

Интересно устроена память: фамилии многих хороших людей не помню. А этого засранца – помню.

Бо… Впрочем, хватит и буквы Б.

Лицо, внешность у него были… нет, даже не убийцы – отравителя.

Что-то в нем было такое, что заставляло это подозревать…

Я его по Пруду-охладителю – маршруту разведки Пруд-охладитель – свозил как командира экипажа, точки показал: «Запомнил?» Он кивнул с готовностью: «Так точно».

Через несколько дней выяснилось – ни хрена не запомнил, привозил все эти дни те данные, что мы в первый раз намеряли, вылезать из броника боялся, экипажем раскомандовался так, что они ему чуть морду не набили. И глуп невероятно. Одно к другому…

Турнули мы его из разведки, тут все-таки хоть минимум мозгов нужен – и водителю, и дозиметристу, и уж тем более командиру экипажа.

Не помню, работал он или нет в бригаде на АЭС, но всплыл и лавры заслужил он на АБК – административно-бытовом корпусе. Там на входах должны были сидеть дозиметристы и мерять входящих, чтоб грязь не тащили – на себе, на ногах особенно. В чернобыле обычно рядом с мало-мальски серьезными дверями стояла какая-нибудь плоская емкость с водой – от обычного сельского цинкового корыта до центнерного веса сварной бадьи из сантиметровой толщины стали, чтоб отмывать обувь, если дозиметрист не пускает…

А у нас в роте не хватало приборов – дозиметрических приборов ДП-5, – для разведки даже не хватало, в других ротах занимали. Разведке прибор нужен каждому экипажу, а им один на 10–20 человек – бригаду работающих на АЭС.

Так вот Б. прославился тем, что в самый отчаянный момент, когда чуть не половина наших приборов были свалены под койкой старшины в ожидании ремонтников, несколько дней осуществлял дозконтроль на входе в АБК неисправным прибором. Имитировал.

Так и вижу его тыкающим мертвым зондом сдохшего ДП-5 в ноги входящим людям и по какому-то принципу посылающим кого-то обратно мыть обувку – для острастки… И их же надо еще как-то убеждать, шкалу прибора под нос тыкать – кому нравится лишний раз в дерьме плескаться.

Говорят, строгий был контролер, непреклонный.

Талантливый он человек, Б.

Хорошо, что главным талантам, которые я в нем подозревал, негде было развернуться – не те времена…

Письмо дочке

Сидит человек в лагере.

В зоне.

Зона – чернобыльская. Точнее – предзонник: до зоны 5 км.

Лагерь соответственно – военный.

Палатки. Бесконечные ряды, ряды: палатки…

Солнце клонится.

Плоскость – движутся люди, машины. Песок.

До камня – сапогами спрессованный супесок…

Выпал из круговерти работы человек. Бывает.

Пустота.

Кому написать?

Любимой женщине? Так ее нет.

Друзьям? Далеко они отсюда, и долго объяснять им все придется…

Родителям? Как ни следи, обязательно пропустишь в письме что-то, что матери покажется страшным – и будет лишний повод для переживаний…

«Напишу-ка я дочке», – решает человек.

Дочке 5 лет.

Человек вырывает из тетрадки в клеточку двойной лист, прилаживает на коленях офицерскую полевую сумку – твердая ровная кожа как стол – и начинает писать:

ЗДРАВСТВУЙ, ДОЧКА!

– по клеточкам, аккуратно выводя большие заглавные буквы.

Кажется, она должна уже все их знать.

…Как начать? С чего? Ребенку… А взрослому?..

Наверно, с утра.

УТРОМ

Ну а дальше? Ну,

МЫ

– кто ж, если не мы…

Скользит взгляд по кругу, словно в поисках ответа.

Привычное: палатки, штабы, столовые, бараки сортиров, технический парк, набитый грязными тушами брони…

Круг: сон – сортир – «прием пищи» – инструктаж – на броники – зона – работа – вернулись – с броников – заправка машин – «прием пищи» – инструктаж – сортир – сон. Сон. Мало сна…

Солнце вот-вот уйдет каплей за песчаный горизонт. И поползут фиолетовые тени – от леса, кустов, гривок прилеглой травы. Закат… Рассвет.

Закат. Потом опять рассвет. Работа. «МЫ»

МЫ ВСТАЕМ РАНО УТРОМ.

И, поймав нить, пишет – быстро, большими печатными буквами, понятными ребенку простыми словами.

Увлекшись, начинает рисовать любимца – и одновременно настоящий свой дом тут:

ОН ВОТ ТАКОЙ

два кругляша колес – вид сбоку – с промежутком между ними; над колесами – корпус как у катера; сверху – сплюснутая полусфера: башня стрелка.

Подумав, добавил согнутую луком – через весь корпус, от носа до кормы – антенну: ее привязывают, чтоб в лесу за ветки не цеплялась.

НАЗЫВАЕТСЯ – БРОНИК

«Получилось вроде неплохо», – подумал человек, довольный рисунком существа, рокот мотора которого – как голос преданного тебе животного, мощного и верного. Звук, от правильности которого зависит… ой, да многое зависит, когда три теплокровных существа, называемые вместе «экипаж», и сваренная из специальной стали машина-броник – одни. Совсем одни – и помочь одному из четверки на маршруте может только кто-то из четверки же…

…следуя нити дня, человек пишет быстро, большими печатными буквами, простыми – понятными ребенку – словами. И оттого – в коротких бесхитростных предложениях, в обыденности, правдивости своей – написанное (да вот оно, разворачивается перед глазами!) звучит как миф, как исландская сага, с героями, ростом под небеса, рукой затыкающими вулканы, в быту неприхотливыми и, за неимением досуга, морально устойчивыми…

Сказочно устойчивыми – морально и физически…

Человек разгибается – и просветленно улыбается.

Глядя на тот же лагерь, то же и тех же, что минутами раньше.

Человек улыбается, невидяще глядя на все, что его окружает, на закат солнца.

Он не здесь.

– Ну ты даешь! – говорит придремнувший было у его бока солдат, заглядывая в листок через плечо. – «УТРОМ МЫ ВСТАЕМ РАНО УТРОМ»… Кто ж так пишет?

Человек не обижается на своего побратима, покровительственно похлопывает его по плечу, мол, «подрастешь-поймешь», ничего не исправляет, сгибает бумагу с продавленными бороздами строк раз, еще раз, продолжая сам себе улыбаться, заклеивает конверт.

Надписывает адрес.

Марку наклеивать не надо – в СССР письма в воинские части и из в/ч бесплатные.

Идет к тыльной лагерной линейке – главной улице лагеря (с одной стороны ее – палатки жилые, с другой – штабные, столовые и прочие) – со светлым прямоугольником в руке.

Солнце еще не село.

Прочно сбитый ящик, специально врытый для него деревянный столб.

На ящике надпись «ДЛЯ ПИСЕМ».

Прямоугольник уходит в прорезь.

Это письмо моя дочка никогда не получила.

Ведь в нем я, на минуточку кой о чем по-детски подзабыв, описал:

(!) чем наша в/ч в зоне занимается, и, мало того,

(!!) приложил эскиз образца военной техники (уточню – давно уже несекретной).

И письмо не дошло.

Единственное письмо, которое я написал из зоны,

«ПРОПАЛО»

…Но может, главное – что хоть было в тот миг кому письмо написать.

А остальное, как говорится, «их проблемы».

Письмо мамы

Полтава

29. VII.86

Здравствуй, дорогой Сережа!

Я до сих пор спокойно не могу заснуть, как узнала, что ты уехал.

Вчера у нас был один наш заочник, он сам с нашей области, но работает в Иванковском районе, село, по-моему, Розважево. Так он меня успокоил, что туда эвакуировали из Припяти и что из того села, где ты, уже вроде даже дети возвращаются.

Сережа, пиши, как твое здоровье.

Не ешь зелени, фруктов, овощей.

Почитай комсомолку[25] за 17 июля.

Дома у нас все по-старому.

Юра разобрал машину, ремонтирует.

Папа собирается съездить в Харьков.

Сережа, сынок, я прошу тебя, будь осторожным, не будь беспечным, ведь тебе уже не 5 лет.

Все меры предосторожности выполняй.

Если дают пить таблетки или что-то другое медики предлагают, все выполняй.

Берегись, Сережик.

Крепко целую, привет от всех. Мама.

На обороте приписано поперек листка, уже сложенного вчетверо: Не ешь смородины, крыжовника и меда

Дезертир

Дезертирство (от лат. desertor – беглец, изменник) – умышленное самовольное оставление военнослужащим (военнообязанным при прохождении учебных сборов или мобилизации) воинской части или места службы… По советскому законодательству является одним из наиболее тяжких воинских преступлений. Военный энциклопедический словарь.Москва: Военное издательство, 1986. С. 225.

Внутри зоны по совершенно безлюдной трассе мчится броник радиационной разведки – граненое зеленое семитонное зубило со свистом рассекает воздух…

Свобода, скорость, полет!

А что – если так и дальше? За первое ПУСО, и за второе, и дальше, мимо всех этих постов – дозиметрических, военных, милицейских – по трассе – дальше – дальше – и дальше – совсем далеко отсюда…

Машина, скорость, ветер в лицо – ДОМОЙ!..

Сначала – в сторону Киева, потом, в него не заезжая, свернуть в свою сторону…

Сто с чем-то километров в час – рассекая воздух – броня, мощь – хорошо!

А что нам могут сделать? Кто может остановить «летающее зубило» на трассе? Только пушка прямой наводкой. А так – никто… Милиция нас не останавливает вообще…

Потом, конечно, в лагере хватятся… Ну, пару раз мы просто посты проскочим, не останавливаясь…

Потом – заслоны. Из бронетранспортеров? Потому что грузовики или автобусы мы запросто протараним – и без особого для себя ущерба… Заслоны мы обойдем – по кочкам-буеракам, выпустив из-под брони дополнительные колеса, задействовав все наши прыгательно-плавательные возможности… То-то мы обхохочемся, когда погоня, разинув рты, у «водной преграды» остановится, а мы себе плывем, я из люка по-деловому торчу, команды внутрь подаю – «на задании»… А тех, «на берегу», мы просто не замечаем…

Потом на неширокой речушке-притоке заглушим разгоряченный мотор, скинем робы – и – голяком, незагорелые и белые – в приятную прохладную воду… Это уже Полтавская область, вода в речках мягкая-премягкая… Потом, все в каплях – под солнце: тепло по коже…

Дальше уже небыстро, между селами, по грунтовым дорогам – степью, перелесками, вдоль лесопосадок, покупая по дороге в сельмагах вкусную гражданскую снедь – всё ближе и ближе к дому… И вот так, в боевом виде – прибыть на побывку…

Дальше этого мечты никогда не распространялись.

Бензина не хватит. У броника расход бешеный.

Бронированная машина радиационно-химической разведки быстро движется по зоне радиоактивного заражения.

Экипаж выполняет замеры по маршруту следования.

«Чрезвычайное событие»

Утром выезжаем из лагеря на трассу – и вправо, на Чернобыль. Перед тем как нырнуть полусонным в люк (дорога до Чернобыля – законное время моего досыпания), я краешком сознания что-то необычное ощущаю…

Получили в Чернобыле задание – и по трассе на АЭС. Тут глаза у меня уже открыты. И я обращаю внимание, что трасса как-то пустовата.

Но задумываться некогда – уже подъехали, ныряем с автотрассы в родные радиоактивные дебри… Мир вне маршрута перестает существовать, не до него.

После работы настроение совсем другое: наслаждаемся жизнью, жмем стольник километров в час по трассе!

Очень хорошо сегодня получается – 100 километров в час жать… МАШИН ПОЧТИ НЕТ. Ни на нашей полосе, ни на встречной.

Обычно каждые несколько секунд мимо – вжжж-гур! – вжжжик! – гуррр… – воздух гремит – встречные многотонки проносятся.

А тут изредка чиркнет встречная – и тишина.

Что такое? Почему на АЭС работы свернули?

Бабахнуло на АЭС? Мы б по уровням почувствовали, а сегодня ничего необычного мы не намеряли…

Или вне зоны что-то стряслось? И тут все всё на хрен бросили, только радиационная разведка ошалевшая, ничего не зная, по зоне болтается…

Что вообще в мире происходит?

АТОМНАЯ ВОЙНА?!!

Мы ж тут вообще ничо не знаем: промятый кусок «Советского воина» в сортире да обрывок «Голоса Америки» – когда его поймаешь изредка по рации…

Что в мире?!!

…А в мире было —

ВОСКРЕСЕНЬЕ.

Выходной день.

Развлечения

Уважаемые товарищи! Штаб по культурному обслуживанию населения, проживающего и работающего в зоне Чернобыльской АЭС, приглашает Вас в Дом культуры на выступление Киевского варьете. Начало 17 июля в 19.00. Объявление в г. Чернобыль

17.07.1986. Вечером. Лежу в палатке.

Рядом треплется, не выключаясь, старшина. Вначале о выпивке. Потом о бабах.

Раскрыта книга.

Михаил Стельмах, собрание сочинений в пяти томах, том третий. «Большая родня». Части вторая и третья. С печатью завкома Чернобыльского судоремонтного завода и надписью:

«Дорогому Игорю от коллектива Чернобыльской атомной электростанции. 1 июня 1986 года.

Ты в жизни многого хотел, но мало жизнь тебе дала.

ЧАЭС».

«Две недели не могу ее дочитать», – жалуется Женя. Из рабочего блокнота командира взвода радиационной разведки

Баня

Человек – ходячий водный раствор. Эпиграф к учебнику коллоидной химии

Баня – то есть утилитарное обмывание тела, «в миру», в мирной жизни обычно незамечаемое, в армии превращается в процедуру настолько очищающую, освобождающую, возвышающую – оживляющую настолько, что само слово это хочется писать большими буквами:

Б-А-Н-Я!

Ба-ня… Место, где не только смываешь с себя, со своей поверхности «отмерший слой клеток кожи, пот и продукты его разложения, выделения сальных желез, а также прилипшую пыль и другие загрязнения» (которые, бывает, таскаешь на себе дни, а то и недели – жары, бега, ползания, прыгания, преодоления препятствий всяческих), не только смываешь все это прочь, но и уходишь в эти короткие миги священного общения с водой куда-то от места своего физического пребывания – далеко… В себя?.. В льющуюся вечность?.. В бесконечность океана? Из которого, с поверхности которого, колышущейся величаво и равнодушно, все мы, живое, говорят, и произошли когда-то: крошечные комочки белка – коацерваты, – за миллиарды лет поднабравшиеся чуть-чуть ума и изрядно – тела…

Обтекая твою тонкую оболочку, вода словно соединяет тебя со своим чистым источником… А значит, и с твоим, ибо любой, пусть даже самый дрянной человечишко, на две своих трети состоит из чистейшей, прозрачнейшей воды…

И, обновленный, омытый – ты воскресаешь…

БАНЯ…

Перейдем к техническим подробностям.

Как организуется помывка личного состава в полевых условиях?

– Да очень просто – при помощи дэдэашки, – ответит любой, кто был в армии. Подумав, добавит: – Правда, для этого нужен еще АРС…

Все очень просто, правда?

АРС – это АвтоРазливочная Станция. На обычном гражданском языке – поливалка (только покрашенная в защитный цвет). Поливалка-АРС из своего бака подает воду по трубе в Дезинфекционно-Душевой Автомобиль. Эта металлическая будка на базе армейского грузовика-вездехода греет поступающую воду в котле и по шлангам гонит в «душевые установки». Где и моется «живая сила» (она же – «л/с», личный состав) в полевых условиях.

До чернобыля я имел счастье омываться таким образом дважды. Ощущение своеобразное, и слово «счастье» тут употреблено не без иронии, но и не без трепета…

…Глухой дубовый лес в центре Украины (даже и не подозревал, что у нас тут такие дремучие есть!). Мы, гордые собой выпускники университета, только вчера защищали дипломные исследования, были поздравляемы, целуемы, осыпаемы цветами… А сегодня: ПАААДЙОМ!!! 6.00! Ни свет ни заря нас выгоняют из палаток на пробежку-зарядку голыми по пояс – по дикому холоду! Посреди лета в тот год чуть ли не приморозки стояли… У каждого в голове проскакивает детски-злобная мысль: «Ну гады! Вот когда мы тут все переболеем – этим садюгам влетит!»… – Ни хренюшечки! Ни один не то что не заболел – не простудился, насморка не было… (Только ближе к концу трехмесячного срока, когда мы уже освоились, напряжение спало, стали простужаться.)

Баня была в гуще леса. АРСа не было: дэдэашка брала воду прямо из артезианской скважины. «Душевые установки» – на подпорках выше роста человека зеленые металлические трубы с конусиками-разбрызгивалками над головами – плетнем отгорожены… (В лесу – от кого?! Однако ж…)

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания

1

СССР (Союз Советских Социалистических Республик; Советский Союз; 1922–1991) – огромная империя с населением около четверти миллиарда человек (1990 г.), занимавшая 1/6 часть суши планеты – всю Восточную Европу, Центральную и Северную Азию. Обладала огромными природными ресурсами и экономическим и военным (в том числе ядерным) потенциалом.

2

«Товарищ» – официальное обращение к членам Коммунистической партии СССР – единственной в стране СССР.

3

«Поселок АЭС» – на самом деле город Припять с населением 45 тысяч человек. На момент аварии был одним из самых современных и красивых городов СССР.

4

Временно исполняющий обязанности.

5

Исходя из содержания бюллетеня, я б его название перевел «За здравомыслие». Место издания – городок Fluh, Швейцария.

6

«Партизанами» прозвали резервистов, призванных из запаса на воинские сборы: им, в отличие от солдат срочной службы, выдавали обмундирование уже ношенное («бывшее в употреблении») и к тому же разных родов войск. Так что выглядели они как настоящие партизаны, да и вели себя часто соответствующе.

7

Коммунистической. Единственная в стране партия была, естественно, правящей, фактически частью аппарата управления СССР.

8

Бывшие в употреблении.

9

Имеющий в мирное время в своем составе только старших офицеров и всю материальную часть (технику, вооружение, боеприпасы, обмундирование, продукты).

10

Украинская Советская Социалистическая Республика.

11

XL.

12

27,7.

13

Военно-учетная специальность.

14

Это впечатление было обманчивым. В «лепестке» использована специальная «ткань Петрянова-Соколова», названная по имени академика-изобретателя. Она кроме того что является механическим фильтром, еще имеет и электростатический заряд, и пылинки к ней пристают и за счет этого. Но срок работы такой ткани ограничен (обычно несколькими часами), и потом эффективность работы респиратора падает, его лучше сменить на новый. Обо всем этом никто в чернобыле (в том числе и я) не знал.

15

Тогдашний президент США Рональд Рейган и руководство СССР один другого, мягко говоря, очень не любили. Рейган обозвал Советский Союз «империей зла», а советские СМИ изображали Рейгана почти что исчадием ада, над чем народ даже подсмеивался. Характерный анекдот того времени: «Как зовут собаку Рейгана? – Собаку Рейгана зовут Рональдом». В 25-й бригаде трудновыговариваемые рентгены полученной дозы назвали (не без ухмылки) РЕЙГАНАМИ.

16

Неприкосновенный запас.

17

Человек, которого власти Советского Союза (страны, почти герметически закрытой от остального мира) послали за границу в служебную командировку, а он назад в СССР не возвратился. Это считалось тягчайшим преступлением – «изменой Родине».

18

Причина моего изумления проста. В важнейшей конторе по радиационной информации о радиационной аварии, от которой уже два с половиной месяца трясло мир, – в отделе радиационной разведки Оперативной группы Министерства обороны СССР (а СССР – это огромная империя от Тихого до Атлантического океана!) – в нашем разведотделе все это время не было обыкновенной печатной машинки! В то время как, например, у меня на гражданке их было две: одна дома (моя личная) и одна в моей лаборатории на работе… А в отделе радиационной разведки все бумаги офицеры писали от руки!

19

БТР (бронетранспортер БТР-60ПБ) – крупная (существенно больше БРДМа) бронемашина: восьмиколесная, четырехосная, с двумя моторами. БТР предназначен для транспортирования отделения мотопехоты – десяти человек. Наверху, как и БРДМ, имеет вращающуюся башню с крупнокалиберным и противопехотным пулеметами.

20

Так в их части прозвали рентгены полученной дозы.

21

Военная автоинспекция.

22

Заместитель командира по политико-воспитательной работе.

23

КГБ – Комитет государственной безопасности СССР – организация, боровшаяся в СССР с политической неблагонадежностью, шпионажем и особо крупными и организованными уголовными преступлениями, могущими нанести ущерб стране и ее имиджу. Само звучание этих трех букв – КГБ – заставляло поежиться каждого подданного страны, десятки миллионов граждан которой были уничтожены по обвинениям в мнимой политической неблагонадежности или такой же мнимой «подрывной деятельности» и измене Родине. Очень не любил КГБ наш народ.

24

…воинской повинности».

25

Газета «Комсомольская правда». В то время – самая смелая и близкая к реальным проблемам и интересам людей газета.

«Живая сила. Дневник ликвидатора» » Сергей Мирный » Современная проза

Сергей Мирный Живая сила. Дневник ликвидатора