Из зеркала на меня смотрела вполне симпатичная рожица, которая ещё вчера казалась конопатой, блёклой и ужасно щекастой. Теперь я нашла веснушки— пикантными, недостаток косметики – оригинальным. А румяные пухлые щёки свидетельствовали о моей откровенной юности и стопроцентном здоровье. Так что завидуйте все!
Совсем недавно я считала себя совершенной дурнушкой и законченной неудачницей. Поступление в престижный институт ничего не значило в сравнении с полным крахом в личной жизни. Конечно, меня с тремя плачущими, сопливыми детками пока не бросил муж, сбежав к подружке. Но в этом плане у меня ещё всё впереди. В смысле сбежавшего мужа, конечно. А до троих детей дело может и не дойти. С подругой тоже вполне возможно. Моя мамуля говорит, что я очень нетща… короче, небрежно выбираю себе приятельниц. А я и не думаю никого специально подыскивать, они как-то сами собой заводятся. Уж какие попадаются на извилистых жизненных тропинках.
До недавнего времени из парней ко мне клеились только Лёшка с Гришаней из бывшего параллельного класса, да и то по старой дружбе. Какие могут быть нежные и сильные эмоции, если мы втроём ещё в детсаду дружно на соседних горшках сидели. Да и вообще они – простофили, хотя, ясное дело – друзья. Семнадцать лет в одном подъезде прожить – это вам не кот начихал.
Зато сегодня – о! благословенный случился день – меня пригласил на вечер в очень узком кругу Сергей Соболев, самый видный парень с нашего кредитного факультета, вдобавок ко всему третьекурсник и председатель студсовета. Вот так запросто подошёл с пригласительным и спросил, не составлю ли я ему пару на вечере. Можно мне не верить, но всё именно так и было! Кто угодно догадался бы, что я согласно кивнула. Выразительно и даже слегка небрежно. Но вцепилась мертвой хваткой в этот билет. Ничего не говорю, так как боюсь опозориться и сморозить глупость. Да и дар речи с перепугу куда-то внезапно пропал. А Соболев мне: «Жду тебя вечером ровно в семь у главного входа в конференцзал». И спокойно так уходит, ни разу не оглянувшись.
Все девчонки с нашего первого курса прямо позеленели от зависти. Зашипели громко так, чтоб я, значит, обязательно услышала: «И что он в ней… в этой… Так она ж у нас умная… Чушь это, мозги в этом деле практически лишние. Всё дело в бюсте! Когда такой бюст, парни за ним ничего больше не видят».
Вот что есть, то есть. Но ещё при моей упитанности и круглой физиономии и бюста бы не было! А умной приходится быть, куда деться, если за тобой мальчики не бегают. Зато я очень неплохо танцую…
И погода сегодня праздничная, словно опять вернулось лето: лёгкая желтизна листвы кажется золотистым румянцем в ещё пышных кронах. Ветерок нежный-нежный, свежий и чуть прохладный. Очень кстати остужающий моё запылавшее лицо – то ли от жаркого солнышка, то ли от смущения, то ли от радужных предчувствий.
**
Мамуля моя, Нина, всегда была просто омерзительно, восхитительно и умопомрачительно худощава. Что позволяло ей относиться с лёгким презрением к неактуально упитанным девушкам вроде меня. Или бабушки.
– Кушать, Алечка, нужно меньше, – увещевала меня родительница, с аппетитом поглощая чипсы «лейз» из громадной упаковки.
Может, я бы и завидовала мамуле, если б не тот факт, что пухлявостью я уродилась в собственную бабушку. А она всегда казалась мне во всех отношениях гораздо симпатичнее своей дочурки. То есть, моей мамаши. Впрочем, родительница моя ни в чьих нежных чувствах не нуждалась. Она всегда была женщиной самодостаточной и очень уверенной в себе. Эта чрезмерная независимость не позволяла ей приковать себя цепями брака к домашнему котлу во второй раз. Первого, недолгого и одновременно последнего своего мужа, а заодно и моего отца она считала главной ошибкой своей молодости. От которой вовремя избавилась.
Папашу своего я не помню, так как в период развода родителей была ещё совсем малюткой. Фотографий его мамуля не хранила, и отношений с ним никогда не поддерживала. Где он теперь обретается и с кем, я не знаю. Бывшую жену моего родителя, мамулю Нину, это абсолютно не интересует. А что может быть интересно дочери того самого ошибочно бывшего, существенного значения для Нины не имело никогда.
Сильно подозреваю, что второй ошибкой маминой молодости была я. За что мне и досталось нетипичное имя Алевтина. От папаши я получила отчество Георгиевна и звучную фамилию Деревяшко. Всё по отдельности как-то ничего, но вместе получается просто устрашающе и неизменно вгоняет в ступор всех моих недругов и всяких новых знакомых. Потом они постепенно привыкают. В то же самое время сама мамуля деликатно именуется Ниной Александровной Савельевой. Зато моя бабушка, Агриппина Васильевна Савельева – по моему мнению, просто праздник и какой-то божий дар!
Бабуля называет меня Ликой, что звучит гораздо лучше, чем мамулино ехидное «Алечка».
**
Эту осень я не забуду никогда, несмотря ни на что остальное и последующее. Бархатный сезон, ласковая сказка…
Мы с Сергеем куда-то ходили, в чём-то участвовали, где-то тусовались. Я даже вела некие студенческие вечера, переходящие в ночные танцы. Смутно помню теперь…Пили шампанское и более экзотические напитки. И я даже казалась себе и окружающим яркой, весёлой, интересной. Меня с кем-то знакомили, мною восхищались, похоже, вполне искренне. На ирландском фольклорном концерте меня представили консулу Ирландии. Или его заму? Точно не скажу, так как плохо разбираюсь в консулах.
В целом общение с Соболевым было не только бесконечно радостным, но и очень-очень содержательным. В одиночку я вела бы тусклую первокурсную жизнь.
**
Он знал так много, что казалось, что всё на свете. Мог рассказывать свои истории часами, легко меняя темы и никогда не повторяясь. Для своих историй он использовал любую передышку, долгую паузу в разговоре, антракт в концерте, просто неспешные прогулки.
– Подожди меня здесь, – вдруг сказал Сергей, оборвав на полуслове очередной рассказ, – я сейчас.
И он вприпрыжку побежал через узкую улочку, по которой мы шли до тех пор довольно быстро, так как на вечере поэзии нас уже ждали. Я осталась стоять на пыльном тротуаре под серой унылой стеной. На противоположной стороне улицы Соболев уткнулся в цветочный киоск. «Торгуется, наверное, – с досадой подумала я, – не хочет, чтобы его слышали».
А Сергей уже возвращался, держа в руках небольшую корзинку, полную цветов. Нежные, белые и лиловые, цветы покачивали хрупкими головками в такт его шагам и издавали лёгкий ненавязчивый аромат.
– Гиацинты очень любил мой отец, – серьёзно и торжественно произнёс он, протягивая их мне.
Растроганная, я только и смогла кивнуть головой, прижала корзину к груди обеими руками и опустила лицо в цветы.
Соболев жил вдвоём с матерью и никогда до тех пор не рассказывал мне об отце.
**
И была у нас ночь любви. А затем было утро… Утро пасмурное, мрачноватое. Но даже это казалось хорошо: не пришлось мне делить ни с кем своё сказочное восхитительное настроение. У всех морды кислые, унылые, под стать погоде. И только я одна от радости сияла, как новая копейка. Хотя что-то давненько не попадалась мне монета такого достоинства. Но как полтинник с монетного двора – уж точно!
Достался и мне ломтик счастья. Тогда он казался очень большим…
Холодные капли дождя стекали по лицу, по волосам, заползали дальше за шиворот, но не охлаждали меня, только сами согревались моим теплом, покоем, радостью…
**
Вдруг однажды прекрасным солнечным, как водится, утром Серега сказал мне весьма торжественно:
– Лика, на завтрашний вечер ничего не планируй, – будто я хоть что-то сама без него планировала: куда он меня вел, туда я и шла. – Идём к нам домой. Только зайдём после лекций за цветами. Моя маман хризантемы любит.
Вот те раз! Смотрины мне устраивают – ну, Лика, держись! Мне-то и в голову не приходило его с Ниной познакомить. Хуже всего, что я даже про бабулю Груню не вспомнила.
От солнечного осеннего дня сразу повеяло равнодушным холодком, насмешливым колючим ветром, лёгким дыханием увядания. Природа сворачивала праздничные плакаты и флажки. До весны, вероятно. Хризантемы нам тоже попались грустные, томно опустившие головки, печально шелестящие лепестками: «Зябко, мокро! Не надо на холод и ветер, нам и так недолго…»
Мамашу любимого звали прозаично: Татьяной Ивановной. Высокая, не толстая (я в её возрасте буду гораздо толще!), надменное лицо под замысловатой причёской. Яркий макияж, терпкий запах духов. От густого аромата экзотического парфюма голова у меня закружилась и обестолковела. Буду я теперь вести первую беседу вся дура дурой.
Цветочки у Сереги она взяла с очень сдержанной улыбкой. На моё придушенное: «Здравствуйте, мне оч-чень приятно», – мадам Соболева снисходительно кивнула эффектной головой. И сделала вялый приглашающий жест: «Прошу!» Восклицательный знак невнятный и сдержанный.
– Садитесь, Лика! – величественно возгласила мадам Татьяна, попутно разглядывая меня пристально и довольно бесцеремонно. – Слышала о вас неоднократно, наконец, могу и познакомиться. Как, кстати, будет ваше полное имя?
И, не давая мне опомниться и ответить, начала предлагать варианты:
– Алика? Алина? Гликерия?
Эк, её понесло, сте… вредину! Я разозлилась и твёрдо сказала:
– Алевтиной нарекли меня при рождении.
Хотела добавить: «и крещении». Но в последний момент передумала.
– Ну да, конечно, в те годы модно было называть детей архаичными именами.
На что это она так откровенно намекает? От возросшей злости меня понесло:
– Зато у меня имя редкое! – позволила я себе указать на затёртость имени Сергей. Только у меня в группе четыре Серёжи.
Мой Соболев заметно поскучнел и принялся с интересом разглядывать собственные ногти. Мамаша его, напротив, улыбнулась, правда, как-то отстранено, будто самой себе. Ещё больше выпрямилась и напряглась, как львица перед прыжком.
– А чем занимаются ваши родители?
– Мамочка моя, Нина Александровна, успешно трудится сметчиком в строительной фирме. А про папочку я ничего не знаю. Нина Александровна его бросила, когда я была ещё совсем крошкой. И он, по слухам, с горя запил где-то в Саратове. У тётки. У своей, разумеется. Так что я живу с бабушкой Агриппиной: у неё характер помягче, чем у мамочки. И мне, стало быть, с нею удобнее…
Я несла весь этот вздор окрепшим звонким голосом, наблюдая за тревожными необратимыми изменениями в лице мамаши Соболевой. На Серёгу было жалко смотреть. Мама Татьяна тоже пожалела родного детку и ласково пропела:
– Серёженька, будь добр, завари нам чайку. Пора уже гостью потчевать. Там, в холодильнике французские пирожные.
Когда Серега исчез, я очень ясно почувствовала всей своей периферической нервной системой: надо уходить, а то уже и так много глупостей изложила. Сейчас мне откажут от дома и запретят Соболеву со мной встречаться. Явно пора смываться. Пауза затягивалась, становилась жёсткой, натянутой.
– Ой, совсем забыла! Меня же ждут в студии современного бального танца, – фальшиво обеспокоилась я. – У нас сегодня контрольный просмотр новой программы.
Несу, конечно, чушь. Но танцами реально неплохо бы заняться. У меня должно хорошо получиться…
– Как жаль, что вы уже уходите! – радостно воскликнула провалившаяся кандидатка в мои свекрови.
И тут же завопила в полнейшем восторге:
– Сергей! Проводи Лику! Она опаздывает на важное мероприятие. Придется нам с тобой пить чай в тесном семейном кругу.
Насмешливый ветер хлёстко смазал меня по лицу прелым влажным листом. Осень резко переходила в зиму.
Глава вторая. Долгий антракт перед финалом
Два дня я его не видела. Телефон молчал. Сама звонить не стала, не от избытка гордости, а из трусости.
Начались первые зачёты, а я с большим трудом напрягала свою несчастную голову, совсем больную от предчувствия катастрофы. Конца любви, конца надежды – всего того, что так недолго грело мне душу.
Дважды столкнулась с ним: у входа в институт, потом ещё – на лестнице. Оба раза он очень спешил и выглядел жутко озабоченно.
– Извини, страшно опаздываю! Позвоню обязательно, – и добавил, словно оправдываясь: – У меня прежде не было такой тяжёлой сессии.
У меня тоже раньше не было. Хотя просто не было никакой.
Несмотря на кошмарные переживания, все экзамены я как-то сдала. Без единого хвоста и всего с одной тройкой по математике.
Сергей ждал меня в холле после финального экзамена с одной розой в блестящей обертке. Мне уже было всё равно. Я устала, измучилась и совсем не знала, о чём с ним говорить. И нужно ли?
– Сдала? – участливо спросил Соболев. Ну, просто заботливый старший товарищ!
– Конечно, спихнула. Большое дело что ли! – небрежно сказала я, но голосок мой предательски дрогнул.
Мы постояли молча. Потом Сергей догадался избавиться от цветка, впихнув его мне в руки. Теперь уже я крутила несчастную розу, хрустя оберткой и не зная, куда сунуть свою тяжёлую сумку с книгами. Соболев был просто обязан что-то произнести, чтобы немного разрядить совершенно наэлектризованную атмосферу.
–Жизнь – штука сложная, – сказал он, наконец, почти застенчиво. – Хотя ты, наверное, это уже слышала.
Он немного подумал и добавил уже более уверенно:
– Или читала!
Сами собой у меня наползли крупные, увесистые слёзы. Попыталась зашипеть на них, частенько это помогает. Вышло ещё хуже: слёзы капали, а я хрипло верещала что-то невразумительное, хотя и шёпотом. От огорчения я всхлипнула, получилось: «Хл-рю-у-уп».
Серёга достал ослепительный белоснежный носовой платок, воняющий чем-то изысканным, и протянул мне на вытянутой руке. Заранее, гад, подготовился! От злости я зашипела очень выразительно. Он снова заговорил, не давая мне выругаться как следует:
– Ты такая женственная, просто создана для семьи. Твои нежные руки должны ласкать детишек (Боже, сейчас он прослезится!). А я, к сожалению, предназначен для другого… Для общественной деятельности, в общем. Жаль будет, если ты потратишь на меня свои лучшие годы.
– А если я хочу их потратить? В конце концов, это мои годы!
– Этого я не могу допустить, – чуть настойчивее заговорил мой любимый. В голосе его мне послышались жестокие нотки.
Я разозлилась, и непослушные до сих пор слёзы сразу присмирели и перестали наворачиваться.
– Это ты сам придумал, или тебе мама подсказала?
– При чём тут моя мама! – рявкнул Серёженька, но явно смутился.
Вот и всё. Больше и говорить не о чем. Даже с парнем расстаться красиво у меня не вышло. Господь, в которого я верила весьма умеренно, заступиться за меня не захотел.
А ветер выл, стонал, всхлипывал. Сурово, осуждающе.
**
Вообще-то я не законченная интеллектуалка, и институт у меня не особенно выдающийся, а весьма практически полезный. Но и Серёга Соболев не великий мыслитель, прямо скажем.
Сессию, вишь ты, дал мне сдать, не расстраивал перед экзаменами, гад. Да лучше бы я завалила эту сессию! Выгнали бы меня культурно из учебного заведения, и рожу его, Серёгину, я больше б не видела.
В тот вечер меня впервые вытряхнуло наизнанку, но я ещё некоторое время надеялась, что это нервное.
У бывшего любимого впереди была карьера, как считала его мамочка. У меня же в перспективе – памперсы и кружевные чепчики. Это очевидно. Надо бы поставить Груню в известность.
**
Разбитое сердце я прислонила к лучшей бабушкиной блузке и немедленно обильно оросила её слезами и соплями.
– Бабуля, я больше не хочу жить! Всё дерьмо… и тоска страшная. К тому же учиться заставляют, – безутешно рыдала я в роскошный импортный шёлк. – Да ещё и есть хочется, как в аду. А от этого нарастают килограммы жира, и, наверное, поэтому меня Серый бросил. У-у, сволочь! Я так плакала и просила взять меня обратно. А эта скотина… Хуже всего, что у него даже другой пассии нет. Он меня просто так бросил, безо всякой замены…
–Ты, конечно, глупа, как пробка, – ласково утешила меня бабушка. – Но я тебя всё равно люблю. Иногда… Так что марш умываться, пока я тут чай заварю.
– В юности была я комсомольской активисткой, – начала бабушка глуховатым и тёплым своим голосом. – Всегда на виду, всегда в суете. Некогда было ни задуматься, ни найти времени погрустить, поплакать одиноким вечером, как это у молоденьких девушек принято. Или теперь уже не принято?
– Что ты, Груня! Мы всё такие же, как и сто лет назад.
– Сто, не сто… А тогда мне от всех этих забот не то, что домашние задания готовить было некогда – списывала, – некогда было влюбиться. Одни активисты вокруг. Карьеристы, чаще всего…
– Ой, бабуля, как мне это знакомо! – обрадовалась я, понемногу оттаивая.
– И вдруг на каком-то парадном мероприятии встречаю я парня, не такого как другие, особенного. Так всегда видится, когда любовь, злодейка, соберётся поймать тебя в сеть. Но мне и теперь он вспоминается прежним: насмешливый взгляд серых глаз, длинные пряди светлых волос, цитаты из нешкольной классики, броские замечания, яркие фразы. И тонкие комплименты, и иронично-нежное обращение «сударыня». Разве это расскажешь? Я никогда не вспоминала об этом словами, да и не с кем было…
Бабуля замолчала, отхлебнула из низкой фарфоровой чашки остывший уже чай.
– Я закурю, ты как?
– Кури, – разрешила я. – А я не буду. Пока.
Она отодвинула чашку, взяла с подоконника пепельницу, сигареты нашлись на холодильнике. Хорошо, что у Груни сигареты не вонючие – лёгкие, а то меня бы враз затошнило…
– Время не развенчало моего кумира, не так много было дней у нашей влюбленности. Всего-то месяца два, от силы – три. Потом он уехал учиться, обещал писать, звонить… Перед его отъездом мы всю ночь бродили по городу, говорили, мечтали, целовались… Он был красноречив, как никогда прежде. И больше никогда ничего не было. Мы уже не встретились: он не позвонил, не написал и не приехал. А я не стала узнавать, почему да как…
– Я бы не выдержала, зашла бы к его матери и спросила, – вставила я. Тут же вспомнила мамашу Соболеву и снова скисла.
– Гордая я была, так молча и перестрадала. Поплакала чуть в одиночестве, и понемногу стала забывать. Может, оно и к лучшему: несбывшееся всегда кажется самым желанным. Реальная жизнь притупляет чувства. Жаль бывает, когда алые паруса режут на простыни и скатерти, – бабуля снова смолкла, загрустила. Я даже испугалась, что она расплачется.
– А ты у меня страшно романтичная девушка! – восхитилась я. – Теперь таких не производят. Во всяком случае, мне такие не встречались.
– Дед твой хорошим был человеком, мы в согласии жизнь прожили, тяжко мне было рано остаться одной, без него. Но иногда мучительно хотелось чего-то иного, чего не бывает, наверное, в жизни.
– А у меня Машка будет, – вдруг без всякого перехода брякнула я. Видимо, чтобы развеять грусть, нахлынувшую на Груню. – Или Дашка. Я пока не решила окончательно.
– Кто у тебя будет? – озадачилась бабушка.
– Говорю же: Машка. От Серёги осталась. Но я ему, гаду, даже не скажу. Только мне теперь работать придётся. Хоть на полставки, тебе одной нас не прокормить.
– Господи, как это я проморгала, дура старая! – всполошилась Груня. – И что мы теперь Нине скажем? Она же нас убьёт.
Да-а, про Нину я как-то до сих пор не вспомнила. Под взглядом Нины мы обе неизменно трепетали и съёживалась.
– Не бойся, мы ей ничего не скажем. В гости она к нам заваливает редко, а по телефону ничего не видно. День рождения у неё ещё не скоро, а Новый год она с нами не празднует.
– А что, твой план не так уж плох. Вот только потом что делать будем?
– Потом как-нибудь образуется. Ты ж меня не бросишь одну с ребёнком на руках? Одной мне придется очень трудно. Может мне повезёт, и кто-нибудь возьмёт замуж…
– Как это кто-нибудь! – возмутилась бабуля. – Ты у меня вон какая красавица. И очень хороший человек к тому же. Будут у тебя и любовь, и счастье. Твоя жизнь только начинается. А Машку-Дашку мы как-нибудь на ноги поставим. Или не прокормим вдвоём?
– Ты у меня самый клёвый бабкин! – похвалила я и чмокнула её в тёплую щёку.
Я так и уснула в кухне на диванчике, Груня укрыла меня стареньким клетчатым пледом и не стала будить.
Глава третья. Возвращение блудного Гоши
Утром яркий луч из незашторенного окна защекотал мне глаза сквозь неплотно прикрытые ресницы, я попыталась отвернуться, но успела заметить, что дневное светило уже совсем высоко. Солнышко выспалось и поутру встало в прекрасном настроении, несмотря на мороз, зиму и позднее, короткое светло. До ранней темноты нужно успеть нарадоваться вдоволь, вот оно и торопится!
Закрыть глаза снова не удалось. К тому же оказалось, что сплю на кухонном диване, а значит Груня даже чаю выпить не может. Пока я окончательно сбрасывала с себя сон вместе с тёплым пледом, в дверь настойчиво позвонили. Тут я вспомнила наши с бабулей вчерашние кухонные посиделки и страшно перепугалась: неужели Нина что-то почуяла и все-таки пришла к нам с расспросами вопреки своим обычаям.
Я сунула ноги в тапки и поплелась в прихожую, где бабуля уже с кем-то негромко разговаривала. Второй голос был мужской, низкий, но какой-то надтреснутый и срывающийся. Наверняка я вся ужасно помятая и опухшая от вчерашних слёз, щедро запитых чаем. Но оставить Груню наедине с незнакомым мужчиной не могла. Она у меня такая наивная и доверчивая. И я решительно высунулась за занавеску.
Басовитый мужик был немолод и невысок ростом, негустые, но неожиданно длинные рыжеватые ресницы прикрывали светло-голубые глаза. Мужик вытаращился на меня так удивлённо и отчего-то обиженно, что Груня тут же оглянулась.
– Лика, Георгий Иванович это, – представила бабушка раннего гостя, – Деревяшко, стало быть.
Так вот он какой, папаша! От неожиданности я не могла вымолвить ни слова. И Гоша, наверное, подумал, что здороваться с ним я не собираюсь. Вид у него был довольно бледный, и он так растерянно моргал своими длинными ресницами, что мне стало его ужасно жалко. Я протянула ему свою крупную ладошку и сказала, старательно изображая приветливую хозяйку:
– Что же мы тут стоим, идёмте в комнату. Георгий Иванович ведь не откажется выпить с нами чаю?
Гоша безнадёжно молчал, как самый немой мужик в мире. Вместо него ответила Груня:
– Конечно, он не откажется. Он только что с поезда, ещё не завтракал. Если честно, так я тоже ужасно хочу чаю с чем-нибудь съедобным. Так что вы посидите пока в комнате, поболтайте. А я быстро соображу завтрак.
Уж как я хочу есть, кто бы знал! Вчера ведь мы забыли поужинать. Не до того было. Нет, никогда мне не быть стройной девушкой! Не возьмут меня в модели, так и проживу всю свою нелёгкую жизнь бухгалтершей. Или ещё какой-нибудь офисной мымрой. От жалости к себе я чуть не прослезилась и сильнее захотела есть.
– Ой, Агриппина Васильевна, уж приготовь нам что-нибудь съедобного. Могу даже помочь, – предложила я.
– Нет уж, я и сама управлюсь, а ты займи гостя. Покажи фотографии что ли.
Самое увлекательное развлечение – любительские фотографии разглядывать. Бедновато у нас с фантазией, однако. Я завернулась поплотнее в свой любимый махровый халатик, широким светским жестом указала Гоше на удобные низкие кресла и произнесла приветливым, надеюсь, голосом:
– Устраивайтесь поудобнее, Георгий Иванович. Устали ведь наверняка с дороги.
Папаша робко прошлёпал к ближайшему креслу, плюхнулся в него и вжался в большую вогнутую спинку, так и не проронив ни слова. Я выудила самый большой альбом с фотографиями младше- школьных времен: я там ещё худенькая и красивая, вся в бантах и оборках. Я листала страницы и комментировала, изо всех сил поддерживая содержательную беседу:
– Это я в первый класс иду, а вот я пою в школьном хоре. А это мы с бабушкой в Ялте на каникулах. А это я на конкурсе…
Тут бабушка внесла поднос с чайными чашками и блюдом аппетитных румяных сырников. Я бросилась в кухню за чайником, прервав свою скучную бесцветную речь.
За столом беседа по-прежнему не клеилась, хотя у бабушки получалось немного лучше.
– Если бы вы нас не посетили так рано, мы с Ликой уже работали бы, хоть сегодня и суббота. Я частенько домой работу беру, да и у Лики всегда какие-то рефераты. А так у нас получился настоящий выходной, да вдобавок с гостями. Ой, совсем ведь забыла, что у нас компьютер позавчера скис. Видно вирус какой-то зацепили не ко времени.
Тут Гоша вдруг поднял голову и оживился.
– Так давайте его посмотрим. Я ведь как раз того… по компьютерному делу. Я вообще любую технику пользую.
Он бодро протопал ногами в плохо заштопанных носках в прихожую и тотчас же вернулся оттуда со своим чемоданчиком. Теперь он почти улыбался и выглядел вполне симпатичным. Забыв о недопитом чае и сырниках, Гоша с энтузиазмом ковырялся в системном блоке, сняв с него обе боковушки. Он включал компьютер, выключал его и снова ковырялся. Через сорок минут Гоша повернулся к нам со счастливой улыбкой и гордо произнес:
– Всего и делов! Контактик в нём отошёл немного. И можете теперь работать, не боясь: поставил самый надёжный антивирус. Вот!
Мы с Груней рассыпались в благодарностях, совершенно искренне. Без компа мы, как без рук. После чего бабуля спросила для поддержания разговора:
– Так вы с компьютерами работаете?
Мой родитель заметно приуныл, видать, задела его Груня за живое. Он втянул голову в плечи и чуть слышно выдавил из себя:
– Работал. В строительном вычислительном центре.
Сообразительная Груня всё сразу поняла про папашу и предложила ему самым что ни на есть спокойным голосом:
– А вы можете у нас пока остаться, если у вас какие-то проблемы. Правда, Лика? – Я кивнула. – Места у нас хватает, а на работу я вас в два счета устрою. С такими-то руками. У нас как раз по соседству строительный холдинг расширяется, людей набирают.
В этом что-то было: у нас в доме тыщу лет уже не было никакого мужчины, и бабушка розетки с выключателями всегда чинила сама. Кроме того, Нина теперь на меня в моём положении и внимания не обратит. Правда, она рассвирепеет и будет ужасно орать из-за Гоши. Но мы и про него так сразу не сообщим. А если он вдруг когда и напьётся, так мы вдвоём с Груней с ним легко справимся.
**
Бабуля действительно устроила Гошу работать в ту самую строительную контору. Теперь папаша ходил на службу ежедневно и возвращался домой очень поздно, довольный и совсем не уставший. После ужина он обычно бродил по квартире и выискивал, что бы у нас ещё починить, заменить или просто приделать заново.
Всё это время он был трезвый и даже пива домой не приносил. Я начала подозревать, что Нина на него наговорила напраслину и всякую дичь. Но тут случилось непредвиденное: мамаша моя пронюхала о пребывании Гоши на нашей с бабушкой территории. Вышло совсем глупо. Бабуля ещё не вернулась с работы, а я страшно долго мылась в душе. Вот тогда она и позвонила. И нет бы – отключиться, раз никто трубку не берёт, так нà тебе – висела и висела. Папаша не выдержал и ответил.
Звонит она через полчаса снова:
– Алечка, что это за мужик у вас к телефону подходит? Я его спросила, а он что-то невразумительное пробормотал. Ничего я не поняла из этого невнятства.
Выкручиваться я не стала. Что в том толку, всё равно узнала бы правду. Да ещё и прикатит проверить, что да как. Вот я сразу ей и выложила:
– Папаша мой приехал, муж твой бывший, значит.
–Что ж вы мне сразу не сказали? Я что не имею права знать, что в семье происходит?
Вот тут я напрасно не соврала, что он только сию минуту заявился, и мы просто не успели известить её. Что поделать, если я такая бестолковая. Все, как есть, правдиво выложила:
–Да ведь если б ты была этому рада, мы бы тут же… А в сложившихся обстоятельствах решили подождать удобного случая.
– Пока я сама, значит, не столкнусь. Вот я на него и наткнулась, – подозрительно спокойно отреагировала Нина и добавила, чтоб не радовались: – Так я немедленно еду к вам!
Вряд ли она сильно торопилась расцеловаться со своим бывшим и поболтать с ним о жизни за чашечкой чая. Я приуныла. На Гошу было просто жалко смотреть, так сильно он струсил. Интересно, как ему вообще удалось довести Нину до ЗАГСа и продержаться целых полтора года? На наше счастье Груня пришла раньше мамули. Она сразу усекла, что у нас неладно.
– Что это вы такие пасмурные, словно перед всемирной катастрофой? Признавайтесь немедленно, что стряслось?
– Нина Гош… Григория Ивановича застукала по телефону. И уже едет сюда.
Называть папашу папой у меня никак не выходило.
– Что ж, чему быть, того не миновать. Давайте стол к чаю накроем.
– Может, я уйду? – робко предложил Гоша.
–Ещё чего удумал! – осадила его Груня, называвшая бывшего зятя Гошей и на «ты». – Куда это, на ночь глядя? Да ты не бойся, не убьёт. Мы и сами её боимся, но втроём-то не так страшно.
А вот он и звонок, наконец. Бабуля двинулась открывать, как самая храбрая из нас троих. Нина влетела в нашу с Груней гостиную, словно разъярённая фурия, не сняв даже пальто и не разувшись. Бедный Гоша вжался в диван, словно желая слиться с пёстрой обивкой и затеряться между ярких цветочков. Я на всякий случай отошла к окну, хотя честно должна признать, что никогда не была ею бита. Да этого и не требовалось, без того страшно было. И только Груня стояла между нами и Ниной, держа в руках кухонное полотенце, будто на случай обороны. Немая сцена…
Затем Нина разразилась речью:
– Я вам доверяю, а вы за моей спиной всякие подлости!.. Как вы вообще посмели на порог пустить этого, этого…?
– Ты тут не обзывайся, Нин! – сурово оборвала её бабушка, не повышая голоса, но покраснела страшно. И вообще за километр было видно, как Груня разозлилась. – Этот… человек, между прочим, отец твоей дочери. Так что ты бы поаккуратней выражалась при девочке.
– Тоже мне девочка нашлась, вся в папашу, зараза. Знать её не хочу больше!
Гоша решил за меня заступиться, но вышло только хуже.
– Нинусь, ты это, Нинусь…
– Я те покажу «Нинусь», – совсем рассвирепела родительница. – Вы у меня попляшете ещё!
– Ты шла бы домой, Нин. Мы тут тебя к чаю ждали, а теперь уж и приглашать неловко, оскорбляешь всех, почем зря. Спасибо, что не матерно. А грозить-то что по-пустому, не поубиваешь ведь.
– Этого бы и убила!
– Да боязно, поди. В тюрьму-то не хочется, – прокомментировала Груня. – Так иди домой, поостынь. И с руганью по телефону не звони – отключу на фиг!
– Штрейкбрехерша! – процедила Нина презрительно, развернулась и вылетела из квартиры так же стремительно, как пришла.
Минут пять мы молчали, прислушиваясь к звукам за захлопнувшейся дверью. Потом папаша сокрушенно пролепетал:
– Что же теперь с девочкой будет? Как же она…
– Не переживай так, обойдётся. Чай, Лике не впервой. Дочь у меня с рождения с крутым характером, – вздохнула бабуля. – И в кого только такая удалась?
**
А через день папаша притащился домой вдребезги пьяный. Видать с расстройства не выдержал. Спасибо, хоть не буянил и не ругался. Хотя он ведь тихоня, и спьяну поорать не решался. Гоша только погрозил в пространство кулаком, что-то бормотнул, дотащился до кресла прямо в пальто и ботинках, шлёпнулся в него и захрапел. Просто удивительно, как ему это удалось так скоро.
Груня, вернувшись с работы, с порога учуяла непотребный запах чрезмерного распития.
– Слетел наш голубок с катушек-то, – расстроилась она и слегка выразилась. Обычно-то она говорит исключительно культурно, не другим чета. – Эх, придется применять методы физического воздействия!
– Ты что, бить его будешь? – испугалась я. – Он ведь спит себе тихонько.
– Бить, не бить, а…
Больше я от неё ничего не добилась.
Бабуля переоделась, вымыла руки, выпила чаю – всё это медленно, не торопясь. Затем встала из-за стола, взяла кувшин с холодной водой, кинула в него весь лед из холодильника и пошла в комнату, где в кресле по-прежнему тоненько посапывал папаша Гоша, немного съехавший вниз и набок. За всё время ни одна из нас не произнесла ни слова.
Груня подошла к спящему Гоше, поставила кувшин на стол, наклонилась над креслом и крепко похлопала незадачливого зятя по щекам. Голова его мотнулась, он промычал что-то, взмахнул рукой и снова засопел. Тогда бабуля опять взялась за кувшин, и я поняла, что сейчас эта ёмкость будет опрокинута на голову папаше.
– Грунечка, а может не надо! – взмолилась я. – Он отоспится, рассольчику выпьет с утра – и ничего.
– Надо, Лика, непременно надо воздействовать, – упрямствовала бабуля. – Иначе он впадет в запой, и всё насмарку – работа, заработки, да что там, вся жизнь!
Видать, Груне пришлось с этим делом столкнуться. Несладкая жизнь у нас, баб.
Тем временем кувшин на секунду завис над Гошиной непутёвой головой, чувырк – и вся вода хлюпнула разом в лицо, за пазуху. Пьяненький вскрикнул, замахал руками, отфыркиваясь. Но глаза всё же открыл.
– Лика, бери его с другой стороны, – распоряжалась Груня. – Поволочем в ванную, пока он не очухался и не сопротивляется.
Я послушно подхватила его под локоть, и мы потащили Гошу на экзекуцию.
– А он не простудится? – забеспокоилась я.
– Ничего ему не будет. С ними… с этими, никогда ничего не случается, – сурово сказала Груня, стаскивая с несчастного Деревяшки пальто и пиджак. Затем удовлетворенно крякнула: – Вот и то-то, вот и ладненько. А остальное высохнет.
Гошу наклонили головой в ванную, и на него полилась ледяная вода из душа. Он заверещал, замахал руками, но вырываться не стал. Почуял, видно, что бесполезно.
Через сорок минут совсем проснувшийся Гоша сидел тихонько на кухне и послушно хлебал горячий чай, который непрерывно подливала ему бабушка.
– Не могу больше, Агриппина Васильевна, – жалобно пробасил Гоша. – Внутри уже булькает.
– Пей, говорю, пока до полного протрезвления не дойдёшь. Будешь у меня тут полезный чай пить, иначе я тебя живого с кухни не выпущу.
Гоша испуганно смолк и послушно сунул нос в чашку. Сколько они там чашек выпили, не знаю: я заснула на диване.
Больше пьяным я папашу не видела. А в феврале ему дали какую-то комнату от благодарной фирмы, и он от нас ушёл, сказав, что неудобно ему стеснять так долго бывшую тёщу, хоть ему тут и было хорошо, просто как по-настоящему дома.
Часть вторая. Зима. Свежезамороженные надежды
Глава четвертая. Случайные встречи
В середине зимы мне здорово повезло. На горизонте замаячила вполне серьёзная личная жизнь. Несмотря на всё моё интересное положение…
Уж и не припомню, что такое пришлось праздновать. Может, юбилей родного института, а может, чьи-то именины?
Пить мне было уже нельзя, разве что бокал сухого вина. Или кружку пива, в крайнем случае. Но кто ж на студенческой вечеринке пьёт сухое вино, скажите на милость? Вот и я про то же самое.
Но веселиться никогда вредно не было. Машке-Дашке даже на пользу пойдёт, если её будущая мать немного потанцует-посмеется.
Народу в общежитейской комнатке набралось порядочно. Пили, пели и подпрыгивали на месте, – что должно было изображать танец, так как на большее места не хватало, – и всё это одновременно. Нашлась даже добрая душа, которая приволокла пиво и со мной поделилась. Не помню, кто это был, но пиво мне досталось отменное – свежее и холодное.
В самый разгар вечеринки появилось новое лицо: мужского пола, довольно высокое и вообще ничего себе такой юноша. Видный!
– Лосев Сергей, – представила новоприбывшего Динка с третьего курса. – Очень серьёзный специалист в области не-могу-запомнить-каких-технологий.
Опять Сергей! Я осмотрела его довольно подробно и нагло, так как к выпитому пиву прибавились винные пары, смешанные с неразумным, но твёрдым намерением напиться. Беглый обзор объекта меня удовлетворил, и я решила: буду брать! Терять мне теперь уже было нечего. Разбитое сердце и поруганные совсем недавно чувства требовали хоть какой-то компенсации.
В комнатке стало совсем тесно, нужно было куда-то перетекать. И я широким жестом предложила перетечь на мою домашнюю территорию, так как Груня уехала на выходные куда-то в Подмосковье, к подруге. Какая-то встреча у них там: должна же и бабуля в кои-то веки повеселиться.
Пока мы добирались до предложенного мною места продолжения пьянки, я протрезвела и немного струхнула: такая развеселая толпа не только перевернёт вверх дном наше с Груней жилище, но ещё и соседей доведёт до белого каления. В соседях у нас, как на грех, сплошные старушки и младенцы. Но отступать было уже некуда. Благо, двое перепивших по дороге потерялись, и подруга Ритка в последний момент передумала и решила рвануть домой. Мы дружно ломанулись ловить ей такси. Удалось поймать тачку как раз бородатому Серёге Лосеву.
В конце концов, осталось нас только четверо…
Веселились долго, я даже устала плясать. Два раза приходили соседи, три раза бегали в магазин за дополнительными напитками. К двум часам ночи спиртное подчистую кончилось, а круглосуточный магазин у нас далеко. К тому же я хотела спать и плохо объяснила, где его найти, этот самый круглосуточный. Гонцы вернулись ни с чем, принялись травить анекдоты, так как плясать сил уже не было. Даже у меня. Как там всё завершилось, не знаю: уснула как всегда сидя на диване. В последнее время я что-то стала рано засыпать.
**
Проснулась я абсолютно добровольно – в девятом часу утра. На моём диване преспокойно дрых герой вчерашней гулянки. Я же робко свернулась в уголке бабушкиной кровати с панцирной сеткой. Куда делись остальные участники дружеской попойки, я нипочем не могла вспомнить. Может, мы им такси вызвали?
От вечернего дурмана не осталось и следа, свежеумытые мокрым снегом ветки весело кивали яркому дню и уже не казались такими голыми и бесприютными. При дневном свете и остальные детали выглядели совсем иначе, не вполне романтично, то есть, совсем даже не… Утренний Лосев значительно отличался от вечернего Серёги. Физиономия его порядком опухла от выпитого спиртного и от сна. Лоб был вовсе не так высок, как казалось вчера, овал лица очень далёк от совершенства, что несколько смягчалось слегка помятой бородкой. Так вот для чего мужчинам борода! Для сокрытия дефектов лица: срезанный у тебя подбородок или округлый, безвольный – под бородой не видать.
Впрочем, я тоже наверняка выглядела неважно. Да и рассматривать спящего – неприлично. К тому же утренний Лосев имел одно существенное достоинство: он спал, не храпя. Только тоненько посапывал.
За завтраком на нашей с бабулей кухне я впервые услышала:
– А вот моя мамочка режет хлеб совсем по-другому…
Но это меня не насторожило тогда.
Только в метро на эскалаторе Лосев позволил себе некоторую вольность. Он потёрся щекой об моё плечо и прилип губами к чему-то там за ухом. Тотчас же раздался громовой микрофонный голос дежурной тётки:
– Эй, на эскалаторе находитесь, молодые люди! Ведите себя соответственно!
Но ведь Серёга ничего такой… Лосев. А тётку эту, может, муж только что бросил. Жаль её, хмурую!
Глава пятая. А бабуля – против!
Бабуля, как в первый раз увидела Лосева, сразу сказала, что со мной разъедется, если у нас далеко зайдёт. Чтоб мне было, где с новым Лосевым ругаться. Как будто у меня старый был!
– Лучше бы ты сохла по подлому Серёге Соболеву, – мрачно изрекла бабуля Агриппина.
– Груня, я тебя очень люблю, – честно призналась я, – гораздо больше, чем Лосева. Точнее, я не очень даже уверена, что Лосева люблю… И так надеялась, что мы все трое уживёмся!
– Я с ним – ни в какой следующей жизни! – припечатала моя железная бабуля. – Он паразит и приспособленец, я его насквозь вижу.
– Но Машке-Дашке будет нужен отец, как только она родится. У всех отцы есть, даже у меня.
– Каждый второй ребёнок растёт в неполной семье, – процитировала бабуля какую-то статистику, подняв для важности длинный указательный палец. – И ничего, в основном людьми вырастают… А из этого вообще папаша выйдет – так себе, на любителя.
– Он клянется, что будет Дашку-Машку любить, хоть ей и не родня.
– А ты верь, верь! Ох, и дурочка ты у меня! Прям как я в молодости, – и бабуля расплакалась.
Через две минуты мы обе отчаянно ревели, обнявшись на стареньком диване.
– Эх, Лика, алые паруса ведь на простыни пойдут, – тяжко вздохнула бабуля, утерев, наконец, слёзы.
Я задумалась, но ненадолго.
– А вот это ты зря: никаких парусов там отродясь не бывало. И все простыни у Лосева из магазина. Не грусти, Грунь, что же делать. Жизнь не всегда так проста, чтоб в ней можно было легко разобраться.
– Кто из нас старуха, в конце концов?!
– Ты у меня совсем ещё ребёнок, Грунечка. А я не могу так вот просто стать старушкой, мне Машку-Дашку вырастить нужно.
Немного глубже обмозговав проблему, я нашла в ней очень положительный аспект: про мою несвоевременную беременность Нине теперь можно не докладывать. Я немедленно высказала эту утешительную мысль Груне, она не обрадовалась, но оценила:
– Хоть что-то хорошее в этой глупой затее нашлось…
**
На восьмое марта Лосев решил сделать мне официальное предложение. И то сказать, пора уже было с этим делом разобраться, пока я ещё способна безнаказанно влезть в какое-нибудь платье не для будущих мам. Нине решили пока не говорить. Скажем дня за три до регистрации. Ей как раз хватит времени, чтобы решить: идти с родительским благословением или остаться скучать дома. Вот Гоше мы сообщим сразу же. Он заслужил за все свои страдания.
Так что просить моей руки пришлось у Груни. К этому серьёзному мероприятию Лосев подготовился очень основательно, судя по физиономии и по оттопыренному карману куртки.
– Закусывать можно и чёрствым хлебом, было бы вино приличное, – изрёк Лосев и выставил на заслуженный дубовый стол чёрную бутылку «фрексенет».
– А ей нельзя в её положении, – заявила бабуля, глядя прямо на Серёгу чистым невинным взглядом.
– Один бокал можно даже беременным, – невозмутимо парировал Лосев.
В нём определённо был шарм! Даже если он и проходимец, то вполне-таки элегантный. Конечно, Лосев собирается поиметь за мной в приданое жилплощадь московскую. Но ведь и я имею на него виды как на благопристойного папашу для Машки-Дашки. Видимо, я тоже в известном смысле проходимка.
Когда обед докатился до главного пункта программы, Лосев немного оробел. Груня мигом поставила его на место. На то она и Агриппина, что ни перед кем не отступает.
Лосев долго собирался с духом, допил шампанское, покрутил в руках пробку от бутылки, взглянул на меня, ища поддержки. Я сделала вид, что ничего не замечаю, и с особенным вниманием принялась разглядывать соринку в своём бокале. Кандидат в женихи кашлянул, вдохнул побольше воздуха, и приступил к торжественному выступлению:
– Уважаемая Агриппина Васильевна, мы с Ликой решили пожениться. Я очень надеюсь, что вы не имеете ничего против этого.
На этом Лосев окончательно скис. Речь получилась так себе, на хилую троечку. Но я решила поддержать своего кандидата, всё равно это самый лучший из тех, что у меня имеются. При полном отсутствии конкурентов. Я пососала обрезанный кухонным ножом палец, взглянула на Лосева, потом на бабулю и изрекла:
– В общем, мы подумали, что это будет совсем неплохо. Для всех. Ты ведь не против, а?
– Принимая во внимание, что вы заранее всё уже решили, я воздержусь от возражений, – сказала Груня самым, что ни на есть бесцветным голосом.
На этом торжественная часть закончилась. Можно подавать апельсины и пирожные.
А жаль, что зрителей не было: спектакль вышел не слишком эффектный, но поучительный.
Глава шестая. Кольца, ленты, квартирный обмен
Приятельница Ритка согласилась быть свидетельницей. Она сказала, что развлечений в нашей жизни не так уж много, чтобы упустить возможность повеселиться хоть бы и на собственной свадьбе.
– Жаль, что тебе пить нельзя. Когда выпьешь нужное количество, всё кажется намного забавнее. Если бы можно было повторять этот спектакль ежегодно. Но столько приличных объектов не найдешь, как ни старайся.
Разумеется, я даже не рассчитывала, что мне будут завидовать. Но Лосев довольно видный «объект», к тому же твёрдо на ногах стоит, не то, что все эти маменькины сынки из нашей группы.
– Уж будто ты совсем не хочешь замуж?
– А что хорошего? Мало девушке пелёнок-распашонок, так ещё и этого корми. Можно, конечно, обеды не готовить, но ведь он орать будет.
– Выходит, они из-за обедов женятся, по-твоему?
– Отчего же из-за обедов только. Твой Лосев, кроме жилья и столичной регистрации, получает как премию отмазку от армии. И все радости – почти даром.
– Какую ещё отмазку?
– Так у тебя же бэби родится, а он автоматически станет законным папашей. Вот тебе и отмазка от военной службы. И вообще ты невеста завидная: у тебя из всей нашей группы самая крутая жилплощадь на двоих с престарелой родственницей.
– Ладно, фиг с ним, с Лосевым, – я примирительно решила прекратить разговор, явно зашедший не туда. – Давай лучше подумаем, во что меня одеть покруче, чтоб без этих беленьких штучек с оборочками. И чем народ повеселить нетривиальным.
Но в глубине души я затаила мелкую злобу на своего женишка. На Ритку что обижаться, она девушка циничная, но ведь права кругом, как ни крути.
**
Вечером пришёл жених и с очень серьёзным видом принялся рассказывать, где можно закупить продукты к свадьбе подешевле, и сколько гостей поместится в нашей квартире. С его стороны будут два его однокашника, мама с папой и сестрёнка. Он уже позвонил своим в Воронеж.
Я молчала долго и довольно многозначительно, как мне казалось. Но Лосев даже глазом не моргнул. Ничего, сейчас ты у меня заморгаешь, дорогуша!
– Значит так: никакой свадебной свалки у Груни в квартире не будет. Тем более, что с моей стороны, кроме папаши с мамулей (если она, конечно, согласится присутствовать) и Груни, будут друзья из института, из школы, из детского сада, просто с нашего двора – всего человек сорок наберётся. Придется снимать столовку в пристройке к дому напротив, которая теперь называется кафе «Золотой ключик». Так что дёшево не выйдет. Но ты не переживай так сильно, у меня есть кое-какие свои деньги. Да и папуля поможет.
– Так ты уже решила сама? Не советуясь со мной?
Вот и глазками заморгал, расстроился. Да ладно, пусть его. Не так уж он и плох. Жалко большого мальчика, хоть он и глупый.
– Ладно, Серый, не грусти. Будет весело и классно. Твоим понравится, особенно сестрёнке. Но мероприятие должно быть запоминающимся: не каждый год ведь женятся.
Не то, чтобы он вдохновился, но решил, видно, не спорить. Тем больше, что всё одно – без толку.
Оставался лишь один принципиальный вопрос: девичья фамилия, которая раздражала меня всю мою дотеперешнюю жизнь, вдруг показалась мне такой трогательной. Да и Гоше будет приятно, если дочка его фамилию не бросит. Меня всё равно уже давно не дразнили. А Лосевой пусть уж Машка-Дашка будет.
**
Ритка не подкачала: костюмчик придумала аховый, прочие невесты в ЗАГСе поголовно упадут от зависти прямо на грязный асфальт. Лосевская родня – тоже. А мои выдержат, ещё и не такое видали. Золотистые шаровары с завязочками под самыми коленками, а сверху кофточка из зелёной бахромы на жёлтых, очень дырявых кружевах. «Представляешь, при твоем роскошном бюсте это будет просто всеобщий улёт. Я уже нашла, из чего это сляпать можно. А наша Настя тебе сошьет в самые сжатые сроки», – Ритуля просто захлёбывалась от восторга. Развлекается подружка по полной программе, хоть и за мой счет. Ну и пусть её, зато весело будет неописуемо. Если вдобавок взять во внимание танцы под барабаны, которые организовала всё та же Ритка, из наших институтских парнишек. Так что столовскому ансамблю предоставим внеплановый выходной.
Гоша принял новость без энтузиазма, совсем как-то грустно вначале. Он даже не спросил, как зовут этого счастливчика. Потом спохватился и принялся благодарить за приглашение. Пообещал и спеть на свадьбе, только я должна сказать ему, что сейчас поют.
– Я ведь совсем неплохо исполняю классический репертуар, в молодости даже в любительских оперных спектаклях участвовал, – застенчиво сообщил папаша.
«Пока на Нине не женился», – подумала я и сказала:
– Но петь придется под барабаны. У нас такое запланировано музыкальное оформление.
– Под барабаны тоже можно, – согласился Гоша, не задумываясь.
Ну вот, у меня и вокал уже нарисовался. Художественно-музыкальное оформление получится чрезвычайно удачным.
Груне мысль с барабанами исключительно понравилась, хотя шаровары с кружевами её несколько смутили. Поначалу. Но потом она, видимо, представила, какая физиономия будет у Лосева при виде моего свадебного наряда, ухмыльнулась и предложила:
– Давай не будем будущему супругу показывать свадебный костюм до последнего дня. Пусть будет сюрприз для него.
Все-таки Груня у меня отменная хулиганка. Так весело нам с ней вместе, и придётся разъезжаться. Но именно тогда я и поняла, что в одной квартире с Лосевым она не уживётся никогда.
– И, кстати, надо бы как-то обменом заняться, – подтвердила бабуля, словно подслушав мои мысли. – Ты бы посмотрела объявления в газетах. Вдруг удастся вам двушку выменять. Хотя и маловероятно. Надо бы Лосева подключить к процессу. В конце концов, он заинтересован больше всех.
Тут Груня сурово поджала губы и сцепила пальцы, всем своим видом показывая, как она относится к происходящему. И всему последующему заодно.
Хрупкая моя надежда на дружное всеобщее проживание в привычной Груниной квартире упала, треснула сразу во многих местах и распалась на кусочки.
**
Ходили с Риткой покупать тканьку и мишуру для свадебного костюма. Всё очень яркое, блестящее. Как сказала подружка, кому не понравится, тот может отвернуться. Но, я подумала, что как раз тот и будет пялиться больше всех.
Пришла Настя снять мерки. Она Ритке вроде тётки, в общем, какая-то родственница. И классная совершенно портниха. Сейчас это не актуальная профессия, так она почти исключительно платья свадебные шьет и костюмы к детским праздникам.
– Шаровары на заду должны быть в облипочку, а дальше свободно спадать, – заявила я. – И блузка должна кончаться на пол-ладони выше штанов.
Настя кивнула весьма неодобрительно, но спорить не стала. С клиентом не поспоришь, он платит.
**
Времени ни фига не хватало: иногда ведь и в институт ходить приходилось. А тут ещё примерки, да и этот кретинский обмен. Лосеву тоже внимание хоть изредка нужно уделять. Свалить обмен на Лосева не удалось. Говорит, какая-то работа у него очень важная, от неё, мол, вся дальнейшая наша судьба зависит. Вот как закончит, тогда сколько угодно можно будет его использовать. По-моему, он просто боится брать на себя ответственность. Всё на бедную маленькую Лику, которая сама ещё ребёнок!
Полистала «Из рук в руки»: мрак, что творится! Нашу, совершенно классную, нестандартную трёшку можно обменять только на две однушки. За двушку, судя по ценам, придётся хорошо доплатить. Мы столько не наскребём.
К субботнему чаю, как всегда, пришёл Гоша с коробкой конфет. Груня завела при нём обменно-квартирную песню. Она теперь всем про наши трудности рассказывает. Гоша сообщил, что он не одну квартиру поменял там, в Саратове. С кем-то съезжался-разъезжался. Наверное, с женой или даже с женами: он для своего возраста ещё совсем ничего выглядел. И с руками к тому же, что нечасто случается. И пьёт довольно редко. Но уточнять про жён мы не стали, чтобы Гошу не смущать. Тем более, что главное – не это, а то, что он согласился помогать в таком безнадёжном деле, а то и вовсе взвалить процесс на себя. Груня, конечно, взяла с него слово, что он с «чёрными» маклерами связываться не станет, и обо всех вариантах предварительно станет нас извещать.
Самое главное, конечно, что бабуля смирилась с печальной неизбежностью. А второе: мне не придётся за это безобразие отвечать. На Лосева ведь надежды нет совсем никакой.
**
Решилась сообщить-таки о предстоящем действе Нине, дальше откладывать уже некуда. Долго думала, почтить визитом лично или по телефону сообщить? Вопрос непростой: по телефону может обидеться. Хотя и не факт. А лично с визитом – придётся Лосева тащить, и неизвестно, чем дело кончится. Наконец, я придумала: пойду сама-одна в гости, но скажу, что Лосев работает круглосуточно, на свадьбу зарабатывает. И вообще на дальнейшую совместную жизнь.
Я заявилась с тортом и в лучшем своём свитере поверх джинсов. Мамуля поздоровалась, пропустила меня в квартиру. И снова плюхнулась на диван между глянцевыми журналами, где и пребывала в удобствах до моего прихода. Чай ставить на кухню не кинулась. А вместо этого долго молчала. Так что мне пришлось приступить к делу сразу, так как вести подготовительные разговоры я не умею.
– Мам, я к тебе с торжественной миссией. Я выхожу замуж и приглашаю тебя на празднование, – протараторив это на одном дыхании и, сунув ей в руки открытку с приглашением, продолжила свою речь, чтобы не дать опомниться и обидеться. – Будущего мужа зовут Сергеем Лосевым. Он уже работает, прилично зарабатывает. Вот и сейчас … прилично зарабатывает. Так что сам явиться не смог и просил передать тебе его извинения.
Я перевела дух и стала ждать ответной реакции. Вопросы последовали, не совсем те, которых я ожидала. Но поначалу было терпимо.
– А папашу своего ты приглашаешь? Или он уже куда-то делся?
Тут я немного слукавила в целях собственной безопасности.
– Вообще-то его нужно пригласить, он ведь может обидеться. Он теперь живёт совершенно отдельно и работает в нормальной фирме. Неплохие кстати бабки зашибает.
– Это мне абсолютно неинтересно. И встречаться с ним совсем не хочется. Даже на твоей свадьбе.
– Так ты можешь сидеть в другом конце зала. Там же народу будет тьма: человек пятьдесят. Или больше.
Мы опять помолчали. Очень хотелось чаю. Но Нина предложила:
–Хочешь коньяка рюмочку? С тортом очень неплохо идёт. Ой, забыла, что ты коньяк не пьешь, а ликера у меня нет. Может, выпьешь со мной? Пятизвездочный, между прочим.
– Нет, я только кусочек торта.
Мы пожевали, она выпила рюмку, потом ещё одну. И вдруг спрашивает:
– А где вы собираетесь жить?
Хоп! Вот меня и поймали, как это я раньше об этом не подумала. Сейчас будет скандал. Стоп! Пробуем обходной вариант:
– Мы пока не решили. Успеется, – я честно посмотрела ей в глаза, правда, недолго. И тут же занялась вторым куском торта для отвода глаз. Хотя не больно и хотелось. Хлипкий расчёт был на то, что она не сразу узнает, что Лосев – иногородний.
– Алечка, тебе вредно есть так много сладкого, – тут же занудела Нина. Мои предположения оказывались вернымы. – Ты и так полновата. А в последнее время ещё больше поправилась.
– Это я от нервов, мам. За время сессии. Знаешь, когда боишься, всё время есть хочется.
– Не знаю, мне не хочется.
Ещё бы ей хотелось, если она и так непрерывно жует! И безо всяких плачевных последствий.
Но в целом моя тактика полностью себя оправдала. Я даже начала подумывать, не пойти ли мне в дипломатки вместо экономистки.
**
Пришла Настя с последней примеркой. Штаны, конечно, болтаются на попе. А блузочка выглядит очень пикантно. Попросила забрать на заду лишнее. Очень сдержано. Но Настя всё равно надулась и обратилась за поддержкой к бабуле:
– Агриппина Васильевна, вот скажите же и вы: негоже зад так сильно обтягивать. Вызывающе будет и неприлично. К тому же он не худенький.
– Так кто ж худой зад обтягивает, – возразила Груня очень серьёзно. – Тощий наоборот драпируют. А соблазнительность сейчас в моде. Так что не сомневайтесь, Анастасия… э-э… Антоновна, обтягивайте смело.
Настя осуждающе покачала головой, но возражать больше не решилась. Груня у меня своя в доску.
**
Гоша, как и обещал, вплотную занялся обменом. Фирм риэлторских сейчас появляется, как грибов после тёплого дождя. Папаша выбрал все, что продержались хотя бы год, дотошно проверил лицензии. Подал во все конторы заявки, или как у них это называется, за что денег сначала не берут. И пришёл к нам с отчетом и первой агентшей.
Приветливая девушка лет тридцати обшарила нашу квартиру просто до последней досочки, даже воду в туалете спустила. Что-то у себя пометила и сказала, что требования наши, конечно, чрезмерны: одна двушка, да обе квартиры в том же районе. Гоша задумался на минутку и веско сказал:
– Но мы согласны на уменьшение площади и двушку на первом этаже. – Он виновато взглянул на нас с Груней и обратился за подтверждением: – Правда, девочки?
Все-таки Гоша у нас прелесть! Зря Нина его выгнала, другой такой ей не достанется ни в жизнь. А чипсы перед телевизором она бы и при Гоше могла грызть.
– Конечно, согласны, – немедленно подтвердила я агентше. – Двушка даже может быть «хрущёвкой». Но только в нашем районе.
– Это меняет дело, – заявила девица деревянным голосом и отбыла восвояси.
Наш уютный дом превратился в помесь дурдома с проходным двором: непрерывно кто-то заявлялся смотреть нашу родную жилплощадь, звонили по телефону всякие личности и подолгу о чём-то выспрашивали. Агентки (почему-то сплошь одни бабы) жаловались, что днем до нас не дозваниваются, и срываются, мол, лучшие варианты. Потом Груня догадалась наделать запасных ключей.
Гоша побледнел, похудел, но нашёл-таки нам подходящий вариант очень приличной планировки. Правда, на первом этаже и в неважном состоянии. Но зато недалеко от Груниной новой однушки.
– А ремонт я вам сам сделаю. Ребята с работы помогут и Сергей твой, – пообещал папаша.
Насчет Лосева я как-то не очень была уверена. И потом оказалось, что совершенно правильно не была. Больше того, у Лосева вообще руки неизвестно для чего такие длинные выросли. Разве только девушек обнимать. Если вдруг у него и голова когда-нибудь поглупеет, то мне придётся его содержать всю оставшуюся жизнь. Кто ж его тогда возьмёт, глупого и безрукого?!
От всего этого бардака даже я похудела, что было бы неплохо, если б свадебные штанишки не повисли на попе совершенно недопустимым манером. Груня пообещала ушить их сама, не нервируя Настю.
Вот так всегда: ты сидишь на самой жестокой диете, а твой зад делает вид, что даже об этом не подозревает. А когда ему нужно ответственно на себе брюки держать, он берёт и нагло тощеет на полтора, блин, размера.
Если я не поседею до этой кретинской свадьбы, то уже не поседею никогда.
И как только бедная Машка-Дашка это выдерживает. А она, похоже, и ничего: терпит всё. Наверное, родится с закалённым характером.
Глава седьмая. Новая родня и старые проблемы
Не успели мы перебраться в новую обшарпанную квартиру, как нам на голову уже свалились из Воронежа члены Лосевской семьи. Я была просто в полном обалдении и выключке: мало мне ремонта, контрольных перед зачётами, и неотвратимо надвигающейся свадьбы. Так ещё и три дня до сочетания этим самым браком нужно чужих людей развлекать. А ведь и кормить их, наверное, придётся? Я была просто на грани самого, что ни на есть реального помешательства. Груня просекла это дело и согласилась родителей Лосева забрать к себе, под предлогом вялотекущего ремонта. А нам оставить только сестрицу. Они с Гошей приволокли в Грунину квартиру раскладушку из ближайшего магазина, а в нашу принесли надувной матрас – для Серёгиной сестры.
Родительница будущего мужа оказалась высока и крупна телом, а выражением круглого лица – весьма сурова. Папаша – тощ и молчалив.
Первое, что мне выдала мамаша Лосева, после того, как нас представили друг другу:
– Лика, а вы готовить умеете?
– Нет, – твёрдо сказала я. – Конечно, могу яичницу пожарить. Или картошку там сварить на крайний случай.
– Я так и предполагала, – проговорила Надежда Ивановна, скорбно покачивая головой. – И привезла вам очень правильный подарок – «Энциклопедию домашней хозяйки» в двух томах. Мне Пётр Алексеич подарил на пятидесятилетие.
На что она напирает, интересно: что ей денег на свадебный подарок не хватает, или даже не жалко передарить мне такую ценную семейную реликвию? Я решила сразу внести ясность, что есть где:
– О профессии домашней хозяйки я как-то не мечтала никогда. Учусь на кредитно-экономическом и собираюсь работать за приличную зарплату. Вот летом поищу работу на полставки для практики.
– А я полагала, что вы сразу же начнете осваивать азы кулинарии. Серёженька очень любит поесть, – продолжала гнуть своё моя будущая свекруха.
– И я совсем не против вкусной еды, – сообщила я честно. Тут мадам Лосева критически оглядела мою крупненькую фигурку. Будто сама изящна, как модель. – Но полагаю, что изучать сей полезный труд мы с Сергеем будем вместе. В редко выпадающее свободное время.
На этом содержательная, хотя и неоднозначная, беседа будущих родственниц закончилась. Кажется, с некоторым перевесом в мою пользу.
Одно есть счастье – до Воронежа чуть меньше суток поездом!
***
Моя нестандартная свадьба обещала быть развесёлой и многолюдной, несмотря на все сложности с приезжими родственниками и прочие переживания.
Ритка втайне от меня готовила культурно-массовую программу, пообещав, что все свадебные тамады столицы сдохнут от зависти и немедленно за тем пойдут топиться с горя. Ей, Ритке, как раз нужно развивать организаторские способности, так как она собирается сразу же после института податься в крупные руководители. На крайняк, в топ-менеджеры какого-нибудь там «Газпрома». Я очень сомневалась, что для этого ей пригодится опыт работы свадебным тамадой, но приятельницу разочаровывать не стала. Пусть себе тренируется на моих гостях. Особенно на родственниках, нынешних и будущих.
Папаша Гоша тоже старался: каждый вечер он приходил к Груне репетировать. Они запирались на кухне, откуда долго доносились все лучшие песни Шаляпинского и Штоколовского репертуара, а также пара песен непонятного западного происхождения на добротном английском языке отчего-то с характерным украинским акцентом. Будущие мои родственники из Воронежа, по словам Груни, при этом замирали в недрах громадного дивана и высказывать замечания не решались.
Гоша с каждым днём нравился нам с Груней всё больше.
**
И вот наступил День С. Не знаю, чего я ждала больше: чтобы он начался или, наконец, закончился. Тем не менее, время закабаления моей личности официальным документом неотвратимо приближалось с самого утра. Уже пора было надевать свадебный наряд. Ха! Наряд меня вдохновлял и обещал стать сюрпризом для всех, особенно для новой родни. Я с энтузиазмом принялась облачаться в золотистые шелка моего прикольного костюмчика. Обнаружила, что ещё больше похудела, но не расстроилась на этот раз. Растолстеть я сто раз за жизнь успею, тем более в состоянии беременности. А похудеть когда ещё удастся! Учитывая нервное напряжение от обязанностей замужней девушки, я буду только от нервов толстеть, жуя утешительные бутерброды с конфетами и вафлями на успокоительный десерт… Мои философские размышления были грубо прерваны стуком в дверь с последующими раздражёнными выкриками:
– Лика, открывай скорее! Опаздываем в ЗАГС на регистрацию, а ты ещё не готова!
Голос своей будущей свекрови я узнала не сразу, как раз к тому моменту к этим требовательным выкрикам присоединился срывающийся басок будущего Лосева… то есть, тьфу! – будущего Ликиного мужа:
– Мы тебе принесли свадебные украшения, Ли!
Я бросилась к двери, сшибла ногой – у-у, как больно! – низкую табуретку с бокалами для досвадебного шампанского. Бокалы разлетелись на мелкие стеклянные брызги, от шаровар оторвалась одна завязочка, на ноге теперь останется громадный синячище. И какой только дурак выставил эту мебель между мной и дверью, если только не я сама это сделала? Дверь никак не хотела открываться, хотя ни замка, ни задвижки не было и в помине. Наверное, скверную старую фанеру заклинило. Я начала впадать в панику, отчего у меня даже пропал голос. Вместо крика о помощи из горла вырывался хриплый шёпот. За дверью забеспокоились не на шутку, притом хором, то есть дуэтом:
– Лика, что там случилось!? Почему молчишь, что там падает? Ты не ранена?
Ответить я по-прежнему не могла, голос не прорезался. Наконец, Лосев не выдержал, и приступил к спасательным действиям: судя по силе ударов в хлипкое полотно из прессованной фанеры, мой будущий супруг обулся к торжеству в тяжёлые армейские ботинки, подбитые железками для прочности. Строптивая дверка не выдержала натиска и рухнула, крепко зацепив рваным краем почти одетую новобрачную. Эта последняя не выдержала и упала на пол, слегка посыпанный осколками бокалов, попутно теряя остатки сознания. Но и в обмороке побыть, как следует, мне не удалось. Машка-Дашка, видать, почувствовала, что может остаться ребёнком из неполной семьи, и со всей силы пнула меня в живот. Тут я очнулась и услышала возмущенный визг пока ещё будущей свекрови:
– Что это за дикий маскарад? Она и замуж будет выходить в костюме восточной куртизанки? Здесь у вас не тысяча первая ночь и не стриптиз-клуб!
От этого крика и удара об пол я очнулась. Оказалось, что дверь, битое стекло, кованые ботинки и суровое осуждение моего прелестного костюмчика мадам Лосевой – всё мне приснилось. От всего этого сонного кошмара я шмякнулась с кровати на пол, по счастью застеленный Груниным парадным ковром. Так что мы с Машкой-Дашкой, кажется, не пострадали.
Зря я Лосеву не продемонстрировала своё свадебное облачение хоть на день раньше, он бы как-то подготовил мамашу-Лосеву к готовящемуся яркому зрелищу. А так она может от неожиданности и с перепуга стать заикой. Или запретит сыночку со мной расписываться, и останемся мы с Машкой опять одни. И зачем я уперлась в этот прикольный костюмчик? Может, я ещё успею купить в магазине рядовую свадебную робу в белых рюшках и кружавчиках. Ради спокойствия Машки-Дашки. Впрочем, Лосев вряд ли решится отказаться от этого брака. Он так много усилий вложил в организацию нашего будущего совместного быта. Даже обои сам выбирал: такое для мужчины даром не проходит. Лёжа на ковре, я представляла себе события приближающегося утра. Спать больше совсем не хотелось, но проснулась я гораздо позже – всё там же, на полу. От Груниного встревоженного голоса:
– Лика, деточка, что ты там делаешь, практически под кроватью? Ты отлежишь себе все бока на жёстком полу и не сможешь танцевать. Знаешь, как важно потанцевать вволю на собственной свадьбе?! Даже важнее, чем разбить об пол парочку-другую бокалов от шампанского.
***
В реальной действительности моё пикантное одеяние скандала не вызвало. Мамаша Лосева немного скривилась, но от замечаний воздержалась. Будущий муж, увидев меня в свадебном облачении, хмыкнул, подмигнул мне и одобрительно выставил вверх большой палец правой руки. Все-таки я в Лосеве не ошиблась! Его сестрёнка Анечка в полном восторге захлопала в ладоши.
– Мамуся, когда я буду жениться, купишь мне такой же прикольный костюмчик!
– Замуж выходить, – строго поправила моя будущая свекровь, – женятся только мужчины. А платье должно быть традиционное: белое, как у всех.
– Значит, у Лики, по-твоему, такое, как не должно быть? И вообще, я не хочу как у всех, – заныла Лосевская сестрёнка, – это скучно. Хочу весёлый костюм, как у Лики.
– Ладно, когда будешь замуж выходить, тогда и посмотрим, – миролюбиво согласилась Надежда Ивановна, мудро решив не обострять ситуацию от греха подальше. А я уж испугалась, что мой дурацкий сон сейчас начнет сбываться. Тем временем мадам Лосева продолжила свою речь, одновременно шаря в объёмистой дерматиновой сумке:
– А теперь нужно надеть украшения, которые мы с Петром Алексеевичем и Анечкой привезли в подарок к свадебному наряду. Для завершения ансамбля.
На свет божий из сумки были извлечены блестящие подвески на цепочке из белого металла и такие же висячие длинные сережки. А ещё говорят, что сны не сбываются!
Физиономия моя начала, кажется, вытягиваться при одной мысли о серебристых украшениях с некоторыми претензиями на парадность на моей пышной груди, так удачно упакованной в золотистые кружева с небанальной лягушечьей нотой. Я постаралась вернуть лицу первоначальную форму: зачем обострять отношения так рано, успеется ещё когда-нибудь, – и сладенько-фальшивым голоском пропела:
– Ух-х ты, красотища какая! Эти штучки очень здорово будут смотреться на моём парадном чёрном платьице, – с этими словами я решительно сгребла сверкучие подарки и сунула их в вазочку на столе. Чтобы дарительница не успела очухаться, чмокнула её в щёчку и понеслась прочь из комнаты. Благо, в прихожей уже кто-то звучно топтался.
Про чёрное платье сочинила, конечно, на фиг мне бы оно сдалось, вдобавок парадное.
А навстречу мне уже спешила только что прибывшая Ритуля вся в чём-то красном, дырявом и облегающем. Туфли на ней были тоже красные, лакировано-блестящие, на немыслимо высоких каблуках. Походка при этом у неё оставалась привычно солдатской, хотя и цокающей. Но общий видок был потрясающий. Я бы даже сказала, обворожительный, если б имела привычку так вычурно выражаться.
– Выглядишь первоклассно, – похвалила меня подружка. – Должно получиться весело и замечательно. Мальчики поехали камеру добывать, в ЗАГС могут не успеть, но к застольной части явятся обязательно.
– Какую ещё камеру? – заинтересовалась я, не особенно, впрочем, рассчитывая на вразумительный ответ. Ритка любит внезапные и ошеломляющие эффекты, и если это тот самый случай, объяснять ничего не будет.
– Профессиональную, какую же ещё? – тем не менее пояснила приятельница и гордо проплыла в недра моей собственной, хотя и сохранившей от прошлых хозяев изрядную обшарпанность, квартиры. Навстречу ей торопились обе мои новые родственницы. Надежда Ивановна смерила Ритку суровым оценивающим взглядом, Анечка же снова пришла в восторг:
– В таком на свадьбу даже лучше, чем в Ликином! – Девочка с досадой взглянула на свой собственный строгий кремовый костюмчик с юбочкой более чем благопристойной длины, и шумно вздохнула.
В этот момент в прихожую ввалилась целая орава участников массовки предстоящего зрелища во главе с Лосевым, назначенным на главную мужскую роль. Жених успел под шумок и бабские разговоры облачиться в торжественные одежды и возглавить подоспевшую банду своих приятелей. Будущий спутник моей жизни выглядел в своём чёрном костюме банально, но не так уж плохо, если принять во внимание изрядный рост, общий анфасно-профильный вид и положительную спортивную кондицию. Мамаша Лосева одобрительно закивала, видимо решив, что благопристойность её детей в достаточной мере компенсирует мою нестандартность. Очень хорошо, что свадьба – штука редкая и непродолжительная!
– А сейчас жених должен уплатить выкуп за невесту, – громогласно скомандовала Рита, преградив собою дорогу Лосеву с сопровождающими его лицами мужеского пола. – За каждую конечность по сто рублей, плюс ещё полторы тысячи – всё остальное.
– Ого! Какая ценная невеста! – воскликнул высокий парень, которого я прежде не видела. – А если у нас денег не хватит, как же тогда свадьба?
– Если вы такие бедные, оставьте своего жениха до следующей невесты, – отрезала Ритка. – Может, найдёте какую подешевле, а мы и так вам скидку делаем порядочную.
Друзья Лосева выложили за меня две новеньких тысячных бумажки и мы всей толпой отбыли в госучреждение, выдающее официальное разрешение на совместное проживание и владение разнообразными благами жизни. Опоздали мы совсем ненамного, и церемония прошла в бодром темпе безо всяких проволочек. Мы довольно энергично переместились на основную столовско-кафешную территорию для проведения дальнейших мероприятий.
В целом свадьба удалась на все «пять». Даже с плюсом. Было весело, даже очень и очень. Несмотря на совместные усилия наших с Груней новых родственников нагнать тоску на окружающих. Нина тоже не стала устраивать скандала, хотя и сверлила мрачным взглядом своего бывшего Гошу. Но тот никак не реагировал, ибо был очень занят: басовый вокал с барабанным сопровождением – это вам не под фанеру прыгать. Нина от такого невнимания к себе впала в кратковременную депрессию и обильно заливала её крепкими напитками.
Барабаны классно гудели под Гошины «Из-за острова на стрежень» и «Эй, ухнем!». Перекрыть густой папашин бас им всё никак не удавалось. Гоша имел у публики оглушительный успех, даже больше, чем Рита в роли ведущей. Хотя девушка тоже собрала целую толпу почитателей. Организованная ею «камера» оказалась агрегатом, собранным из немыслимой рухляди, отдельные фрагменты которой были связаны веревочкой и водружены на допотопный штатив. Двое юношей из Риткиной институтской свиты так убедительно изображали съемочную группу телеканала БредТВ, что наивная Анечка Лосева даже спросила, принимает ли наш телевизор эту программу. Я неопределённо кивнула, а Груня тут же заметила, что будет принимать, когда мы его купим.
Прекрасно, что собственные свадьбы бывают редко.
Глава восьмая. Окончен бал, настали будни
Непосредственно после свадьбы началась серьёзная, сложная, вполне взрослая жизнь. У меня в основном. Я капризничала, злилась на неуют, беспорядок и нескончаемый ремонтный процесс, но упорно пыталась им руководить. Гоша с Лосевым меня терпели, даже если я давала самые идиотские указания, ругалась, кидала на пол тяжёлые предметы и рыдала в финальных сценах. Гоша объяснил Лосеву, что беременную женщину раздражать нельзя. Она и сама с успехом раздражается.
Груня частенько приходила помочь: Гоше с отделочными работами, мне с готовкой, которую я тут же охотно перекладывала на бабулю. Есть хотелось непрерывно, наверное, Машка-Дашка усиленно росла. Однако пятнадцатиминутное пребывание на кухне между кастрюлей и сковородкой отбивало у меня всякий аппетит. Так он, отбитый, и лежал где-то в недрах моего организма, пока не являлась спасительница Груня с продуктами, домашними рецептами и своим чудесным кулинарным талантом. Тут уж забитый аппетит поднимал голову, на глазах здоровел и разрастался. Только мелкие семейные дрязги с Серёгой не позволяли мне растолстеть.
Мини-скандалы требовали много сил и энергии и были, по мнению Лосева, неизбежным приложением к семейной жизни. Начиналось всегда с того, что мне ставилась в пример почтенная мадам Лосева, как чистейший образец идеальной жены, матери и свекрови. Оказалось, что Груне недостаёт тонкости и вкуса в кухонно-кулинарных упражнениях.
– Я вполне понимаю твое нежелание погружаться в рутину домашнего хозяйства, – буднично начинал мой новоиспеченный супруг. – Современные молодые женщины готовы заниматься чем угодно: наукой, бизнесом, политикой – только бы не готовить обеды и не стирать мужу носки…
– Современные молодые люди охотно занимаются любыми законными, незаконными и совсем криминальными делишками, только бы не разделять со своими спутницами трудностей быта, – с готовностью подхватывала я, справедливо помня, что мой родной папаша Гоша вполне мог сварить суп, пожарить картошку и даже блинчиков напечь.
– …Однако Агриппина Васильевна вполне могла бы взять несколько уроков хорошей кухни у моей мамы, – невозмутимо продолжал муж, не обращая на мои реплики ни малейшего внимания. В своей наглости он дошёл до того, что высказал однажды всю эту чушь при Груне. Она-то и положила конец разговорам о домашних талантах моей свекрови.
– Так мы с Ликой охотно поучимся, отчего не поучиться хорошему делу, – согласилась Груня без тени недовольства. – Пусть только нам глубокоуважаемая Надежда Ивановна письменные инструкции пришлет.
На этом пожелании все разговоры и завяли: записки домохозяйки – труд не одного месяца и даже года, кто не верит, может сам попробовать. В нашей действительности чаще всего женщина либо хозяйством занимается, либо записки сочиняет, в то время как муж ей готовит бутерброды с чаем.
**
Лосев, как и прежде, ходил на работу часто и подолгу там пропадал. Иногда приносил деньги, случались довольно приличные суммы. Первая очень неплохая выручка и привела к жуткому семейному скандалу. Дело было в самом начале сентября, я тогда в первый раз решила показаться в институте после летних каникул, явить себя преподам и деканату во всей красе и стати последних недель ожидания Машки. Или Дашки. Чтоб никто не вздумал потом включать нас с новым поколением в хвостисты и кандидатки на отчисление, если мы вдруг забудем обо всех этих лекциях-зачётах. Очень довольная произведённым на институтскую публику эффектом, возвращаюсь я домой, а там…
Возле подъезда стоит фургончик с неоднозначной надписью на ярком боку: «Обставим всех в минимальные сроки!», – и из этого сомнительного транспортного средства дюжие мужики в синих комбинезонах тащат громадные коробки и ящики прямиком в нашу с Лосевым квартиру. Я сперва хотела позвонить в полицию и сообщить об этом разбое. А потом решила узнать, почему эти подозрительные типы не выносят наш нехитрый скарб, а напротив, чем-то странным забивают абсолютно суверенную и собственную, хотя и обшарпанную пока, квартиру.
Я храбро шагнула в недра нашего с Лосевым жилья, движимая любопытством и отвагой, готовая защищать своё имущество от жуликов в бутафорских синих робах. Мужики с ящиками не обращали на меня никакого внимания. А в нашей гостиной другие бандиты, орудуя громадными гвоздодёрами и прочими неизвестными мне увесистыми предметами, извлекали из ящиков доски, панели, железные пруты и разнообразный устрашающего вида хлам. Над кучами этой древесной и металлической рухляди стоял мой Серёга в позе победителя: правая нога выставлена далеко вперед, руки скрещены на груди, подбородок высоко вздёрнут, – и гордо озирал поле… разорения. Возле Лосева громоздилась жуткая уродина, отдалённо напоминающая немыслимой величины и расцветки устройство для сидения. Любимое, уютное Грунино креслице исчезло. Я рухнула в дурацкое сооружение, растеряно поморгала глазами и зарыдала. Вначале тихо, потом начала шумно всхлипывать, потом тоскливо подвывать. Лосев взглянул на меня удивлённо. Мужики с гвоздодёрами молча и сосредоточенно продолжали свою антиобщественную деятельность. Немного поплакав и опомнившись, я нашла в себе силы спросить:
– Где… гы-гы… Грунино… гы-гы… кресло?
– Но-о… н-новая м-мебель… кресло б-было… м-м, такое старенькое, – промямлил Лосев, слегка заикаясь. И тут я полностью осознала масштабы разразившейся катастрофы: нет больше Груниного-моего с детства любимого кресла, нет уютного уголка, оставшегося от нашей прежней с бабулей квартиры и всей прошлой жизни. Ой-ёй-ёй, беда какая! Но куда же оно делось? Не сжёг же Лосев заслуженную мебель прямо посреди двора? Ага, знаю: на помойку снёс. Срочно бежать туда!
Муниципальная помойка пристроилась в самом дальнем углу огромного двора между четырьмя одинаковыми домами, стыдливо скрываясь за облезлыми гаражами-ракушками, дурно пахнущая, приватизированная и освоенная колонией местных котов-беспризорников и стаей жирных ленивых голубей. Кресло грустно прислонилось к мусорному контейнеру, какой-то варвар уже срезал с сиденья мяконькую обивку и отодрал добротные полированные доски подлокотников. Я упала на неприлично обнажённую поролоновую внутренность сиденья и горько заплакала. Тощий потрёпанный кот серой мурзиковой масти потёрся о мою ногу, потрогал её грязной лапой и решился запрыгнуть ко мне на колени. Устроившись поудобнее, кот ласково и утешающе заурчал, прижав лохматую башку к моему большому животу. Когда на помойку прибежал Лосев, мы с котом уже были лучшими друзьями и обещали защищать друг друга от всех на свете грузчиков в комбинезонах и с гвоздодёрами и прочих недоброжелателей.
– Ли! Ну, Лика! Не плачь, тебе же вредно так расстраиваться… Я хотел тебе сюрприз сделать: на все деньги, полученные по последнему контракту, купил новую мебель и полный набор бытовой техники, от стиральной машины до посудомоечной.
– Как! И посудомоечную вдобавок!…
Тут уж я совсем расстроилась, а кот Пират грозно поднял когтястую лапу и зарычал на Серёгу, оправдывая только что полученное прозванье.
– Серый, отвези меня к Груне вместе с Пиратом. Я успокоюсь, отдохну там в тишине, пока ты разберёшься с этим… новым имуществом.
Лосев страшно обрадовался, что буря стихла. И даже не стал поднимать вопрос о моём новом хвостатом дружке, видимо надеясь, что кот останется у Груни, а я вернусь домой одна. Пусть себе помечтает!
Уже сидя у бабули на диване с вымытым детским мылом серым Пиратом на коленях, я пообещала Груне и хвостатому:
– В этом же году найду работу, и потом всегда буду покупать только то, что понравится нам с Пиратом. Честное-пречестное слово, чтоб мне облысеть, если вру, – прорычала я свирепо и немедленно заснула.
Глава девятая. Прелести жизни и достижения прогресса
Однако прежде, чем я успела трудоустроиться, и даже до рождения Машки (я уже точно решила – Машка, а Дашка будет в следующий раз) Лосев купил настольную лампу канцелярско-протокольного дизайна в ядовито-зелёных тонах. Поставил этого монстра возле новенького золотисто-коричневого кресла псевдо-гламурного стиля и бросил мне под ноги лимонный коврик непонятной формы. Чтоб не простудилась, значит. Колористическое решение, конечно, так себе. Но для мужа такая инициатива безмерно ценна, особенно для мужа-Лосева. Если учесть, что погрязнуть в домашнем хозяйстве я не собиралась, то мелкие бытовые подвиги Лосева следовало поощрять. И я принялась усердно хвалить… лимонный коврик.
Отдельная поэма сложилась с этой дурацкой сложной домашней техникой. Больше всего меня напрягала посудомоечная машина – менее полезной вещи человечество придумать пока не смогло. Поливать тарелки с вилками вспененной жидкостью, используя при этом множество опасных вращающихся и токоведущих деталей – что может быть глупее? При этом качеству мытья я ни в коем случае не доверяла, и мы с Пиратом принимали пищу из посуды ручной помывки. Мыть тарелки отдельно для Лосева я, в конце концов, научилась, но какой ценой! Прежде всего, мне было предложено изучить руководство по использованию агрегата. (Толстая брошюра в сорок страниц текста мелким шрифтом с массой непонятных рисунков, схем и чертежей). Я обычно скисала на втором абзаце «Предварительных замечаний», прикрывала этим трудом детективчик или учебник статистики. Лосев, в конце концов, отчаялся дождаться, когда я изучу сей научный трактат самостоятельно и написал мне крупными буквами краткое содержание, прилепил на стену в кухне в непосредственной близости от автоматической судомойки и заставлял меня читать перед каждой загрузкой тарелок в помывочный контейнер. Эти перлы человеческой мысли в Лосевской обработке мне не забыть никогда в жизни: «Перед загрузкой в контейнер посуду НЕ МЫТЬ!.. Заливать в ёмкость для моющего средства только жидкость для мытья посуды, а не ШАМПУНЬ И ЖИДКОЕ МЫЛО!.. Не забыть извлечь посуду из моечной машины перед едой. Пользоваться только ВЫМЫТОЙ посудой!..» И так далее, и тому подобное. Каково, а?!
Самым простым техническим устройством был бы холодильник, если б не обилие рычажков и переключателей. Очень крутая и дорогущая модель Sharp-какой-то-там-номер занимала половину кухни, устрашающе рычала при включении, постоянно норовила измазать всякой дрянью свою сверкающую светлую панель и почему-то быстро покрывалась льдистой корочкой, несмотря на слабую заполненность съестными ресурсами. (С запасами продуктов понятно – обязанности, возложенные на Лосева всегда выполнялись очень частично, – но ведь не беременной же мне было сумки таскать). Я высказала Серёге эти мысли только частично, и оказалось, что никакая корочка там просто не имеет право быть, так как она не предусмотрена конструкцией. А что касается набора продуктов, то он, Серёга, вполне может подключить холодильник к компьютеру и тот (холодильник!) сам сможет заказывать недостающие элементы через Интернет. От таких перспектив у меня немедленно разболелась голова, отчаянно захотелось назад, к Груне. На старенькую кухню, к допотопному холодильному агрегату, обклеенному картинками лично мною ещё в детстве. Та древняя техника скромно считала себя шкафом для хранения и охлаждения продуктов, а не разумным существом и хозяином квартиры.
Микроволновку я Лосеву просто категорически запретила включать: все понимают, какой непоправимый и непонятный вред могут нанести Машке электромагнитные микроволновые поля. Бедняге Лосеву осталось только пыль с красивого ящика стирать. Однажды я даже отважилась включить вредоносную машину, так как очень срочно нуждалась в горячей пище, а времени было в обрез. Как обычно. Сунула в злосчастный агрегат металлическую мисочку с супом… Пока надевала джинсы и причёсывалась, в кухне уже разразилась техногенная катастрофа – мерзко завоняло горелым. Микроволновку я спасти не успела – угорела несчастная насмерть. Мисочку с поджаренным супом я отнесла на помойку, не дожидаясь Лосева. После этого случая Серёга больше не приставал ко мне со своими жуткими инструкциями-по-применению-всякого.
Пылесос мы с котом Пиратом дружно считали своим главным врагом. Мерзкая тяжёлая штуковина, отвратительно гудящая, подванивающая пылью, имеющая бесчисленное число кнопок и переключателей, требовала к тому же регулярной смены пылесборников. На мой взгляд, лучше три раза вымести веником целую квартиру, чем поменять один грязный мешок из пылесоса. Я решилась на эту ужасную процедуру только однажды, и результат при этом был весьма плачевен: дурацкий пакетик благополучно лопнул у меня в руках, вся пыль высыпалась обратно на ковёр и довольно здорово размазалась по всей комнате. Часть мусора попала непосредственно в пылесос, который Лосеву пришлось потом чистить. Он собирал рассыпанную мною пыль в новый пакет и только зубами поскрипывал – частично от пыли, частично от злости – но выражаться не решался, тогда ведь я ещё не родила Машку.
На мои многочисленные возражения против новых антихозяйственных приобретений у Лосева всегда находились аргументы, не всегда логичные, но весьма эффектные.
– Я всё-таки мужчина, а, следовательно, несу эволюцию. В том числе и в наш дом.
– Да, – согласилась я обреченно, – и это особенно заметно по блендеру, брби… барбекюшнице и посудомоечной машине.
Так что наша семейная жизнь постепенно накалялась, отношения суровели. Оставалось надеяться только на то, что после появления ребёнка у меня не будет времени на эти морально-бытовые сложности. Денег тоже не будет хватать, так что грядущая наёмная работа окончательно переключит меня на серьёзные общественные процессы и поднимет мою сильно упавшую самооценку.
**
Машка родилась очень своевременно. Мне уже страшно требовалась поддержка в её лице, пока совсем маленьком и сонном.
«Она такая крошечная, что может быть только Машенькой», – определила Груня. Лосев начал спорить, что его мама хотела Наташеньку, но его никто и слушать не стал. Тот факт, что Дашку я оставила про запас, я на всякий случай утаила даже от Груни, не говоря уже о Лосеве.
Нина в первые недели никак не могла собраться к нам – посмотреть на единственную пока родную внучку. Всё звонила по телефону и подолгу расспрашивала, какой там вес, какие глазки и волосики, чем я питаюсь для Машкиного здоровья. А в конце своей телефонной речи объясняла, что у неё на работе жуткая запарка, и она приползает домой глубокой ночью вся никакая. Я лично заподозрила, что она страшно боится осознать себя бабушкой, оттого и не приходит. По телефону младенец представляется как-то абстрактно, а при живом контакте от статуса бабули уже трудно отвертеться.
Проблема бытовых технических сложностей отпала сама собой, а стиральная машина-автомат даже показала себя с хорошей, весьма гуманной стороны. Без стиралки мне бы пришлось полдня проводить над ванной с Машкиным бельём. На дочкино воспитание времени совсем не осталось бы.
Честно говоря, мои воспитательные усилия никакого успеха не имели: крошечная моя дочь с первых дней проявляла незаурядной твёрдости характер. Если она хотела есть, ей бесполезно было доказывать, что время трапезы не подошло. Когда же у неё не было аппетита, она плевалась молоком, а позже кашками и овощными пюре, и никакие наши аргументы во внимание не принимались. Бедняга Лосев пытался воздействовать на Машку силой ораторского искусства, что очень забавляло упрямую девчонку. Она с большим вниманием выслушивала пару первых фраз, потом взвизгивала, хрюкала и принималась верещать на все лады. И это с самых первых недель, ей богу, не вру нисколечко. Серёга был убежден, что она и говорить начала очень рано только затем, чтобы с ним, Лосевым, спорить. И первые слова Машка выдала вполне соответствующие: «Не бу-у!» Это вам не какое-нибудь «агу».
Но происходило это несколько позже, а вначале оказалось, что на все необходимые материнские обязанности мне катастрофически не хватает времени и сил. Спать я хотела с раннего утра до позднего вечера, потому что Машка просыпалась в ту же секунду, как только я опускала голову на подушку, и потом долго и громко чего-то требовала.
Денег на младенческие нужды не стало хватать с самых первых недель, несмотря на Гошины и Грунины дотации. Оказалось, что одёжек младенцу требуется в пять раз больше, чем взрослому. А уж памперсы съедали практически всю Лосевскую зарплату. В этом был и положительный момент: средств на технические издевательства надо мной у Лосева не оставалось, и осваивать новые достижения прогрессивно-бытовой мысли меня больше не заставляли. Правда, на нормальную еду и любые мелочи, вроде перчаток и новых колготок, денег тоже не хватало. В связи с этими суровыми обстоятельствами я чуть не начала впадать в отчаяние. Выручила меня, как всегда, Ритка. Её давний, хотя и шапочный, знакомый очень своевременно открыл фирму по продаже – вот она, удача! – детского питания и «качественных европейских» игрушек. Я не сразу поняла, в чем тут вся прелесть. Это Ритуля мне популярно развернула ситуацию. Требовался знакомому вовсе не дегустатор младенческих продуктов, а бухгалтер – в тот год бухгалтеры требовались на каждом углу, притом пачками и задорого.
– А кроме зарплаты, – довольно весомой, кстати, но точную цифру скажу потом, после чая, – будешь у него без наценки питание для Машки покупать, в счет той же зарплаты, – терпеливо разъясняла подруга, не обращая никакого внимания на панику в моих глазах. – Когда и вовсе денег не возьмёт, по праздникам, там, или перед квартальным отчётом…
– А как же быть с Машкой? На работу с собой брать что ли?
– Не перебивай, пока тебе терпеливо объясняют! Работу тебе на дом привозить будут с утра, а вечером – забирать. В банк и налоговую будет девочка ездить: без образования только и можно чужие отчёты возить. А ты будешь ей указания давать.
– А вдруг я не справлюсь?
– Об этом даже не заикайся, – отрезала Рита сурово. – Куда ты денешься, раз уж речь идёт о будущем единственной дочери.
Почему о Машкиной судьбе речь в комплекте с бухгалтерией фирмы, я не поняла, но спорить не стала. Кто ж будет спорить с Ритой? Тем более с такой зарплатой в перспективе: я не смела даже Груне поведать о величине обещанного вознаграждения, чтоб не сглазить. Тьфу на него, вознаграждение то бишь!
Так я и стала вполне самостоятельно обеспечивающей себя и подрастающую дочь Машку женщиной. Не скажу, что работа моя была очень интересной или хоть сколько-нибудь творческой. Однако и похуже работы бывают. Конечно, Лосев пренебрежительно называл меня примитивной счетоводшей, хотя и разбогатевшей.
– Ох, развратят тебя эти лёгкие деньги! – сокрушался Серёга с тайной, плохо скрываемой завистью.
Но меня эти его шпильки нисколько не царапали. На его месте я бы тоже злилась, ему ведь за работу над созданием искусственного интеллекта (или чего-то такого же неправдоподобного) платили намного меньше.
Мне от его искусственно интеллектных гонораров ничего не доставалось, всё шло на технические и дизайнерские идеи по усовершенствованию нашего и без того тесного жилья.
Глава десятая. Секреты воспитания
Тем временем Машка всё чаще заявляла о своём нежелании вести малоактивный младенческий образ жизни, норовила свалиться с низкого дивана и энергично уползти в недоступные другим членам семьи закоулки нашей забитой мебелью квартиры. Выручал вредную девчонку чаще всего кот Пират: ему как-то удавалось вытаскивать её на открытые пространства комнаты. Кот деликатно, но настойчиво подталкивал малышку лапой, изредка коротко и солидно мяукая. При этом Машка недовольно хрюкала и пыхтела, но возражать Пирату не решалась.
Большие заработки испортили не меня, а малышку: я стала её частенько баловать всякими излишествами в виде мягкой патлатой собаки в натуральную величину, умеющей визгливо гавкать. Или музыкального кресла, довольно громко пиликающего всякие неопознаваемые песенки при каждом ударе маленького, но крепкого Машкиного кулачка по нашлепкам на пластиковых подлокотниках. Лосев заявил, что ещё одного озвученного предмета детского обихода он не выдержит – просто уйдёт, куда глаза будут глядеть. Скорее всего, он лукавил: Серёга позволял Машке делать всё, что только приходило на её шкодливый маленький умишко.
К моему удивлению к нам в гости зачастила Нина. Видимо, прослышала о Машкиных хулиганских наклонностях от Груни, и такие занимательные подробности развития родной внучки её заинтересовали. Теперь у нас образовались две неравные педагогические группы: я и Груня настаивали на разумном ограничении свободы младенцев, Лосев с Ниной придерживались модной теории полной раскрепощённости Машкиной личности и потакали всем её желаниям. Неравными два наших лагеря были по понятным причинам: мы с Груней против тех двоих не тянули ни при какой погоде.
Тем не менее, моя полугодовалая дочь ухитрялась вызвать даже Серёгино недовольство. Например, на все просьбы Лосева поддержать его в споре («Правда ведь, Марья?»), она неизменно отвечала: «Не-а-а!» С самым гадким выражением на забавной круглой мордашке. Когда же расшалившаяся малявка свалила тяжеленный уродливый торшер (гордость Лосевских дизайнерских изысков) прямо на дурацкий прибор для очистки воздуха (тоже гордость), ловко разбив оба агрегата вдребезги, рассвирепел даже Серёга. Он высказал Машке своё негодование, тщательно подбирая приличные выражения, и пригрозил её отшлепать, чего никогда прежде с ним не случалось. То есть он никогда не бранил девчонку, о телесных наказаниях и речи быть не могло. Естественно, ребёнок не испугался, а разразился встречными угрозами, подробностей которых мы не уловили, но общий смысл был понятен даже Пирату.
Вообще, свои обиды на родителей и прочих взрослых Машка откровенно выкладывала всему честному народу, по большей части состоящему из соседей, громогласно ругаясь. Если кто-то сомневался в способности младенца скверно выражаться, ему бы разок услышать Машкину гневную речь. Звучало это приблизительно так: «Гы-гы-ыы! Гов! Ах-х-ха! А-га-га! Пф-фы!»
Кот Пират при этом укоризненно смотрел на меня и Лосева, полностью оправдывая Машкино хамство. Лосев обычно не выдерживал:
– Лика! Ну дай же ей, что она хочет. Ребёнку вредно нервничать.
**
Несмотря на все эти суровые обстоятельства, большие проблемы возникли совсем не от педагогической бездарности Лосева, а от плохо развитой, неправильно функционирующей экономики всей страны. Не успела я привыкнуть к чересчур хорошей обеспеченной жизни, как разразился тот самый небольшой кризис, разоривший моих фирмачей. Я в один миг оказалась безработной и нищей.
Вот тогда Груня и совершила беспримерный подвиг бабушки бестолкового, хотя и благодарного семейства. Однажды она появилась у нас с пирогами и трагическим выражением лица. Я перепугалась, подумав, что с Гошей случилось что-нибудь ужасное. Оказалось совсем наоборот: бабуля решительно и безвозвратно ушла на пенсию, наплевав на свою финансовую и прочую независимость и общественное положение. И все жертвы для того, чтобы сидеть с трудноуправляемой Машкой, отпустив меня на работу. Если учесть, что Лосева она так пока и не полюбила, а общаться с ним придётся почти ежедневно, то героизм Груни становился очевиден всякому.
**
Вот так я и перешла из домохозяек в разряд соискателей высокооплачиваемой должности финансового работника, говоря высоким стилем. Удел соискателей – не мёд, доложу я вам со всей откровенностью. Первые моральные удары посыпались со стороны родственников и прочих близких, кроме Груни и Гоши, разумеется. Мамуля Нина, подруга Ритка и даже Лосев принялись попрекать меня излишней упитанностью и убогостью моего гардероба. Мол, совсем я на себя внимания не обращаю, и показать себя перед работодателями с выгодной стороны мне будет очень сложно. А я думала, что имеет значения опыт работы, образование и прочие профессиональные качества. Ошибочно полагала, что Лосев мои соблазнительно пышные формы по-мужски ценит, и была теперь в нём страшно разочарована. Поскрипев зубами от обиды, я отправилась в магазин эконом класса с жалкими остатками сбережений, до той поры предназначаемых на подарки близким и любимым родственникам.
Вторым ударом было обилие кандидатов, вернее кандидаток, на аналогичные рабочие места практически во всех кадровых агентствах. Соискательницы перетекали из одной конторы по найму в другую поодиночке, парами, стайками: юные девчонки и зрелые, солидные дамочки в очках и причёсках; худые и тучные, блондинки и брюнетки; с законченным высшим и трёхмесячными курсами… Я приуныла и почти потеряла надежду на успех, и прежде не слишком большую. Ни на что уже не рассчитывая, я оставляла во всех агентствах куцые резюме, прилагая к ним лучшую свою фотографию. По совету Груни, которая единственная всегда считала мои внешние данные вполне достойными. И кстати, я до сих пор не упоминала, что всегда была очень фотогенична, как, впрочем, и многие нехудые девушки.
Не знаю, что произвело на моих потенциальных работодателей большее впечатление, мой эффектный фото-анфас или опыт работы и характеристика прежних нанимателей, но я получила сразу пять приглашений на собеседования. Лосев заявил, что я просто обязана явиться на все пять, даже если мне понравится самое первое предложение.
– И ни в коем случае не соглашайся сразу, скажи, что должна немного подумать. Необдуманные решения свидетельствуют о незрелости личности, это я тебе с полной ответственностью говорю.
– Может мне сказать, что есть и другие предложения, и я пока выбираю, как думаешь?
У Серёги гораздо больше житейского опыта и по возрасту, и по стажу общения с начальством. Лосев ненадолго задумался и сказал:
– Нет, никогда не стоит сильно искушать судьбу. Конечно, это может поднять тебе цену в глазах нанимателя, но вдруг сослужит плохую службу, заставив сделать выбор в пользу кандидатки поскромнее. Оставь лучше мысль о разнообразии в выборе за скобками многозначительным полунамеком. Не мне тебя учить: все вы, женщины, по жизни артистки.
Ритка посоветовала одеться строго, но изысканно, с намеком на необходимый высокий уровень оплаты. Интересно, что она имела при этом в виду? Элегантных дорогих вещей у меня как-то не заводилось, а глубоких вырезов я давно уж не носила – Лосев не одобрял. Подруга тут же пояснила:
– Я имею в виду такие костюмчики, как я ношу. Могу тебе даже одолжить что-то. В последнее время у нас с тобой размер одинаковый, – со вздохом призналась Ритка, – я тебя почти догнала по объёмам из-за своего увлечения восточной кулинарией. Всегда предполагала, что готовить самой – вредно, а теперь убедилась в этом окончательно на собственном горьком опыте.
Вот оно в чем дело! Если Риткина теория верна, то наша Нина не толстеет из-за своей полной кухонной непригодности. Значит, мне никогда не удастся похудеть хоть сколько-нибудь заметно – детям ведь должен кто-то готовить. Муж иногда тоже нуждается в здоровом питании. По собственной инициативе Лосев питается исключительно вредными бутербродами с копчёной колбасой или сыром сомнительного качества, обильно политым майонезом.
