книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Игорь Ротарь

Записки странствующего репортера: От Донбасса до Амазонки

Посвящается моему другу, японскому политологу Ютаке Акино, погибшему на гражданской войне в Таджикистане

Предисловие евгения сатановского

Очередная книга Игоря Владимировича Ротаря, блестящего американского русскоязычного журналиста, путешественника и тонкого наблюдателя, предлагаемая вниманию читателя, в полной мере соответствует названию. Как, впрочем, и две его предыдущие работы, изданные в России: «Войны распавшейся империи. От Горбачева до Путина» и «Непарадная Америка. Про ковбоев, бездомных и коренные народы». Книга «От Донбасса до Амазонки. Записки странствующего репортера» вышла поздно – коронавирус, экономический кризис… Но все же вышла, и это несомненная удача издательства «Яуза», за которую поклонники творчества Ротаря могут быть издательству искренне благодарны. Впрочем, есть надежда, что это далеко не последнее произведение Игоря Ротаря, изданное в России.

Жаль, что его предыдущая, «украинская» книга пока не увидела свет – политика помешала, но в ту, которую читатель держит в руках, включены наиболее важные ее фрагменты. Ротарь много где был, много что видел, объехал все горячие точки, которые смог, и не раз проходил по грани между жизнью и смертью. Единственное, что потрясает, – как он во время своих путешествий смог сохранить тот отстраненно-объективный взгляд на все творящееся вокруг, который стал его фирменным знаком. Его путевые заметки читать не просто интересно: они в полной мере характеризуют состояние дел в мире после распада СССР, притом что автор не является ни пламенным сторонником, ни горячим противником ни Советского Союза, ни кого-либо из мировых игроков. Тем и хорош.

На страницах этой книги перед читателем развернется удивительная географическая мозаика – Россия и постсоветское пространство, Восточная Европа и Балканы, США и Латинская Америка, Африка и Афганистан, Ближний Восток и Карибы… Люди, которые встречались на пути, события, происходившие вокруг, рассказы окружающих – без агитации и пропаганды, что видел, что слышал, что сам говорил, что отвечали. Ну и, конечно, мысли автора по поводу всего этого… А поскольку наблюдательность у него редкостная, в итоге складывается впечатление, что ты сам с ним во всех объезженных им уголках планеты побывал. Что, несомненно, лучше и много безопаснее для читателя, чем пытаться повторить его маршруты, большая часть которых в высшей степени нетуристическая. Хотя, конечно, есть на этом свете герои… Приятного путешествия по дорогам Ротаря, читатель!

Евгений Сатановский,

президент Института Ближнего Востока

Введение

Так сложилось, что большую часть своей жизни я провел в путешествиях. Странствовать я начал еще в студенческие годы в качестве туриста, а после окончания университета стал разъезжать по миру уже как журналист.

Я побывал на войнах в Донбассе, Чечне, Грузии, Таджикистане, а также в Афганистане, Руанде, Боснии и Герцеговине, Косово и Албании. В книге описываются все эти конфликты, но особенно подробно я пишу о нынешней украинской смуте.

Я работал не только на линии фронта, но и объехал всю Украину с востока на запад, пожил в «западенских» селах на Карпатах, побывал на Волыни, где до сих пор еще можно найти следы геноцида поляков бандеровцами во время Второй мировой войны.

Горячие точки – не единственная моя «страсть». Я долго жил в США, работал в американских политологических фондах. В книге я описываю нынешнюю американскую смуту, рассказываю об отношении к России как рядовых американцев, так и политологов, политиков.

И, наконец, я просто много путешествую; как правило, по отдаленным, «не покоренным цивилизацией» районам мира. Я пожил среди индейцев Амазонки и Анд, бродил по саване с масаями в Африке и с племенами охотников-собирателей на Борнео.

В книге много «охотничьих рассказов». Ведь бандиты, джунгли, войны – это часть моей жизни.

Я нелегально на лодке переправлялся из Таджикистана в Афганистан и был взят в этой стране в плен моджахедами.

В Чечне я пил чай со знаменитым террористом Шамилем Басаевым, а в Грузии вино с вором в законе – и по совместительству профессором и лидером военизированного формирования «Мхедриони» Джабой Иоселиани.

Иногда я был на волосок от смерти, так в Чечне я «оговорился» и спросил боевиков: все ли села освободила российская армия?», а в Афганистане боевики меня приняли за российского военного-диверсанта.

На Аляске мне пришлось пожить в крошечной таежной индейской деревушке, куда можно попасть лишь на самолете или лодке, а в джунглях Борнео я вместе с аборигенами в набедренных повязках добывал пропитание, охотясь с луком.

В подмосковном автобусе я познакомился с бывшим директором ЦРУ и сразу же пошел с ним пить водку со школьными учителями (в реальности бывший разведчик и я были наблюдателями на президентских выборах).

Таких приключений в книге довольно много, но, конечно же, она интересна не только этим.

Мои путешествия совпали по времени с глобальными переменами в мировой истории. Свидетельства кардинальных изменений в мире я получал не только в разбомбленной Чечне и раздираемом гражданской войной Таджикистане (что неудивительно), но и в далекой от России Латинской Америке, где многочисленные местные леваки восприняли крушение СССР как личную трагедию.

Я был очевидцем большинства судьбоносных событий в нашей стране и многих в мире. Поэтому данную книгу – с преувеличением, конечно, – можно назвать кратким содержанием эпохи.

Глава 1

Накануне больших перемен

1. Невероятные приключения московских студентов в Прибалтике

В студенческие годы я вместе с двумя своими бывшими одноклассниками любил путешествовать по тогда еще советской Прибалтике. О моих спутниках следует сказать несколько слов особо.

Один из них, Андрей Гныкин, в 90-е стал довольно крупным и, как говорят, не слишком честным бизнесменом и был взорван в своей машине. Существует версия, что убийство совершила его жена, у отца которой Андрюша «отжал» бизнес…

Второй мой приятель по кличке Джус уже давно и основательно сошел с ума (он даже предлагал мне телефонный номер Иисуса Христа: «Да он в Москве под псевдонимом Иванов живет. Работает программистом. Ну время такое смутное, сам понимаешь!») и уже 20 лет назад проводил в психушках больше времени, чем дома. Жив ли он сейчас, я просто не знаю.

Но тогда все эти коллизии были еще впереди, и мы, бедные, но веселые студенты, разработали очень удобную теорию. Мы считали, что вносим разнообразие в скучную жизнь прибалтийских крестьян и наше появление для них праздник. Поэтому мы останавливались бесплатно в крестьянских домах и без стеснения питались дармовой пищей.

Самое интересное, что нам почти никогда не отказывали и принимали нас очень хорошо. На первый взгляд это казалось просто удивительным – ведь большинство прибалтов смотрели на русских как на оккупантов. Но нас спасало то, что мы искренне поддерживали стремление местных к независимости; поэтому в тех довольно редких случаях, когда разговор заходил на эту тему, конфликтов не возникало.

Помню, как-то мы остановились на ночлег в сельской школе-интернате для детей с отдаленных хуторов. Директор не только предоставил нам комнату в общежитии, но и разрешил присутствовать на уроках (сильно сомневаюсь, что мне это позволили бы в американской школе).

Вечером к нам пришли пить чай (других напитков мы тогда почти не употребляли) местные десятиклассницы. Девушки довольно плохо говорили по-русски, но очень хотели с нами подружиться и даже читали стихи Есенина, который им «действительно очень нравится».

Поняв, что по Прибалтике можно путешествовать практически бесплатно, я решил отправиться в Литву со своей тогдашней девушкой (сейчас эта пожилая дама замужем за испанцем и работает в Центре Русской культуры в Мадриде) Галей. Андрей и Джус должны были присоединиться к нам уже в Литве.

Оставалось лишь выбрать место встречи. Я ткнул наугад в карту Литвы и попал в город Аникщяй: «А что, красивое название. Давай в пятницу в два часа дня у центрального костела!» (То, что в каждом литовском городке обязательно есть костел, я уже знал).

Увы, когда мы с Галей добрались до Аникщяя, то деньги у нас уже кончились полностью, а Гныкина с Джусом у костела не оказалась. Но мы ничуть не унывали.

– Скажите, пожалуйста, а где здесь можно переночевать? – обратился я к прохожим.

– А в гостинице.

– A мы студенты из Москвы, из МГУ, у нас деньги кончились.

– Ааа, тогда идите в больницу.

– ???

– Ну там у главврача дочка как раз в МГУ учится, она придумает что-нибудь.

Переговоры с главврачом, симпатичной женщиной средних лет, заняли не больше минуты, а вскоре появилась и совершенно обалдевшая студентка филологического факультета МГУ Юрате, которая и повела нас ночевать к себе домой.

По дороге нас догнали Джус с Гныкиным, так что у Юрате мы ночевали уже вчетвером. Потом с Юрате и ее одногрупницей Ренатой мы дружили долгие годы. Кстати, Юрате и Ренату многие в Литве воспринимали как предателей, коллаборационистов. Но у них было свое объяснение, почему они учатся на русском отделении филологического факультета МГУ:

– Чтобы эффективно бороться с оккупантами, надо прекрасно говорить на их языке, понимать их психологию, а для этого нужно изучить и русскую литературу.

Увы, бороться с оккупантами практически не пришлось, все произошло очень быстро. Эх, Юрате и Рената, как вам там живется теперь в «свободной независимой» Литве?

2. Начальник Камчатки

«Валентин Распутин районного масштаба»

Во времена перестройки я после географического факультета МГУ из романтических соображений распределился в краеведческий музей небольшого городка Елизово на Камчатке.

Его директором был Владимир Степанович Шевцов. По-моему, такие необычные колоритные типажи можно было тогда встретить только в глубокой провинции. Директор писал повести (и небесталанные) о своем детстве в далеком дальневосточном селе. Это был такой Валентин Распутин районного масштаба: немножко антисемит и убежденный русский националист.

– Для меня что главное?! Чтобы за границей нас, русских, уважали. Сейчас этого нет, так проститутка в каком-нибудь далеком порту американского матроса испугается обокрасть, а нашего русского морячка обворует не задумываясь! – объяснял мне на наглядном примере свое политическое кредо Владимир Степанович.

На мое счастье, когда-то давно Владимир Степанович закончил географический факультет Дальневосточного университета – и посему решил преобразовать елизовский краеведческий музей (даже вывеску соответствующую прибил) в «Музей политической географии». В реальности что это такое – директор не знал совершенно, поэтому я как «московский эксперт» воплощал это начинание (Владимир Степанович доверял мне безгранично) по своему усмотрению.

В то время я был «пламенным демократом» и поэтому решил «экспортировать революцию» на далекую Камчатку.

Первом делом я открыл «Елизовский Гайд-парк»: на ватмане в музее каждый мог написать что пожелает. Затем я создал экспозицию по сталинским репрессиям на Камчатке, а также выставку о проблемах коренных жителей полуострова.

Я учредил камчатское отделение «Мемориала», а также стал членом правления «Камчатского Народного Фронта» (движение местных демократов). Собрания обеих организаций, на которые приезжали единомышленники из областного центра, часто проходили тут же, в музее.

Местные партаппаратчики меня ненавидели: они всерьез считали, что в реальности я приехал по заданию московских смутьянов свергать советскую власть на Камчатке. То есть я был таким «начальником Чукотки», только с ровно противоположными взглядами. В местном партийном издании вышла даже статья про нас с Шевцовым «Под боком у райкома», где повествовалось о том, что мы создали антисоветский центр в двух шагах от районного комитета компартии.

На Камчатке я впервые почувствовал себя известным человеком. Ко мне в музей приходили польские журналисты, и я стал одним из героев их очерка о Камчатке. После чего мне начали приходить письма из этой далекой европейской страны.

Тут порылся в Гугле. Музей по-прежнему существует, и придуманные мной экспозиции (политических репрессий, коренных народов, мигрантов) функционируют. Но про меня ни слова: автор концепции В. С. Шевцов. И все же в одной статье я косвенно упомянут – оказывается, экспозицию по политическим репрессиям Шевцову помогал делать «расконвоированный зэк», который оставался спать в музее (я и правда там ночевал). Но я на Владимира Степановича не в обиде: главное, что благодаря ему я порезвился на Камчатке от души!

Кстати, нашел я и Владимира Степановича. Сейчас он пенсионер и, полностью переключился на писательскую деятельность о родном дальневосточном селе и его окрестностях и за свой счет издал две книги тиражом аж 500 и 150 экземпляров. Книги он рассылает во властные структуры с подписью «меценат Шевцов». Как утверждает бывший директор музея, его произведения «оказались весьма значимы для России, судя по информации из Кремля и Госдумы».

Медведи и икра

Но, конечно же, мы с Шевцовым занимались не только политикой. Так, Владимир Степанович считал себя еще и археологом (думаю, что это было преувеличением), и мы ездили на раскопки по всему полуострову.

Камчатка просто кишела медведями, и во время таких экспедиций мы встречались с ними (иногда почти вплотную) каждый день. Кстати, камчадалы убедили меня, что медведь для человека практически не опасен, и нападает в редчайших (один из тысячи) случаев.

Местные реки кишели лососем, и мы не только ели рыбу, но и сами солили красную икру! Ночевали мы в охотничьих домиках, разбросанных по всему полуострову. В такой «общественной» избушке мог остановиться любой желающий. Единственное правило – надо было оставить немного еды для следующего постояльца.

Но часто мы ночевали и у лесников, метеорологов и рыбаков. Пустить человека на ночлег на Камчатке было законом. Вообще люди здесь были гораздо добрее, чем в Центральной России. Например, водители-дальнобойщики брали пассажиров по всему полуострову только бесплатно.

«Огненная вода» и секс по-корякски

Кроме этого, я ездил по отдаленным корякским селам и стойбищам и собирал экспонаты для музея. В качестве валюты я давал аборигенам технический спирт, которым меня бесплатно (вот были времена!) снабжал елизовский приятель.

То, что спирт был технический, коряков не останавливало – пили они поголовно, не только мужчины, но и женщины с подростками. Возможно, именно с алкоголизмом была связана удивительная раскрепощенность местных женщин. Почти в каждом селе ко мне в номер с конкретными, но совершенно безвозмездными предложениями вваливались пьяненькие корячки. Здесь считалось полезным для «очистки крови» забеременеть от белого.

«Второе рождение»

Кстати, на Камчатке я остался жив лишь чудом. Как-то, остановившись в отдаленном стойбище, я пошел побродить на лыжах по лесотундре, но тут началась метель – и мои следы замело. Поняв, что чум мне не найти, я с последней спички (это действительно не преувеличение!) сумел разжечь костер. Где-то через час за мной приехали коряки. Но если бы я не развел костер, то они бы меня не нашли. До сих пор иногда думаю, что должен был погибнуть тогда (в 24 года), и дальнейшую жизнь живу благодаря какому-то божественному сбою.

Аляскинские параллели

Когда я спустя 25 лет оказался в аляскинском буше (так здесь называют труднодоступные для цивилизации районы, куда можно добраться лишь по воздуху или по реке), то был просто поражен тем, насколько здесь все напоминало Камчатку.

Рубленые избы с русскими печами, горьковатый дымок из труб, величественные реки, безбрежные леса и луга с березовыми рощами на косогоре – таковы типичные местные пейзажи. Аляскинская глушь так напоминала мне Дальний Восток, что иногда я путался и называл при американцах их полуостров Камчаткой. Они не обижались. Даже самая популярная водка в местных магазинах называлась «Kamchatka», хотя стоила, по российским понятиям, нереальные деньги – 40 долларов за пол-литра!

Пьют аляскинские аборигены в таких же масштабах, как и коренные жители Камчатки. Правда, увы, на Аляске (возможно, виноват возраст?) заняться любовью эскимоски мне не предлагали.

Но отличия все же есть. В СССР аборигенам Сибири говорить на родном языке не запрещали, а вот на Аляске еще в 60-х годах прошлого века белые учителя за подобное «преступление» мазали нарушителям губы мылом. На магазинах и барах штата вывешивали плакаты: «Индейцам алкоголь не продаем».

У аборигенов Аляски, страдающих от алкоголизма и не выдерживающих конкуренции с белыми, выработался четкий комплекс своей второсортности. В СССР же, где всем платили почти одинаковую зарплату, эта проблема ощущалась гораздо менее остро.

3. Как я спас Екатеринбург

«Город древний, город длинный,

Имярек Екатерины,

Даже свод тюрьмы старинной

Здесь положен буквой «Е».

Здесь от веку было тяжко,

Здесь пришили Николашку,

И любая помнит башня

О демидовской семье», —

надрывались магнитофоны почти в каждой комнате в студенческой общаге Свердловского университета.

В Свердловск я попал в середине 80-х прошлого столетия, когда в качестве студента географического факультета МГУ проходил практику на Урале.

После Москвы город поражал обилием заводов и неприкрытой провинциальностью. Например, меня поразило, что в буфете железнодорожного вокзала кофе подавали – в связи с отсутсвием чашек – в баночках из-под майонеза.

Однако в этой, как мне тогда казалось, провинциальной дыре я столкнулся с очень необычным человеком – 23-летним студентом местного истфака Евгением Ройзманом.

Есть выражение «мечта антисемита» – про жалкого, трусливого и в то же время подловатого еврея; в пику ему Женю можно было назвать «кошмаром антисемита». Гренадерского роста, обладающий богатырской силой и прославившийся своей храбростью и удалью Евгений просто перечеркивал антисемитские представления о «типичных» евреях.

Кстати, к своему еврейству Женя относился спокойно. Он его не стеснялся и даже мог появиться на занятиях с могендовидом на шее, но все же сионистом он не был. Советскую власть он ненавидел всей душой, но был скорее прозападным диссидентом, чем еврейским националистом.

Женя, кстати, тогда поведал мне, что за антисоветскую деятельность уже отмотал срок. На зоне, как он утверждал, ему даже понравилось, а распитие чифиря у костра он вспоминал очень часто. Если честно, я тогда ему не поверил, так как считал, что после тюрьмы за политическую деятельность в институт не принимают, но, как выяснилось, я ошибался.

Так или иначе, тюрьма «не исправила» Ройзмана, и распространением самиздатовской литературы среди свердловских студентов он занимался очень активно. Именно в Свердловске благодаря знакомству с будущим мэром Екатеринбурга я сумел прочесть те запрещенные книги, которые не мог достать в столице.

Но чистой политикой Евгений тогда интересовался несильно, а больше читал не издаваемых в СССР поэтов. Стихи Женя писал и сам – и даже создал несколько поэтических объединений среди свердловских студентов. Я показал его творчество московским знатокам, и они заверили меня, что это настоящий поэт и, к тому же, «человек с большой страстной душой».

Кстати, в «страстную душу» Ройзмана были влюблены почти все студентки свердловского истфака. От одной из них у Евгения родился ребенок. Жениться на ней Евгений не хотел, но жил с ней в одной квартире. «Женщин много, но своего ребенка я никогда не оставлю и буду жить с ним, даже если не люблю женщину, которого его родила», – поведал мне будущий глава Екатеринбурга.

Сейчас, спустя тридцать лет, уже трудно вспомнить какие-то детали биографии будущего политика. Но, например, когда Ройзмана обвиняют в «уголовщине», у меня есть на это четкое объяснение.

Нужно помнить, что и в советское время Свердловск был достаточно криминальным городом, хотя преступники здесь были тогда еще не крупными бандитами, а обыкновенной шпаной. В таком городе хорошо было уметь драться и постоять за себя.

Ройзман, который до студенчества и в тюрьме успел посидеть, и на заводах поработать, драться умел профессионально, и городская шпана его действительно знала и уважала. И не вина будущего мэра Екатеринбурга, что сегодня многие из этих городских хулиганов стали крупными бандитами.

Ройзману действительно была свойственна любовь к некоему «силовому решению вопросов». Так, при мне он чуть не полез в драку с машинистом, не подождавшим девушек, опаздываюших на электричку. Но, скорее такое поведение было лишь юношеским максимализмом, помноженным на обостренное чувство справедливости. Свидетельствую, что обидеть слабого Ройзман не мог в принципе.

Те, кто знают меня, могут засвидетельствовать, что я редко описываю людей исключительно в положительных тонах. Но о Ройзмане мне действительно очень трудно вспомнить хоть что-то плохое.

А вот, все-таки вспомнил одну историю. Евгений, чтобы стать столичным жителем, планировал жениться на москвичке и даже попросил меня познакомить его с какой-нибудь девушкой из моего города. Девушку я ему нашел, но Жене она не понравилась. А если бы я искал получше?! Может, Ройзман стал бы москвичом и не был бы избран мэром Екатеринбурга?!

4. В гостях у болгарских партизан

В 1990 году я поехал во что-то типа свадебного путешествия в Болгарию. Ехали мы на поезде и по пути сошли в Бухаресте, где лишь недавно произошла революция.

Да, такой заграницы мы не ожидали. «Революционные» граффити на стенах, пустые магазины, очереди возле столовых с бедным рационом – рестораны нам так и не попались. Люди были плохо одеты и не слишком вежливы. Толпы цыган почти в открытую пытались обворовать прохожих.

В чем-то, в первую очередь – хамоватой развязностью людей, Румыния мне напомнила поздний агонизирующий СССР. Позже похожую атмосферу я наблюдал и в Албании.

Впрочем, не все в Румынии было плохо. Так, мы познакомились со студентами, дежурящими около машины с открытым окном.

– Иностранцы забыли окно закрыть. Цыгане машину обворуют, а все будут думать, что это румыны сделали, – объяснили нам молодые люди. Увы, беседа со студентами оказалась единственным положительным воспоминанием.

Наступили сумерки, но большинство фонарей не работало, город погрузился во тьму. В общем, когда вечером пришел наш поезд в Болгарию, то мы были просто счастливы.

После Румынии Болгария воспринималась почти как рай. Кстати, ехали мы туда не просто так, а к моим дальним родственникам. Кто-то из моей дальней родни был врачом в Белой армии и после ее разгрома бежал с семьей в Болгарию.

Увы, дочка этого врача стала коммунисткой, а во время войны была партизанкой в горах, где и познакомилась с будущим мужем. Несмотря на то, что эта женщина всю жизнь провела в Болгарии, а СССР посещала лишь в коротких туристических поездках, она гордилась своим русским происхождением и восхищалась своей исторической родиной. В общем, в Софии нас принимали эти старые коммунисты, а также их женатый сын Петя.

В это время в Болгарии проходили студенческие антикоммунистические волнения, и старые партизаны воспринимали происходящее как катастрофу. Мы же, естественно, в то время были «демократами» и полностью на стороне студентов. Старушка пыталась убедить нас последним, самым весомым аргументом: «Они же против России! Они хотят, чтобы Болгария дружила со странами Запада, а не с СССР!» Но тогда мне эти аргументы казались совсем не важными.

А вот перед Петей я до сих пор испытываю неловкость. Он «одолжил» нам небольшую сумму в местной валюте (для нас, бедных студентов, большие деньги) и просил, чтобы взамен этого мы посылали его маме подарки из России, «ей будет очень приятно».

В силу молодости мы просто не поняли, что от нас никто не требует эквивалентного обмена. Мы все гадали, что можно купить в России на эти деньги, и в результате так ничего и не послали.

После Софии мы путешествовали по Болгарии и все время удивлялись, насколько болгары добрый и гостеприимный народ. Так, однажды в горном приюте мы ночевали со студенткой из Софии, путешествующей по горам в одиночестве. Утром она ушла до того, как мы проснулись, и оставила нам коробку конфет и еще какие-то вкусности. Как-то таксист, узнав, что мы бедные студенты из России, категорически отказался брать с нас деньги.

На море мы почти задарма сняли жилье в болгарской семье. А вот разогревать еду я был вынужден на кухне хозяев. Увы, это оказалось непростым делом, так как хозяин «в качестве платы» требовал, чтобы я выпил стаканчик ракии. Кроме этого, он обожал нас брать на рыбалку (приходилось очень рано вставать), а потом его жена готовила для нас якобы пойманную нами рыбу.

А один раз между местными из-за нас даже произошел конфликт. Как-то, опять же в горном приюте, нас позвали к себе его хозяева. Какой-то болгарский турист спросил их, зачем они нас зовут, а те ему что-то грубо ответили. Турист отозвал нас в сторону и сказал, чтобы мы были осторожны, так как «это не болгары, а македонцы». Но все окончилось хорошо – оказывается, македонцы специально накрыли стол «в честь русских друзей»!

Вообще то, что мы были из России, помогало нам в Болгарии очень сильно. Пожалуй, только в Болгарии, Сербии, Македонии и Черногории к русским относятся с теплотой и благодарностью. Так, в Болгарии почти все люди, как только узнавали, что мы из России, расплывались в улыбке. Здесь все помнили, что Россия освободила Болгарию от турецкого ига. И, кстати, тогда все люди в Болгарии прекрасно говорили по-русски.

Теперь все немного по другому, по новой историографии, Болгарию от турок освободила не только Россия, но и Польша, Литва и Финляндия, так как эти страны входили в Российскую империю. Среди части болгар теперь модны русофобские настроения.

Так, на ФБ читал пост одного болгарина, злорадствующего, что во время Второй мировой войны красноармейцы в его стране нашли цистерну с этиловым спиртом, стали пить его и, естественно, отравились. Печально, но этот пост с восторгом перепечатывали некоторые российские «либералы».

Здесь, в США, я встречаю довольно много молодых болгар. Общаться приходится по-английски, так как по-русски они не говорят. Да и любви к России у них уже нет, Запад им ближе и понятней. Немного обидно. Иногда даже думаю: а может, и не так уж не права была русская старушка в Софии?

5. «Германия спит!»

Летом 1989 г. я путешествовал автостопом по ГДР. По молодости я считал жизнь в гостиницах «глупым буржуазным излишеством» и ночевал в кемпингах, а часто даже в городских парках. Попасть в полицию я не боялся, так как немецкий студент, с котором я познакомился в поезде «Москва – Берлин», обрисовал мне ситуацию предельно ясно: «У нас хорошая страна. Ну допустим даже, что тебя полиция обнаружила ночующим в парке. Что, сразу штраф в 100 марок?! Конечно же, нет! Сначала полиция просто сделает предупреждение».

Увы, один конфликт с полицией у меня все-таки случился. В те дни железнодорожные билеты на поезда в Западную Европу купить из-за дефицита было просто невозможно, и толпы поляков (уж не помню, что они делали в Берлине) брали поезда штурмом.

Полиция пыталась этому препятствовать и гоняла их с платформы. Как-то под такую «раздачу» попал и я (хотя у меня как раз был билет). Полицейский что-то очень грубым тоном сказал мне по-немецки и показал знаками, чтобы я убирался. Я, так как твердо знал, что не совершаю ничего незаконного, ему не подчинился. Тогда он схватил меня за грудки и стал орать. Я дико возмутился и пошел «качать права» в полицейский участок.

Там с трудом нашли полицейского, говорящего по-английски, и с помощью этого переводчика меня выслушал начальник полицейского участка. Он мне объяснил, что меня приняли за поляка, и извинился за поведение своего подчиненного. Я потребовал, чтобы оскорбивший меня полицейский извинился лично.

– Но он же не говорит по-английски!

– Пусть извиняется по-немецки!

Позвали моего обидчика, и он извиняющимся тоном что-то сказал по-немецки. Впрочем, это был мой единственный конфликт в Германии.

Относились ко мне немцы очень радушно. Соседи в кемпинге угощали меня сардельками с пивом, хозяева часто отказывались брать деньги за проживание, а если я начинал настаивать, то просто убегали. Подвозили меня тоже очень охотно.

Единственной проблемой была коммуникация. В отличие от западных немцев, гэдээровцы практически не говорили по-английски. Но, пусть и на уровне жестов, все встречные немцы говорили со мной на одну тему: они восхищались переменами в СССР и с горечью говорили, что «Дойчланд шлафн» («Германия спит»). Я уже тогда подозревал, что если там много людей не хотят спать, то пробуждение очень близко.

И вот спустя всего полгода я уже из Союза наблюдал крушение Берлинской стены. Я очень переживал, что не застал этого судьбоносного события, и вдруг на одном из обломков сокрушенной преграды увидел надпись «Rotar» (моя фамилия встречается в некоторых европейских странах). Меня охватило мистическое чувство: пусть я уехал из ГДР слишком рано, но все равно сумел поучаствовать в немецкой революции.

Глава 2

На родных просторах

1. Как я был советником президента по связям с пришельцами

В Калмыкию в 1995 году я попал неслучайно. Дело в том, что еще в Москве я прочел следующую статью в газете «Известия Калмыкии»:

«В столицу Калмыкии Элисту спустился мессия. Спасатель предстал в образе чеченца из Грозного Айзена. Босоногий одетый в белое всадник объявил с коня собравшимся у президентского дворца зрителям: «Скоро наступит третья мировая война. Европейские города будут лежать в руинах. Москва перестанет быть столицей России, Санкт-Петербург захлебнется в невиданном по мощи потопе. Но войны и катаклизмы не коснутся части территории земного шара: Канады, Англии, Австралии, Северной Африки и некоторых регионов России, в том числе Калмыкии».

Я решил еще до потопа застолбить себе местечко в безопасном регионе и отправился на встречу с президентом Калмыкии Кирсаном Илюмжиновым.

Увлечение тогдашнего калмыцкого президента мистикой не было тайной. Илюмжинов не только дружил с пророком Айзеном, но и с болгарской ясновидящей Вангой, которой даже пожаловал титул почетного гражданина Калмыкии.

Колдуны и пророки приезжали к Илюмжинову издалека и твердо знали, что здесь их как дорогих гостей примут незамедлительно. Впрочем, не только их, но и меня как корреспондента газеты «Известия» калмыцкий лидер также принял без проволочек, а наша беседа с ним сразу же плавно перешла на «космические» темы.

«Раз приходит ко мне в кабинет один такой пророк, – объяснял мне Илюмжинов, – усаживается напротив меня и молчит минут десять. А потом вдруг изрекает: «Кирсан Николаевич! А ведь мы с вами встречались около трех тысячелетий назад в созвездии Альфа Центавра!». «Да, – говорю я, – начинаю припоминать!» Подыграл ему, конечно! А на самом деле – кто его знает, может быть, и встречались когда-то. Ведь душа человеческая живет вечно.

– Вы знаете, независимо от того, что я говорю народу, я даю ему специальную установку на подсознательном уровне – код. То же самое и когда я общаюсь с россиянами из других регионов – вокруг республики мною создается доброе экстрасенсорное поле, и это очень помогает нам во всех начинаниях!

Кирсан Илюмжинов не скрывал, что верит в существование инопланетян. По его мнению, они в скором времени должны были в открытую появиться на земле.

– Я вам раскрываю некоторые секреты: в третьем тысячелетии будет единое мировое правительство, а миром поочередно будут править представители разных знаков Зодиака – двенадцать лет Тельцы, двенадцать лет Овны и так далее! – объяснял мне Кирсан.

Надо сказать, что в Калмыкии активно готовились к наступлению нового времени, а госсекретарь республики по идеологии А. Нусхаев даже разработал концепцию этнопланетарного мышления, ставшую официальной идеологией Калмыкии. Приведем некоторые отрывки из этого произведения.

«Понятие «этнопланетарный» состоит из двух слов: «этнос» – в сокращенном варианте племя, народность, нация или народ; «планетарный» – от известного слова «планета», имеется в виду Земля. Вместе получается «народно-планетарное» мышление… К общепланетарному дому Калмыкия будет идти своим путем, создав вначале Калмыцкий этнопланетарный дом посредством формирования калмыцкого этнопланетарного государства».

Нашу беседу с калмыцким президентом я подробно описал в газете «Известия» и был просто уверен, что моя дружба с калмыцким лидером закончилась. Однако через несколько дней в моей московской квартире раздался звонок:

– Игорь, привет! Это Кирсан беспокоит. Слушай, ты такую классную статью про меня написал. Спасибо тебе огромное! Я сейчас в Москве. Давай в каком-нибудь ресторане посидим.

В ресторане калмыцкий президент предложил быть его советником и честно сказал, что инопланетянами тоже придется заниматься.

Вот сейчас многие ругают 90-е. Я категорически не согласен. Ну в какое еще время я мог бы быть советником президента по связям с пришельцами?!

2. О «страшном Рамзане» замолвите слово

«Дай Бог прожить еще одну ночь!»

Сразу же после ввода российских войск в Чечню я относился к Джохару Дудаеву с резким неприятием и в целом поддерживал федералов. Дело в том, что я уже побывал в дудаевской Чечне – и она произвела на меня впечатление крайне опасного для России бандитского анклава. «Победить Дудаева с помощью чеченцев не удалось, что ж, придется ввести войска!» – рассуждал я.

Увы, человек – создание субъективное, и мое отношение к федералам резко изменилось после того, как я побывал объектом «точечных ударов» российских бомбардировщиков.

Как и большинство журналистов, я остановился в грозненской гостинице «Французский дом». Вечером мы наливали себе по стакану водки со словами: «Дай Бог прожить нам еще одну ночь». Минуты через три раздавался рев бомбардировщиков. «Господи, сделай так, чтобы этот снаряд был не наш!» – прервав дыхание, замирал каждый из нас. Через несколько секунд раздавался взрыв: с потолка сыпалась штукатурка, дребезжали стекла – это означало, что смерть миновала и на этот раз.

Большинство чеченцев отправили своих жен и детей к родственникам в деревню, а в городе остались только боевики и местные русские. Авиация, без преувеличения, просто сносила центр города, где, к слову сказать, практически не было дудаевцев. Когда я после бомбежек выходил считать трупы, то соотношение было таким: на одного убитого боевика приходилось девять погибших мирных жителей – большинство славян.

На стенах грозненских домов можно было увидеть рисунки русских малышей. Вот самолеты, расстреливающие жилые дома, а вот танк, расстреливающий здание. Иногда дети поясняли свои рисунки: на самолетах рисовали звезды или же просто писали «Россия», нередко с одним «с».

Исламское государство с бандитским оттенком

Первая чеченская война закончилось Хасавюртовскими соглашениями, в реальности фиксирующими капитуляцию России.

Увы, лучше после ухода российской армии не стало. В Чечне начали строить исламское государство, по степени «суровости» напоминавшее талибский Афганистан.

В республике был принят новый уголовный кодекс Чечни-Ичкерии, практически не отличимый от аналогичного свода законов Судана, одного из наиболее ортодоксальных государств исламского мира.

Президентским указом в школах в обязательном порядке были введены предметы «Законы ислама» и арабский язык. (Впрочем, из-за резкой нехватки преподавателей арабского языка ему учили лишь в немногих школах.)

Категорически была запрещена продажа спиртного, перестали функционировать светские суды, преступников стали судить по законам шариата.

Так же, как и в Иране, автобусы в Чечне были поделены на две половины – мужскую и женскую.

Были введены публичные телесные наказания и даже казни. «К порке за воровство и пьянство мы приговариваем довольно часто, а вот дел о прелюбодеянии пока не было!» – с видимым сожалением сказал мне бородатый судья. Этому человеку явно хотелось приговорить кого-нибудь к забиванию камнями.

Камнями в Чечне действительно не забивали, а вот публичные расстрелы периодически устраивали. «Когда снимал расстрел, то ноги тряслись. А вот народу, похоже, нравилось. Люди реагировали на автоматную очередь, как на гол на стадионе!» – рассказывал мне знакомый грозненский оператор.

Если бы Чечня была просто одиозным исламским государством, то это Кремль бы еще мог «проглотить». Но беда заключалась в том, что новое независимое государство стало настоящей бандитской вольницей, существующей лишь за счет хищений нефти, набегов на российскую территорию и торговли заложниками.

По оценкам специалистов, на одного заложника приходилось пять охранников, еще столько же людей осуществляли захват «товара» и столько же оказывали посреднические услуги. До начала новой российской военной кампании в Чечне на территории республики содержалось около 1000 заложников, то есть в работорговле участвовали около 15 тысяч человек, что составляло около 1,5 % мужского населения республики. Если же учесть, что, как правило, жены и дети преступников знали, чем занимается глава их семьи, то число людей, косвенно связанных с работорговлей, получается и вовсе фантастическим.

Самое же печальное для меня было то, что в Чечне похищались те самые журналисты, которые во время войны рисковали жизнью, выпуская правдивые репортажи, помогшие чеченцам добиться независимости. Мои взгляды – «на чьей стороне правда?!» стали меняться.

Недавно я прослушал интервью с очень «просепаратистским» журналистом Семеном Пеговым, работающим в ДНР-ЛНР. Журналист (а по нему видно, что он честный) говорит, что когда он видит разбомбленные украинской армией дома мирных жителей, убитых женщин и детей, то для него очевидно, на чьей стороне правда. Эх, Семен, именно так же я рассуждал в Чечне, но жизнь оказалась сложнее.

Особый субъект Российской Федерации

Когда я попал в Грозный при Рамзане Кадырове, то этот украшенный небоскребами, изобилующий вызывающе роскошными зданиями город было просто не узнать.

Центр очень напоминал наиболее ухоженные и богатые города Западной Европы, пожалуй, лишь с одним отличием: в очень неплохих и разнообразных местных ресторанах не подавали спиртного.

Еще не так много лет назад центр города был разрушен почти до основания, Грозный прозвали новым Сталинградом, и почти все эксперты склонялись что восстановить его невозможно и лучше построить столицу в новом месте. Рамзан не только восстановил Грозный, но и уничтожил в нем все следы недавней войны.

Да что там Грозный. По всей республике проложены роскошные автомобильные трассы, строятся великолепные торговые и культурные центры. Да, конечно, во многом это объясняется дотациями Кремля, но не только. Так, в Крым Москва также впихивает огромные суммы, но там успехи значительно скромней.

«Все это, разумеется, стало возможно благодаря российским деньгам, значительным бюджетным средствам, вот уже много лет используемым для восстановления Чечни. Но сами по себе российские деньги еще ничего не объясняют: мы видели это в случае Южной Осетии, где сотни миллионов, выделенных Москвой, просто испарились – наверняка куда-нибудь в Швейцарию или на Кипр. Дело в том, что Рамзан заставляет деньги работать», – пишет побывавший в кадыровской Чечне американо-французский писатель Джонатан Литтелл. Более того, Кадыров заставляет чеченцев инвестировать сбережения именно в чеченскую экономику.

О культе чеченского президента и его отца не писал только ленивый. Отмечу только, что профессия художника сегодня стала одной из самых прибыльных в республике: портреты Кадыровых можно видеть на въезде в каждое чеченское село. Ближайшие приближенные чеченского президента ездят на машинах с номерами КРА (Кадыров Рамзан Ахматович); говорят, милиция такие автомобили не имеет права останавливать.

Не забывают в Чечне и о нравственном облике народа. В Грозном можно увидеть плакаты с изображением двух девушек: одна в платке на фоне мечети, другая с распущенными волосами на фоне пропасти. Правоверная мусульманка обращается к отступнице: «Я чеченка – и горжусь этим. Поддерживаю традиции нации. А кто ты? Твое одеяние оскверняет образ чеченки».

Женщинам-служащим государственных учреждений запрещено появляться на работе с непокрытой головой. Тот же запрет распространяется и на учащихся. По сути, в Чечне де-факто действует «полиция нравов» – гвардейцы Кадырова следят, чтобы женщины ходили в платках, а мужчины не отпускали длинные волосы. Сейчас на улицах чеченских городов уже не встретишь неправильно одетую девушку или патлатого парня, но вот мусорить люди не перестали. И с этим тоже борются. Так, на мечетях можно увидеть надписи: «За мусор – штраф и физическое наказание!».

Такие примеры можно множить до бесконечности, но их и так достаточно много в прессе. Очевидно, что сегодня в Чечне создано исламское государство, сравнимое по своей одиозности лишь с ИГИЛ.

Попробую описать что-то менее очевидное.

Во-первых, в Чечне образовано не просто исламское, а единственное государство суфийского ислама. Рамзан Кадыров подчеркивает, что только суфийский ислам верный, а фундаменталисты, по его мнению, шайтаны. Суфизм (дословно «суф» – это шерсть, так как суфии предпочитают грубые шерстяные накидки) – мистическое направление ислама. Суфии пытаются достичь Бога с помощью персонального опыта и медитации, во многом очень похожей на ту, что используют буддисты и йоги.

Особое значение в суфизме имеет зикр – специальная духовная практика, заключающаяся в многократном прославлении Бога.

С точки зрения фундаменталистов (их еще в бывшем СССР часто называют «ваххабитами»), и зикр, и многие другие суфийские обряды являются страшной ересью, а суфии – язычниками. В Чечне издавна распространен суфийский ислам, но с началом войны после приезда добровольцев из арабских стран стала очень быстро распространяться фундаменталистская версия ислама. После окончания первой чеченской войны разногласия между суфиями и ваххабитами дошли до прямых вооруженных столкновений.

Я был хорошо знаком с отцом Рамзана Ахметом Кадыровым; он производил на меня впечатление недалекого и грубоватого, но честного человека. Когда мы с ним общались, то он был муфтием Чечни-Ичкерии и на чем свет клеймил русских оккупантов.

Поэтому я был просто поражен, когда он перешел на сторону Кремля. Но при зрелом размышлении я пришел к выводу, что это не было предательством. Ахмет мне много жаловался на «ваххабитов», на то, что они пытаются заставить Чечню жить по их правилам. Поэтому, как мне кажется, муфтий просто решил, что из двух зол русские – меньшее.

В Чечне издавна распространено нескольких направлений (тарикатов) суфийского ислама, причем их последователи часто недолюбливают друг друга. Так вот, хитрый Рамзан делает все возможное для предотвращения раскола. Например, в мечети в один день ведет службу имам из одного тариката, а на следующий – из другого.

Ещё одно важное нововведение – Рамзан Кадыров активно берет к себе на службу бывших боевиков, убеждая их, что они в безопасности лишь пока он у власти: «Если со мной что-то случится, то бегите в горы!».

Как утверждает Литтелл, антидудаевская оппозиция в кадыровской Чечне отодвинута от дел, чувствует себя преданной и обвиняет Кремль: «Мы с вами вместе воевали, а вы отдали все посты бывшим сепаратистам!». Служащие Кадырову бывшие дудаевцы, напротив, довольны: то, за что они сражались, осуществилось де-факто: Чечня – независимое исламское государство.

Те права, которые сегодня даны Кремлем Рамзану Кадырову, намного больше тех, что добивался Джохар Дудаев от Бориса Ельцина. Бывший советский генерал вовсе не хотел полной независимости, он лишь хотел широкой автономии и уважения… Увы, российский президент попросту проигнорировал «этого выскочку», и тогда гордый горец впал в ярость.

Владимир Путин учел ошибки своего предшественника. Отношения Кремля с Чечней очень похожи на действия царской России в одном из ее протекторатов – Бухарском эмирате. Во внутренней политике бухарцам была предоставлена полная самостоятельность, а вот в политике внешней эмир был обязан подчиняться указаниям из Санкт-Петербурга.

Впрочем, насчет внешней политики с Рамзаном также не все ясно. После первой чеченской Шамиль Басаев пытался создать чеченские наемные войска, воюющие в разных точках мира. Тогда эта идея провалилась, а вот при Рамзане была воплощена в жизнь: сегодня воинские соединения «кадыровцев» наиболее боеспособные, как на Донбассе, так и в Сирии.

Тот же Литтелл отмечает, ссылаясь на «Мемориал», что хотя репрессии Рамзана уже превзошли сталинские, они все же меньше, чем были при кремлевских ставленниках до Кадыровых. При этом если ты признал власть Рамзана, то тебе гарантируют прощение предыдущих «грехов».

«В Чечне больше не убивают невинных, нет, убивают одних только «шайтанов» и тех, кто их поддерживает: в королевстве Рамзана… никто не погибает, если он не заслужил, – так повелел патрон. Для большинства чеченцев. очевидно, что жить стало лучше. И многие среди них, даже те, у кого сохраняется сочувствие к борьбе за независимость, те, кто ненавидит русских и считает Кадыровых предателями, готовы до известной степени поверить Кадыровым за это лучше», – утверждает Джонатан Литтелл.

Еще раз подчеркну, что лично для меня просто очевидна чудовищность чеченского режима, но, мне кажется неверно описывать его лишь в черно-белых красках, как это делают правозащитники. Конечно же, многое из того, что сегодня происходит в Чечне, для россиян, мягко говоря, странно, но если таким образом удается добиться стабильности на всем Северном Кавказе, то так ли уж нам важно, по каким законам живут в Чечне?

3. Кавказский характер

Отношения россиян с кавказцами в русских городах России, мягко говоря, далеки от идеальных. Сообщения о драках кавказцев с русскими (причем первые почти всегда побеждают), об издевательстве над славянами в армии, о контроле многих сфер бизнеса этническими группировками появляются в СМИ достаточно регулярно.

Да что там СМИ, практически любой москвич лично сталкивался с вызывающим поведением «детей гор». «В последние несколько лет в России сделано все для того, чтобы никто не говорил «Я – русский», не заикался о законах на рынке труда, не показывал пальцем, откуда в Россию поступает героин, и не защищал честь девушек, если на нее покушается представитель нацменьшинства.

«Показатели ненависти к инородцам в России не уменьшаются. Они лишь растут. Значит, мы боремся лишь с симптомами, а не с причиной эпидемии. Значит, болезнь уходит вглубь и рано или поздно проявится в более серьезной форме», – пишет в книге «Нетаджикские девочки. Нечеченские мальчики» журналист и писатель Дмитрий Соколов-Митрич.

Впервые с народами Северного Кавказа я познакомился, когда работал журналистом на первой войне в Чечне. В первый же день моего приезда в Грозный я взял машину. Таксистом оказался благообразный старик с внушительной седой бородой и в папахе. В дороге старец расспросил меня, кто я и откуда. Когда в конце пути я хотел расплатиться, шофер категорически отказался брать с меня деньги: «Платить должен вам я, не вы. Поэтому просто огромное вам спасибо за вашу благородную работу!»

Интересно, что в это время в республике совершенно не было антирусских настроений. В отличие от «цивилизованных» чехов и прибалтов, чеченцы не отождествляли простых русских с их правительством. Во время бомбежек российской авиации чеченцы и русские сидели в одних убежищах, и никому даже не приходило в голову обвинять местных славян в том, что Чечню бомбят их соплеменники.

Благородство чеченцев просто поражало. В любом селе мне с радостью бесплатно давали кров и еду, таксисты часто отказывались брать с меня деньги за проезд, а когда я один раз попал под обстрел, чеченские боевики прикрыли меня своими телами.

«Где полковник Ротарь?»

А один раз своеобразная благородность боевиков даже позволила мне избежать смерти. Так, однажды, говоря с боевиками в селе Бамут, я оговорился и спросил их: «Все ли села освободила российская армия?». Боевики не стали мстить «проболтавшемуся» российскому репортеру и лишь вежливо посмеялись над моим «глупым» вопросом.

Правда, все могло окончиться гораздо хуже. Как только я уехал, российская авиация начала бомбежку позиций боевиков, и чеченцы решили, что я подложил «маячки». В общем, следующих после меня журналистов боевики, срываясь на крик, встречали вопросом: «Где полковник Ротарь?».

«У вас три дня!»

Правда, один конфликт с чеченцами у меня все же был. Газета, где я тогда работал, опубликовала статью с явным сливом из спецслужб о переброске оружия боевикам из Азербайджана. И хотя я к этой заметке не имел никого отношения, хозяин дома, где я остановился с коллегой, почему-то решил, что этот материал написал я. Он объявил нас своими кровниками, но, поскольку мы были у него в гостях, разрешил нам уйти. «По нашим законам, я могу вас преследовать только через три дня!» – объявил нам хозяин. Мы благополучно уехали, и, насколько я понимаю, мстить нам никто и не пытался.

«Очередь плохих»

Увы, после вывода российских войск из республики я не узнал столь полюбившийся мне народ. В Чечне стали захватывать в заложники журналистов, включая даже тех, кто делал все для победы сепаратизма. «Чему ты удивляешься?! Просто вначале они тебе свои хорошие качества показывали. Теперь наступила очередь плохих», – посмеялся над моей растерянностью пожилой русский учитель из Грозного.

Действительно, такое поведение не было удивительным. Горцы славятся своим гостеприимством и широтой души, поэтому практически никто из них не будет мелочным настолько, чтобы ограбить журналиста, путешествующего по Чечне с несколькими сотнями долларов. Другое дело, когда за представителя прессы стало возможным получить миллионный куш. В этом случае искушение часто оказывалось слишком сильным.

Может ли женщина водить машину?

Другим неприятным открытием было для меня отношение чеченцев к женщинам. В Чечне меня вызвался бесплатно возить по республике молчаливый мужчина средних лет по имени Зелимхан. Как объяснил мне мой новый знакомый, он хочет показать журналисту «правду о войне» на его родине. Зелимхан мне очень нравился своей тактичностью, бескорыстием и храбростью. К сожалению, мое отношение к этому человеку поменялось после того, как он пригласил меня к себе в гости. Мы сидели за столом, а жена и невестка Зелимхана прислуживали нам. Если блюда запаздывали, то мой приятель прикрикивал на женщин, и они затравленно вздрагивали. «Бабы должны знать свое место. Никогда не сажай их с собой за стол и уж ни в коем случае не пей с ними!» – обучал меня житейской мудрости Зелимхан.

Возможно, конечно, это крайняя точка зрения, но в той или иной степени отношение к женщине как не равной мужчине характерно для чеченского общества.

Например, недавно я смотрел репортаж чеченского телевидения о том, можно ли разрешать женщинам водить машину. Делал его грозненский журналист, известный своими демократическими прозападными взглядами. Большинство опрошенных репортером жителей было против, чтобы женщина водила машину, но интересно даже не это. Один из респондентов сказал, что в принципе он не против, чтобы женщина водила машину, но своей жене «водить не разрешает». Показательно, что либерального журналиста отнюдь не удивило, что можно запрещать что-то жене, он лишь поразился «двойным стандартам» респондента.

Или еще пример: на социальной страничке известной чеченской правозащитницы обсуждают тему геев. Один из дискутирующих пишет: «Раньше наши женщины даже не могли произнести этого мерзкого слова. Еду в машине с другом и его сестрой. И тут сестра вдруг спросила про якобы «гонения на геев в Чечне». Друг остановил машину и ударил сестру: «Чтобы ты больше никогда не произносила этого страшного слова!». Я же, сочувствуя эмоциям друга, молчал». Самое интересное, что никто из обсуждавших тему не возмутился этим постом.

Практически таково же отношение к женщине и у других горских народов Кавказа. До свадьбы молодые люди не имеют права общаться друг с другом, а подать руку чужой жене считается оскорблением мужа.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.