Игорь Симонов

Год маркетолога

Глава первая

– As we all know it’s not an easy journey. As we all know it will never be an easy journey for all of us. But here we say: we will make this journey. For our shareholders, for our employees, for all people all over the world who every single day need our services. We will make this journey from being good to being great. Because good enough is not enough for us. Thank you all for the great job you have done in 2007. You are the best[1].

Мужчина на сцене поднял руки, приветствуя собравшихся, и те ответили ему восторженным ревом. Триста человек – мужчин и женщин, пожилых и молодых, белых и черных, а также всех оттенков между белым и черным – встали в едином порыве, заглушая овацией бравурную музыку. С огромных экранов нам предстал давно уже вызывающий аллергию главный рекламный ролик компании с его главным рекламным слоганом. Толпа, ведомая чужой волей, по шажку стала приближаться к сцене. Я поискал глазами Андрея, он то ли почувствовал, то ли думал о том же – повернулся в мою сторону, скорчил еле заметную гримасу и подмигнул. Или мне это показалось. Хлопал он точно не меньше остальных. Может, и не полный восторг был на лице, но это всегда объяснялось просто: русские – люди мрачные, и чтобы вовсю заулыбаться, им надо сначала выпить. По крайней мере такое объяснение вполне устраивало наших американских коллег.

Нас было четверо из России: Андрей, швед – финансовый директор, Маша – директор по продажам и я. В прошлом году было трое. Увеличение числа участников ежегодного совещания топ-менеджмента Корпорации было признанием наших заслуг и, конечно, делом рук Андрея, который буквально пробил для нас это четвертое место. Как и обещал. Хотя я его не просил. Но очень хотел. И он это знал. «Главное, чтоб потом не было разочарования, – сказал он мне перед отъездом, – а то из хорошего дела получится плохой результат. Как оно, впрочем, чаще всего и бывает».

– Почему я должен разочароваться?

– Потому что в глубине души хочешь приобщиться к этим людям, надеешься получить от них новые знания, новую энергию…

– И?

– И ничего этого не будет. Увидишь сборище корпоративных клоунов, таких американских начальников отделов российского министерства.

– Ты так говоришь, потому что тебе это все уже приелось.

– И это тоже правда, – согласился тогда Андрей.

И вот спустя два месяца, выходя из переполненного зала с еще не остывшими эмоциями и продолжающей греметь музыкой, он слегка обнял меня за плечи: «Ну что, мотивация теперь на уровне? Вполне может заменить эрекцию?»

– Не знаю, как насчет заменить, а подавить может точно. Ты был, как всегда, прав.

– Ну, уж как всегда, – он улыбнулся весело, – льстите, молодой человек?

– Ты же знаешь, что нет…

– Знаю, знаю… Hi, Tom, how are you? This is our marketing director from Russia, Konstantin[2].

– Nice to meet you, Konstantin[3], – сказал пожилой толстый Том, которого давно уже впору было называть по имени-отчеству.

– Your guys are always among the best, Jim mentioned your achievement again this morning at Wall-Street speech[4].

И Том стал рассказывать о том, что мы давно уже знали. Джим был президентом компании. Утром был опубликован отчет за прошлый год, и, отвечая на вопросы аналитиков с Wall-Street, Джим в очередной раз упомянул успехи компании в России.

– Hi, Andrey, how are you today, hi, Glen, Hi, Anna, Mike, let me introduce[5]…

– Как дети в школе тянутся к самому сильному мальчику и хотят с ним дружить, так американцы тянутся к успеху. Попробуй один раз ответить американцу на этот дурацкий вопрос «как дела?» – «плохо», и ты увидишь, что станет с его лицом.

– И что с ним станет? – Мы спустились на первый этаж и вышли на улицу, чтобы вдохнуть свежего морозного воздуха.

– С ним случится сбой в программе. Программа настроена на ответы типа «отлично», «прекрасно», «все в порядке». Ты отвечаешь «плохо», и тут же сбой – робот не знает, что делать. Извини, я не должен тебе это говорить. Наслаждайся красотами Вашингтона, а лучше пойди познакомься с кем-нибудь. Ты же за этим сюда приехал.

– А ты?

– Сколько у нас до следующей дрочки?

– Пятнадцать минут.

– Отлично, похожу, позвоню кому-нибудь. Сейчас в Москве полночь?

– Да.

– Тогда позвоню кому-нибудь, кому можно позвонить в полночь. – И он пошел, прикладывая к уху телефон, а я вернулся в гостиницу мимо нескольких курящих у входа латиноамериканцев. Они уже здорово замерзли и вообще выглядели прокаженными в этом царстве дешевой чистоты и псевдоздорового образа жизни.

Я поймал себя на мысли, что так мог сказать или подумать Андрей, и немножко рассердился на себя за это. Он был старше меня на двенадцать лет и в обычной жизни вполне мог бы быть моим старшим братом. Наверное, я хотел бы иметь такого старшего брата. Наверное, каждый хотел бы иметь такого старшего брата. Андрей и вел себя по отношению ко мне как старший брат. Это не значит, что я был его любимчиком, наоборот, такие люди, как Андрей, требовательнее к своим, чем к чужим. Кстати, мы никогда не говорили об этом, просто я так чувствовал. Наверное, можно сказать так: он выбрал меня среди других и отдавал мне больше, чем другим. Но по каким-то своим правилам. Как сказала однажды моя очень умная жена: «У сложных людей всегда бывают сложные отношения». Это точно про Андрея. Он – сложный человек. Иногда я его совсем не понимаю; иногда он делает вещи, которые кажутся мне безумными, и в результате оказывается прав; иногда не видит самых простых решений. У него есть почти навязчивые идеи, которые, впрочем, совсем не мешают ему наслаждаться жизнью. Например, неминуемый крах американской экономики в первой половине двадцать первого века. У него патологическая нелюбовь к американцам и всему американскому, но это опять-таки не мешает ему больше десяти лет работать в американской компании. И не просто работать, но и последние пять лет быть самым успешным региональным директором. Они его боятся, обожают, завидуют. В зависимости от степени удаления или приближения и от степени зависимости от наших результатов. Он их презирает. Почти всех без исключения. Исключения можно пересчитать по пальцам, и все они окажутся или французами, или ирландцами, или бразильцами. Он говорит им то, что думает, конечно, почти всегда в корректной форме, и это заявления типа «У компании давно уже нет не только долгосрочной, но и среднесрочной стратегии. То, что вы называете стратегией, – просто план на следующий год, который, кстати, практически никогда не выполняется. Мы живем от квартала до квартала, и в начале каждого не знаем, что будет в конце. Это не потому, что продавцы плохо продают, а потому, что у нас нет стратегии». Это не миф. Я сам присутствовал при подобном заявлении, и сделано оно было не в гостиничном баре после затянувшегося ужина, а во время визита в Россию президента компании. Конкретно – осенью прошлого года. Я думаю, все, кто сидел в нашей большой переговорной, просто вжались в кресла. А Андрей стоял у экрана, поигрывая лазерной указкой, и смотрел президенту прямо в глаза. Да, забыл сказать, этот новый президент компании у нас афроамериканец, короче, черный. В этом смысле, как, впрочем, и в других вопросах политкорректности, наша компания всегда в первой десятке (по американским же исследованиям). Так вот, они смотрели друг на друга, не отводя глаз, – Андрей, чуть бледнее обычного, он же не супермен все-таки, чтобы просто так взять и сказануть, и президент, чуть было не сказал, чернее обычного. Пауза затянулась, и тогда Андрей сказал: «Если нет комментариев, то перейдем к следующему слайду». Но президент прервал его: «Я хотел бы предложить перерыв». И встал. И все встали и вышли в соседнюю комнату, где их ждали чай, кофе и всякие печенья.

– Зачем ты это сделал? – спросил я Андрея.

– Что? – У него был усталый взгляд игрока, который начинает терять концентрацию.

– Зачем ты это сказал? Не понимаешь, что сейчас будет?

– Нет, не понимаю, – ответил он. – И ты не понимаешь, и никто не понимает. Скоро узнаем, – и вышел, чтобы присоединиться к остальной компании.

Ждать пришлось недолго. И он был прав, когда сказал, что никто не знает, чем закончится его выходка. Наш черный президент лишний раз продемонстрировал качества, благодаря которым он стал тем, кем стал. Все уселись за стол, и в напряженной тишине он сказал, обращаясь одновременно и к Андрею, и ко всем остальным: «Что же, я получил еще одно доказательство, что все мы – высшее руководство компании – должны как можно больше времени проводить в наших операционных подразделениях. Потому что только от наших коллег на местах и от наших заказчиков мы можем узнать настоящую правду». Он знал, что говорил, поймал верную тональность, и каждое следующее слово звучало весомее предыдущего. «Конечно, у нас есть стратегия, – это обращаясь и к Андрею, – и это стратегия победы. Но если здесь, в центре Москвы, руководитель одной из самых успешных наших компаний считает, что ее у нас нет, это может означать лишь одно, – а это уже к сопровождающим, – это означает, что мы не смогли правильно донести нашу стратегию до операционных подразделений, то есть до тех, кому воплощать ее в жизнь. И это означает, что у нас есть реальная проблема, на которую нам указал Андрей».

Он говорил что-то еще, и другие тоже говорили. По окончании все хлопали Андрея по плечу: «Это было великолепно, да, настоящий урок для всех нас, на высоте, как всегда…» Потом поехали ужинать в отдельном кабинете в пафосном «Турандот», и там опять все про то же, какой Андрей “great guy”. Ну и мы, конечно, “great guys”, и вся “Russian team” тоже “great”. Андрей сидел напротив президента, и мне хорошо были видны выражения их лиц. На лице Андрея читалась с трудом скрываемая усталость. Он победил в очередном раунде бесконечной и, как он сам потом говорил, бессмысленной схватки, набрал очередные очки, с которыми не знал, что делать, но которые помогали и ему, и всем нам сохранить иммунитет от выполнения совсем уже безумных распоряжений. На лице президента сияла белозубая улыбка, и мне, например, невозможно было понять, что в этот момент происходило под крышей башни из черного дерева.

Это просто одна из историй, можно еще десять или двадцать таких вспомнить, а есть наверняка такие, о которых я не знаю. И я его спрашивал:

– Зачем ты это делаешь?

– Что – это?

– Зачем ты все время их провоцируешь. Ведь часто у тебя нет ничего на руках, ты просто блефуешь, зачем? Ведь ты же не игрок по натуре?

И вот тут он смотрит на меня своими усталыми серыми глазами:

– Ты знаешь, какой я по натуре? Ты уверен?

Я стараюсь не смущаться:

– Конечно, я не знаю, какой ты, но знаю, что ты не игрок. А здесь ты играешь, потому что нельзя знать, какая выпадет цифра, а цифра может выпасть такая, что мы многое потеряем. И ты в том числе.

– Например, что?

– Урежут маркетинговый бюджет, который у нас больше, чем у других, будут присылать еще больше аудиторов, отнимать время на всякую чушь… Ты же сам все знаешь.

И он мне отвечает примерно вот что:

– Я сто раз объяснял вам и тебе тоже, что никакие процессы не стоят на месте. Сложные процессы в многомерном мире. И в этом мире, в отличие от футбольного матча, нельзя сыграть вничью, поэтому никогда нельзя играть на ничью.

– Это теория.

– Нет, – жестко перебивает он, – это самая настоящая практика. Если играешь на победу – есть шанс победить, если не играешь на победу, то и шанса нет. Если играешь на победу, нужно обострять позицию…

– Всегда обострять?

– Нет, не всегда, – он улыбается. – Если знать другие методы, то можно и не обострять. Если, например, того же результата можно добиться, отсосав у своего босса, и ты к этому готов, то можно и не обострять. Я пока не готов.

Я все-таки расскажу еще одну историю, после которой его немалый авторитет поднялся еще на один уровень. Через месяц примерно после визита президента компании (и, по-видимому, по итогам этого визита) наши «большие белые братья», как Андрей их называл, решили, что бизнес в России уже достаточно вырос, чтобы доверять его одним русским. То есть когда-то, до меня еще, здесь было полно иностранцев, но после кризиса девяносто восьмого года стали они по одному исчезать, и к концу девяносто девятого никого уже не осталось. Тогда, кстати, Андрей и стал генеральным директором. Так вот, пока бизнес рос, никто особенно сюда не рвался, ну разве что на три дня, а когда вырос до размеров Германии (а вы так прикиньте, где Россия и где Германия по уровню ВВП), то решили, что нужно это богатство как следует контролировать. И это при том, что мы были уверены, что и сами контролируем хорошо, и все аудиты у нас были удовлетворительными. Наш финансовый директор был мужик неплохой, звезд с неба не хватал, но свое дело делал исправно. И вот они решили его заменить. Их право. Вопрос в том, кем и как заменить. А так, что предложили найти ему работу внутри нашего региона, а вместо него приедет швед. И Андрей сказал – нет. Они говорят: как нет, ты в своем уме? Он говорит, что в своем и ответ отрицательный. Почему? Потому что работы внутри региона адекватной нет и получается, что человек пойдет на понижение. Они говорят: твои проблемы, а он говорит: нет, ваши и вы даже не понимаете, до какой степени они могут стать проблемами. Это ты что такое имеешь в виду? А я имею в виду, например, статью в хорошей газете, в которой рассказывается, как американская компания обращается со своими русскими менеджерами. Очень сейчас в тему будет такая статья. Это ты нам угрожаешь, что ли? Это я вам описываю правду жизни, которую вы, как всегда, не хотите видеть.

Вот так примерно он изложил нам суть своих переговоров, когда дело дошло до края. И примерно тогда же им была произнесена знаменитая фраза: “Because if you gonna treat us like shit then we will do the same. We will treat you like shit”[6].

– О, Господи, ты это сказал…

«И что ты собираешься делать дальше, – спросила его Маша, уже тогда директор по продажам. – Что ты можешь сделать с ними?»

«Я пойду до конца», – сказал Андрей.

– И что это значит?

– Это значит, что я напишу заявление об уходе, а потом дам интервью на тему «Почему я ушел из американской компании».

– А ты понимаешь, что будет после? Это ты просто на конкурентов сыграешь.

– А ты понимаешь, как мы будем работать дальше, если они поймут, что могут вот так жрать нас поодиночке? Учил я вас, учил, и ни хрена вы не поняли…

– Я с тобой, – сказал я.

– Ты… что со мной?

– Можешь ссылаться на меня и говорить, что я тоже уйду.

– И я, – сказал технический директор Паша. – Мне вон каждый месяц работу предлагают.

– Хорошо, – сказала Маша. Мы все были примерно одного возраста, только Андрей старше. – Только ты обещаешь, что сделаешь все возможное, чтобы не довести до крайностей.

– Обещаю, – сказал Андрей, улыбнулся. И мне показалось на мгновение, что у него в глазах блеснули слезы.

– То есть у тебя есть план? – Маша, как всегда, дожимала до конца.

– Есть.

– Тогда с Богом.

– Спасибо вам всем. С меня бутылка.

И в тот же день он позвонил главному HR’у компании и рассказал ему историю о дискриминации российских сотрудников. Про финансового директора, у которого больной отец на иждивении (что было полуправдой), о ценностях нашей компании, о том, как это может демотивировать остальных сотрудников, когда на рынке труда такая непростая ситуация. Никакого шантажа, никаких угроз. Просто грустная история о некоторых топ-менеджерах, которые не до конца понимают важность и значимость человеческого фактора. Но это, конечно, не относится к конкретному вице-президенту по HR’у. Вице-президент лучше других понимал важность человеческого фактора и вместе с Андреем недоумевал, как вообще такое отношение к людям возможно в нашей образцовой компании. Недоумевал – это мягко сказано. Короче, он обещал Андрею разобраться во всем в течение дня. И спросил, чего Андрей, собственно, хочет. Достойной работы для нашего финансового директора с соответствующим предложением в письменном виде и только после этого обсуждение условий приезда шведа.

После этого, собственно, рассказывать нечего. Все всё поняли, и ситуация разрешилась ко всеобщему удовольствию. Финансовый директор уехал работать в Англию на вполне приличную должность. Больного отца, правда, перевозить не стал. Но это так, шутка.

Может сложиться впечатление, что я рассказываю об Андрее как о каком-то своем кумире и примере для подражания. И да, и нет. Сейчас не суть важно. Это длинная история, и когда доберемся до конца, все станет понятно.

А в Вашингтоне в тот день нас ожидали гала-ужин и награждение. Ужин имел место быть в библиотеке Конгресса, и в качестве приглашенного спикера наш черный президент пригласил такого же черного конгрессмена.

Все эти корпоративные гала-мероприятия – отдельная тема. Кислое вино и чудовищная кухня. Я в еде не прихотлив, но Андрея от всего просто ломать начинало. Или он дурака валял, но скорее первое. Я с ним ужинал несколько раз и по работе, и так просто – и знаю, что с едой у него сложные отношения. Точнее, с плохой едой. Он ее просто не ел. И всегда повторял, что ему проще съесть бутерброд с колбасой и запить чаем, чем жевать вымоченные непонятно в чем листья в салате «Цезарь» и мирно соседствующие на одной тарелке кусок мяса и кусок рыбы. “Surf and turf”[7] – тот еще шедевр, который американцы привнесли в кулинарное искусство.

Обычно после получаса, отведенного на приличия, Андрей вставал из-за стола, ссылаясь на боль в животе. Здесь ситуация была посложнее. Во-первых, привезли нас на автобусах и такси можно было заказать только у охраны, которая все и всех сверяла со списком. Это, конечно, не ФСО в Константиновском дворце, но тоже люди при исполнении. Во-вторых, конгрессмен. Он говорил про демократию, и говорил долго и увлеченно. Он успешно развивал тезис Буша о том, что, к сожалению, не все страны в мире разделяют американские ценности. В-третьих, при входе на галерею, где стояли накрытые столы, мы вынимали из мешка листочки с номерами столов. В результате можно было оказаться по соседству с людьми, от которых не очень-то и уйдешь. И, наконец, во время ужина нас ожидало вручение наград по итогам прошлого года. И по всему выходило, что главную награду за лучшие финансовые результаты должны были получить мы. То есть вручали ее Андрею, а мы при этом присутствовали на импровизированной сцене. К слову сказать, Андрей получал эту награду третий или четвертый год подряд. Вручали ее последней, а до того награждали за разные другие заслуги, из которых моей любимой была «Лучшему менеджеру по работе с сексуальными меньшинствами». И ничего, вышел бодренький такой толстячок и под аплодисменты получил. Как он там по-особенному работал с голубыми и как это можно оценить – вот вопрос. Может, они опрос проводили среди голубых и те за него проголосовали? Если так, то интересно, конечно, чем именно он их порадовал. Я посмотрел, где Андрей, но не нашел: люди уже перемещались с бокалами от стола к столу, в награждении наступила пауза. Я пошел искать Андрея и сразу наткнулся на Машу. Она была слегка пьяна и очень привлекательна в своем одновременно строгом и сексуальном черном платье. «Где начальник?» – спросил я. Она покачала головой – не знаю, по-видимому, не это ее сейчас волновало. «Красивое платье», – сказал я ей. «Ага, – ответила Маша – Valentino, полторы евро с учетом tax retunda». Определенно, в этот момент наши мысли двигались в разных направлениях. «Пойду поищу», – сказал я. «Ага, – сказала она, – когда найдешь, поцелуй покрепче. Мне он не разрешает, а тебе разрешит. Только в губы прямо целуй, чтоб знал, как ты его любишь, ок?» Я ничего не ответил. У этих Машиных подколок и намеков была, конечно, своя история, связывавшая нас троих. Собственно, Маша пять лет назад меня с Андреем и познакомила, но сейчас я об этом не хочу.

Андрей стоял на лестнице с незнакомым индусом и делал вид, что внимательно его слушает. Он увидел меня и радостно махнул рукой – присоединяйся. Я присоединился. «С большой шишкой сейчас познакомлю, – сказал он мне по-русски, радостно улыбаясь, и, не меняя выражения лица, перешел на английский: – Вице-президент по научным исследованиям и разработкам Раджив Ханна – наш директор по маркетингу Константин Дольчин. Раджив тут такие вещи рассказывает, такие у него идеи интересные, заебись просто, сейчас я тебя с ним оставлю, будешь эту ахинею слушать (последнее, естественно, по-русски). Он тут спрашивает, поможет ли нам в бизнесе, если компания исследовательский центр в России откроет – инвестиции, рабочие места на шестьдесят человек… Они все думают, что у нас, блядь, Сьерра-Леоне. So I leave you for a second, Konstantin is a right guy to answer all your questions, Radg, see you[8], – и пошел вниз по лестнице, засунув руки в карманы. «Отличный лидер, – сказал мне Раджив, глядя ему вслед, – мы в штаб-квартире очень его ценим, как и всю вашу команду, конечно».

Часа через два, когда даже я стал изнемогать после мокрого яблочного пирога с шариком ванильного мороженого на десерт, последних пьяных тостов, я оказался в автобусе рядом с Андреем – трезвым, голодным и злым.

– Ты когда домой? – спросил он.

– Только в конце недели, мне еще в Нью-Йорк нужно на пару дней. Семинар там по маркетингу какой-то организуют.

– Понял, – сказал он, думая о чем-то своем. – Вот где сейчас выпить, я, конечно, найду, а где поесть – точно нет. Придется в room-service дрянь какую-нибудь заказывать, и это в двенадцать ночи. Может, лучше вообще не есть?

– Не ешь.

– Ну да. Не ешь, не пей, не трахайся. Приезжаю сюда – прямо как пост соблюдаю. За год на половину поста точно набежало. Может, мне это где-нибудь зачтется?

– Вряд ли. Душа твоя в этот момент не чиста. Помыслы дурные имеешь – не зачтется.

– Ну ладно, ты мне вот что скажи, – и он положил руку мне на плечо. – Вот чего я реально не могу понять – почему эти долбаные америкосы считают, что они всегда правы? Кто их так воспитал, что они думают, что всегда правы? И это при том, что они почти всегда не правы, и чем дальше, тем больше.

Мне, конечно, было приятно, что Андрей заговорил на столь волнующую тему, и даже то, что обсуждаем мы ее не первый раз и что ничего нового я ему не скажу, не изменило его желания поговорить. Поэтому он продолжил, не дожидаясь моего ответа, в котором, по-видимому, не очень нуждался:

– Они наивны, блин, как дети. Мое самое главное объяснение – это то, что они никогда не выходят из подросткового возраста и все их страхи, желания и сомнения – это страхи и желания подростка. А вот сомнения с годами куда-то исчезают и причин тому… Единственная супердержава – это факт, самая большая в мире экономика – это тоже факт. Никогда не воевали на своей территории, никто на них не нападал, мощнейшая пропагандистская машина в лице Голливуда… Но это же все в прошлом… Ты-то хоть понимаешь, что это все в прошлом? Через десять лет, максимум через двадцать развалится на хер эта самая большая экономика и не будет никакой супердержавы… И южные штаты станут абсолютно испаноговорящими, и будет черный президент, и те белые, у кого есть деньги, начнут скупать недвижимость в Европе, а те, у кого нет денег, прятаться в фермерских штатах под охраной чернокожей полиции… – он заводился все больше и больше.

– Андрей, это просто твоя версия, причем, скажем так, совсем экстремальная версия. Пока еще ничего не в прошлом, а все почти как и было и пять, и десять лет назад. И даже если есть какие-то изменения, то они их видеть не могут – потому что они внутри, а когда ты внутри, то очень трудно что-то заметить. Заметить можно только снаружи.

– Да? – он с интересом посмотрел на меня. – Как ни странно, про «внутри» мне в голову не приходило, и здесь я с тобой, пожалуй, соглашусь. То есть они не понимают, что происходит, потому что они внутри?

– Да, но при этом каждый день говорят, какие они сильные и как спасают весь остальной мир. Нужно обладать хорошей иммунной системой, чтобы этой дрянью не заразиться…

– Ну, видишь, какой ты умный. Все объяснил начальнику. Большое будущее тебя, парень, ожидает, длинная дорога, червовая дама, хотя червовая дама у тебя уже есть. – Он уже потерял интерес к разговору и начал валять дурака, но у меня тоже был свой вопрос, и я решил, что сейчас самое время его задать.

– Андрей, я тебя не понимаю. Я не понимаю, почему тебя это так достает, и я не понимаю, почему ты работаешь на них, если тебя все так достает? Думаю, у тебя нет недостатка в предложениях. Мы никогда не говорили на эту тему, но…

– Я отвечу, – перебил он, – я отвечу на твой очень правильный вопрос. Я не хочу работать на людей, которых не уважаю, с которыми почти во всем не согласен, но… во-первых, они мне платят, а во-вторых, если ты заметил, они едят из моих рук, если переводить с английского дословно. Ну, за редким исключением. Теперь вопрос, найду ли я других людей, которые будут мне ближе и понятнее, будут платить столько же или больше, – найду, но точно знаю, что придется потратить несколько лет на выстраивание доверительных отношений. Потому что все у нас хоть и жалуются на нехватку кадров, а на работу предпочитают брать проверенных и лояльных. Так что я остаюсь при своем неразрешенном противоречии и от того, наверное, злюсь на этих дураков еще больше, хотя, конечно же, злиться следует только на себя. Выпить хочешь? – неожиданно прервал он свой монолог, поскольку автобус наш с разноязычными громкоголосыми пассажирами подъезжал к гостинице.

– Давай.

– Давай-то, давай, но ведь вся эта шобла сейчас в бар рванет, там не посидишь, не поговоришь… а у меня вообще-то к тебе тема есть.

– Какие тогда предложения?

– Ты предложения делай, ты же маркетинг…

– Я у консьержа спрошу, где здесь бар ближайший, не в гостинице же сидеть.

– Хорошее дело, давай я там, может быть, и поем чего-нибудь. Ты скажи, чтобы поприличнее что-нибудь нашел, дай ему двадцатку. Есть наличные?

– Есть, не надо, – остановил я движение его руки, потянувшейся за бумажником. – Слушай, наших позовем?

– Нет, не надо, я же сказал, у меня к тебе разговор…

– Машка обидится.

– Да, обидится. К сожалению, как ты знаешь, не в первый раз.

Глава вторая

Я ждал этого разговора. Я ждал этого разговора весь последний год и пару раз пытался сам завести его, а один раз даже советовался со своей умной женой, которая сказала: «Вспомни Булгакова – никогда ничего не проси». И была права, хотя формально я и не собирался ничего просить. И вот той ночью, потому что в бар мы попали уже близко к полуночи, он сказал мне все сам. Мы пили бурбон, разговор был долгим и, по сути, продолжал предыдущий разговор в автобусе, поэтому пересказывать его полностью нет никакой необходимости. Андрей сказал, что с учетом всех плюсов и минусов принял решение уходить в конце года. Только все нужно сделать спокойно и хорошо подготовиться. Американцы захотят воспользоваться случаем и прислать своего человека, поэтому, если я хочу сделать то, ради чего пришел в компанию, то есть стать следующим генеральным директором, нам придется сыграть очень непростую партию – с равными шансами на успех и неуспех. И он говорит мне это сейчас, почти за год, потому что доверяет и потому что я должен успеть выучить свою роль, которая до конца даже еще не написана. И если я готов пройти этот путь, то он хотел бы услышать мой ответ после возвращения из Штатов.

Я мог дать ответ прямо тогда, но сработала привычка, которую начал воспитывать еще отец, а потом продолжила жизнь, – не принимать никаких решений, не давать никаких обещаний и не объясняться никому в любви в час ночи после нескольких рюмок/стопок/бокалов. Потому что утром многое кажется другим в полном соответствии с известной русской пословицей. Как любит говорить Андрей, не важно, как с девушкой заснешь, важно, как с ней проснешься, и следующие двое суток, сначала в Вашингтоне, а потом в Нью-Йорке уже на другом совещании, я, конечно, проигрывал в голове варианты, но скорее из любви к анализу, чем на эмоциональном подъеме. Я ожидал этого предложения – Андрей сделал. Он объяснил, зачем ему это нужно. «Я тебя люблю, конечно, и все такое – самое время выпить, давай за тебя, – но главная причина все-таки не ты. Я столько лет потратил на то, чтобы создать и развить всю эту структуру, найти нужных людей, удержать нужных людей – и это при том, что мы платим не самые большие деньги на рынке, – создать партнерскую сеть, выстроить отношения с крупнейшими заказчиками, поменять людей во всех этих украинских, казахских, румынских, болгарских офисах, мне физически плохо становится при одной мысли, что приедут какие-то уроды, даже пусть один урод, и через год все развалится. А оно развалится в первую очередь потому, что начнут уходить люди. У нас же нет ни одного серьезного конкурентного преимущества, кроме людей, которых мы воспитали. И тогда получается, что я десять лет жизни потратил неизвестно на что? Не хочу. Хочу, чтобы мы и дальше оставались лучшими продавцами своего говна. Ты понимаешь, о чем я?»

Господи, ну чего тут было не понять. В нем говорило тщеславие – по словам некоторых, «любимый из человеческих пороков». Но это даже было приятно. Демонстрируя свои слабости, Андрей одновременно демонстрировал и то, что он просто человек. А то бывали моменты, когда и другие мысли в голову могли прийти. Шутка.

То есть с его мотивацией все было понятно. Чуть сложнее было с моей. У меня действительно были очень хорошие предложения, но всегда на позицию директора по маркетингу. У headhunter’ов[9] я занимал определенный сегмент, и они не хотели видеть меня в другом. А директора по маркетингу или даже вице-президенты по маркетингу в крупных российских компаниях, которые представляли для меня основной интерес, никогда не были главными людьми. А раз так, значит, что с учетом моего возраста имеет смысл два-три года проработать генеральным директором иностранной компании с оборотом в полмиллиарда долларов и закрыть тему с маркетингом. Стало быть, наши с Андреем интересы здесь совпадают, и впереди нас ожидают интересный год, и общая тайна, и общий план. Круто.

В Нью-Йорке график был такой плотный, что под конец я просто вымотался и чуть не забыл купить Ирине подарок. Ирина – это, к слову, моя жена. Она просила купить вполне конкретную сумку Bottega, показала мне картинку в компьютере перед отъездом и спросила, нужно ли прислать артикул. То есть она ее действительно хотела и при этом еще желала сэкономить как минимум тысячу долларов по сравнению с Москвой. Очень похвально. Такая у меня замечательная жена. Я сказал, что в Америке не может быть сейчас дешевых цен на европейские вещи из-за курса доллара. Она сказала: «Да, не может. Но есть». И оказалась права. Я выехал из гостиницы в аэропорт пораньше, заехал в “Sax Fif’s avenue” и убедился – жена права. Сумка стоила не только в два раза дешевле, чем в Москве (то есть экономия получилась не тысяча долларов, а тысяча евро), но даже дешевле, чем в Риме, где такую же сумку, но другого цвета купила ее подруга. То есть американские продавцы, чтобы покупатель не разбежался, решили довольствоваться маржой не восемьдесят процентов, а пятьдесят. Такое я нашел объяснение.

Как писали во времена моего детства в школьных сочинениях: «Усталые, но довольные возвращались они домой» – это было точно про меня. Одна только неувязка. На четвертый день наступает наконец привыкание к восьмичасовой разнице во времени – вот надо возвращаться, чтобы привыкать снова. Это в минус. Все остальное в плюс, включая даже сумку нужного цвета и нужного цвета знакомства с правильными людьми. В Нью-Йорке я начал играть не написанную еще роль нового русского (в хорошем смысле слова) молодого бизнесмена с отличным образованием, полностью разделяющего западные ценности. По правде сказать, роль была для меня не трудна, потому что, в отличие от Андрея, я действительно многие из этих ценностей разделяю. Но и его тоже понять могу. При всем своем уме, организаторском таланте и т. д. он все-таки человек другого поколения – почти тридцать лет жизни у него пришлось на советские времена.

Ладно, не имеет значения. Еще немного, и я буду дома и увижу Ирину. И почти целый месяц никаких командировок. Сходим в театр, можно даже слетать куда-нибудь, устроив себе длинный week-end. Очень захотелось ей позвонить, но в Москве был почти час ночи. Я пожалел, что не позвонил раньше. То есть я, конечно, позвонил, как только проснулся, но это было много часов назад, а мы привыкли созваниваться по нескольку раз в день, если один из нас был не в Москве. Я хотел послать ей sms, но потом передумал – решил, что позвоню прямо из самолета. Дорого, конечно, зато прикольно. И с этой приятной мыслью я отправился из третьего терминала JFK в самолет уже обанкротившейся, но все еще летающей компании “Delta”. Кстати, к “DELTA” меня приучил тоже Андрей. Он сказал, что “Delta” первой завела русскоговорящих бортпроводников и там точно лучше фильмы, чем в Аэрофлоте.

– Какая тебе разница, есть там русскоговорящая стюардесса или нет? – спросил я его тогда. – Ты же по-английски говоришь, как по-русски.

– Мне есть разница. И я хочу, чтобы всем была разница. Меня просто бесит, что ВА или Air France летают столько лет в Россию минимум два раза в день, а у них на борту никто не говорит по-русски. Они за это время столько денег заработали, что могли уже школы специальные открыть с преподавателем русского языка. Вот почему-то, когда они в Бразилию летают, то говорят по-португальски, а в Россию… Уроды.

– Это ты вот такой прямо настоящий патриот? – попробовал я тогда пошутить.

– Да, я вот такой патриот, – спокойно ответил он.

Как известно, с запада на восток лететь всегда быстрее, чем с востока на запад. Этому есть какое-то научное объяснение, но это слишком сложно для меня, человека сугубо гуманитарного, ну, может быть, с небольшой склонностью к финансам. Так или иначе, за девять часов полета я так и не позвонил жене, поэтому мне было немножко стыдно. Но в основном меня переполняли совсем другие чувства.

Сколько раз каждый из нас, улетая на самолете или уезжая на поезде, мечтал, чтобы на соседнем сиденье или диване напротив оказалась одинокая красавица! Ну, пусть не мечтал, но просто хотел, ну пусть не хотел, но точно бы не отказался. В юности я часто представлял себе, как это происходит, но, как и у большинства мечтателей, сон никогда не превращался в реальность. И вот теперь, весь устремленный в Москву к любимой жене, в кресле 5С у прохода я вижу девушку лет двадцати, которую можно увидеть только на обложке журнала.

Я еще раз посмотрел на свой бело-коричневый купон посадочного талона – да, все правильно – 5А. Еще два шага, она листает какой-то журнал, я подхожу, улыбаюсь и говорю по-русски: «Здравствуйте», – она отрывается от журнала и радостно улыбается: «Здравствуйте». И я говорю: «Может, вы хотите сесть у окна», – и она улыбается благодарно: «Да, если можно». И я говорю: «Садитесь, мне все равно, где сидеть», – а сам думаю, что хорошо бы бизнес-класс был заполнен, иначе она пересядет туда, где два свободных места. Хотя это выяснится только тогда, когда войдут все пассажиры. А сейчас она аккуратно, чтобы не удариться головой о полки для багажа, усаживается в кресло у окна. И я усаживаюсь с ней рядом. «Настя», – говорит девушка, по-видимому, в знак благодарности. «Константин», – говорю я, чтобы продолжить разговор. Но продолжения сразу не получается, потому что она достает из коричневой сумки IPod, наушники и снова улыбается мне.

– Еще раз спасибо.

– Еще раз не стоит, – она надевает наушники, нажимает “play” и закрывает глаза. Самое время оглядеться и прийти в себя. Только одна пара кресел в среднем ряду пуста. На остальных сидят по одному или по двое. Уже хорошо. Я достал из кармана переднего кресла проспект и стал просматривать кинопрограмму. Я плохо сплю в самолете – часа два, три максимум, к музыке довольно равнодушен, и поэтому хороший фильм имеет для меня большое значение. Еда, два фильма, короткий сон – и ты в Москве. Это в обычной ситуации. Эта ситуация обычной не была.

Вообще я спокойно отношусь к девушкам. Они у меня всегда были, и не могу сказать, чтобы я был эмоционально сильно вовлечен в эти отношения. Потом я встретил Ирину, и мы довольно быстро стали жить вместе и потом довольно быстро поженились, потому что нам обоим казалось, что мы идеальная пара. И сейчас тоже кажется. За четыре года я ни разу не изменил Ирине, в том смысле, что у меня не было ни одного романа, – командировочные двухчасовые гостиничные развлечения не в счет. Тогда возникает естественный вопрос – чего это я так возбудился. Ответ будет прост. Я увидел девушку своей мечты, хотя лет с семнадцати ни о каких необыкновенных девушках не мечтал. Я увидел девушку своих снов, хотя давно уже никакие девушки мне не снились. Я сидел, делал вид, что изучаю список фильмов на направлении из США в Европу, а на самом деле краем левого глаза изучал ее розовые чуть припухлые губы, повторяющие неслышные мне слова песни, скуластую щеку, длинные пряди волос. Я даже не хотел с ней заговаривать – боялся, что при первых словах исчезнет очарование. Ее правая рука – узкая ладонь, длинные пальцы, красивое дизайнерское кольцо на безымянном – была от меня в нескольких сантиметрах. Всего несколько сантиметров – и я мог до нее как будто случайно дотронуться. Мое сердце стучало так, как в седьмом классе, – когда я впервые пошел в кино с девочкой и весь фильм думал, взять или не взять ее за руку…

Посадка закончилась. Два места в среднем ряду так и остались свободными, правда, ненадолго. Буквально через минуту в них устроился стодвадцатикилограммовый толстяк, решив, таким образом, проблему размещения. Мужчина, сидевший до этого рядом с ним, вздохнул с облегчением. Спасибо тебе, толстяк. Теперь и в самом деле можно было вчитаться в список фильмов.

– Простите, – сказала вдруг девушка, сняв наушники и повернувшись ко мне. У нее были зеленые глаза. – Мне там из сумки наверху достать нужно…

– Конечно, – я вскочил быстрее, чем следовало.

Пенсионного возраста стюардесса стремительно направилась ко мне. “Oh, sorry, just one second”, – извинился я. Рядом с моей сумкой стояла дорожная сумка “Fendi”. Я достал ее и протянул девушке. Пенсионерка объявила, что самолет не начнет движение, пока все пассажиры не займут свои места и не пристегнут ремни. Я поставил сумку на место, занял такое важное для меня кресло и пристегнул ремень.

– Извините, – сказала девушка.

– За что?

– Ну вот, вас из-за меня чуть не наругали.

– Наругали? – спросил я удивленно.

– Ну да, – засмеялась она. Кажется, она все время или смеялась, или улыбалась. – Наругали – так у нас в деревне говорили.

Господи, Боже ты мой! Услышать от двадцатилетней блондинки в бизнес-классе “Delta Airlines” – «у нас в деревне». Скорее уже «у нас в Оксфорде» или «у нас в Гарварде». При том, что последнее вполне может оказаться враньем. Не знаю, каким образом эти мысли отобразились на моем лице, но улыбка ее исчезла, губы чуть приоткрылись, она поправила волосы, заполняя паузу… Сейчас еще раз улыбнется и наденет наушники…

– Очень странно слышать, – сказал я.

– Что странно? – вроде бы все же образовалось продолжение разговора.

– Ну не знаю… мне кажется, сейчас никто не хочет признаваться, что он из деревни… тем более, если можно не признаваться. Хотя какая, по сути, разница, кто откуда, – надеюсь, не слишком снисходительно прозвучало.

– А-а, вы об этом, – будто бы даже разочарованно сказала она, ожидая от меня чего-нибудь, может быть, более умного. – Да нет, я москвичка, просто в детстве лето всегда проводила у бабушки в деревне, вот и привыкла так говорить. Вы, кстати, не первый, кто удивляется.

– Это уж можно не сомневаться, что не первый, и не второй, и не третий. И далеко деревня?

– В Смоленской области. Но такая настоящая. С шоссе сворачиваете, и полчаса еще ехать.

– Бываете там сейчас?

– Конечно, – удивилась она. – Там же бабушка и дедушка. Я прилетаю когда в Москву, всегда стараюсь хотя бы на день туда. Летом на сеновале сплю, как в детстве.

Самолет тяжело разбежался и плавно взлетел. Настя украдкой от меня перекрестилась и что-то прошептала. Я просто закрыл глаза. Я всегда закрываю глаза, когда самолет взлетает или садится. Не то чтобы боюсь – просто привычка. Но сейчас нельзя было долго сидеть с закрытыми глазами. Я повернулся – Настя смотрела в иллюминатор на стремительно удаляющийся город.

– Вы часто здесь бываете? – спросил я.

– Третий раз.

– Нравится?

– Не знаю. Вообще здесь прикольно, модельеры хорошие, фотографы отличные, но работа – она везде работа. Вы ведь, наверное, так же думаете?

– Почему?

– Ну, в костюме, с ноутбуком. Галстук, наверное, в машине сняли, а переодеться времени не было. Хотите, догадаюсь почему?

– Почему?

– Из гостиницы выписываться надо было в двенадцать, а совещание или что там у вас позже закончилось. Угадала? – довольно спросила она.

– Стопроцентное попадание. – Девушка Настя все больше меня удивляла. Я бы даже сказал – интересовала.

– Настя, для своих…

– Скольких? – залилась она смехом.

– Думаю, двадцати.

– У-у, тоже почти угадали. Двадцати одного. Так что для своих…

– Я скажу так: вы очень проницательны.

– «Умны», конечно, прозвучало бы лучше. Ну понятно, боитесь пока: про блондинку нельзя сразу сказать, что умная. Были бы у меня черные волосы – точно сказали бы «умны».

– Давай на «ты», – предложил я, – тем более уже и напитки развозят. Так что можно по-настоящему – на брудершафт.

– Можно, только я один глоток.

– Хорошо. Красное, белое?

– Красное, пожалуйста, – и потом повторила на английском пенсионерке-стюардессе, решившей, по-видимому, взять над нами шефство: – И еще, пожалуйста, минеральной воды.

– Cabernet Sauvignon or Cotes du Rhone? – спросила пенсионерка.

– Одна кислятина, здесь хорошего не подадут, – я посмотрел на Настю, она пожала плечами. – ОК, let it be Cabernet.

Мы церемонно коснулись бокалами с красным вином.

– Целоваться не предлагаю, – попытался я пошутить.

– Предложи, – спокойно сказала она и снова залилась смехом, посмотрев на меня. Поставила свой бокал на разделяющий нас маленький столик, перегнулась в кресле и чуть дотронулась губами до моей щеки. – Теперь все по правилам.

Наверное, я глупо и радостно улыбался, наверное, хотел сказать что-то умное и смешное. Может, я хотел изобразить из себя взрослого опытного мужика на пятнадцать лет старше ее. И, наверное, в тот момент это было совершенно невозможно.

– Расслабься, пожалуйста, – сказала Настя. – Ведь смешно получилось?

– Да, – сказал я и все-таки не удержался: – Похоже, у тебя большой опыт.

– Что-что? – только что она улыбалась, и вот уже скользит куда-то взгляд мимо меня. – Ты сейчас можешь сказать шутку, о которой потом будешь жалеть, поэтому лучше ничего не говори, – и она снова надела наушники и повернулась к иллюминатору.

– Что будете на ужин? – проскрипела у моего кресла пенсионерка. Я дотронулся до Настиной руки, она повернулась, сняла наушники и сказала: «Пасту, пожалуйста». – «Мне тоже».

– Еще вина?

– Спасибо, нет.

– Спасибо, да.

Следующие полчаса я провел в невеселых размышлениях. Я действительно чуть было не обидел ее. Неужели так велика наша возрастная разница, что не могу легко и непринужденно общаться с этой милой веселой девушкой, которой наверняка пришлось за свою короткую жизнь наслушаться и насмотреться всякой дряни, но удалось сохранить искренность и непосредственность. Или она просто принадлежит к другому поколению, которое и в школу-то начало ходить, когда слово «секс» перестало быть запретным. Или просто разница между нею, такой, какая она есть, и мной, таким, какой я есть. Но такого вывода я точно принять не мог. Какой бы ни была она замечательной девушкой, а это, кстати, надо было еще доказать, но я-то будущий генеральный директор большой компании. И вообще, это все несправедливо.

Я встал с кресла, достал компьютер, повернул его так, чтобы Настя, даже если б и захотела, не смогла ничего увидеть. Воплощение плана потребовало немного времени, но букет цветов на экране получился чудесный. Внизу я написал большими буквами: «Больше никогда». После этого просто без разрешения поставил ноутбук ей на колени. Настя прикрыла лицо рукой, рассмотрела картинку, повернулась ко мне и сняла наушники: «Поверю один раз».

– Да, – сказал я, и мы помирились.

Не будет преувеличением сказать, что оставшиеся девять часов полета были самым увлекательным приключением в моей тридцатишестилетней жизни. Мы немного посмотрели кино, потом она сказала, что экран слишком маленький, а на малом экране кино смотреть нельзя, потом поели немного невкусной еды и много самого вкусного в небе мороженого.

– Как ты думаешь, если добавки попросить, эта тетка даст? – озабоченно спросила Настя, облизывая ложку. И я попросил, сказав нашей опекунше, что, если она даст нам еще порцию мороженого, мы обещаем остаток рейса не потреблять никакого алкоголя. И невиданное дело – стюардесса засмеялась. Может быть, она приняла мое предложение всерьез и решила, что заключила хорошую сделку. «Я дам вам две порции», – сказала она решительно. «О, спасибо, – пропела Настя, – это так мило с вашей стороны». Нет, плохо я думал о стюардессе, она просто симпатизировала нам, потому что после Настиных слов подмигнула мне: «И можете заказывать алкоголь, молодой человек».

– Не я один попал под твои чары, – повернулся я к Насте, соображая, с какого боку начать рушить цельную поверхность шоколадной подливки, усыпанной арахисом.

– А ты попал? – спросила она, не поднимая глаз. – Что-то слишком быстро.

Потом мы говорили. Нет, неправильно. Говорили мы и до этого, и потом, но сперва это было осторожное обнюхивание – свой, не свой, и, похоже, признали, что свой. Настя много расспрашивала меня о работе и рассказывала о своей. И из рассказа получалось, что она вполне востребованная модельным бизнесом девушка, у которой редко выдается в году свободная неделя. А я, чтобы не выглядеть в ее глазах совсем уже офисной крысой, старался вспоминать всякие смешные истории.

– То есть ты большой начальник – кабинет, приемная, машина, водитель?

– Нет, водителя нет, так что я не большой начальник. Да даже и не в водителе дело, просто там, где я работаю, нельзя стать большим начальником в твоем понимании.

– А какое мое понимание?

– Ну, я думаю, что министр для тебя большой начальник или президент «Газпрома».

– Нет, – она наморщила лоб, – не знаю, я не думала никогда. А ты хочешь быть большим начальником в своем понимании?

– Наверное. Да нет, точно знаю, что да.

– А зачем?

– Мне кажется, это то, что я умею делать лучше всего, – управлять.

– Людьми?

– Людьми, процессами, изменениями.

– Не понимаю, какими изменениями.

– Ну, это термин такой. Долго объяснять, я сейчас не хочу.

– Хорошо, а что ты еще умеешь делать хорошо? Не может быть, чтобы только управлять.

– Ну, я документы всякие хорошо пишу, презентации хорошо делаю…

– Презентации?

– Ну, это другие презентации.

– Смотри, получается, у тебя все другое, – задумавшись, сказала она, цепляя большим пальцем ноги в самолетном одноразовом носке сетчатый карман стоящего впереди кресла.

– Наверное, – сказал я. – Не удивительно. У меня одна работа, у тебя другая работа и другая жизнь.

– Значит, работа определяет жизнь?

– К сожалению, да.

– Но ведь люди любят, дружат, воспитывают детей независимо от работы. Или зависимо?

– Про «любят» не знаю. А все остальное боюсь, что зависимо.

– Я поняла, – ответила она, – но все равно ты должен что-то уметь делать хорошо помимо работы – плавать, машину водить, стрелять, целоваться… – Она снова засмеялась.

– Сексом заниматься, – продолжил я ее фразу.

– Ну, так что? – Она извернулась в разложенном кресле и лежала теперь лицом ко мне, положив голову на маленькую синюю подушку.

– Может быть, я еще не определился до конца, – попробовал я уйти от ответа.

– Да, ты просто не знаешь, потому что у тебя работа все время отнимает, некогда остановиться и подумать, – с грустью в глазах сказала мне эта хоть и высокого роста, но все равно еще маленькая девочка.

– Ты так уверенно говоришь. Ты что, уже сталкивалась с этим? – Так и хотелось добавить: «Иначе откуда это в твоей красивой головке?»

– Да, – сказала Настя и повернулась на спину и прикрыла открывшийся плоский живот футболкой, натянув ее на холмики грудей.

На этот раз она не обиделась. И еще оставалось несколько часов, и мы еще говорили, а потом она заснула на своей маленькой синей подушке, которая почти касалась моего плеча, и я подвинул свою подушку к ее, головы наши соприкоснулись, правой рукой я поправил плед и долго смотрел своими открытыми глазами в ее закрытые. Во сне она чуть шевелила губами, один раз улыбнулась, а может, и не один, потому что неожиданно для себя я тоже заснул, проспал не меньше часа и проснулся от дребезжащей суеты – развозимого завтрака. По московскому времени было одиннадцать часов, но по нью-йоркскому – три ночи, поэтому есть не очень хотелось.

– Попроси мне воды, пожалуйста, – сказала проснувшаяся Настя и зевнула. – Извини. Я тебе не мешала спать?

– В смысле, не храпела?

Она хмыкнула в ответ:

– Надо в туалет, что ли, сходить, пока все едят. Умыться, привести себя в порядок.

– Накраситься, – продолжил я.

– Думаешь, надо?

– Думаю, нет.

– Ну и не буду, – она достала из своей коричневой сумки косметичку. – Ну, я пошла?

Это означало, что мне надо встать и пропустить ее. Конечно, она знала, что я смотрел ей вслед так же, как и все остальные, включая толстяка с непрожеванным омлетом. И конечно, была уверена в произведенном эффекте. Потому перед тем, как скрыться за шторкой, отделяющей пассажирский салон, она повернулась и показала мне язык. И человек пять тотчас же обернулись и посмотрели на меня, и ничего не оставалось, как мужественно встретить эти взгляды, раз не успел спрятаться за страницами журнала или просмотром фильма. Кстати, о фильме – надо еще раз изучить список, потому что Ирина спросит, что я смотрел. Эта мысль была неприятна. То есть не мысль об Ирине, конечно, а о том, что придется врать – пусть даже в такой мелочи.

Когда объявили, что самолет снижается, я спросил Настю, встречает ли ее кто-нибудь. Чуда не произошло – ее встречали.

– Хочешь, я позвоню тебе, когда будет время?

– Позвонишь? – Она кивнула утвердительно. – Хочу.

На выходе мы расстались неожиданно быстро. Я совсем забыл, что и у нас существует такое понятие, как VIP-сопровождение. Из двух табличек с фамилиями, которые держала в руках девушка в униформе, одна предназначалась Насте, другая – немолодой паре с тремя сумками «Луи Виттон». Я даже не успел прочесть фамилию Насти. Она улыбнулась на прощание, будто бы даже виновато, и пошла за девушкой, помахав мне рукой: «Я сама тебе позвоню».

Может быть, оно и к лучшему. Сказка закончилась, и это была чудесная сказка. Что можно делать с такой девушкой за пределами самолетного салона, я представлял себе плохо. Хотя очень к месту вспомнились слова Андрея, которые тот вычитал где-то: «Если встретишь самую красивую и неприступную девушку, прежде всего подумай о том, что кто-нибудь когда-нибудь ее уже бросал. Хотя бы один раз».

Глава третья

Я полагал, что имел все основания не ехать сегодня на работу, тем более что была пятница. Андрей эти мои предположения подтвердил, сказал, что к середине недели ему нужна грамотная презентация о том, какие великие знания мы почерпнули в Америке. Все это было очень кстати и потому, что я почти не спал, а главное, потому, что нужно было время, чтобы отойти от своего небесного приключения, имевшего столь банальное завершение. В этот момент в такси я, наверное, даже хотел, чтобы Настя мне не позвонила. Что-то совсем невероятное должно случиться, чтобы такая девушка сама позвонила. Как бы ни завораживала эта девятичасовая иллюзия близости, но на высоте десять тысяч метров одни законы, а на земле другие: с VIP-проходом для нее и обычным таксистом для меня. Каждому свое. Какой бы нефтяной или банковский пузан ни встретил ее в VIP-зале, это уже не имело значения. Было лишь ощущение, что с каждым километром шоссе образ ее будет удаляться и останется в памяти просто чудесным произведением художника, которое видишь глазами, а запоминаешь сердцем. Пусть там и остается, в одном из маленьких ящичков, куда никому нет доступа.

Дома все было как обычно. По дороге я купил Ирине большой букет кустовых роз, поставил рядом с вазой пакет с сумкой – когда я доставал его с верхней багажной полки, Настя посмотрела с понимающей улыбкой, – разобрал чемодан и задвинул его в стенной шкаф. От перелета и недосыпа немного кружилась голова, я принял душ, лег на кровать с журналом, в котором рассказывалось об очередном банковском потрясении самой великой экономики мира, и, кажется, заснул.

Пробуждение было странным – в первые секунды я не сразу понял, где нахожусь, почему темно. Но Ирина дома – потому как, кроме нее, некому ходить в соседней комнате. Но почему она в соседней комнате, а не лежит рядом, ласково обнимая. Мы не виделись шесть дней, а для нас обоих это долгая разлука, после которой уже не тянуло, а просто бросало навстречу друг другу. «Ира, – позвал я громко, – Ирина». Ответом была тишина. Я зажег лампу на тумбочке около кровати, посмотрел на часы – семь вечера. Голова с трудом осваивалась с реальностью. «Ира, – еще раз позвал я громко, – ты здесь?» И босиком прошел в гостиную, объединенную с кухней.

Ирина сидела на диване спиной ко мне. Глупая мысль о девушке Насте мелькнула на мгновение – бред, этого не может быть.

– Ира, что случилось?

– Здравствуй, Костя, – она обернулась, и мне показалось, что в глазах ее блеснули слезы. На журнальном столике перед диваном стояла купленная мной сумка. Рядом с ней стояла точно такая же. – Спасибо за цветы.

– Что это значит? – Самое идиотское и самое ненавистное состояние на свете, сравнимое только с бесконечным кошмарным сном. Всем окружающим известно, что ты в чем-то провинился, лишь ты не знаешь, в чем именно. – Ира, пожалуйста, я ничего не понимаю.

– Я тоже, – дрогнувшим голосом сказала моя любимая жена.

– Откуда эта сумка? – тупо спросил я.

– Какая? – Теперь она смотрела мне прямо в глаза, и я понял, что где-то сильно облажался. Хотелось быстрее узнать где, но она не торопилась объяснять. Ей хотелось поделиться совсем другими чувствами. – Тебе совсем неважно, о чем я прошу тебя, тебе совсем не важно то, что происходит со мной? Сумка – это мелочь, но ведь дело не только в сумке, это проявляется во всем.

– Ирина, пожалуйста, объясни мне, я с ума сойду, я ничего не понимаю…

– Костя, – она старалась говорить как можно спокойнее, но видно было, как тяжело ей это дается. – Я просила тебя купить сумку. Я сказала, что если это сложно, то не надо. Я показала тебе ее на сайте, спросила, нужно ли записать артикул, ты сказал – нет, но я точно, точно не просила покупать сумку, которая у меня уже есть. Которую мы покупали вместе с тобой в ЦУМе, после Нового года, на распродаже, когда вернулись из Австрии… Костя, зачем ты это делаешь?

У меня закружилась голова. Я сел на край дивана, хотел машинально взять ее за руку, но рука ускользнула. Я еще раз посмотрел на две одинаковые коричневые сумки, потом на Ирину. Она тихо плакала, отвернувшись от меня.

– Прости, любимая, – вырвалось из меня. – Прости, я ничего не понимаю, это какое-то наваждение, пожалуйста, прости… Мне кажется, я с ума схожу.

И это было правдой, это было самым точным определением моего состояния. Я склонил голову ей на плечо, она не отодвинулась. Так мы просидели молча несколько минут.

– У меня плечо затекает, – шепнула Ирина.

– Прости, – я поднял голову и повернулся к ней.

– Простила, просто понять не могу, как такое может быть.

– Поверь, я тоже не могу. Это несчастный случай. Давай поедем и купим тебе все, что захочешь.

– Не в этом дело.

– Я знаю. Все равно давай.

– Не сегодня.

– Хорошо. Тогда пойдем поужинаем куда-нибудь. И выпьем. И ты меня совсем простишь.

– Только если много выпью.

Мне было ужасно неловко и даже стыдно. Я совсем по-другому представлял себе нашу встречу. Как известно, самый негативный эффект дает несоответствие ожиданий и реальности. Чем больше разрыв, тем больше негативный эффект. Если рынок позволяет занижать ожидания – занижай их. Один из основных принципов маркетинга. Не распространяется на бытовые продукты. Применим только в нишевых сегментах, к которым, может быть, уже пора отнести и человеческие отношения, если, конечно, хватит цинизма рассматривать их в рыночном пространстве.

Мы жили с Ириной в центре Москвы в квартире, доставшейся мне от отца и с тех пор десятикратно выросшей в цене. Поэтому пойти в ресторан означало для нас буквально «пойти». И мы прошли минут десять по грязному слякотному городу, немного замерзли, согрелись текилой, согрелись разговором, улыбками, прикосновениями рук, сначала осторожными, бутылкой вина, нормальной едой, одним десертом на двоих – это важно, мы так делали с самого начала, это была уже одна из семейных традиций, когда мы ужинали или обедали вдвоем. Постепенно возвращалось привычное ощущение того, что мы – это мы, что мы вместе, и Ира уже в голос смеялась моим рассказам. Она работала редактором фотоотдела в каком-то толстом журнале, где фотографии занимают семьдесят процентов объема, и объездила много стран, но Америка оказалась как-то не по пути, и теперь Ирина с удовольствием слушала историю о том, как зависает западная программа у робота-официанта в гостинице, когда за завтраком ты последовательно отказываешься сначала от воды, потом от апельсинового сока, потом от странного напитка, называемого кофе.

– И тогда ты говоришь ему: принесите, пожалуйста, чай – и, если это не шведский стол, это может стать концом твоего завтрака, потому что он больше не появится.

– Почему? Хочешь еще ложку?

– Хочу. Потому что, наверное, он уходит на перезагрузку программы.

– А от сока-то ты почему отказываешься? Ты же пьешь апельсиновый сок.

– Исключительно ради чистоты эксперимента. Андрей сказал: «Проведи эксперимент». Я провел. Он оказался прав.

– Конечно, Андрей, как всегда, прав. Большой старший брат.

Ирина немного настороженно относилась к Андрею. Как-то она сказала, что не доверяет ему, но не сказала почему. Я думаю, все дело в его образе жизни, то есть попросту в обилии самых разных девушек и женщин, с которыми он параллельно общается. Не думаю, чтобы Ирина когда-нибудь призналась в этом, но мне кажется, она просто опасается его дурного влияния на меня. Впрочем, когда мы изредка оказываемся вместе, она сама любезность.

Пошел снег, и я не хотел, чтобы Ира еще раз шлепала по грязи, поэтому попросил официанта вызвать такси. Мы заказали кальвадос и сидели, обнявшись, на белом ресторанном диванчике. «Я изнасилую тебя», – прошептала она и положила руку мне между ног. «Я готов», – ответил я. Я действительно был абсолютно готов. И эту готовность с успехом продемонстрировал, как только закрылась дверь квартиры.

А в понедельник начались производственные будни, но такие, я бы сказал, очень позитивные производственные будни. Я люблю свою работу. Не хочу, чтобы это звучало пафосно, но именно такая работа дает мне возможность реализовать свои способности и вести достаточно адекватный моим представлениям образ жизни. Я получаю с бонусами и всякими мотивационными программами примерно триста тысяч евро в год. Плюс полностью оплаченная машина, страховка, мобильный телефон и самое главное – четкая перспектива карьерного роста, не зависимая от прихоти главного акционера или акционеров, которые не любят рассказывать, чем они занимались пятнадцать лет назад.

Некоторые мои сверстники имеют миллионы, десятки миллионов, а кое-кто даже сотни, я тоже хочу иметь десятки миллионов. Вопрос – какой ценой. Я не уверен, что соглашусь заплатить любую цену, хотя Ирина, например, говорит, что, не будь у нас квартиры, может, и заплатил бы. Не знаю. Не уверен.

Короче, понедельник начинался с бюджетного комитета, и это было довольно скучно. Потому что итоги предыдущего месяца мы примерно и так знали и нас уже интересовал месяц настоящий. Андрей говорил, что его интересует месяц будущий. Но нынешнее совещание было особым. По итогам февраля обнаружилось существенное (на три процента) снижение маржи по нашему самому продаваемому продукту. Более того, оказалось, что снижение – это не случайный выброс, который можно объяснить – например, крупным государственным контрактом, где пришлось дать большую скидку заказчику, или большой скидкой дистрибьютору, чтобы он мог урегулировать отношения с заказчиком. Оказалось, что это уже тенденция, которую прозевали в декабре и январе – по причине бесконечного празднования Нового года и всеобщего январского гуляния, а в феврале – из-за нашего отсутствия в Москве.

Девушка из финансового департамента ознакомила нас с цифрами, ответчиком должен был выступить менеджер, отвечающий за данный продукт. Но слово взял Андрей.

– Уважаемые коллеги, давно вас всех не видел, почти соскучился. – В ответ сдержанные улыбки. – Надеюсь, что вы хорошо отдохнули, теперь, в последнем месяце квартала, можно и поработать, – это было не очень справедливо, потому что в отличие от Андрея и нас остальные работали давно. Но я поторопился с критикой, поскольку именно это была прелюдия к основной теме. – Вы мне можете возразить: Андрей Николаевич, это поклеп, в отличие от вас мы на рабочих местах уже с середины января и продолжаем буквально портить зрение, не отрываясь от экрана монитора. Не буду спорить. Но я имел в виду не присутствие на рабочем месте, а работу. В чем же разница, спросят наименее дальновидные и наиболее безбашенные. Отвечаю: разница в результате. Работа всегда приносит результат, пребывание на рабочем месте – иногда, по случаю. А поскольку результаты января и февраля у нас, как бы это сказать помягче, хреновые, я делаю вывод, что работа еще не начиналась. И как мы только что увидели по итогам двух месяцев, отставание по валовой прибыли у нас полтора миллиона в сравнении с планом и миллион в сравнении с прошлым годом. При этом, что характерно, расходы за тот же период на полмиллиона больше, чем в прошлом году, то есть жить стало лучше, жить стало веселей. – Он говорил спокойно, неторопливо, но этот тон не мог ввести в заблуждение тех, кто давно знал его. Андрей нечасто подолгу выступал на совещаниях, и раз уж он затеял этот монолог, значит, имел что сказать. – У меня есть такое предчувствие, – он посмотрел в мою сторону, поскольку ответчиком был мой подчиненный, и я понял: тот факт, что я предварительно не ознакомился с его презентацией, является конкретно моим проколом, – есть такое предчувствие, что уважаемый Михаил расскажет нам сейчас все, чему его научили в бизнес-школе, со всеми графиками и картинками. А дальше интуиция говорит мне, что в конце этой лекции, рассчитанной на сколько? На сорок минут? Да, спасибо. Так вот, в конце этой лекции мы так и не узнаем, куда, на хрен, делись эти полтора миллиона. И я очень хочу, чтобы интуиция меня подвела. Поэтому предлагаю уважаемому Михаилу начать с конца, то есть с выводов. Потому что, если я прямо сейчас узнаю, что ответа у нас нет, это будет полбеды, а если через сорок минут, это будет большая беда. Сразу хочу сказать, что я понимаю под ответом. Ответ – это как мы в марте сделаем то, что должны по плану, плюс компенсируем эти долбаные полтора миллиона. И это задача минимум. Поскольку, как вы догадываетесь, наша славная штаб-квартира ожидает от нас не полтора миллиона минус, а полтора плюс. Предложение принимается?

Михаил посмотрел на меня, не зная, что ему делать, а потому выбор у меня был небольшой. Я не мог просто так «слить» его на глазах у всех, и потом во всем этом была часть и моей вины.

– Андрей, может быть, мы все-таки дадим возможность Михаилу выступить?

Андрей внимательно посмотрел на меня.

– Пожалуйста. Я как раз пойду сделаю несколько звонков и вернусь на последние десять минут. К выводам. Михаил, ничего личного, просто я неплохо знаком с методикой Six Sigma[10], а она, я полагаю, и будет составлять большую часть вашей презентации, – Михаил покраснел и опустил голову.

Андрей отодвинул кресло и вышел из конференционного зала, тихо прикрыв за собой дверь. Насчет методики, кстати, он оказался прав. Как всякое новое чудодейственное средство, ее стали прописывать от всех болезней, и никакая презентация без нее уже не обходилась.

После совещания, на котором он проехал по нам асфальтоукладчиком, Андрей поручил мне совместно с директором по продажам подготовить план по увеличению продаж, а финансовому директору план по сокращению расходов. Я позвонил его помощнице Жене и спросил, могу ли я с ним поговорить. «Да, – сказала она через секунду, – он тебя ждет». Это прозвучало так, как будто он и не сомневался, что захочу с ним поговорить.

Андрей сидел за круглым столом, пил чай и читал «Спорт-экспресс».

– Садись, чай будешь?

– Я бы лучше кофе.

– Попроси Женю сам, мне вставать лень. Пришел высказать свое неудовольствие? – это уже газету в сторону, глаза в глаза.

– Скорее недоумение.

– Давай высказывай.

– Зачем было размазывать этого несчастного придурка Мишу, когда в конечном счете это моя вина, и ты спокойно мог мне все это сказать один на один.

– Угу. Объясняю. И буду объяснять до тех пор, пока не увижу, что ты начал понимать, или до тех пор, пока не увижу, что объяснять бесполезно. Первое. Ответ на вопрос содержится в самом вопросе. Если он придурок, надо, чтобы кто-нибудь ему открыто это сказал. Желательно при коллегах. Ты сам бы этого никогда не сделал. Так?

– Не сделал бы. И сейчас не понимаю, зачем при всех унижать человека.

– То есть в твоем политкорректном словаре говорить правду приравнивается к унижению?

– Хорошо, не унижать, но зачем при всех?

– Скажи, мы хотим, чтоб этот Миша у нас дальше работал?

– В перспективе, наверное, нет.

– В какой перспективе? Месяц? Три? Год?

– Ну, наверное…

– Ну, наверное, ты об этом еще не успел подумать, – перебил Андрей. Тон его изменился, взгляд был тяжелым и холодным. – Костя, ты сейчас хороший специалист по игре soft-ball, а предстоит тебе играть в hard-ball[11]. Там другие правила. Там играют без защитных масок. Ты должен очень быстро понять, твоя это игра или нет. Возвращаясь к твоему сотруднику… – Он будто бы выдохнул что-то и снова стал говорить спокойно и дружелюбно. – Если мы не хотим, чтобы он у нас работал, а мы уже не хотим, то желательно, чтобы он от нас ушел сам, по собственному желанию, иначе уход по согласию сторон встанет нам примерно в шесть окладов, то есть тысяч в двадцать пять долларов. Ты хочешь их платить?

– Нет, если этого можно избежать.

– Вот и я о том же. А после сегодняшнего мероприятия он сразу же начнет искать работу и с учетом ситуации на рынке и его прекрасного резюме найдет ее недели за две. Напишет заявление, то есть еще две недели. Это то время, которое у тебя есть, чтобы подготовить замену.

– И наконец, ответ на вторую часть вопроса – о твоей вине. Конечно, это твоя вина, как, впрочем, и моя. Но разница в том, что мы свою вину чувствуем, а он – нет. Поэтому мы здесь, а он там. Так что какой смысл тебе что-то предъявлять, когда ты сам себе еще больше предъявишь. Это все ерунда. Главное – что нам делать с мартом и с кварталом. Ты же понимаешь, что вся наша свобода закончится в тот день, когда мы не сделаем один квартал. Мне насрать на все планы и результаты корпорации. Для меня важна наша свобода. Поэтому давай часа в четыре приходи ко мне с Машей и попытаемся понять, что можно сделать. Только подготовьтесь, чтобы время на глупости не тратить. Да, и когда я говорил, что можно сделать, я имел в виду с бизнесом, а не с Машей.

Это была уже шутка. На мой вкус, не очень хорошая. Но, может быть, он опять проверял меня на предмет готовности к игре в hard-ball. Поэтому я просто кивнул в знак согласия и вышел.

Глава четвертая

Даже теперь, спустя четыре года, я испытываю неловкость, когда Маша, Андрей и я оказываемся втроем. Как ни странно, гораздо большую, чем когда мы с Машей оказываемся вдвоем. Тут надо рассказать все по порядку. У Андрея с Машей были романтические отношения, когда он еще не был генеральным директором, а она была обычным продавцом. Думаю, лет восемь назад. Андрей никогда не рассказывал мне историю их отношений, Маша упоминала некоторые детали, но ни разу не назвала имени человека, которого любила. Наверное, единственного человека, которого любила.

Я познакомился с Машей за год до встречи с Ириной, когда работал в крупном сетевом рекламном агентстве. С Машей встретился по работе, в качестве участника фокус-группы. Мы по заказу ее компании адаптировали для России глобальную рекламную компанию. Это ведь все разговоры про свободный рынок, а как доходит дело до серьезных контрактов, так большие всегда играют с большими. Конечно, между большими тоже есть конкуренция, и довольно жесткая, но сколько их, больших, в одном сегменте? От трех до пяти. И как-то при этом всегда получается, что если корпорация А закупает у корпорации В ее услуги, то и корпорация В закупает у корпорации А ее услуги. Нормально, скажете вы. Конечно, нормально, только все это строжайше запрещено корпоративным американским законодательством, обязывающим каждого сотрудника ежегодно подписывать «Кодекс бизнес-этики», где и за меньшие провинности наказывать полагается. Все подписывают – и все делают, что хотят. До очередных корпоративных скандалов, после которых вводят новые ограничения, и так далее. О каком свободном рынке можно говорить, если аудитор у тебя должен быть обязательно из «большой четверки»[12] – которая совсем недавно была большой пятеркой, пока в результате очередного скандала не выяснилось, что старший партнер Arthur Andersen немножко был осведомлен о махинациях с финансовой отчетностью и от больших душевных переживаний перед встречей с прокурором уничтожил документы, а потом, кажется, и с собой что-то учинил. В общем, Gone, Baby, Gone[13], осталась «большая четверка». Качество услуг соответствующее.

Но и это даже не самое интересное. Года два назад Андрей надавил на местный офис PWC[14] и уменьшил плату за аудит до двухсот тысяч долларов. Через три дня ему сообщили, что цена должна быть двести восемьдесят. Он от бешенства чуть на стену не полез. Я сам слышал, как он кричал своему начальнику по телефону: «С какого хрена, вы с ума там все посходили. Я лишних сто тысяч не могу на машины для сотрудников потратить, а здесь вы меня заставляете восемьдесят просто так отдать». «К сожалению, это глобальное соглашение между компаниями», – терпеливо разъяснял начальник. «И вы хотите сказать, что в этом соглашении отдельной строкой прописана Россия с цифрой двести восемьдесят тысяч?» – не унимался Андрей. «Я хочу сказать, что если у тебя по этому поводу больше нет вопросов, то давай обсудим что-нибудь более существенное, а то у меня через десять минут встреча», – все так же терпеливо отвечал начальник.

Я опять отвлекся. Итак, была фокус-группа, и в ней была Маша, которая к тому времени командовала какими-то продавцами и отвечала ни много ни мало за продажи в крупные госструктуры. То есть непростая у нее была работа. Кто сталкивался, тот поймет. И это при том, что было ей двадцать восемь лет. Наверное, в двадцать три, после института, она была красивее, то есть не наверное, я видел фотографии, но тогда она выглядела немножко как девчонка-хиппи, а теперь была красивой молодой женщиной. А я был не лишенным обаяния молодым человеком, и образ жизни мой вполне соответствовал холостяцкому статусу. В общем, я на нее смотрел весь день, а она про себя решала, соглашаться или нет. В смысле, когда я предложу поужинать. И согласилась. А за ужином я сказал: «Давай выпьем, такой вечер хороший». «А машины?» – спросила она. «Да хрен с ними, такси вызовем». – «И поедем к тебе?» – «Например».

И она поехала, а потом уехала. Но не сразу, а часа в три ночи. Это был просто хороший, желанный обоим секс двух взрослых опытных людей. Чуть сдержанный, без фанатизма, но и без нежности. Оставляющий двери открытыми – можно звонить на следующий день, можно не звонить. Фокус-группа завершила свою миссию, и формально нас не связывало ничего, кроме одного вечера и половины ночи. Но, наверное, жизнь наша не совсем подчиняется формальным принципам, и сейчас, рассказывая эту историю, я понимаю, что ее вообще не было бы без этой встречи, и я прожил бы совершенно другую жизнь. А раз так, раз жизнь моя пошла по этому пути, то в точке, которая спустя годы определяется как точка развилки, выбора у меня другого не было, как Маше позвонить. И мы стали встречаться.

Маша могла бы стать чудесной подругой, то есть она для этого обладала всеми необходимыми качествами. Нужными качествами, чтобы превратить ее в подругу, по-видимому, не обладал я. Мы были людьми одного круга, одних интересов, смотрели одни и те же фильмы и слушали одну и ту же музыку, а это в наше время считается уже предпоследним шагом к полной душевной близости. Но вот последний сделать было невозможно. Меня не покидало ощущение, что я своего рода просто заменитель кого-то, кого Маша до сих пор не перестает любить. И будучи вполне качественным заменителем с большим ресурсом по времени использования, я именно в этом качестве Маше и нужен. Завтра на моем месте может оказаться кто-то другой, а может и не оказаться – для нее не так важно, кто находится рядом, важнее, кто рядом не находится. Она никак это не демонстрировала, только я, по природе человек скорее романтичный, чем прагматичный, по крайней мере пять лет назад, очень удивлялся, когда звонил Маше расстроенный тем, что нам не удастся встретиться, и слышал в ответ: «Хорошо, спасибо, что позвонил, схожу в клуб поплаваю. Целую, звони». Она никогда не оставалась у меня ночевать и на мои недоуменные вопросы отвечала просто: «Костя, как ты не понимаешь, это уже другие отношения… я должна иметь при себе какие-то вещи на завтра, их надо возить с собой, потом ты скажешь – оставь, и в какой-то момент я оставлю, а потом тебе перехочется, и ты скажешь, что больше не хочешь видеть дома мои вещи со мной в придачу. И это будет очень грустно. Лучше так. Если хочешь провести со мной ночь, приезжай сам». Она тогда снимала дешевую однокомнатную квартиру и копила деньги на свою собственную, точнее, на первый взнос. Такая умная, образованная, привлекательная, такая self-made girl, которых становится все больше и больше и которым уже почти хватает денег, но совсем не хватает счастья.

От предыдущей жизни с другим мужчиной сохранила она привычки и желания, не всегда совместимые с жизнью новой. Мне говорил когда-то отец, что это одно из самых распространенных человеческих заблуждений – переносить опыт предыдущих отношений на отношения новые, и, конечно же, он прав. Только вот что делать, если, к несчастью, предыдущие отношения были самыми важными в твоей жизни? И будь ты хоть сто раз молод и красив, но душевные силы возвращаются так медленно, и, вяло прохаживаясь по шумной и людной улице, ты вглядываешься в лица в надежде увидеть знакомые черты – и каждый раз ошибаешься… Это о близости духовной. А существуют ведь еще и такие мелочи жизни, как VIP-залы в аэропортах, полеты первым и бизнес-классом и, вполне понятно, гостиницы, рестораны и магазины – да мало ли что еще. То есть не только от самого дорогого на свете приходится отказываться, но и от всех этих милых сердцу мелочей, к которым так быстро привыкаешь. Долгий и болезненный это путь – заново себя перепозиционировать, выражаясь маркетинговыми терминами. И я встретился с Машей в самом начале этого пути, поэтому ничего путного из наших отношений и не могло выйти.

Скорее всего, мы остались бы с ней просто хорошими друзьями, но тут, на беду, я познакомился и сразу же влюбился в ее приятельницу, которая, как оказалось, прошла тот же самый курс посттравматической реабилитации. Но то ли травма случилась раньше, то ли организм оказался крепче, а может, и врачи получше, но к моменту нашей встречи Ирина вновь смотрела на мир широко открытыми глазами, и глаза эти блестели, сияли и лучились.

То есть хуже не могло и случиться. Я познакомился с Ириной на Машином дне рождения, куда был приглашен в качестве текущего boy-friend’a. В силу разных причин Маше не хотелось быть на дне рождения без кавалера, возможно, это было кому-то предназначенное послание, не имеет значения. Октябрь, суббота, хороший ресторан, вина не очень много, потому что большинство за рулем, двенадцать человек, привычные тосты – и все. Не очень весело. Интересно, но я советовал ей не устраивать застолья, а улететь, например, на пару дней в Рим или Париж. Сейчас, думаю, она бы так и поступила, а тогда сильна еще была эта традиция с подарками и букетами. Так или иначе, приняв собственное решение, Маша сделала свой очередной выбор, в том числе и за меня и за Ирину. Ирина сидела слева от меня, такая красивая, ухоженная, загорелая, правая рука держит бокал, длинные пальцы, красивые кольца. До сих пор помню, что мне все время хотелось до нее дотронуться. «Я так рада за Машу», – сказала она в какой-то момент. «Вы с ней близкие подруги?» – «Ну, не то чтобы очень близкие… Вот вы можете сказать, что вы с Машей близкие друзья?» – «Пожалуй, нет». – «То-то и оно. За Машу!» – Она подняла бокал с вином и посмотрела на меня, приведя в полное смятение чувств. Я взглянул на Машу, и мне показалось, будто она легким кивком одобрила: «Давай, давай, я специально посадила вас рядом, если нравитесь друг другу, то с моей стороны проблем не будет». Все это было странно и непривычно.

– Почему странно? – спросила меня потом Ирина. – Нет здесь ничего странного. А где же еще знакомиться с будущим мужем, как не в такой компании.

– Да, но она твоя подруга и была моей девушкой…

– Это смотря что называть «твоей девушкой». Ну, встречались вы с ней, ну сексом занимались. Подумаешь, большое дело.

– А что же тогда значит быть чьей-то девушкой? – Мне даже как-то обидно стало от столь приземленного описания наших отношений, хотя обида быстро сменилась облегчением: неловкая, в общем-то, ситуация довольно легко разрешилась.

– Ну, ты же про духовную близость слышал что-нибудь?

– Слышал.

– Вот об этом я и говорю.

– Это вопрос терминологии.

– В смысле? – И сейчас, и тогда Ирина жестко поддерживала свой образ умной и образованной девушки. – Что вопрос терминологии?

– Ты называешь духовной близостью одно, а я другое. Если мы не согласуем определения, то и договориться будет трудно.

– И что понимаешь ты?

– А что понимаешь ты?

В общем, спорить не хотелось. Мне вообще не хотелось с ней спорить. Мы были оба такие молодые, такие клевые, все у нас было впереди, все нами любовались. Ну и что с того, что Маша сплавила меня своей подруге: плюсов уж в этом точно больше было, чем минусов. И в результате мы с Машей остались почти друзьями, чего нельзя было сказать, к моему удивлению, о ее отношениях с Ириной. Но я давно уже понял, что все эти женские заморочки не для меня и лучше даже не разбираться. Все сложилось наилучшим образом. И это было только началом моей длинной белой полосы. Через несколько месяцев, когда мы с Ириной уже решили пожениться и обсуждали, сколько денег можем потратить на свадебное путешествие – Ирине хотелось потратить много и без всякой свадьбы, я был «за», мне позвонила Маша. «Собрались жениться? Поздравляю», – сказала она, и поскольку я не услышал и намека на сарказм, то искренне сказал: «Спасибо».

– У меня к тебе дело есть. Не личного характера. Могу предложить хорошую работу.

– Где? – я был очень удивлен.

– У нас, – тут я удивился еще больше. То есть не просто добрая Маша простила мое недостойное поведение и предлагает мне работу, но еще и предлагает мне работать вместе с собой. Как это бывает приятно, когда пусть после и недолгого разбирательства снимают с тебя остатки вины и признают полностью невиновным.

– Это интересно? – спросила Маша нетерпеливо.

– Это будет очень интересно, когда я узнаю подробности.

Конечно, это было очень интересно. Компания была большая, знаменитая и успешная на российском рынке. Андрея к тому времени я видел всего один раз, и он был для меня почти небожителем. Я послал резюме со всеми своими данными по указанному Машей адресу и дня через три встретился с директором по персоналу – очень воспитанной женщиной лет сорока, успешно скрывающей свою нелюбовь к людям вообще и к персоналу в частности. Причем, врать не буду, это я понял гораздо позже. А так поговорили, я заполнил какие-то тесты, которые должны были помочь разобраться в тонкостях моего психологического портрета, и в завершение: «Ну вот, чудесно, Константин Дмитриевич, еще раз напоминаю, что речь идет о позиции директора по маркетингу, это позиция первого уровня, другой мы вам и предлагать не стали бы, и решение здесь, как вы понимаете, за нашим генеральным директором. В случае положительного исхода, на который я очень рассчитываю, потребуется, конечно, утверждение в штаб-квартире, но в вашем случае, я думаю, это будет пустая формальность. Ваши ожидания по зарплате нам понятны. Думаю, мы их сможем удовлетворить. Может быть, пропорции между фиксированной и переменной частью будут немножко другими, но в целом все выглядит очень разумно. Так что надеюсь увидеть вас в этом здании».

Вечером я рассказал обо всем Ирине. Мы ужинали в суши-баре неподалеку от моего дома. Она уже почти совсем переехала ко мне из своей однокомнатной квартиры, которую собиралась сдавать. «Ну, что ты думаешь про все это?» – спросил я, прихлебывая зеленый чай.

– А чего думать? – сказала моя умная невеста. – Если денег дадут нормально, соглашаться надо. Работа интересная, то, чего ты хотел. Этот Андрей, генеральный директор, я понимаю, человек незаурядный, далеко пойдет. Ты всегда жаловался, что учиться не у кого, вот и поучишься. Чего думать-то – одни плюсы.

– Нет, подожди, ты такую деталь маленькую опускаешь, мне ведь вместе с Машей работать придется.

– Тебя это волнует? – засмеялась Ирина. – Тебя это по-хорошему волнует?

– Послушай, я серьезно. Я просто не был раньше в подобной ситуации.

– А она была. И есть. Так что для нее это дело вполне привычное.

– Ты что имеешь в виду? – И тут до меня стало доходить, что во всей этой мыльной опере я пропустил ключевую серию, где главная героиня раскрывает тайну своего появления на свет.

– Ты правда не знаешь или придуриваешься?

– Я не знаю, не знаю, давай, не томи уже.

– Ну, мой любимый, тебе еще расти и расти, может, ты даже и для работы этой еще не созрел, – Ира, не скрывая, наслаждалась этим моментом. – Наша общая подруга Маша – не только наша общая подруга, но и бывшая подруга своего, а потенциально и твоего генерального директора Андрея Савицкого, с которым у нее были глубокие, переходящие местами в бурные, романтические отношения, за которого она очень хотела выйти замуж и которого, я думаю, любит до сих пор. Поэтому все остальные шалости, в том числе и с тобой, радости ей большой не приносят. Вот такая история, мой милый. Подробности сам нафантазируешь, если захочешь. Так что вам там не вдвоем, а втроем придется работать. А это легче. Они же вот работают и справляются как-то.

– Почему она не ушла?

– Спроси. Я не знаю.

– Пиздец история, – сказал я.

– Не люблю, когда ты ругаешься, но в данном случае ты прав. Пиздец история.

– Не люблю, когда ты ругаешься, – сказал я.

– А когда я вот так делаю, любишь? – Она расстегнула еще одну пуговицу блузки, и ее теплая нежная круглая грудь, ничем больше не сдерживаемая, наполовину выскользнула наружу.

– Так очень люблю. Пошли домой.

– Расплатиться бы еще надо…

Вся эта история, однако, запала мне в душу, причем настолько, что утром я еще колебался, идти мне на интервью с Андреем или нет. Ирина, как всегда, почувствовала мою нерешительность за завтраком и пыталась понять, куда уведут меня эти сомнения. Выжидала. И спросила только у порога после поцелуя в щеку: «Ну, ты решил?» Я посмотрел ей в глаза и понял, что решил – да.

– Костик, ты должен понять, что не делаешь никому ничего плохого. Ты же всегда говорил, что это твой главный принцип – можешь делать все, что хочешь, если никому при этом не причиняешь зла. Так вот, ты никому ничего плохого не делаешь.

– Вроде нет.

– Маша – взрослая девушка. И очень неглупая, и вполне отдает себе отчет в своих поступках. Если она так решила, значит, она справится. Может, ей приятнее с двумя бывшими любовниками работать, чем с одним. Может, она себя так чувствует увереннее.

– Добрые вы девушки.

– Конечно, добрые. Поэтому вы нас и любите в основном за нашу доброту. Ну иди, а то опоздаешь на первое свидание с будущим начальником. Прямо не терпится мне послушать, какой он там перец. Машка мне в свое время все уши прожужжала. Хочу теперь объективной информации – имею право, – и с этими словами выпихнула меня за дверь.

Но все равно до первого свидания с будущим начальником нам пришлось вернуться к этой теме. Я позвонил Ирине уже из машины: «Слушай, а как ты думаешь, она могла ему рассказать, ну…»

– Могла, – сразу поняла меня Ирина, – она у нас девушка с принципами, поэтому вполне могла рассказать. Или расскажет потом, это точно, так что расслабься, любимый, и получай удовольствие. Ни пуха, ни пера. Я прямо возбуждаюсь от всей этой истории. Сразу же позвони.

Возбуждаться было от чего и мне. В этом непроходящем возбуждении я поднялся на третий этаж хорошо отреставрированного особняка в центре города и вошел в переговорную, примыкавшую к кабинету Андрея.

– Чай, кофе? – спросила приветливая строго одетая блондинка лет двадцати трех.

– Чай, пожалуйста.

– Черный, зеленый?

– Зеленый.

Ждать пришлось недолго. Как я понял довольно быстро, Андрей был человеком, полностью лишенным понтов, и никогда не стал бы выдерживать посетителя просто для того, чтобы тот понял, с кем имеет дело.

– Он мне понравился, – сказал я Ирине по телефону примерно через полтора часа, потому что разговор наш был долгим, особенно для первой встречи.

– А ты ему?

– Думаю, что да.

– Yes, – с торжеством в голосе сказала моя любимая женщина. – Я так и знала.

– Как ты могла знать? – рассмеялся я.

– Знала, и все. Ну, о чем вы говорили, рассказывай.

– Ну, в основном мы говорили о маркетинге…

– Oh, my God, какая скука.

– Так рассказывать или нет?

– Блин, он еще спрашивает.

Андрей начал наш разговор со следующего заявления: «Когда я учился в университете, один лектор сказал: „Дифференциальная геометрия – это такая наука, которой занимаются дифференциальные геометры“. Смысл шутки понятен?»

– Думаю, да.

– Так вот, с маркетингом то же самое. Разные люди понимают его по-разному. Вот вы, например, работаете в рекламном бизнесе.

– Да.

– И при этом понимаете, что реклама – это лишь малая часть того, что называется маркетингом?

– Конечно.

– Хорошо, – он откинулся в кресле и заложил руки за голову. – Вы понимаете, я понимаю, теперь нам осталось убедиться, что понимаем мы примерно одинаково. Еще чаю? Приведите мне пример очень успешной маркетинговой компании, которую никто не воспринимал как маркетинговую компанию.

– По продвижению чего?

– Хороший вопрос. По продвижению чего угодно.

Это мне было интересно. Можно даже сказать, что это была моя любимая тема. Просто поговорить на эту тему было особенно не с кем.

– Делая определенные допущения, можно сказать, что любая пропагандистская кампания является частным случаем маркетинговой компании. Маркетинг нужен для продвижения на рынок товаров и услуг, тогда почему не идей?

– Я внимательно слушаю, – подбодрил меня Андрей. – Действительно, почему не людей? И все-таки я хотел бы услышать какой-нибудь пример.

– Пожалуйста. Согласитесь, что окружающий мир стремительно голубеет. Я сейчас не говорю, хорошо это или плохо, это просто факт. Но рынок, то есть общество, продолжает сопротивляться, исключительно из-за инстинкта самосохранения, я полагаю. Чтобы сломить сопротивление, надо направить усилия на целевую аудиторию, то есть на поколение двадцатилетних и ниже. Вся одежда, все их музыкальные школы и кумиры становятся женоподобными, а самое главное – со всех экранов мы видим благородных, смешных, добрых, заботливых, страдающих, но никогда не злых или коварных геев. Назовите мне хоть один известный фильм про плохого гея. Я вам назову десять про хорошего.

– Неплохо, – он улыбнулся своей совершенно неповторимой улыбкой, меняющей выражение лица и преображающей обычно холодный взгляд его серо-голубых глаз в обращенный одному тебе теплый поток энергии. – И, если попросить, вы сможете привести и другие примеры?

– Да, – уверенно сказал я. – Современный мир – это мир глобального маркетинга. Избирательные кампании, информационные войны, борьба против клонирования, переходящая в пропаганду клонирования, борьба против глобального потепления – скоро всем придется покупать только галогеновые лампы… можно продолжать до бесконечности. Но главное, что это было всегда, просто никто не использовал термина.

– Хорошо, – остановил меня Андрей, – с этим понятно, и сразу хочу сказать, что я с вами согласен. Вопрос не в том, что мы продаем, а как сделать, чтобы это покупали. Хотя, конечно, определенные вопросы по качеству еще сохраняются.

– Неуклонно приближаясь к нулю.

– О, – сказал он, – отлично. Но мы сейчас с вами обсуждали теорию. А как насчет практики?

– В смысле?

– Вы ведь знаете, чем занимается наша компания и какого рода товары и услуги она предлагает рынку?

– Да, конечно.

– Так вот, готовы ли вы все вышесказанное и много чего другого применить к увеличению продаж того, не побоюсь этого слова, дерьма, которое мы производим?

– Думаю, что да.

– Откуда можно сделать вывод, что вы знаете, как это делать.

– Более или менее.

– Тогда еще хотя бы один пример?

Я был готов к этому вопросу. Я не был готов ко всем предыдущим рассуждениям, а к этому вопросу я был готов. Глупо было бы идти на подобное интервью, не зная ответа на этот вопрос.

– Пожалуйста. В магазине на полке сто товаров, десятки производителей. И все они примерно одинакового качества, потому что производятся в одном и том же китайском городе. Отличаются брендом и, соответственно, ценой. Покупатель, скорее всего, купит то, что наиболее навязчиво и изощренно рекламируют. Отсюда безумный рост расходов на рекламу. Но в этой цепочке производитель – покупатель отсутствует одно очень важное, а на мой взгляд, даже определяющее звено, которое называется продавец, которому все равно, что продавать – электронику, бытовую химию, книги. Потому что он финансово не заинтересован в том, чтобы продавать этот, а не другой товар. Для магазина разница есть, потому что на разных брендах он имеет разную прибыль, а для продавца нет. Согласны?

– Да, – внимательно глядя на меня, ответил Андрей. – Стало быть, весь фокус в том, чтобы иметь такой работающий механизм, который у него эту заинтересованность создает.

– Да, – теперь пришла моя очередь.

– И вы знаете, как это делается.

– Думаю, что да.

– И сможете это в реальной нашей жизни сделать.

– Да.

И он снова улыбнулся.

– Мне понравился наш разговор. Обычно в этом месте предупреждают, что у нас есть несколько кандидатов и так далее, но я сразу говорю, вы мне понравились, и чувствую, что мы вместе много интересного сможем сделать. Я видел ваши ожидания по компенсации, они выглядят вполне разумно. Готов ответить на ваши вопросы.

– Как вам удается сохранить такую независимость, работая в типичной американской компании?

Тогда я и понял, что на эту тему он может разговаривать часами, но в ту первую встречу Андрей ответил как-то коротко, сказав, впрочем, в конце: «Надеюсь, у нас будет возможность и эту тему продолжить. Ведь вам тоже придется отстаивать свою независимость».

– Ну, круто? – спросил я Ирину.

– Круто, – задумчиво сказала Ирина. – Надо было больше денег просить, если ты такой умный.

Глава пятая

И после высветившегося незнакомого номера почти такой же незнакомый женский голос сказал: «Вот я загадала, узнаешь ты, кто это звонит или нет». И я, еще не будучи до конца уверенным, ответил: «А как же ты проверишь?» – «По голосу». – «Проверила?» – «Да, проверила, здравствуй, Костя, главный специалист по маркетингу». – «Здравствуй, Настя, главная небесная красавица». «Почему небесная? – по-детски обиженно спросила Настя. – Мне все говорят, что я вообще красавица».

– Ну, небесная, потому что это важнее, чем вообще.

– Ах, так?

– Да. Ну как ты?

– Хорошо. Ты можешь разговаривать? Я тебе не мешаю?

– Нет, не мешаешь, я могу с тобой с удовольствием разговаривать. – И это было чистой правдой. Я ехал с работы домой, где меня ожидали неразогретая пицца и футбол по телевизору, потому что Ирина вчера улетела по работе в Вену, и это было какое-то невероятное совпадение, что Настя позвонила именно в этот день. Не то чтобы я не смог с ней в другой день разговаривать, но… – Что ты вечером делаешь? – набравшись смелости, спросил я.

– Это приглашение на свидание? – кокетливо спросила Настя.

– Это точно демонстрация желания увидеться.

– Прямо настоящая демонстрация?

– Настоящая.

– Тогда я ничего не делаю. – Конечно, иначе с чего бы ей звонить, наверное, планы какие-то сорвались. Господи, глупость какая, о чем это я? – Ты, наверное, ужинать захочешь?

– А ты?

– Я не ужинаю, Костя, я тебе говорила, просто ты забыл. Давай только какое-нибудь место не пафосное.

– Давай. – Естественно: чтобы знакомых не встретить.

– Знаешь, на Среднем Каретном ресторан итальянский, там еда хорошая, а народа мало.

– Так бывает?

– Посмотришь. Когда?

– Да я через полчаса быть могу. Но ты же не ешь?

– Но ты-то ешь. Давай через час?

Сначала я хотел заехать домой и переодеться в casual, но быстро понял, что с этими пробками шансов у меня никаких, и поехал прямо в ресторан, который еще нужно было найти. В результате приехал за минут пятнадцать до срока. Ресторан был действительно почти пуст, занято только два столика, я сел в угол, заказал зеленый чай и стал ждать. Изучать меню мне было неинтересно, во всех итальянских ресторанах названия блюд одинаковые, а как готовят, узнать можно только после. Однажды нас с Андреем в городе Екатеринбурге черт занес в итальянский ресторан. Идея была его, и ошибочность этой идеи он признал, как только мы сели за стол. «Ну что, уходим?» – спросил он, тоскливо оглядывая интерьер. «Есть очень хочется», – сказал я. «Надо было, конечно, не выпендриваться, а съесть хороших пельменей и запить водкой, но мы ведь вчера ели пельмени и запивали водкой», – словно оправдывался он. «И завтра будем есть и запивать». «То есть остаемся?» – с надеждой спросил я, зная, какие сложные у него отношения с поварами и официантами. Сложность заключалась в том, что Андрей любил вкусную еду и хороший сервис и ему не всегда отвечали взаимностью. В данном конкретном месте он не съел ничего, лишь выпил бокал красного вина и потому с трудом сдерживал раздражение. «Закажи пиццу», – легкомысленно посоветовал я. «Ты считаешь, что пиццу нельзя испортить? Давай лучше доедай это, – он хотел сказать “говно”, но сдержался, – и пойдем отсюда». – «И что ты будешь делать голодный?» – «Ты действительно хочешь это знать?» – «Ну, да». – «Съем что-нибудь в гостинице, выпишу двух местных блядей и постараюсь мотивировать их на хорошее обслуживание. Тебе не предлагаю».

– Что-нибудь не так? – спросила улыбчивая девочка-официантка, глядя на его нетронутую тарелку.

– Все нормально, – ответил он, – счет принесите, пожалуйста.

– Так вы же не скушали ничего.

– Аппетита нет, – то есть, по моим понятиям, он проявлял чудеса выдержки, понимая, что девушка ни в чем не виновата.

– Так я сейчас шефа позову, – тревожно сказала девушка.

– Не надо, – сказал я вместо Андрея, но призыв не достиг цели. Минуты через две у нашего столика появился здоровый румяный гренадер в белом фартуке и белой поварской шапочке.

– Какие-то проблемы? – радостно спросил он. Они все в этом ресторане были очень позитивные.

– У кого проблемы? – поинтересовался Андрей.

– Ну, мне сказали, у вас проблемы, – слегка смутился добрый молодец и от смущения еще больше разрумянился. – Еда, сказали, вам не понравилась.

– Не понравилась, – грустно подтвердил Андрей. – Это как называется у вас в меню? – он показал пальцем на свою тарелку с надрезанным куском мяса.

– Стейк по-флорентийски, – добросовестно доложил повар.

– А вы во Флоренции были? – спросил Андрей.

– Нет.

– И кто вас учил готовить? По-флорентийски?

– Так приезжал один итальянец тут, когда открывались, да хозяин выгнал его через две недели – пил больно много.

– То есть никто не учил?

– Получается, что никто, – виновато признался повар и совсем раскраснелся.

– В армии-то поваром служил? – не унимался Андрей.

– Ну да.

– А потом, значит, прямо сюда и сразу стейк по-флорентийски. Пельмени-то, небось, хорошо лепишь?

– Могу, – улыбнулся повар.

– Ну и лепил бы. И самому в радость, и людям приятно. Пельмени-то мама учила?

– Бабка.

– Ну вот, всему учиться надо. Тебя как зовут?

– Витек.

– Давай, Витек, удачи тебе, – и он встал и протянул повару руку.

– Спасибо вам, – искренне сказал Витек.

– Спасибо вам, – радостно подтвердила подошедшая женщина-метрдотель. – Заходите к нам еще, – и сама вдруг засмеялась.

– …Вот так из дурацкой ситуации получилась хорошая и смешная, – это я заканчивал уже для Насти. И рассказ мой, и вообще все слова в ее присутствии казались такими же пресными и сухими, как тот флорентийский стейк. О чем я тоже ей сказал.

– Это ты так чувствуешь или просто заигрываешь со мной? – спросила Настя, поигрывая кольцом на пальце.

– Чувствую. Я могу тебя спросить?

– Конечно. Почему я позвонила?

– Да.

– И какие версии?

– Версия всего одна, и та очень слабая. У тебя оказался свободный вечер, что-то сорвалось, ты перебирала, кому позвонить, но все равно не понятно, почему я. Считай, что у меня нет версии.

– Можно, я не буду сегодня объяснять? – мне показалось, она сказала это немножко даже с грустью, но главным было это неожиданное «сегодня». То есть она предполагала, что может быть еще и другой раз?

– А ты как оказался вечером свободен?

– Жена уехала в командировку, – честно сказал я.

– Значит, у тебя совсем свободный вечер?

– Да.

– Пошли в кино. Ты ходишь в кино?

– Ну да, иногда.

– А я очень люблю. Я часто одна хожу.

– Да ладно…

– Правда. Ты ведь ничего обо мне не знаешь, а то, о чем думаешь, – все неправильно.

– А что я думаю неправильно?

– Ну, вот видел, как меня в аэропорту встречают, – подумал что-то. Очень много стереотипов. У всех. У тебя тоже.

– Ух ты, – сказал я, – так нельзя. Это нечестно.

– Что нечестно?

– Нельзя быть такой красивой и такой умной. Ты представляешь, сколько женщин ты обделила? И тем и другим.

– Значит, так надо, – спокойно сказала Настя, закидывая пальчиками в рот свежую ягоду ежевики, – я все-таки уговорил ее съесть хоть что-нибудь. – Я же в этом не виновата. И потом, думаю, что не такая уж я и умная, просто много с умными людьми разговаривала.

– И не такая уж красивая, – я чуть-чуть решил подразнить ее.

– И не такая уж красивая, – совершенно серьезно ответила Настя. – Высокая, стройная, лицо приятное, а главное, молодая, разве это красота?

– То есть ты серьезно так думаешь?

– Да. Красота – это другое совсем. Вот Софи Лорен знаешь? Вот это красота.

– Нет, не знаю.

– Правда? Разве такое бывает? Ты что, кроме маркетинга своего, ничего больше и не знаешь?

Вот это интересно. Двадцатилетняя девушка, блондинка, потенциальная героиня всех анекдотов, задает мне вопрос, который мне самому и в голову не приходил. А что я вообще знаю, кроме своей работы?

– Я тебя не обидела? – тихо спросила Настя. – Это есть у меня такое – что думаю, то и говорю. Ты, наверное, много еще чего знаешь и умеешь – в теннис играешь, на горных лыжах, может, даже в гольф… Английский, наверное, хорошо знаешь, может, еще французский или испанский.

– Угу, – кивнул я, соглашаясь.

– Значит, все-таки обиделся?

– Почему испанский? – спросил я.

– Не знаю, мне кажется, так полагается – английский обязательно, уже потом французский или испанский. Так ведь для работы лучше.

– Откуда ты все это знаешь? – не выдержал я. – Ты не можешь этого знать. Кто-то умный и взрослый тебе рассказал это все и много еще чего, и ты запомнила, а теперь сидишь и рассуждаешь, блин, какие языки лучше знать для работы.

– Костя, не злись, – она накрыла мою ладонь своей, – ну рассказал мне кто-то или сама я поняла, чего ты? Вся Латинская Америка, кроме Бразилии, говорит по-испански, во скольких там штатах в Америке испанский – первый язык? Я же работаю, езжу, вижу… Если меня в аэропорту встречают – это же не значит, что я дура. Не злись. Я не хочу. – И потом, после паузы, заполненной тишиной пустого ресторана: – Мне хорошо с тобой тут сидеть, не хочу, чтобы ты злился.

Она и потом не раз удивляла меня тем, что вот так спокойно, не заботясь о произведенном впечатлении, могла говорить то, что думает, – и не было больше игры в слова, ты или входил в очерченный ею круг, защищенный невидимой стеной от зависти, ревности, обмана и лицемерия, или с удивлением обнаруживал, что пробило уже двенадцать и все волшебство исчезло, потому что оно тебе просто приснилось.

– У меня квартира тут недалеко. Хочешь, поедем ко мне?

Как я хотел это сказать или услышать, и как я боялся это сказать или услышать. Такая из сказки принцесса с маленькой короной на голове останавливает твою машину, слегка приподняв руку, обтянутую длинной, до локтя, перчаткой, и, смущенно улыбаясь, просит подвезти до ближайшего супермаркета… Так не бывает. Так не бывает даже в кино. А со мной это случилось. И я сказал: «Конечно, хочу». Она еще спросила: «У тебя не будет проблем?» И я храбро и безрассудно ответил: «Нет».

Помню, мы как-то с Ириной смотрели триллер, и минуте на пятнадцатой она наклонилась ко мне и прошептала на ухо: «Вот эта рыжая все подстроила». Создатели фильма были бы разочарованы – они планировали развязку не ранее, чем через час.

– Как ты поняла? – спросил я ее потом, когда мы сидели в «Кофемании» и немножко выпивали, ожидая появления Ирининых знакомых.

– Ну, это же совсем просто, – сказала она, – ты что, считаешь, что такие рыжие красавицы слоняются по вокзалам и случайно натыкаются на главного героя? Вы, мужчины, такие смешные, вас так легко развести, что я вот удивляюсь иногда: специально, что ли, это Господь так все устроил, чтобы как-то уравновесить женское неравенство.

– Так вроде теперь и неравенства никакого нет, – осторожно возразил я.

– Ну да, – сказала Ирина, – неравенства уже почти нет, а вы все такие же лопухи. Не к добру это.

Такие примерно мысли бродили в моей голове, когда я во втором часу ночи возвращался домой, прослушав, соответственно, удивленное, возмущенное и обеспокоенное сообщение своей жены, которая понять не могла, почему у меня выключен телефон. В Вене было почти двенадцать, и вполне можно было позвонить и рассказать историю про разбитый телефон, но тогда придется завтра потратиться на новый телефон или сказать, что этот починили, а пока я звоню со старого… хотя почему я не мог сразу позвонить со старого? Полная чушь. Я просто оставил телефон на работе и понял, только когда не дождался от нее звонка. Пришлось ехать на работу, но она наверняка звонила на домашний. Значит, я был не дома, я был с Андреем и заказчиками.

Я даже понять не мог в тот момент, стоит ли вся эта ненавистная ложь и сам мой поступок, моральные аспекты которого лучше будет оценить с утра, того даже не удовольствия, а абсолютного откровения, которое я познал теперь уже прошлым вечером.

– Вот такая бывает печальная радость, – сказала мне Настя, подложив обе руки под подбородок и пристально глядя мне в глаза, – печальная случайная радость.

– Глядя на тебя, никогда бы не подумал, что ты такая чувственная девушка.

– Угу, то бы не подумал, это бы не подумал… Может быть, не такой уж ты и умный… Обними меня, нет, просто обними, – попросила она, почувствовав мое возбуждение, – я устала, такой большой перерыв у меня был, давай полежим просто так.

– Большой перерыв – это дней пять? – не удержался я. – Шутка, извини.

– Ах, какой ты дурачок, только кажешься умным и взрослым. Все, иди домой. Душ прими.

«Костя, – услышал я в телефоне, который завибрировал на пассажирском сиденье, – Костя, что с тобой, я думала, ты хоть волнуешься, долетела я или нет».

– Прости, родная, телефон оставил на работе, к нам тут люди приехали, и Андрей попросил поужинать с ними, сам не смог. Неудобно было у них брать телефон.

– Взял бы в ресторане, – она была очень сердита. – С самолетами, знаешь, иногда события всякие случаются, и я еще волноваться должна. Где ты?

– В пяти минутах от дома. Говорю же, на работу за телефоном пришлось ехать, не сердись.

– Хорошо, – холодно сказала она.

– Как долетела? Как гостиница?

– Все, спать хочу, пока.

Не знаю, поверила она мне или нет, и никогда не узнаю. Ирина такой человек… непростой. Ты чувствуешь проявление ее эмоций, только когда она хочет, чтобы ты их видел. И, конечно, теперь я по полной программе чувствовал свою вину. Вот это чувство вины – один из видов расплаты за то, что ты мужчина.

Уже дома, после душа, перед тем, как совсем уже заснуть, я подумал вдруг, что у Ирины и девушки Насти по сути могла быть одна и та же история. Двадцать лет, расцвет юной красоты и роман с очень состоятельным, умным, сильным и очень женатым мужчиной. Роман, у которого только один конец – расставание. Мы говорили с Ириной об этом лишь однажды, в самом начале – «Я расскажу тебе то, что расскажу, ты спросишь то, что спросишь, и я отвечу то, что отвечу. И ты обещаешь, что мы не будем к этому возвращаться. Это мое условие». Так уж устроено в человеческих отношениях, что почти всегда один может ставить условия, а другому остается принимать их или не принимать. Ирина не злоупотребляла, и я условия принимал.

– Мне скучно со сверстниками, мне всегда было скучно со сверстниками. Любой психолог скажет, это потому, что папа ушел к другой женщине, когда я была маленькой, – может быть, не знаю. Мой первый мужчина был на двадцать лет старше. Мне шестнадцать, ему тридцать пять. Он был художник, и у него была мастерская в соседнем доме. Он мне за два дня рассказал столько интересного, сколько остальные не сказали за все предыдущие годы. После школы, а иногда и вместо, я шла к нему. Училась я хорошо, мама приходила поздно, и это никого не волновало. Кроме меня. Меня это очень волновало. Я просто сидела и смотрела, как он работает. Потом мы занимались любовью, потом пили чай или ужинали в каком-нибудь кафе. Он все смеялся, что его могут арестовать за совращение несовершеннолетней, поэтому лучше нам на людях не появляться. Так я первый раз влюбилась. Мне ничего не нужно было, только с ним рядом быть. Каждый раз от него домой уходить – это пытка была. Я тогда первый раз поняла, как много значит запах. Я его обнюхивала, как собака, и потом дома спала с этим запахом. Я была такая влюбленная, что ничего не чувствовала, кроме своей любви. Я не видела, что он нюхает, пока он не перестал заморачиваться и не начал рассыпать дорожки прямо при мне. Я не видела, что у него есть другие девушки, пока он не стал при мне разговаривать с ними по телефону. Он просто насытился мной и моей детской любовью и перешел на свой обычный рацион. Вот тут меня накрыло – одиннадцатый класс заканчивался, с какими-то преподавателями надо было заниматься, в университет поступать… это все таким бредом казалось, когда небо обрушивается, земля расшатывается, сердце разрывается. Сейчас смешно кажется, правда? Нет? Не знаю. Мне отец тогда помог, как ни странно. Не мать, которая уже не выдерживала моего безумия, а отец, с которым и виделись-то раз в месяц. Мне семнадцать исполнилось в апреле, и он позвонил и сказал, что хочет, чтобы мы с ним в Париж на week-end слетали. Ну, типа подарок такой. Даже не понимаю, с чего я согласилась, вроде от страданий этих не должна была соглашаться… Вот там я за три дня и вылечилась. Погода была отличная, а в Москве еще снег не сошел, гуляли мы с ним, по магазинам ходили – как-то Париж так действует, что страдания сами по себе, а shopping сам по себе. Мы с ним такие вещи красивые купили – я некоторые до сих пор помню. Он мне вино разрешал пить даже за обедом, ну немного, но все-таки. Я вот сейчас думаю: если бы отец не ушел и жил с нами, так бы не получилось, а тут вроде и родной человек, а не очень знакомый. Как ест, пьет, одевается, улыбается, как на женщин смотрит – как будто другой человек, не тот, что из детства, и не тот, к которому в Москве привыкла. Ты не устал слушать? Ладно, налей мне вина еще, буду дальше рассказывать. Гуляем мы с ним по Монмартру, он мне рассказывает всякие истории, а потом вдруг спрашивает: ты знаешь, чего люди больше всего боятся, когда заканчиваются отношения, или, если хочешь, любовь умирает? Это при том, что полтора дня, вопреки моим ожиданиям, вообще он этой темы не касался. Люди боятся, что поцелуй был последним. Это, говорит, я не сам придумал, это фильм был такой из моей молодости и назывался «Последний поцелуй». Если тебе сейчас нашепчет ангел твой, что завтра или через месяц встретишь ты человека, с которым будет тебе так же хорошо или еще лучше, то боль останется, но она уже не будет такой острой. А в твоей жизни, хорошая моя Ирина, это точно не последний поцелуй. И сколько будет еще радостей и сколько страданий, сколько счастья и сколько несчастья. Ты ведь не понимаешь еще, какая ты красивая, а красота очень много всего притягивает. Ты хоть погляди, как люди на тебя смотрят, вслед оглядываются. Я, конечно, не ангел, то есть совсем не ангел, но ты поверь мне, девочка моя, что так все и будет. А теперь пошли, купим настоящий подарок, потом переоденемся и поедем ужинать. Вот так папочка вместе с Парижем и вылечили меня от моих детских страданий.

– Но это не та история, которую ты хотела мне рассказать.

– Это все одна история, Костя. Это история моей жизни до тебя. Ее я тебе и рассказываю. Тебе надоело уже? Тогда слушай дальше. Так я излечилась, закончила школу, поступила в универ. И сделала для себя такие открытия. По-настоящему секса хочется только тогда, когда есть любимый мужчина. По крайней мере, у меня так. То есть, конечно, если секса долго нет, начинаешь нервничать, раздражаться, сны эротические снятся, во сне иногда кончаешь, и лучше в этот момент как-то себя успокоить. Но это скорее физическая потребность. Я думаю, у мужчин все по-другому. Вот ты долго не трахался… долго – это для тебя сколько? Три дня, пять? Ну ладно, пусть неделя, не спорь, и вот ты видишь привлекательную девушку и уже мысленно ее раздеваешь, а если бы дали возможность, то и не мысленно раздел бы. То есть ты эту незнакомую совсем девушку в принципе готов трахнуть. А я не готова, даже если он очень привлекательный мужчина. Нет, конечно, если обстоятельства, компании, травка, кокс, музыка и так далее, но это очень сильно звезды должны сойтись. К чему я тебе это рассказываю? К тому, что следующие три года моей цветущей юности прошли скорее в отсутствии сексуальной жизни. С ровесниками у меня романтических отношений не получалось – одна скука. Девушка я была видная, но чего-то как-то не складывалось.

И тут Ирина вздохнула и закрыла на мгновение глаза, и я понял: что услышу, останется со мной навсегда – сколько лет ни пройдет, а все равно она этот день будет вспоминать, как, может быть, самый лучший в своей жизни. Самое время было сказать: «Хватит, я не хочу больше ничего знать и не буду больше ничего спрашивать», но я этого не сделал. Чтобы она не подумала, что я боюсь что-то услышать.

Она открыла глаза.

– Очередной кавалер приглашает меня в Дом музыки – там «Виртуозы Москвы», какой-то тенор итальянский, какая-то супер будущая русская звезда. Концерт хороший, мне понравилось, и уже на выходе жду, пока кавалер мне плащ принесет, и смотрю, стоит мужчина такой, больше на бандита похожий, к которому все подходят, благодарят, поздравляют, а он на меня смотрит, потом отстраняет так вежливо всех, идет ко мне и говорит: «Вы любите классическую музыку?» – а я говорю «да», хотя не очень-то я ее и любила и знала и совсем не разбиралась. А он стоит, смотрит на меня, глаза у него такие серые, усталые, иногда вспыхивают и тут же гаснут снова. И он мне говорит: «Там молодой человек стоит с плащом и на вас смотрит, наверное, вас ждет. Я могу вам еще несколько слов сказать? Я тут небольшую вечеринку организую для артистов – в клубе Most, знаете, приходите. Можете с молодым человеком, но лучше без. Я просто хочу иметь возможность с вами чуть-чуть поговорить. Пожалуйста. Как вас зовут? А меня Сергей. Начало в десять. Пожалуйста, приезжайте. На входе просто мое имя скажете». Вот так все и началось. Он, оказывается, очень много денег тратил на музыкантов этих. Какие-то стипендии платил, гастроли организовывал, ну не сам, конечно. Теперь понимаю, что на самом деле больше зарабатывал, чем тратил, поскольку права имел на все записи и так далее. Как ты догадываешься, в клуб я поехала, и началась у меня другая жизнь. Сначала мы с ним по всей Европе на концерты летали. Прямо как в кино. Заезжает за тобой машина, везет в аэропорт. Садишься в красивый такой, небольшой самолетик и летишь в Лондон на концерт, там потом поздно ужинаешь со всякими известными людьми, поздно завтракаешь и возвращаешься домой. Как на дачу съездить.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания