Мастер Чэнь

Любимая мартышка дома Тан

Книга некромантов

Герой в тумане, между страшной и прекрасной сказкой, путь свой он прокладывает на ощупь. Загадки окружают его на каждом шагу, и нет сил понять, откуда летят смертельные стрелы. Но вот он слышит тяжелое и жестокое слово «война» – и, как ледяной ветер, оно начинает рассеивать туман.

1. Ведьма на крыше

Карлик передвигался по ровному белому песку дорожки моего сада поразительно быстрыми прыжками, напоминающими о большой рыжей обезьяне из императорского зоопарка. Его подсвечиваемое ночными садовыми лампами искореженное тело, туго замотанное в темные тряпки, как бы стелилось по земле, из тряпок торчали неестественно широко расставленные, покрытые мускулами, как веревками, голые ноги, которые выбрасывали назад небольшие облачка песка. Левая рука карлика была выставлена вперед, а в правой было зажато очень странное орудие – то ли длинный нож, то ли короткое, около локтя длиной, копье.

Тысячи смертей и пылающие города, тяжелый грохот кавалерии по притихшим улицам, горькая и прекрасная любовь, невиданные реки и города, лица полководцев, царедворцев и властителей – все, все эти события, самые бурные в моей и без того не слишком спокойной жизни, начинались с этой жуткой фигуры на песке.

Сзади к карлику по дорожке двумя постепенно выступающими из мрака темными силуэтами приближались два имперских солдата. Самые обыкновенные солдаты – не конные гвардейцы с их павлиньими перьями на чешуйчатых шлемах, а пехотинцы в плотных темных халатах до щиколотки, по которым ночью было не разобрать – есть под ними броня или нет, в черных, чуть изогнутых вперед матерчатых шапках, подбитых железом, и с короткими копьями в руках. Они уверенно топали ногами в толстых войлочных сапогах, и, если бы не карлик, я бы наверняка потерял несколько драгоценных мгновений, не догадался бы вовремя, что в сад среди ночи вошли убийцы.

Что было фактически невероятно. Мой дом в тихих зеленых кварталах имперской столицы охранялся куда лучше, чем многие, многие другие ее дома. Два охранника всегда стояли у выходивших на улицу ворот, а сзади второго сада была караульная комната, где всегда кто-то был и внимательно прислушивался к звукам ночи. Охрана была выставлена также по заднему периметру дома, у конюшен, и в целом просматривала все внешние стены.

Но вот сейчас, как ни странно, я оказался полностью беззащитным, сидя среди подушек на шелковом ковре в переднем саду, на виду среди круга горящих вокруг масляных ламп и дымящихся курений от насекомых. В левой руке у меня еще была зажата ароматная, шуршащая плотная бумага – свиток с вертикальными рядами отчетливых черных знаков, которые складывались в нечто, весьма подходящее для весенней ночи, с ее ароматами свежей листвы.

На размышления о том, что делать, у меня оставалось время, равное в лучшем случае двум щелчкам пальцев.

Громкие вопли не дали бы ничего, поскольку если вторгнувшихся никто не остановил, то, значит, это уже некому было делать. Прочим же, обычным слугам потребовалось бы очень-очень много щелчков пальцев, чтобы добраться до переднего сада, – и к тому времени тут все было бы уже кончено. Да и сам вопль также занял бы драгоценные мгновения, которых у меня не было.

Встать, повернуться и бежать от нападавших назад, к глухой стене сада, было глупо не только потому, что дальше было бы деваться некуда, но и по той причине, что карлик, как большой паук, уже разгонялся для удара.

Все что мне оставалось – это использовать смертоносную скорость движения моего противника против него самого. То есть подогнуть под себя ногу в мягком кожаном сапожке и прыгнуть с места, из круга дрожащего желтого света в спасительный полумрак. Не назад, а почти навстречу убийцам, но чуть вправо, уходя от правой руки карлика с зажатой в ней железкой, проскакивая у его левого плеча и оказываясь под левой рукой одного из солдат. Второй солдат, даже и с копьем, в этой ситуации и подавно оставался на пару мгновений не у дел.

В три прыжка я оставил своих противников слева, почти за спиной. Неплохо для начала.

Свиток к этому моменту уже был брошен на ковре, а в правой руке у меня оказалась все еще горевшая масляная плошка. Ее я и швырнул в ближайшего ко мне солдата, особо не надеясь, что масло загорится. Но он, залитый маслом, все же инстинктивно отшатнулся, и тут я проделал старый, как все базарные и уличные драки, прием – чуть погрузил на бегу ногу в песок и швырнул его ногой в лицо все тому же солдату.

Еще мгновение – и вот уже все трое моих врагов у меня за спиной, а я, успев ощутить запах их немытых тел, несусь примерно туда, откуда они пришли, – в направлении выхода из сада во двор, за которым был уже выход на улицу.

А точнее – к каменной стене, разделяющей внешний двор от сада. К старой раскидистой груше, растущей у этой стены и подпирающей ветвями ее кладку.

Что ждет меня во дворе – еще солдаты и карлики? – я не знал, а что касается улицы, то сейчас, после второй стражи, при давно закрытых воротах всех кварталов, там просто никого не могло быть. Полагаться же на пустой улице на скорость своих ног мне, в моем довольно уважаемом возрасте, было бы опрометчиво. Поэтому все, что оставалось, – это попросту оказаться выше преследователей, а там уже действовать по ситуации.

Я схватился рукой за первую ветку груши и позволил себе оглянуться и потерять таким образом еще мгновение-другое.

Плохо: солдаты уже успели развернуться нехорошо улыбающимися в лунном свете лицами ко мне, а карлик, оставивший в песке садовой дорожки полукруглую борозду своего разворота, обогнал их и несся, пригнувшись, вперед.

Мастера боевых искусств взлетают по деревьям вверх как белки. Я же карабкался по низко растущим ветвям, среди колючек, соскальзывая, шипя сквозь зубы и заставляя свои стонущие от неожиданной нагрузки ноги сгибаться под невероятными углами. Правая рука, испачканная в масле, чуть не подвела меня, соскользнув, – но вот уже я коснулся ногой благословенно шершавой черепицы на стене, подтянулся и развернулся назад.

Карлик, скрючившийся прямо подо мной, у подножия стены, раздвигал в широкой ухмылке рот среди свалявшихся веревочек бороды. Он не дал мне времени примериться, как бы ударить его по голове ногой: между оскаленных в улыбке зубов он вставил горизонтально свою длинную острую железку (тут я увидел, что у нее была очень удобная рукоятка) и прыгнул на то же дерево.

Он взлетал по ветвям, как бесформенная черная тень, раскачиваясь на них туда-сюда и по инерции захватывая ветки одну за другой. За мгновение он лишил меня преимущества высокой позиции, заодно перелетев на дальнюю сторону дерева, так что оно оказалось между нами.

Я не сомневался, что и на черепице у него окажутся все преимущества. Мне оставался последний шанс – успеть встретить его, пока он не вскарабкался сюда окончательно и не ухватил свою железку рукой, и попытаться столкнуть его на землю, к солдатам, которые даже с копьями не очень угрожали мне, пока я оставался наверху.

Соскальзывая, я начал огибать дерево сзади, по черепице, понимая, что уже не успеваю. Карлик оказался на ветвях даже слегка выше меня, мне пришлось чуть задрать голову, чтобы посмотреть в его тщательно затемненное сажей сморщенное лицо. И тут он странно дернулся вперед, ко мне, а потом, досадливо крутя головой, заскользил по ветвям вниз и упал бесформенной кучей прямо к ногам подбежавших к дереву солдат.

Из тряпок на его спине торчала короткая стрела с темным оперением. Солдаты тупо смотрели на нее, не шевелясь.

У меня появилось несколько мгновений, чтобы оценить ситуацию и принять решение, – может быть, целых три щелчка пальцев.

Я стоял на наклонной черепице, которой здесь крыли не только сами дома, но и стены, разделяющие город, как игральную доску, на прямоугольники: стены между дворами и домами, а также кварталами.

Пока я находился здесь, можно было целых несколько мгновений не опасаться солдат, в чьих руках были только копья, но не луки. Но я не имел понятия, сколько еще врагов разбежалось по всему дому, чем они вооружены и что стало с моей охраной. Я знал только, что у меня вдруг появился неизвестный враг, которого свалил стрелой неизвестный друг. Последний, однако, тоже находился в моем доме – или где-то поблизости – без моего приглашения.

Я попытался мгновенно окинуть взглядом темноту, с выступающими из нее круглыми очертаниями деревьев и изогнутыми, ребристыми поверхностями черепицы между ними. И увидел в свете луны невероятное зрелище.

На скате высокой крыши замер странный силуэт – высокий, гибкий, в каких-то темных тряпках. Под луной отчетливо сверкали абсолютно седые, ничем не покрытые, растрепанные волосы. Фигура, замерев под моим взглядом, стояла по-кошачьи изогнувшись, высоко подняв зад. Потом сделала странный, грациозный прыжок вбок по крыше, приземлившись без единого звука за ее углом и исчезнув из вида.

Сплю ли я или наяву вижу героиню столичных страшилок – седоволосую ведьму Чжао, спрыгивающую по ночам с крыш и пьющую кровь людей и лошадей?

И тут до меня дошло, что в руке исчезнувшей с моих глаз ведьмы было оружие, по размеру не больше, чем заточенная железка карлика. Что-то вроде палки, более чем в локоть длиной, конец которой украшал прикрепленный поперечно небольшой лук. В общем, арбалет, по виду – охотничий: оружие, из которого можно стрелять одной рукой, хоть и на очень небольшое расстояние.

Этого зрелища, которое я наблюдал не более мгновения, мне хватило. Находиться в доме с исчезнувшей охраной, где по двору топчутся солдаты с копьями, а на крышах засели седые, но шустро скачущие арбалетчики, было попросту нельзя. В конце концов, не было никакой гарантии, что стрела, свалившая карлика, не была предназначена все-таки мне, но пролетела чуть правее.

Надо было бежать.

На перезарядку арбалета уходит мгновений пять. Я использовал часть их для того, чтобы подняться на локоть вверх по наклонной черепице и бросить быстрый взгляд в передний двор и на ворота. Что ж, как и следовало ожидать, на песке двора, подальше от распахнутых ворот, чернело неподвижное тело, а у самых ворот, где еще горела масляная лампа, можно было разглядеть второе. Моя охрана была уничтожена без единого звука, пока я сидел совсем неподалеку, в круге света – и буквально у ног засевшего на крыше седого арбалетчика, который при желании мог бы прочитать через мою голову крупные черные знаки рукописи.

Я повернулся и быстро пошел – а затем побежал – по черепице. Побежал падая, сбивая коленки, делая неуклюжие прыжки – утешало то, что это жалкое зрелище хотя бы помогало сбить прицел неизвестному арбалетчику, если он, конечно, имел такие намерения.

С топотом пронесся я по черепице стены, разделявшей внешний двор и передний сад, выскочил на боковую стену, отделявшую мой дом от стоявшего без хозяина соседнего владения. И двинулся по верхушке стены дальше, на восток, в сторону Восточного рынка имперской столицы.

Бежать по черепице – особенно старой, выщербленной, заросшей травой и даже деревцами, – было не так и плохо, поскольку она ребриста и как будто предназначена для отталкивания. Если бы не одна проблема: при беге по наклонному скату одна нога все время оказывается как бы поджатой, а тело все время клонится в сторону. Отчего тело это постоянно шмякается животом на черепицу.

Я не толст, как большинство имперских жителей, гордящихся своими горообразными животами. Но я прожил в нашем прекрасном мире на удивление долго – более четырех десятков лет. Множество моих сверстников уже простились с этим миром или смирились с потерей зубов, волос, гибкости конечностей или самих конечностей как таковых. Бог Голубого Неба был добр ко мне много лет, но он явно не готовил меня к бешеным прыжкам по косой черепице на подгибающихся ногах.

И все же я продвигался на восток.

У моих ног дрожат оранжевые огоньки меж ветвей. Оттуда, снизу, слышится нежный звон струн, плывут пряные мясные ароматы из расположенных в глубине садов кухонь.

Вот девушка, на коленях склонившаяся перед сидящим у столика молодым человеком и наливающая ему вино из чайника среди мелькающих в свете ламп ночных насекомых.

А вот ее молодой человек поднимает глаза и с изумлением видит балансирущего в полутьме между ветвей несуразного человека со вздыбленной бородкой, в запачканном домашнем халате, штанах западного покроя и разодранных напрочь сапожках.

Густой запах сандалового дыма от молчаливого храма Учителя Куна. Шелковые флаги вокруг странно изгибающихся боков ступы храма Учителя Фо. Колонны храма Огня. Служители шаркают сандалиями и тревожно вглядываются туда, где я, как ночная птица, шуршу ветвями деревьев.

Ветви и огоньки, розоватые траектории мгновенного полета летучих мышей, тихое фырканье лошадей во тьме.

Звенящая и трогательная красота весенней ночи в городе – которого больше нет.

…Прыжок со стены на белый песок пустынного проспекта шириной в 130 шагов. А не сдаться ли мне попросту в руки стражи с жалобой на вторжение в дом грабителей? Но кроме карлика-убийцы в мой дом вломились два имперских солдата, пусть они и были с убийцей в сговоре. Сам вид мундиров заставляет допускать хотя бы вероятность приказа об аресте – и, соответственно, необходимости побега из столицы. А раз так, мне нужно сначала оказаться на нашем подворье, которое лежало не так уж далеко – четыре больших квартала – от дома. Значит – вперед.

Крики городской стражи, взявшей, боюсь, мой след, пока далеко. И можно даже подумать о том, что произошло.

А произошло почти то же, что с моим предшественником Мелеком, возглавлявшим закупочные операции нашего торгового дома в славной империи. Тогда, правда, охрана осталась жива. Но охрана эта не имела понятия, каким образом бедняга, отдыхавший, как и я, в охраняемом саду, был найден утром, с головой, насквозь пронзенной через глаз каким-то странным тонким лезвием.

Теперь я хотя бы знал, что произошло. Но тогда никаких мыслей о том, что случилось и кому и зачем это понадобилось, у нас с братом не было. Мелек писал нам письма – но никаких указаний на угрозу его жизни в них не имелось, если не считать загадочных строк о том, что «пришли странные и тревожные известия, которыми я займусь в ближайшее время, бросив на это все силы».

Письмо это, скрученное в трубочку, залитое воском и утопленное в невинно выглядящем сосуде с кунжутным маслом, еще качалось на боку верблюда, мерно шагавшего по Великому Пути в штаб-квартиру торгового дома, а автор его уже лежал недвижимо, скрючившись на боку, среди пробуждавшегося сада, который теперь пришлось таким странным образом покинуть мне.

– Ну и кого нам слать Мелеку на замену? – негромко спросил меня вскоре после этого брат, сидевший со мной под зревшими на ветвях золотыми персиками. – Может быть… согласишься ты сам? Ты же любишь их столицу, ты говоришь на языке империи, и даже читаешь и пишешь. Здесь для тебя, как я знаю, стало скучно. А когда из империи такого размера приходят слова о «странных и тревожных известиях», после чего написавшего их убивают… В общем, тут как раз то, что тебя немножко подбодрит.

С того разговора прошло уже полтора года, но и сегодня я знал ненамного больше прежнего.

…Последняя неприятность постигла меня, когда я уже сползал со стены, окружающей громадный квартал Восточного рынка, прибежища самых дорогих удовольствий имперской столицы. Стражи тут было немного. Квартал этот, да что там – город в городе, охранялся самими его обитателями так, что столичной страже и не снилось. А поскольку сам я был не последним из этих самых обитателей, то хорошо знал темный, не очень известный охране участок стены, где кладка была старой и расшатанной, черепица заросла травой и не скользила, и вдобавок к стене прислонилось старое дерево гинкго с его веерообразными листиками с серебристой подкладкой и корой, похожей на застывшую грязь. По дереву – вниз, и…

Я рассчитывал сползти с внутренней стороны стены на безлюдную глухую улицу, где были мои же склады простого белого шелка для отправки в громадный и ненасытный Бизант. Но именно там, под стеной, почему-то разместился на ночлег известный всему Восточному рынку персонаж, носивший откровенно фальшивое имя Удай-Баба, с ударением на последнем слоге. Профессиональный святой, то есть проповедник изобретенной им лично религии, был перманентно грязен, бородат и космат. Правда, в отличие от прочих пророков Инда и Бактрии, он был вполне нормален и разумен – стоило только присмотреться к его ехидным глазам навыкате между вывороченных красных век. Кстати, после двух-трех бесед с Удай-Бабой на темы вечности, воздаяния и плотской любви как религиозного ритуала у меня возникло неопределенное подозрение, что кроме проповедей он занят такой же, скажем так, торговлей шелком, что и я. Уж очень удобно быть человеком, которого никто не спрашивает, куда он идет, почему появляется и исчезает и с кем разговаривает.

Вот эта личность и подпирала теперь стенку, которую я переползал уже буквально на животе, выглядя при этом куда более святым человеком, чем сам Удай-Баба, то есть до невозможности грязным, с лоснящимся и исцарапанным лицом, с непокрытой головой и застрявшим в волосах сором.

Удай-Баба широко открытыми глазами следил за моим падением на мягкую землю и попытками встать затем на ноги, которые уже буквально подламывались.

Дальше, за складами, все было просто. Можно было не оглядываться назад и вверх – не гонится ли еще за мной седой арбалетчик. У меня не было сомнений, что своими летящими прыжками он легко догнал бы меня. А раз этого делать не стал, то действительно был не врагом мне, а спасителем.

Здесь, на рынке, пахло погасшими углями, закапанными застывшим уже мясным соком, и перемещались, как тени, уборщики мусора. Ковыляющий на одеревеневших ногах, изодранный и вывалянный в грязи согдиец тут никого удивить не мог – подумаешь, караванщик, выпивший еще днем лишний чайник вина и только что проснувшийся в канаве.

Так, без сил, добрался я до нашего подворья, где, как обычно, еще горели масляные плошки и полулежали на коврах редкие посетители, решившие провести здесь всю ночь.

Но далеко идти не пришлось. Меня уже у ворот перехватили сильные парни с обычно лишенными выражения, а сейчас встревоженными лицами. Похоже, здесь знали о случившемся все в подробностях еще до моего прихода. Парни буквально внесли меня под старое раскоряченное дерево, украшенное фонариками со свечами внутри. Мне навстречу спешил мой дорогой Сангак, сияя щербатой улыбкой, от которой людям, незнакомым с ним, часто становилось не по себе. Он проследил, как меня укладывают на уже ждавшие ковры и подушки, затем пощелкал пальцами единственной руки над головой.

Перед моим носом возникло пахнущее хлебом прохладное пиво в кувшинчике. Как только я прикончил его одним длинным глотком, кувшинчик буквально растаял в воздухе, и мягкие женские руки – не меньше двух пар – начали ласкать мою шею, лицо и даже макушку полотнищами нежнейшего муслина, пропитанными теплой имбирной водой. Капли стекали мне за ворот, это было щекотно и чертовски приятно.

– Скоро согреется достаточно воды для бочки, хозяин, – без выражения проговорил Сангак, чья недвижная туша заслоняла от меня луну. Он сейчас был похож на чудовище из императорского зоопарка, изловленное в низовьях Великой реки, – толстые лапы-колонны, лысая макушка между двух подвижных ушек, маленькие глазки. Оставался только рог на носу, которого Сангак был, конечно, лишен.

Тонкость ситуации была в том, что это Сангак нес перед торговым домом ответственность за то, чтобы ко мне не приходили по ночам карлики с заточенными железками в сопровождении двух солдат из неизвестной воинской части. Все происшедшее должно было стать страшным ударом по его профессиональной гордости. Не говоря о том, что от моего слова теперь зависели такие возможные неприятности, как назначение Сангака простым караванщиком, – и это в самом лучшем случае. Но мой массивный друг хорошо знал, что я не принимаю таких решений без долгого размышления, поэтому держался с достоинством, хотя не без застенчивости.

– Извини, что разбудил тебя, дорогой друг, – смиренно сказал я. – У тебя был, наверное, тяжелый день.

– Я не спал, хозяин, – негромко и сдержанно отвечал Сангак. – Я размышлял.

– О несовершенстве этого мира? – поинтересовался я, поудобнее прислоняясь к еще теплому стволу.

– Я думал о баранине, – вздохнул Сангак, все так же стоявший в ожидании моего жеста, разрешающего ему сесть. Дождавшись его, он поместился на краешке моего ковра так, чтобы я видел его лицо, нежно обнял обрубок своей левой руки правой кистью и продолжил: – Я думал о том, почему из всех скотов нашего мира именно баран так прекрасен, почему именно его мясо стоит выше всех прочих. Оно не расплывается на зубах в кашу, как у какой-нибудь мелкой птицы, и не делится на толстые жилы, как у быка. Оно как раз правильное для зубов и языка. А аромат! Вот только как мне добиться аромата настоящего барана, к которому мы с вами привыкли дома, который мне и сегодня постоянно снится? Что не так с баранами здесь, в этом проклятом городе? Почему лучшее, что в этой империи можно сделать с бараном, – это поступить с ним так, как это делают люди Инда?

– Обвалять в имбире с чесноком, смешанными с кислым молоком, и оставить на ночь? А потом долго запекать в глине?

– Именно так, хозяин, – с той же осторожной сдержанностью проговорил Сангак. – И, кстати, хотя я знаю ваши привычки – не есть много по ночам, но если вы захотите чего угодно, вообще чего угодно, включая и плов, то вся кухня на ногах и давно ждет вашего приказа… Но я подозреваю, я даже уверен, что вы закажете…

– Фрукты, – подтвердил я.

Сангак в этот же миг снова защелкал пальцами у себя над головой, как танцовщик из Дамаска, и через мгновение у меня под носом слабо повеяло ароматом настоящей согдийской дыни, благополучно пережившей зиму. Она бы буквально плавала в тягучем соке, если бы не была переложена кусочками льда. Сангак в очередной раз оправдал свою репутацию.

– Можешь ли ты представить, друг мой Сангак, что меня этой ночью посещают совсем другие мысли, не о баранине, – дал я ему сигнал к началу серьезного разговора. – Но я вижу, что ты был предупрежден о моем приходе, если успел распорядиться даже нарезать дыню…

– Букар поднял тревогу, увидев убитых охранников – двух на воротах, одного в караульном помещении у кухни, – бесстрастно начал докладывать Сангак. – И не обнаружил вас нигде в доме. Послал всадника ко мне сюда. Я немедленно отправил к вам «умниц». Они уже, думаю, прибыли в ваш дом и работают. Тем временем я тут немножко подумал и решил, что если вам пришлось по каким-то причинам скрыться из дома, то вы либо будете таиться где-нибудь до утра, либо – сразу появитесь здесь. Ну либо же – что-то похуже, и утром надо идти к городской страже. Но я отдал все распоряжения, исходя из лучшего. И усилил охрану по здешнему внешнему и внутреннему периметру. Которая мне вскоре и доложила, что вы идете сюда пешком через площадь для представлений… Далее, Букар тоже здесь. В ожидании вашего появления.

– Что ж, поговорим пока с Букаром.

Сангак снова сделал танцевальные движения единственной рукой над головой, и к нашему дереву из тени под стеной двинулась фигура моего провалившегося охранника. Голова его металлически отблескивала сединой.

Как и Сангак, хорошо меня зная, он не тратил времени на извинения, а молча ждал вопросов.

– Извини, что доставил тебе столько хлопот этой ночью, – сказал я, и от такого издевательства сероватое в свете луны лицо Букара стало попросту белым. – Начнем вот с чего: что именно ты услышал, что именно заставило тебя подняться и посмотреть?..

– Шуршание, господин. Откуда-то сверху, – отвечал мой воин после небольшой паузы. – Похоже, что это было на крыше вокруг переднего сада. А потом шаги и топот – тоже сверху. Я выбежал сначала в караульную и увидел, что Аспанак лежит лицом вниз и из-под него течет кровь. Потом я побежал в вашу спальню, где вас не было, по дороге поднял людей, побежал к воротам…

– Через передний сад? – перебил его я.

– Да, господин.

– И что было в этом саду?

– Ничего, – отвечал Букар после короткой паузы. – Хотя видно было, что вы именно там только что были. Ваша рукопись лежит, лампы горят, курения еще дымятся… И были следы на дорожке. Много. Я их обошел стороной.

– Дальше.

– Дальше я подошел к воротам и увидел двух убитых. Вгашфарна и Девгона.

– Как они были убиты?

– Вгашфарн – длинным тонким острием в глаз, – еле заметно содрогнувшись, сказал Букар. – Как и Аспанак в караульной. А Девгон – у него была сломана шея. И всё.

– Как это – всё? Больше никаких убитых не видел? И вообще кого-либо?

– Нет. Никого.

– Совсем никого? Как интересно… Значит, это всё?

– Почти, господин… Мы начали искать вас по всему дому. И когда не нашли, я вскочил на коня и понесся сюда, через город, во весь дух. Стража меня догнать и не пыталась. У них нет таких коней.

Но в глазах Букара, как я заметил, было какое-то сомнение.

– Что ты еще видел, дружочек? – поддержал я его.

– Вы не поверите мне, господин… Но это шуршание на крыше… Я, естественно, после этого был особенно внимателен к крышам – и увидел… Оно мелькнуло над черепицей у края дома, того, который выходит на восток…

– Оно – это что?

– Это был не человек, – тихо сказал Букар.

– А что же это было? Из императорского зоопарка разбежались тигры?

Букар тяжело вздохнул и, помня, что я люблю факты и не люблю преждевременных выводов, ответил:

– Фигура. Не мужчина, не женщина. Прыгала по крыше. Седые длинные волосы. Черное лицо. Двигалась не так, как движутся люди. Я видел ее буквально мгновение. Шла на восток, по черепице.

Сангак шумно выдохнул и замер, ожидая моей реакции. Он хорошо знал, что я думаю, когда моим людям мерещатся демоны, духи и дэвы. Или известная всей столице ведьма Чжао.

– Как же она двигалась?

Букар, после раздумья, опустился на четвереньки и попытался сделать странный прыжок боком.

Не было сомнений – он видел то же самое, что и я.

– Спасибо, дорогой мой Букар, – сказал я после паузы. – Ты все сделал правильно. Мы еще поговорим. И – мне очень жаль, что наши с тобой друзья погибли.

Букар подождал мгновение, как бы не веря своему счастью, потом издал что-то вроде глубокого вздоха и проворно убрался из-под дерева.

Сангак, очень даже заметивший, что ему пока никто не сказал «ты все сделал правильно», молчал.

– Что ж, – после долгой паузы подвел итоги я. – Букар услышал мой побег по черепице. Все, что было до того, происходило исключительно тихо. И это интересно. Без малейшего звука уничтожить трех воинов – это сильно… Сначала убили Аспанака в караульной, конечно. Это сделал карлик, один. Пробрался по той же крыше, упал на шею сверху, ударил этой штукой в глаз.

– Карлик? – выпучил глаза Сангак.

– Тебе не очень было бы приятно с ним встретиться, уверяю тебя… Дальше он прокрался к воротам, дал сигнал двум солдатам. Когда в дверь стучат обыкновенные солдаты при оружии, это не вызывает подозрения, но здорово отвлекает. Охранник начинает говорить с ними, и тут сзади крадется тот самый карлик… Вгашфарна и Девгона убивали одновременно, так, что они не успели издать и звука. Одного – карлик – своим длинным орудием, второго – один из солдат, значит, умеет быстро ломать шеи – тоже интересно. Собственно, для этого солдаты и понадобились, карлик бы один не справился, и, кстати, это были все-таки не солдаты. И все это время я спокойно сидел в переднем саду, и хотя, может, и слышал какое-то движение у входа, но… На то и ворота, чтобы в них стучали, спрашивали дорогу или еды – знакомые, нормальные звуки… Далее, Сангак. Труп карлика исчез. И солдаты исчезли. Значит, они его унесли. Причем очень быстро. И скрылись без следа. Поскольку после моего бегства им больше нечего было делать в доме, в котором уже поднялся шум и крик. Значит, опять же, не настоящие солдаты.

– Ах, вы убили этого карлика, – с явным облегчением сказал Сангак.

Я не стал его разочаровывать. Как не стал рассказывать и еще об одном факте – что седоволосое создание на крыше двинулось, судя по словам Букара, на восток. Но и я шел туда же. Тогда возникал вопрос: почему это странное создание шло за мной, но не догнало меня? Меня, передвигавшегося по черепице далеко не с юношеской ловкостью?

– Итак, Букар выбежал в сад, когда я ушел, а карлика уже унесли, – продолжал я.

– Но как же, если этот болван, судя по всему, все-таки вас видел и принял вас не иначе как за саму ведьму Чжао на крыше, – возразил Сангак.

– Искренне надеюсь, что обо мне он не сказал бы «не мужчина, не женщина, вообще не человек», – покачал головой я. – Нет, там, наверху, был еще кое-кто, кого я видел и сам, иначе я бы не убегал из дома, Сангак. И у него был арбалет… Вот что: пусть «умницы» утром, когда рассветет, посмотрят на всех крышах, и вообще пусть охрана с этого дня учится смотреть, что происходит там, сверху. И – спасибо, Сангак. Дыня была великолепна.

Мой друг, опять-таки понимая, что окончательная оценка его ошибок или достижений – впереди, все же слегка расслабился.

– Ваша комната ждет вас, – басил он, топая рядом со мной. – Бочка с горячей водой уже должна быть готова. Лежанка застлана тонким имперским льном, как вы любите. Вам понадобится массаж сейчас и массаж утром, и все равно после такого приключения будет болеть все тело, уж поверьте мне… Жаль, что вы не можете массировать сами себя – мы все, кому приходилось испытать ваши руки на себе, куда счастливее вас…

Дальше меня, чуть не заснувшего в бочке, буквально перенесли в комнату, где я провел ранее немало счастливых ночей во время прежних приездов в столицу, когда еще не возглавил здесь все наши торговые операции. Я начал снова прокручивать в голове сказки о страшной старухе Чжао, скачущей в лунные ночи по крышам. А буквально в следующее мгновение сияло уже не утреннее, а чуть ли не полудневное солнце, смирный Сангак лично вручал мне нечто мягкое, теплое и слегка провисающее в руках, закутанное в тонкое хлопковое полотенце, из-под которого пробивался лучший в мире аромат только что выпеченного в тандуре хлеба. У моей постели стояла также мисочка с крупными, одна к одной, полупрозрачными ягодами белого тутовника.

2. Рука Сангака

Солнце раскаляло полосатые полотнища, переброшенные над нашими головами между вторыми этажами задней части подворья, возле многочисленных кухонь Сангака. Все были на ногах – повара стучали ножами, жившая у нас великая самаркандская танцовщица Меванча на галерее пыталась прижать ко лбу собственную ногу, уверенно стоя на другой. Рынок по ту сторону зданий отдаленно гудел голосами людей и верблюдов, жалобами флейт и тонким звоном колокольчиков.

Одетый в чистую, разглаженную горячими камнями, короткую, до бедер, тюркскую курточку плотного льна и длинные штаны простого шелка, заправленные в новые мягкие сапожки взамен уничтоженных накануне, я вместе с Сангаком и несколько более значительной личностью – старым Юкуком – слушал новости из моего обесчещенного дома.

Юкук был высок, сух, неприятен на лицо, говорить почти не мог, лишь шептал – отчего возникает такая болезнь, для меня было загадкой: маленькие демоны, живущие в горле, или склонность к слишком горячему супу? Вдобавок взгляд его водянисто-голубых глаз был невежливо упорен. Юкук также отличался спокойствием, немногословием и умением слушать. В чем, собственно, и состояла его главная работа в нашем торговом доме – слушать, просеивать множество информации и спокойно, терпеливо отбирать из нее ту, которая несколько выходит за рамки шелкоторговли как таковой. А также делать выводы и обсуждать их только со мной и ни с кем больше.

Сангак боялся его как песчаной бури, и так же относились к нему все остальные, даже те, которые не вполне понимали, чем Юкук, собственно, в нашей торговле занимается.

Итак, докладывали «умницы», в доме у меня все было уже в относительном порядке. Квартальный надзиратель принял к рассмотрению дело о тройном убийстве и вторжении неизвестных грабителей в дом уважаемого торговца с Запада, который в этот момент находился в доме у известной певицы в квартале Пинкан (тут я слегка поморщился). Певица, друг нашего дома, предупреждена, ей заплачено десять связок монет и штука лазоревого, тонкого до прозрачности шелка из Сучжоу, – поспешно добавили мне.

Надзиратель сообщил также моим «умницам», что одного преступника видели – невысокого худого человека не вполне молодых лет с торчащей вперед бородкой, очевидно – иностранца, он убегал по крышам в восточном направлении и поднял на ноги людей из нескольких домовладений и даже храмов. Его ищут и без сомнения схватят (тут я смиренно покивал головой).

Похороны моих погибших охранников были назначены на сегодня, и письма и деньги их родным уже укладывались в верблюжьи сумки следующего домой каравана.

Но в остальном доклад «умниц» был удручающе пуст. Почти ничего, кроме того, о чем я уже и сам знал или догадывался, они не рассказали.

Итак, отпечатки бесформенных войлочных армейских полусапог – два комплекта, у ворот и в переднем садике. Еще был третий комплект отпечатков на песке двора, очень странных, маленьких, будто бы детских, но широко расставленных ног. Следы крови у дерева, по которому мы с карликом карабкались вверх. Сорванные мох, трава и потревоженная пыль на черепице именно там, где им и положено было быть. То есть у ворот, над караульной комнатой (следы карлика), на восточной стене (мои). А также – тут я начал слушать очень внимательно – сбоку крыши галереи для приемов гостей. Я мысленно кивнул: отличное место, туда не проникает свет луны, его не видно снизу из-за разросшихся кустов азалии. Зато оттуда хорошо видны оба сада и многое другое в придачу.

Итог: три мгновенно и без сопротивления убитых согдийских воина, каждый из которых в нормальном бою мог бы легко уничтожить трех-четырех противников.

Больше – ровным счетом ничего.

– Что-то немного мы узнали, Сангак, – сказал я, поглаживая бородку. – Если не считать того, что теперь мы понимаем, как был убит мой предшественник Мелек. Это был не нож, Сангак, а тонкое острие, в обычное время, возможно, прячущееся в бамбуковом стволе длиной в локоть. Так что это мы теперь знаем. Но не знаем, почему он все-таки был убит. Ну, из трех загадок, получается, раскрылась одна – тоже неплохо.

Третьей загадкой Мелека, которой я неустанно мучил всех своих людей, был войлок. Мой предшественник был, кроме прочих достоинств, прекрасным торговцем. Тем более поразил нас, разбиравших его дела, целый громадный склад, забитый товаром, никак не относившимся к основному профилю нашего дома: войлоком, толстым и тонким.

Когда мы подняли денежные записи, оказалось, что закупка войлока у тюрков Великой Степи, пусть и по хорошей оптовой цене, чуть не разорила в какой-то момент весь наш дом, по крайней мере ту его часть, что оперировала в Империи. Мы с братом войлока не заказывали. А больше записей не было. Кому собирался продавать этот товар мой покойный друг, оставалось загадкой. Не говоря о том, что речь шла об очень неприятном товаре, имевшем обыкновение впитывать влагу буквально из воздуха и вообще требовавшем внимания.

Но никакого решения загадки войлока ни у кого пока не было.

– Что ж, – продолжил я, – Юкук дает задание: «языки и уши» начинают собирать базарные сплетни насчет карликов, которые убивают. Они ведь должны быть известны кому-то в славном столичном городе, кто хотел бы нанять лучших убийц. Так что у нас нормальная ситуация: клиент ищет исполнителя. Вот пусть и ищут. Авось повезет.

«Умницами», как нетрудно догадаться, мы звали тех, кому следовало работать скорее головой, чем руками и ногами. А «языками и ушами» в нашем торговом доме называли тоже «умниц», но особого рода – талантливых собутыльников и болтунов, которые умели долго и терпеливо говорить о чем угодно и с кем угодно в винных лавках столицы.

Были также «добрые дядюшки из Янчжоу» – почему именно оттуда, никто уже не помнил. «Дядюшки» работали с просвещенными дамами, заправлявшими кварталами наслаждений, слушали их рассказы о клиентах и таким образом выявляли респектабельных чиновников, в пух и прах протратившихся на прекрасных столичных женщин. Счета наиболее перспективных чиновников уплачивались нами, благодаря чему мы потом узнавали многое из жизни ведомств, в которые счастливые чиновники приходили ежедневно к рассвету, ожидая ударов барабана и открытия ворот. Вообще-то чиновники эти были полезны прежде всего потому, что закупку шелка наш дом вел именно через имперские ведомства, прямая торговля этим товаром была запрещена. Но они могли рассказать и много чего другого.

Стоит ли говорить, что и «дядюшки», и «языки и уши» понятия не имели, на кого в конечном счете работают. Для этого в имперской столице мы открыли якобы совершенно независимые торговые дома.

– И «дядюшек» задействуем тоже, – добавил я. – Ты хочешь что-то сказать, Юкук?

– Спросить, господин, – прошелестел он. – Вы видели карлика, я нет. Вы говорите – он убийца. Хорошо. Но какого племени?

– Хань, – сказал я. – Местный.

– А солдаты?

– Тоже. Обычные на вид солдаты. И тоже ханьцы. Ты пытаешься выяснить, не подослали ли их наши, согдийцы? Да, конкуренты могли бы нанять карлика.

Юкук кивнул головой. Напряжение, витавшее над нами наряду с ароматом баранины, не проходило. Дело в том, что, пока не было известно практически ничего, мы не могли исключить и вариант предательства, в том числе одного из двух моих ближайших помощников, сидящих в данный момент рядом. Оба знали, что покушение заставляет меня сейчас обдумывать, среди прочего, и смену охраны – с людей Сангака на «невидимок».

«Невидимки» были моим личным боевым резервом. Они никогда не появлялись на подворье, они жили среди караванщиков на западной окраине города, уже за внешней городской стеной. Никто не знал, кто из довольно многочисленных караванщиков относится к этой анонимной гвардии главного представителя торгового дома, то есть в данном случае моей. Неизвестно было также, сколько их. Но все знали, что то были не просто воины – а люди, легендарные в Самарканде и за его пределами, способные убивать подручными предметами или голыми руками, быстро и беспощадно. Находились они вдали от Восточного рынка по единственной причине – чтобы Сангак или любой другой на его месте знал, что у него нет монополии на организацию охраны как меня, так и всех торговых операций дома.

Шепотом передавались среди наших людей слухи о том, как лет сорок назад один из предшественников Сангака был подкуплен конкурирующим домом. И тогда «невидимки» без какого-либо оружия ворвались на подворье среди бела дня, на глазах у публики начали укладывать на землю целый десяток охранников несильными, но точными ударами кулаков по голове. Тем временем двое из них, обнаружив предателя на кухне, с пугающей быстротой, за какие-то мгновения, отрезали ему голову двумя кухонными ножами на глазах у поваров и побежали вон, бросив по дороге голову в котел с супом, дымившийся на улице среди остолбеневших посетителей. Ресторан пришлось закрыть на целый год…

– Итак, начнем с карлика, авось узнаем что-то еще, – продолжал я. – Да, вот что. Скажи мне, Сангак, чем мы обидели ведьму Чжао?

Мой друг фыркнул, считая сказанное хорошей шуткой. Никто не спорит, что ведьмы и духи существуют, но моим людям было давно запрещено списывать на ведьм, демонов и колдунов все недочеты их работы, и Сангак это знал не хуже других.

– Ну посуди сам: что нам остается, если заняться больше нечем? Давай доставим себе удовольствие и займемся ведьмой Чжао, – приятно удивил я его. – Но тут нам нужен, пожалуй, книжный человек, то есть Маленький Ван. Пусть он пороется в свитках и расскажет нам все, что можно и нужно знать про эту седую любимицу чанъаньцев. И пусть «языки и уши» тоже про нее поспрашивают, эта тема не хуже вина развязывает языки. Узнаем много забавного…

После нашего разговора состоялась церемония моего торжественного выезда с подворья. Пепельно-серый жеребец был, оказывается, уже доставлен из дома к коновязи у въездной арки, выгнутой дугой и украшенной строгими черными иероглифами. И вот сейчас его вели ко мне между отдыхавшими в тени едоками. Они, запрокидывая головы, восхищенно ласкали глазами ферганского красавца, за которого любой вельможа столицы отдал бы какие угодно деньги.

Ритмично звенят колокольчики на узде. Грациозно переступая тонкими ногами, мой конь, укрытый свисавшей до колен попоной серебристого шелка, кивает гордой головой, милостиво позволяя мне подняться в седло со стременами модного образца – с плоской нижней перемычкой, на которой нога стоит прочнее.

И – взлет в седло. И – выпрямленная спина. И вот мой красавец, торжественно ведомый Сангаком, трогается с места среди тихих вздохов окружающих.

У ворот меня ждали двое сопровождающих, чьей единственной задачей было сделать мой выезд еще внушительнее. Сколько жителей имперской столицы искренне считает, что ехать в одиночку есть принижение их ранга… И вот уже наша троица, неспешно выплыв из главных ворот рынка, вливается в стучащий копытами широкий поток всадников на белом песке, между рядов яблочных деревьев одного из проспектов Чанъани. Сангак же неподвижно стоит у ворот, почтительно сложив, в местном стиле, правую ладонь с обрубком левой руки.

Левую руку Сангака я в последний раз видел ровно четыре года назад – чуть подергивающийся у копыт его коня обрубок, возле которого почти черная кровь быстро превращалась в серые пыльные шарики. Сангак же в этот момент невозмутимо, как будто так и надо, оглядывал облако рыжей пыли, в котором скрывались один за другим тускло-серые, блестевшие металлом спины имперских всадников, только что налетевших на него.

Это был пятый, последний день битвы, когда на поле вдруг начало происходить множество событий одновременно. И это был последний скоростной прорыв одного из моих маленьких отрядов через имперские боевые линии. Работа наша была закончена, дело оставалось доделать кавалерии «черных халатов» и согдийской пехоте.

Сангак за мгновение до этого прикрывал наш прорыв, отбиваясь от неожиданно налетевших и не понимающих, кто и куда скачет, имперцев. Он проделывал это уже два десятка раз, каждый раз от него буквально разлетались серые всадники – и Сангак упивался своей непобедимостью.

За месяц до того я извлек его после долгих неприятных разговоров с «черными халатами» из городской тюрьмы. Сангак считался ими опасным бунтовщиком, чуть ли не побочным сыном Гурака, последнего до прихода «черных халатов» правителя Самарканда, который доставил им множество неприятностей – но потом сдал, все-таки сдал обреченный Самарканд.

Я же подозревал, что Сангак был не бунтовщиком, а обычным городским бандитом, причем склонным к чрезмерному насилию – за что я и сделал его сразу десятником моего спешно собираемого по просьбам «черных халатов» отряда, где требовались люди особых способностей.

Сангак, отдышавшийся на свободе пряным летним воздухом и отъевшийся у моих поваров, оказался несравненной боевой машиной, которую не брали ни стрелы, ни мечи. Он знал, что с ним никогда и ничего не может случиться. Он всегда был острием клина, срезавшего край имперских конных порядков и позволявшего моим отрядам, с их лучшими в согдийской армии лошадьми, проноситься по своим делам сквозь ряды имперцев и обратно, и снова туда, и снова обратно.

Итак, это был наш последний рейд, и Сангак только что на моих глазах нетерпеливыми взмахами той самой левой руки подгонял моих отставших всадников. А дальше – пыль, грохот, и вроде бы ничего не изменилось, вот только…

Какая удивительно красивая работа Бога Небесного – человеческая рука: она выгибается туда и обратно, у нее пять гибких пальцев с круглыми прочными ногтями, созданными для полировки и чистки. Чувствительные розовые подушечки ладони – для поглаживания прохладных женских бедер. Неповторимый рисунок линий на этой ладони. Десятки маленьких аккуратных косточек и мышц, чтобы сжимать уздечку или поднимать увесистый свиток шуршащего шелка… И вот это чудо бессмысленно дергается в кровавой грязи; взмахнувший за мгновение до того мечом имперец скрылся – не догонишь, да и незачем, а сзади из пыли, как жуткое шествие рыб, уже выплывает новый ряд покрытых чешуей воинов.

Я подскакал к Сангаку, ухватил уздечку его коня, дернул.

– Сейчас догоню, хозяин, – успокаивающе отмахнулся он от меня левой рукой, залив мне лицо потоком ярко-алой крови. И замер, глядя на это необычное зрелище. Потом перевел взгляд на то место, откуда кровь брызгала яркими злыми струйками.

Я рванул повод снова.

– Надо ее подобрать, – без выражения пробормотал Сангак, указывая глазами на руку в пыли. – Простите, я сейчас.

– У тебя времени – половина песочных часов, потом вытечет вся кровь, вперед, вперед, – сквозь зубы сказал я, продолжая дергать за повод.

Сангак расширил глаза и послушно кивнул, мы страшно медленно поехали вперед сквозь пыль и грохот. И вот уже перед глазами раскинулась невыносимо сиявшая полоса расплавленного металла – река Талас. Перед нами был чистый, безлюдный берег. Я обернулся – шагах в трехстах сзади к воде, все убыстряясь, катился ощетинившийся металлическими остриями грязный вал имперцев.

Я заставил Сангака проехать еще немного, потом буквально стащил его с седла. Он беззвучно шевелил серыми губами.

Каждый стоящий хоть чего-то армейский лекарь знает, что отрубленную конечность надо прижечь мечом, раскаленным в костре, потом залить смолой. Но у меня был только меч – и ни костров, ни смолы.

– Совсем не болит, – успокоил меня Сангак, предъявляя продолжавший брызгать струйками крови обрубок.

В человеке две крови, темная и светлая. Темная течет медленно, и остановить ее нетрудно. Светлая уходит мгновенно, и часто никакие повязки не могут преградить ей путь.

Я резко затянул на остатке запястья Сангака ремешок от моей фляги. Саму флягу с теплым от жары красным мервским вином поднес к его губам и заставил Сангака выпить половину, остальным вином пропитал чистую часть своей головной повязки мягкого хлопка и начал мыть обрубок, подбираясь к его верхушке. Рука была аккуратно срезана по запястью, сбоку болтался скрутившийся уже лоскут кожи, но один белый, испачканный кровью осколок еще торчал.

– Сейчас будет очень больно, и постарайся не драться, – сказал я, доставая нож. Сангак оскалился в глупой улыбке.

Через пару мгновений он уже не улыбался, глаза его расширились, губы стали попросту белыми. Я отрезал осколок, еще раз прошелся тряпкой с вином и скрутил ее в новый жгут.

Как поступает кровь, если ей некуда больше выливаться? Я знаю только, что, пока она течет наружу, человеку не так больно, но, если остановить ее поток, раненое место начинает распирать изнутри. Кровь ищет себе выход. Оставалось надеяться, что главное – что она теперь останется внутри тела, а тело, это волшебство Господне, само лечит себя.

Красные струйки окончательно перестали брызгать, я смог натянуть лоскут кожи на обрубок сверху, укрепить его повязкой и подумать, что тут нужна не смола, а иголка с ниткой – но не сейчас, а после смены жгута и новой мойки вином. Сангак сидел, превратившись в какой-то бесформенный мешок, и без перерыва кивал головой. Тело его уже перестало игнорировать боль, но, по моему опыту, настоящая боль еще была впереди, и не один день. И мне нужны были кое-какие корешки, чтобы она стала тише. А до них надо было еще доскакать.

Сангак сам взгромоздился на коня и, так же качая головой, проехал несколько тысяч шагов до палаток, где уже стоял многоголосый стон и хрип.

Я сбросил раскалившийся шлем на руки двум оказавшимся здесь воинам моего отряда – и остался в этом страшном месте на две недели.

Я был, наверное, единственным командиром во всей армии, кто лечил своих воинов сам. Начиналось все с того, что я понял, как важно быстро вычистить и завязать рану самому, не дожидаясь лекаря. Среди грязи боевых полей иногда любая рана, даже царапина, означала медленную смерть. И вот оказалось, что у моего отряда потери среди раненых куда меньше, чем у других.

Затем я подумал, что человек, сам перевязывающий своих солдат, может рассчитывать на их верность – а это для нашего торгового дома никогда не было лишним. Но главное – мои руки и голова еще помнили то, чему научились за год до этой битвы, и как будто сами делали что-то мне самому не совсем понятное. Я медленно вел пальцами по телу раненого, в какой-то момент они сами нажимали на него – и кровь останавливалась. Я разминал руками шею воина, представляя себе, как освобождаю ему внутренний поток крови, – и голова у него переставала болеть.

Ко мне в результате несли всех воинов, как «черных халатов», так и своих, согдийцев. Я спал там, где падал, ел не помню что среди жуткой вони мочи, кала и разлагающихся ран.

Но у Сангака ничего не разлагалось. Через неделю после битвы он, с обвисшей мешками кожей, заросший щетиной, жуткий, мог уже есть даже свое любимое мясо.

– Я больше не воин, – отрешенно сказал он мне, аккуратно, двумя пальцами правой руки перекладывая на коленях только что заново завязанный мной обрубок левой.

– Что ж, еще можно быть торговцем, как я, путешественником. Увидишь дальние страны, интересных людей. И их даже необязательно будет убивать или грабить, – развлекал его я разговорами. – А потом – не придумать ли нам полукруглый, маленький, длинный щит на левую руку, заходящий за локоть и надевающийся сверху вот так, – показал я.

– Но он же будет соскакивать вперед, – задумался Сангак, и этим разговором я занял его надолго.

Уже через полгода он был отправлен нами в империю, тогда еще – простым охранником каравана, и скоро осел в имперской столице всерьез и надолго. А потом он получил пост главы охраны представительства в Чанъани и прилагавшуюся к этому должность хозяина ресторана.

И это изменило его жизнь полностью.

Если быть точнее, изменил эту жизнь всего-навсего один мальчик родом из города Чача. Мальчик, делавший в тандуре хлеб совсем в другом ресторане, на другом конце нашего рынка.

Сангак же, который поначалу относился к своему ресторану не очень всерьез – ну максимум как к месту, где по уши занятый работой согдиец может по-человечески поесть, – все же задумывался, почему еда здесь хоть и неплоха, но никак не похожа на то, к чему он и все мы привыкли в прекрасном Самарканде. Да вот хоть хлеб, просто хлеб, ловко вытаскиваемый из жаркого тандурного жерла, был хоть и хорош, но непохож, совсем непохож на то, что можно было за сущие гроши купить дома.

Сангак начал ходить по согдийским и тохаристанским ресторанам по всей имперской столице – так, по его словам, он давал голове отдых. И однажды, к собственному изумлению, обнаружил нечто, отчего в его отдохнувшую голову хлынул целый поток воспоминаний о родине. И делал это хлебное чудо ничем не примечательный мальчик.

А дальше произошло – если я правильно понимаю рассказ Сангака – следующее.

Над мальчиком, отдыхавшим на корточках у теплой стенки на зимнем солнышке, нависло что-то громадное, закрывающее свет.

– И как же ты это делаешь, парень? – ласково поинтересовался незнакомец, прижимавший к животу лепешку левой рукой (с завернутым рукавом) и отщипывавший от нее кусочки мясистой правой пятерней (корочка тихо похрустывала).

Здесь надо сказать, что взгляд Сангака, как и все его лицо, с бритым черепом и характерными складками кожи, производят своеобразный эффект. Особенно когда он улыбается: улыбка Сангака действует на незнакомых с ним людей, тем более нервных, не очень хорошо. Мальчик, я думаю, был не вполне уверен, что сейчас с ним произойдет, – то ли ему подарят сахарного человечка, то ли одним ударом кулака вгонят в землю по плечи.

– Дело в хворосте, – извиняющимся голосом объяснил он. – Здесь ведь другое дерево, оно дает другой по вкусу дым.

– И что же ты сделал насчет хвороста? – скорбно продолжил допрос Сангак.

– Я нашел кусты, чей дым очень похож на наш, – поторопился ответить мальчик. – К югу от городской стены.

– А, – почти прошептал Сангак и некоторое время после этого, с полуоткрытым ртом, кивал головой своим мыслям. Мальчик под стеной, затаив дыхание, боялся сойти с места.

Через неделю после этого он стал богаче, перейдя хлебопеком к Сангаку. А Сангак, начиная с этого момента, открыл для себя новый и завораживающий мир.

3. Яшмовый Браслет

«Дрожь означает, что женщина желает продлить соитие;

Когда дыхание женщины прерывается, это означает, что ее охватила страсть;

Когда женщина кричит, это значит, что она испытывает великое наслаждение;

Когда женщина стонет, это означает, что яшмовый жезл достиг предельной глубины, и она начинает испытывать безграничное удовольствие;

Когда женщина скрипит зубами и дрожит всем телом, это означает, что она хочет продолжать соитие как можно дольше».

Со вздохом откинулся я на подушки и опустил на колени свиток с этим замечательным текстом. Он так и пролежал целые сутки на моем ложе в саду, не тронутый ни побывавшей здесь городской стражей, ни – тем более – особо почтительной, подавленной случившимся охраной.

Сегодня я не без печальной усмешки вспоминаю, что после возвращения в дом, притихший после похорон моих людей, я, сам того не сознавая, попытался вернуть время назад. Это же так просто: не было никакого карлика-убийцы, никакого побега по шершавой черепице, ночной сад по-прежнему остается самым безмятежным и тихим местом на свете. А сам я так и сижу на шелковых коврах среди круга теплого желтоватого света от масляных плошек и вожу пальцем по ароматной хрустящей рисовой бумаге, крапленной золотом.

Я не мог похвастаться такой же коллекцией, как знаменитый Ни Жошуй, в чей дом не проникал солнечный свет из-за свитков, громоздившихся на подоконниках: говорят, их у него было тысяч тридцать. Я и читаю-то на этом строгом и элегантном языке медленно, постоянно спрашивая у какого-нибудь местного грамотея точное значение того или иного знака: сколько их в этой стране, тысячи или десятки тысяч, не знает никто. И каждый дочитанный до конца текст для меня – маленькая победа.

Этот же свиток был победой сам по себе, изысканным даром любви от женщины, которая вошла недавно в мою жизнь, – так, будто ее принес сюда сладостный весенний ветер Чанъани, который нес среди темных кирпичных стен и серых черепичных крыш ароматы мускуса, сандала, алоэ и камфары в бессчетных изысканных сочетаниях.

Как жаль, что нельзя запомнить запах, – его можно только узнать. Но ароматы этого города мне не удастся снова услышать никогда. Когда самая знаменитая распутница города по прозвищу Благоухание Лотоса выходила за порог своего дома, шутили злые люди, то за ней следовал рой пчел, принимавших ее за цветок. Чанъань была прекрасна, то был город возвышенного любовного томления – и весьма телесной и легкой любви. Ее жители рассказывали друг другу множество веселых историй – например об оркестре из пятнадцати девушек, которые перед свадьбой одной из них (впрочем, и после таковой) по очереди приходили в постель к жениху, говоря, что обычай «попробовать невесту» – якобы часть «тюркского брака», а чем жених хуже невесты?

Что-то подобное проделала и со мной очаровательная придворная дама по имени Лю.

Если при первых императорах славного дома Тан – ну хотя бы при невыразительном Гао-цзуне и великом воине Тай-цзуне – нравы двора были суровы, и придворные дамы не так уж часто вырывались за ярко-алые стены дворца, то сейчас был совсем иной век.

Мы познакомились с Лю в одной из моих лавок, куда я зашел с начальственным визитом, и разговорились о тохаристанском и хутталянском шелке, знаменитом своими желтыми и красными полосами на зеленоватом фоне. При второй встрече там же Лю каким-то образом навела меня на разговор о целительстве (узнала обо мне все у продавцов?), и кончилось все ее просьбой избавить от болей в плече. Боли оказались несуществующими, а деликатный сладкий стон ее от первого же прикосновения моих пальцев был просто восхитителен. И вскоре она уже привыкла появляться у меня каждый четвертый день недели и уходить гораздо позже вечернего удара барабана – придворные дамы могли себе позволить многое.

Я не сомневался, что для придворной дамы ее ранга общение с богатым западным торговцем, да еще и с репутацией целителя, было не только допустимым, но и престижным, – все, что исходило с Запада, в империи было предметом всеобщего восторга. Иначе, подозревал я, наше общение там же, в лавке на Восточном рынке, и закончилось бы.

В искусстве любви самым выразительным были ее руки. Они гладили мою спину сначала медленно и сладостно, потом все быстрее, будто пытаясь ее разорвать, и, наконец, эти руки судорожно вжимали мое тело между ее жадно раздвинутых ног.

Однажды Лю пришла, как мне показалось, с сестрой-близнецом. Они были удивительно похожи – одного роста, одного сложения: щедрое, скажем так, тело, но не лишенное гибкости в талии.

Я и сейчас помню, как шел им навстречу по садовой дорожке: они были словно две раскрашенные керамические статуэтки, из тех, что кладут здесь в могилы. Одинаково белые лица, одинаковые прически, как чуть закругленные крепостные башни. Обе пытались отвернуться от весеннего ветра – одна чуть наклонилась вправо, другая влево, их спускавшиеся полукругом к песку золотистые накидки трепетали, как знамена у храма Учителя Фо.

– Я привела вам подругу, – без особой застенчивости сказала мне Лю, продолжив речь восхитительно двусмысленной фразой: – После ваших рук у меня стала подвижнее спина. Может быть, вы поможете и ей. Я была бы так рада.

– Как зовут подругу? – вежливо поинтересовался я, пытаясь сообразить, правильно ли я понимаю то, чего от меня ожидают.

– Юй Хуань, – ответил мне странный голосок с неповторимым шелковым тембром: тихий, почти шепот, но абсолютно отчетливый. – Что означает «яшмовый браслетик».

И, как бы в подтверждение, она покрутила на запястье браслет из особого, розового нефрита. Довольно дешевого, несмотря на редкость, но, как известно, именно такой любила прекрасная возлюбленная императора Ян Гуйфэй. А значит, и половина жительниц столицы.

– И кто же вы, уважаемая госпожа Юй? – любезно поддерживал я беседу, ведя обеих к длинному павильону, стоявшему в третьем, дальнем дворе и служившему местом наших с Лю забав (туда меня направила сама Лю несколькими энергичными движениями подбородка).

– Актриса, – отвечала моя новая гостья после краткой паузы и движения бровями. И скромно добавила: – Придворная актриса.

Я почти засмеялся: можно было бы догадаться об этом в первые минуты. Наблюдать за этой женщиной, слушать ее было острым наслаждением. Она играла. Играл ее голос, брови, губы, то вытягивавшиеся трубочкой, то растягивавшиеся в странную полуулыбку, как на лице каменного Учителя Фо. Она и двигалась как актриса, то есть танцовщица и музыкант. Сейчас я вспоминаю, что даже много месяцев после нашего знакомства я так и не видел, чтобы она танцевала в полном смысле этого слова. Но она умела подчеркивать, «показывать» свои слова быстрым поворотом головы или внезапным наклоном плеча, глядя на меня исподлобья озорными глазами.

Слово «актриса», тем более придворная, означало, что передо мной женщина если не из очень хорошей семьи (и не такого высокого статуса, как Лю), то отличного воспитания. И, кроме музыки и танцев, она наверняка писала стихи, причем, скорее всего, прекрасным почерком.

Уже тогда я почувствовал, что когда я вижу эту женщину, то где-то в середине живота у меня начинается счастливый смех – и рвется наружу, будто при виде веселого щенка или неуклюжего карапуза в маленькой шелковой шапочке с бубенчиком. С ней было невероятно легко.

– Вот это здесь, – тихо сказала своей подруге Лю, – а там, за дверями, будет не просто тепло, а очень жарко. Обещаю.

Они обменялись наигранно строгими взглядами.

– О-о, – сказала актриса по имени Яшмовый Браслетик, войдя в мое целительское логово.

Там пахло горячим свежим деревом и множеством трав. И там было жарко. Потому что самую дальнюю комнату этого домика занимала большая, мастерски сделанная тюркская баня. Имитировать ее пытаются многие, но настоящий мастер мог, побрызгав на раскаленные камни отваром трав и помахав льняной тканью над головой, вынести уверенный приговор: эта баня сделана гением, потоки воздуха в ней идут так, как следует.

Меня и Лю уже ждали там глиняные чаши со сладковатыми отварами, к дегустации которого обе мои гостьи и приступили, не дожидаясь особого приглашения. Актриса Юй при этом посматривала на меня через край чаши с веселым доброжелательством, а Лю щурила глаза, наслаждаясь моим замешательством.

– Господин Мань, если не ошибаюсь, – зазвучал вновь шелковый голосок моей новой гостьи (в этой империи истинное имя иностранца никто произносить и не пытается, вместо этого награждая гостя здешним фамильным иероглифом, хочет он того или нет). – Господин Мань, мне так неудобно было беспокоить вас. Но Лю сказала мне, что вы – человек, который может решить одну мою проблему. Она вроде бы и невелика, но ведь девушкам неудобно постоянно стирать мои платья, иногда по две штуки в день. Дело в этом запахе (она смешно пошевелила сморщенным носиком). Не так чтобы я была уж очень толста, но… даже когда я не танцую, иногда даже холодной зимой, этот запах появляется сразу, с самого утра, и никакие ароматические мешочки под мышками не могут его уничтожить. Да вот и прямо сейчас… А ведь я принимаю теплые ванны каждый день. На моем теле нет ни одного волоска (тут она развела руками, сделала гримаску и извиняющеся улыбнулась). А главное – я боюсь: что, если этот запах говорит о какой-то болезни? Мои лекари… то есть лекари во дворце… ничего умного не могут сказать, хотя советов у них предостаточно (тут ее голос перешел на уморительный противненький баритон): «холодный пот – одно из восьми истечений, и сухой имбирь раскупорит вам внутренние проходы, а алоэ послужит для очищения души…»

Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: эта женщина просто светится восхитительным здоровьем. При этом мне было абсолютно ясно, о чем она говорит, я понимал, что проблема ее ненадуманна, и знал эту проблему по собственным подмышкам. Она знакома воинам, наблюдающим за накатывающим валом вражеских всадников, и чиновникам, ждущим ответа начальства на их доклад, и многим другим.

– Мы сейчас поработаем с вашим телом, госпожа, – отвечал я. – Но я вижу, глядя на вас, что вы ничем серьезным не больны. Кроме одного. Ваше тело протестует против того, что делает с ним ваша душа. Проще говоря, вы чего-то боитесь, госпожа.

Этого не ожидала ни она, ни Лю, которая, подозреваю, не очень всерьез относилась к целительским способностям моих рук, хотя и отдавала должное их другим способностям.

Актриса Юй смотрела на меня неожиданно серьезным взглядом, чуть наклонив голову. Я поспешил прервать молчание:

– От этой проблемы избавить можно и моими методами, вот только будет это очень долго… Но могу обещать: это лечение – из самых приятных, какие есть на свете.

На лице ее появилась шаловливая полуулыбка, а Лю за ее плечом одобрительно покивала головой.

– Бочка ждет вас, – сказал я, – а дальше, я подозреваю, Лю нам поможет во всех смыслах.

Обе одинаково усмехнулись.

– Вот эта бочка? А зачем это в другой бочке плавают куски льда – ой, какой ужас, правда? – поинтересовалась Юй, сбрасывая накидку на руки Лю. Потом, смущенно улыбнувшись, она взялась за завязки платья из простого, но очень хорошего зеленоватого шелка.

Я молча смотрел на то, как из спадающих складок, как мякоть плода с загадочного юга, появляется пухлое белое тело с лимонным, как у всех имперских жительниц, оттенком.

– Ян Гуйфэй входит в купальню на глазах наблюдающего за ней императора, – объявила она, намекая на известную всем сцену знакомства Светлого императора с его нынешней возлюбленной.

– Это же было лет пятнадцать, если не двадцать, назад – вы так молоды и, конечно, не могли эту сцену видеть? – попытался поддержать разговор я.

Моя гостья томно склонила голову набок, полуприкрыла глаза и издала наигранно усталый стон. Потом, опираясь на руку Лю, грациозным извивающимся движением начала опускаться в воду, пока не устроилась на скрытом под водой сиденье и не откинула блаженно голову на край бочки, укутанный намокшим льном.

– Нет, видеть эту сцену я не могла никак, – сказала она, и подруги одновременно чему-то засмеялись.

Одновременно обе шаловливо настроенные обнаженные женщины в моей бане – достаточно сильная штука, чтобы в висках моих застучали молоточки. Но тюркская баня, с ее немилосердным жаром и влагой, может успокоить любую возбужденную голову, и не только голову.

– Я справлюсь с вами обеими, – не очень уверенно сказал я Лю, и та с благодарностью улеглась рядом с подругой, головами в разные стороны. И я начал водить по их мокрым телам пучками трав из Великой Степи, Дешт-и-Кипчака.

– Вы ведь тюрк? – раздался приглушенный голос моей новой гостьи. – Какой сильный у вас народ – я, наверное, никогда не смогу танцевать тюркские танцы так, как положено, с этаким бешенством. О-о, а это полынь…

– Тюрк по отцу, а моя мать – чистая согдийка, – отозвался я, берясь, после нежных трав, уже за пучки тонких ветвей деревьев с западных гор. Тут уже обе «пациентки» замолчали, и новая гостья первой запросилась в ту самую, наполненную водой со льдом, бочку.

– А вот теперь в твое тело будут втирать сливки из верблюжьего молока, и оно станет мягким и упругим, – попыталась предвосхитить события (а точнее – подсказать мне, что делать) размякшая от травяной экзекуции Лю.

– Нет, – ответил я, глядя на раскинувшуюся на льняных полотнах актрису Юй и сглатывая слюну. – Она ведь хочет, чтобы я решил ее проблему, и здесь нужны не сливки. На горах к востоку от Самарканда пчелы собирают очень хороший мед… И работать мы с этим медом будем прямо там, в самой бане, где горячо.

Так я впервые прикоснулся к телу этой удивительной женщины, начав с того, что размазал по ее спине, щедрым округлостям ниже и по сверкающим белизной ногам желтый зернистый мед.

То, что почувствовали мои руки дальше, было по меньшей мере интересным.

Я прокатывал между пальцами, разминал и гладил абсолютно идеальное, упругое тело женщины, которая, вне всякого сомнения, знала, что такое хороший массаж и как нужно поддерживать кожу молодой.

– Немножко похоже на баню из Когурё, – проворчала она скептически и тут же сказала «ммм», поняв, что на некоторые точки целители из Когурё нажимать никак бы не могли.

Свободные, сильные суставы, чистое дыхание, отличные мышцы – для женщины, которой, как я теперь видел, было уже далеко за тридцать, она была просто чудом. Кожа ее впитывала мед не столь уж быстро и очень ровно, что подтверждало, что никакие болезни ее не беспокоили. Но та просьба, с которой она обратилась ко мне, была бы выполнима, если бы эта женщина жила в моем доме и не знала бы никаких страхов и забот.

«Да о чем же это я думаю – она только-только вошла в мои ворота», – одернул я себя.

– Я теперь буду пахнуть медом очень долго, – провокационно сказала она Лю, уже после того, как мои руки смыли с нее лишний мед в бочке с теплой водой, куда по ее же настоянию мы погрузились все втроем. – Пчелы слетятся обязательно…

Она уже стояла на теплом полу, и с нее скатывались последние крупные капли. Лю склонила лицо к ее плечу, потершись о него лицом, потом начала, с закрытыми глазами, ласкать щеками тяжелую грудь своей подруги. Потом, обняв ее, медленно опустилась перед ней на колени, прижавшись лицом к низу ее живота.

– Вот так мы, одинокие женщины, помогаем друг другу проводить скучные дни во дворце, – чуть задыхаясь, прошептала мне Юй, двигая плечами в ритм движений головы Лю. А дальше они обе опустились на колени друг перед другом, и Лю, откидываясь на хлопковое полотно, приняла свою подругу на руки, как ребенка.

Потом между двух великолепно круглых ягодиц актрисы появилась ласкающая их рука Лю. Рука эта на мгновение отвлеклась от своего занятия и выразительно поманила меня.

Сопротивляться было не только глупо, но и невозможно.

– Скажите, дорогая Лю, зачем вы это сделали, разве нам с вами было плохо вдвоем? – вежливо, но не очень искренне спросил я ее как-то, улучив момент, когда Юй Хуань была от нас достаточно далеко.

– Она замечательная, и для нее я сделала бы все что угодно. Возможно, отдала бы жизнь, – очень серьезно отвечала эта дама.

Через полтора года мне пришлось вспомнить эти слова.

Мы не обижали Лю, ей доставалась ее доля радости – мы с Юй вместе и с удовольствием доводили ее до сладких судорог, обмениваясь взглядами и улыбками. Но все же Лю явно вела дело к тому, что роль ее в этой пьесе становилась все менее значительной – почти такой же, как у двух-трех служанок, которые всегда сопровождали эту верховую пару в их приезды ко мне и терпеливо ожидали ее в первом дворике.

Я уже тогда мог, конечно, догадаться: в актрисе Юй Хуань все было не так. Слишком красива, слишком хорошо воспитана и образованна, слишком деликатна и покорна. Но, видимо, догадываться о чем-либо не хотелось: потом, потом. Более того, подозреваю, что, если бы даже передо мной открыли тогда книгу будущего – Алтын-судур, и я обнаружил бы в ней все, что несла в мою жизнь актриса по имени Яшмовый Браслет, я захлопнул бы книгу, зажмурился и сделал вид, что там были только сияющие белизной страницы.

…Во внешнем саду застучали копыта, зазвучали приглушенные голоса, затем тихий женский смех на два голоса.

– Простите навязчивую женщину, которая – представьте себе – снова пришла мешать вам, – застенчиво сказала она, возникая в воротах и прислоняясь раскрасневшейся щекой к их темному морщинистому дереву. В ответ на ее обезьянью гримаску можно было только расхохотаться.

Лю скромно стояла сзади, потупив глаза.

4. Некроманты, отравители и принцы

Совещание по вопросу о ведьмах проходило – в чисто местном духе – под сенью деревьев у меня в доме, во внутреннем саду, в беседке посреди пруда. Главным героем на нем был похожий на проворного ежика юноша Ван, который занимался в торговом доме счетами, цифрами, бумагами – но лишь теми, что имели какое-то отношение к имперской письменности.

Как человек кисти и тушечницы, Ван был существом, стоящим в имперском обществе куда выше, чем скромные торговцы или воины. Шутка сказать, ведь он мог когда-нибудь сдать императорские экзамены и стать чиновником. Но тогда пришлось бы получать куда меньшее жалованье, чем у нас. А ведь совсем чуть-чуть – и удастся купить на заработанные здесь деньги домик родителям в городке Ханчжоу на каналах, наверняка размышлял юноша Ван, раздираемый противоречиями.

Маленький Ван – так, по местным обычаям, называл его я: приставка «маленький» уместна для любого, кто младше тебя хоть на год. Но если бы Ван стал чиновником, даже низшего ранга, я как вежливый человек должен был бы воздерживаться от такого обращения.

Будучи очевидно умным письмоводителем, Маленький Ван, конечно, задавал себе вопросы, чем занимаются в торговом доме Сангак и особенно старый Юкук. Деньги – нет спора – вещь серьезная и любят, чтобы их защищали и охраняли, но не до такой же степени… Первые несколько месяцев его работы мы искренне надеялись, что Ван не сможет слишком хорошо разобраться во всех операциях дома в целом. А потом, когда стало очевидно, что юноша весьма умен, мы придумали другой подход – отправили Вана с караваном на запад, в штаб-квартиру торгового дома. Он вернулся с пятнами загара на лице и совсем иными, повзрослевшими глазами. И с тех пор, как множество имперских юношей его поколения, мечтал об одном: снова отправиться в земли необъяснимых чудес и странных удовольствий.

Мы расслабленно сидели вокруг низкого столика, на котором стоял дорогой, модный, а для кого-то все еще подозрительный напиток – чай, который Ван уважал как предмет роскоши и необходимый элемент утонченной жизни, Юкук воспринимал как среднего качества лекарство, а Сангак – как хороший способ делать деньги из воздуха. Поскольку чай считался личным проектом обожаемой императорской наложницы Ян Гуйфэй, он был обязателен в лучших домах, и к нему надо было относиться как минимум с уважением.

Юноша Ван, с его острым носиком и блестевшим от жары смуглым лицом, осторожно прикасался губами к бледно-янтарной жидкости в крошечной винной чаше, и лицо его становилось все серьезнее: он готовился выступать. Сангак невозмутимо сопел, Юкук смотрел в одну точку водянистыми глазами. Десятки стрекоз пронизывали полудневный воздух, стеклянно поблескивая крыльями в бледно-золотых лучах.

– Итак, ведьма Чжао, – кивнул головой я, как глашатай перед выходом танцовщицы.

– Нам необходимо начать рассказ с правления императрицы У Цзэтянь, – торжественно начал Ван, одергивая свою модную обтягивающую короткую шелковую курточку, из тех, что вызывали ярость консервативной публики.

Мы мысленно возблагодарили его за то, что он не начал с императоров Яо и Шуня, правивших несколько тысяч лет назад.

– Государыня У официально взошла на трон через шестьдесят шесть лет после воцарения дома Тан, то есть семьдесят лет назад, – медленно выговаривал слова юный Ван. – Она была тогда уже немолода. И титул ей носить пришлось недолго, всего пятнадцать лет. А потом, когда почтенный возраст государыни начал мешать ей править, ее уговорили оставить трон, снова передав его принцу Ли Сяню из дома Тан. В том же году императрица скончалась от болезни, – закончил свое вступление Ван.

Быть ханьцем – это нелегкая судьба. Маленький Ван хорошо знал, что наша чайная церемония отлично охраняется, что никакие посторонние уши не могут подслушать его. Он мог бы прямо высказать то, что можно услышать в любой винной лавке на любом из рынков, а то и вообще обойтись без вступлений. Но ни один имперский житель сразу к делу не переходит. Он выдает сначала официальный текст, а потом уже переходит к изнурительной забаве – намеки, тонкости, частности.

Что касается императрицы У, то до сих пор столичные жители помнили рассказы своих дедов или отцов про жуткую восьмидесятилетнюю старуху, с неподвижным лицом, выкрашенным в белое, с наведенными красным щеками и черными бровями, которая среди складок желтого императорского шелка медленно проезжала по проспектам Чанъани в повозке с откинутым пологом.

У Цзэтянь правила империей не пятнадцать лет, а полвека. Сначала как реальная власть за ширмой у трона, а потом – невероятно – как полноценный император: единственный пока случай женщины, официально взошедшей на трон. Старуху весьма уважали в империи, потому что при У Цзэтянь не было войн, кроме мелких и победных, и страна жила в общем хорошо. Но столица и императорский двор ощущали себя совсем по-другому, ожидая очередной страшной, с долгими пытками, казни чиновника или принца. Только что упомянутый Ваном Ли Сянь, племянник и наследник У, очередной принц по фамилии Ли из плодовитого дома Тан, был юной трясущейся развалиной, который шарахался от каждого прибывшего к нему курьера, думая, что это тетушка У наконец решила еще и с ним разделаться.

Однако у принца Ли, этой развалины мужского пола, была весьма энергичная супруга, императрица Вэй, а у той была дочь, принцесса Аньлэ. И еще была их подруга – поэтесса и актриса Шангуань Ванэр, юная имперская секретарша госпожи У. Это женское царство, судя по базарным историям, фактически и правило после смерти императрицы, унаследовав от нее не только державу, но и аппетит к мужчинам. Императрица Вэй, как гласил приговор базара, даже развлекалась в императорской постели нескромными играми с одним из людей все еще влиятельного клана У – У Янь-сю, притом что находившийся там же император отворачивался, делая вид, что ничего не замечает.

– В третий год правления под девизом Шэньлун наследник престола, принц Вэйский Ли Чунцзюнь, поднял войска для попытки уничтожить Шангуань Ванэр и остатки семьи У, – продолжал нараспев Ван. – Но он провалился. После этого инцидента императрица Вэй и принцесса Аньлэ окончательно потеряли всякий стыд, приближая к себе самых недостойных людей. И – как говорится в хрониках – даже ведьма по имени Чжао была вызвана во дворец и пожалована благородным титулом. Это было в четвертый год правления под девизом Цзинлун, то есть ровно сорок пять лет назад. И это единственное упоминание о ней в официальных дворцовых записках, лишь одна строчка, – добавил Ван, гордясь своей работой.

Тут мы перевели дыхание, а Сангак глотком осушил чашечку чая.

– А вскоре после этого императрице Вэй понравились трое придворных – Е Цзин-нэн, канцлер императорской академии, преуспевший в некромантии, то есть искусстве повеления миром мертвых, Ма Цинь-кэ, известный лекарь, и еще Ян Цзин, который был вице-министром императорских развлечений и при этом талантливым поваром. Все они пополнили и без того немалое число любовников императрицы…

– Сколько имен, сколько имен, – неодобрительно сказал Сангак. – Я никогда их не запомню. Но если ты об этом рассказываешь, Маленький Ван, то все эти повара и некроманты имеют отношение к нашей ведьме?..

Далее уже и я сам запутался в творившихся при дворе кошмарах, которые без запинки перечислял неутомимый Ван: забитый дворцовыми гвардейцами до смерти чиновник, осмелившийся подать несчастному императору доклад с обвинениями против императрицы и принцессы; смерть мужа госпожи Аньлэ и ее немедленный брак с любовником, тем же самым У Янь-сю, который осквернял императорскую постель, но не был ни поваром, ни некромантом, ни лекарем.

Но я несколько встрепенулся, когда Ван, перейдя на шепот, начал рассказывать, как на второй день какого-то месяца некоего года – в общем, сорок пять лет назад – император скончался, съев ядовитых блинов, поданных принцессой Аньлэ и приготовленных упомянутыми друзьями канцлера-некроманта – то есть поваром Ян Цзином и лекарем Ма Цинь-кэ. После чего вдова его, императрица Вэй, посадила на трон еще одного принца из неисчерпаемого рода Ли – Ли Чунмао, а по сути окончательно взяла управление империей в свои руки.

Но тут взбунтовались министры, потребовав расследования, население же и войска «взволновались», угрожающе промолвил Ван. Так что длилось новое марионеточное правление меньше трех недель.

– В двадцатый день шестого месяца, – перешел на декламацию утомленный Ван, – Ли Лунцзи, принц Линьцзийский, прибыл в столицу с отрядом воинов и въехал в нее через ворота Сюань-у. Он прикончил родственников императрицы, ее верных сторонников в Армии Плюмажей и двинулся затем во дворец. Императрица Вэй попыталась укрыться в лагере Летучих Кавалеристов, но была убита там взбунтовавшимися солдатами.

После этого император Ли Чунмао отказался от трона в пользу принца Сянского Ли Даня, а тот через два года отдал трон победителю злонамеренных женщин – своему сыну, мужественному Ли Лунцзи. Это, как вы знаете, произошло ровно сорок три года назад. Так началось славное правление нашего нынешнего Светлого императора.

– Какая великолепная история! Какое прекрасное начало правления! – выразил я свой безграничный восторг. – Просто для уточнения: вся наша компания ведьм, некромантов и отравителей была, конечно, вырезана до последнего человека?

– Да, господин. И правление императора действительно, как вы и намекнули, получило после этого девиз Кайюань – то есть Начало, – вытер ладонью лоб полностью истощенный спектаклем Маленький Ван. – Начало славной и спокойной эпохи, в которой мы сегодня и живем.

Стрекозы, зависшие в золотом воздухе, разом сделали пируэт и снова задумчиво остановились между песком сада и ветвями деревьев.

– Мы должны поблагодарить господина Вана за его прекрасный рассказ, – проговорил я, изо всех сил стараясь быть настоящим имперцем с хорошими манерами. – Но у меня возникают вопросы, имеющие отношение уже к нашим сегодняшним проблемам. Первый: сколько лет было ведьме Чжао в год прихода на трон нынешнего Сына неба?

– Немало, – с готовностью отозвался Ван, изображая поклон. – Возможно, целых сорок.

– Таким образом, сегодня ей должно было быть почти девяносто лет, – сделал вывод я, вспомнив седоволосую фигуру в зеленоватом свете луны.

– Но она тоже была убита солдатами Светлого императора – тогдашнего принца Ли, – мгновенно отозвался Ван. – То, что бегает по крышам столицы сегодня, – это не ведьма Чжао сама по себе, это ее призрак, злой дух.

– Хм, – сказал я, вспомнив четкие отпечатки ног, которые этот призрак оставил на крыше, находившейся сейчас от нас шагах в тридцати. – Еще вопрос: владела ли ведьма Чжао оружием? Например, арбалетом?

– Нет, никогда. Ее оружием при жизни было колдовство, а сегодня это оружие – страх, – так же быстро отреагировал Ван, окончательно оставив размеренный стиль своей речи. – Она нагоняет ледяной холод на жестоких и бессердечных людей, бездарных и продажных чиновников, и они застывают, не могут пошевелиться. Тогда у них можно выпить кровь. Но она пьет ее и у животных.

Сангак слегка поежился. Я всегда подозревал, что все его разговоры о том, что призраков и дэвов бояться не надо, звучали что-то уж чересчур громко. Толстые и храбрые воины, как я замечал, не боятся людей, зато превращаются в какую-то просяную кашу, когда дело доходит до существ иного рода.

– То есть никто в столице не рассказывает, что ведьма не просто бегает по крыше, а бегает с арбалетом в руке?

– Нет, – уверенно закрутил головой Маленький Ван.

– А что стало с академиком Е и другими некромантами? – поинтересовался я.

– Е тоже был убит доблестными солдатами принца Ли. Но он был не единственным, кто пытался повелевать миром мертвых, – сказал Ван после некоторой паузы. – Вот, например, вскоре после прихода к власти нынешнего императора случился эпизод, когда императрица, его супруга, помогавшая ему подготовить восстановление справедливости в империи, пришла в огорчение от своей бездетности и от ослабшего внимания к ней императора. И тогда ее брат привел к ней монаха-некроманта, который взял кусок дерева, на нем вырезал загадочные знаки, а также «восемь знаков» императора, то есть дату и время его рождения. Кусок дерева этот он отдал императрице, чтобы она привязала его под платьем. Но история раскрылась, и…

– Да, да, могу себе представить, что произошло дальше. Как я знаю, с тех пор долгие годы императрицы у государя не было и нет.

– Она была разжалована в простое звание, – дипломатично уточнил Ван.

– Что за монах развлекался некромантией? – продолжал я.

– Даос, конечно, – без особой уверенности предположил юный исследователь имперской истории. – Чудеса – это по их части. Хотя… прошу простить, это мне неизвестно.

– Теперь опять о ведьмах. Чжао была единственной в столице? Были ли другие ведьмы или колдуньи?

– Конечно же, да, – тут Ван чуть не усмехнулся. – Ведьмы и колдовство были всегда. И еще как. Хотя по закону колдовство запрещено, конечно. Но – да вот же, когда императрица У еще была лишь молоденькой наложницей императора Гао-цзуна, она, как всем известно, удушила собственного младенца, сына императора, чтобы обвинить в этом преступлении тогдашнюю императрицу, носившую имя Ван. Император не знал что и думать, но молодая У Цзэтянь выдвинула против императрицы новое обвинение – в ведьмовстве. И ее заключили в темницу. Но и это не всё. Юная У Цзэтянь подготовила фальшивый указ о казни императрицы и заключенной с ней вместе госпожи Сяо. Им отрезали руки и ноги и запихнули их в большие глиняные сосуды, где они и умирали несколько дней. Так вот, – заторопился Ван, увидев, что даже Юкук чуть позеленел, – госпожа Сяо тогда сказала: проклятая У Цзэтянь, после смерти я перерожусь в кошку и загрызу тебя до смерти. И, – тут Ван опять начал скандировать высоким голосом: – Придя к власти, императрица У запретила держать кошек в своем чанъаньском дворце и вообще редко бывала в самом городе, предпочитая восточную столицу Лоян. Разве это не колдовство?

– Итак, колдовством занимались многие, а верит в него еще больше людей. Ну а где могила ведьмы Чжао? – продолжил допрос я после долгой паузы и новых чашечек чая.

– Неизвестно. Но вот что важно: тот, кто найдет эту могилу, сможет обладать властью над духами подземного мира и использовать эту власть против врагов, – раскраснелся от удовольствия Ван. Он действительно неплохо подготовился к нашей беседе.

– И последнее. Все эти истории очень милы и поучительны, но что имеет ведьма Чжао против нас, гостей империи? Известно ли, что ее когда-либо обижали торговцы с Запада?

Вот тут Ван только развел руками. А старик Юкук, быстро улыбнувшись ввалившимся ртом, просипел:

– Господин, есть еще один важный вопрос. Пусть Ван скажет, когда именно о ведьме Чжао заговорили мирные жители Чанъаня.

Ван продолжал молчать, а Юкук с мстительным удовольствием ответил сам:

– Не более полутора-двух лет назад. Все правление нынешнего императора никто не помнил о какой-то там Чжао. А сейчас вспомнили.

Мы переглянулись с Юкуком. Два года назад в империи – впервые за время правления Светлого императора – случился голод, и цены взлетели вверх. И тут на ночных крышах много людей начинают видеть злого духа, который – как там только что сказал Ван? – пьет кровь у бездарных и продажных чиновников. Или – не видеть, а только говорить о нем? И в любом случае ясно, что покойная госпожа Чжао имеет отношение к судьбе не плохих чиновников вообще, а к фигуре убившего ее нынешнего государя, лета которого более чем немалые – этого не может быть, но он перешел рубеж семидесятилетия. В общем, перед нами была какая-то явно связанная с политикой ведьма, тем более что нашедший ее могилу обретет не деньги или прочие радости, а «власть против врагов».

Но, с другой стороны, можно было уловить и другую связь – между началом разговоров о ведьме на крышах и гибелью Мелека, которая случилась примерно в то же время.

Стало опять тихо. И тут я обратил внимание на слишком уж отрешенный вид Юкука. У него это означало крайнюю степень довольства собой.

– Заканчивай же, уважаемый друг, – сказал ему я.

– Пустяк, господин, но один человек недавно обмолвился, что несколько вельмож собирались недавно для разговора о вреде древнего искусства общения с мертвыми и о том, что это следует заново запретить императорским указом.

Я вздохнул и откинулся на подушки, кивнул ему головой два раза. Это означало: все силы отныне бросить именно на эту интересную историю.

Пусть пока и было непонятно, какое все-таки отношение она имела к нашему торговому дому. Не хотелось думать, что дом оказался замешанным в какой-то сложный придворный заговор, совершенно ему не нужный.

5. Могила императрицы

– Часовых нет, – доложил из ночной черноты голос Сангака. – Можно подниматься.

Перед нами темным горбом возвышался холм, прорезанный обращенной строго на восход широкой парадной лестницей в небо. Впрочем, ступени были только в начале, а дальше смутно белел гравий широкой аллеи, которая так же неуклонно вела вверх. По сторонам ее в два неподвижных ряда высились неразличимые во мраке тяжелые фигуры.

Судья Сяо, в парадном облачении и высокой черной шляпе, облеченный всеми полномочиями своей власти и сопровождаемый двумя стражниками, с пыхтением начал топать вверх по самой этой лестнице, а потом по гравию – по самой середине. А наш отряд, укутанный в темное, крался среди деревьев сбоку.

Мы с самого начала не ожидали увидеть на вершине этого холма ничего хорошего. Помню, мы лишь подобрались к его подножию, как на сердце почему-то стало очень тяжело, дыхание начало прерываться.

И вот – стоило нам сделать несколько десятков шагов вверх – как произошло нечто уже совсем необъяснимое: земля мягко покачнулась под нашими ногами.

…Вся затея была, конечно, совершенным идиотизмом. Но что мне оставалось, если после двух с лишним недель бессмысленного просеивания базарной болтовни (и более ценной информации от чиновников мелкого и крупного ранга) в наших руках оказалось лишь несколько зерен более-менее ценной информации?

Во-первых, мы узнали, что уже после инцидента в моем доме ведьма Чжао неоднократно мелькала на крышах Чанъани.

Во-вторых, без особого труда «языки и уши» выяснили, что если нужен хороший убийца, то нет никого лучше трех карликов – известных акробатов братьев Ляо, в дневное время веселивших публику в цирке на Западном рынке.

Одновременно выявилось, что братья Ляо без работы не сидят – загадочные смерти от удара острым тонким предметом в глаз или висок стали в столице буквально эпидемией, и никто из обычной публики не знает, кем эти смерти причиняются.

К сожалению, и о любимой шутке братьев Ляо – отправляться на дело в сопровождении двух других циркачей, переодетых солдатами, – удалось узнать довольно быстро. Но и этот путь вел в никуда. Потому что, как мы далее выяснили – и совершенно тому не удивились, – карликов в цирке в последние дни стало почему-то только два, а где третий – неизвестно. Да и вообще весь их цирк с Западного рынка исчез, погрузился в повозки и выехал зарабатывать деньги куда-то то ли в Лоян, то ли еще подальше.

В общем, полный тупик.

Зато в наших руках с каждым днем оказывалось все больше информации о странных ритуалах, которые проводились по ночам неизвестными людьми на нескольких императорских могилах. И вот это было уже чрезвычайно интересно.

Чаще всего говорили о том, что какие-то довольно высокопоставленные люди хотят поднять из-под земли армию из десяти тысяч глиняных солдат первого императора, жившего почти тысячу лет назад. Поднять – и двинуть в бой, использовать в своих никому не понятных планах.

Но эта информация для нас была бессмысленной, потому что могила первого императора династии Цинь если и существовала, то место ее не было известно никому. Она просто затерялась в череде войн, явлениях все новых династий. Ведь и сама столица за прошедшие века несколько раз поменяла местоположение все в той же долине, где она располагалась и сегодня, и, под каким холмом погребены самые древние из императоров, сегодня никто уже не знал. Зато об этой пропавшей могиле рассказывали странные вещи – и в основном шепотом.

Говорили, что найти ее можно по страшному тухлому запаху, идущему из-под земли. Император якобы умер во время инспекции какой-то дальней провинции, и опасавшиеся смуты чиновники втайне повезли его тело обратно, а чтобы ни у кого не вызывал вопросов начинавший просачиваться из экипажа запах, они навалили туда рыбы. Вонь ее с тех пор никуда не ушла, надо просто найти правильное место в холмах, окружавших столицу.

Сказка о десяти тысячах глиняных воинов, ждущих под землей приказа повелителя мертвых, была не единственной. Говорили также, что на потерявшемся пути к гробу страшного первого императора, живьем закапывавшего в землю тех, кто слишком внимательно читал труды Учителя Куна, разлиты реки жидкого металла, от которого поднимаются испарения, и испарения эти смертельны.

Говорили, что наглеца, идущего в темных подземных коридорах к этому гробу, может поразить стрела из арбалета, натянутого тысячу лет назад и остающегося в каменных руках подземного воина.

Но были слухи и о других курганах, других ритуалах, причем наиболее часты и внятны оказались рассказы о всем известной и вполне реальной могиле – усыпальнице той самой, уже известной нам по докладу Вана, императрицы У, в двух часах езды от столицы.

Посланные туда Юкуком люди привезли очень странные новости: на могилу, представлявшую собой громадный холм, за последние месяцы несколько раз приходили какие-то люди, читали там заклинания и жгли благовония. Что было бы вполне нормально, если бы это не происходило иной раз по ночам, причем жившие неподалеку служки во время этих посещений запирались в своих хижинах на ночь и боялись показывать оттуда нос.

Вроде бы какое дело было нашему самаркандскому торговому дому до некромантских забав местных чиновников и книжных людей?

Но дело в том, что все, что мне оставалось на тот момент, – действовать методом «палки в муравейник». Имелось в виду, что если ты не можешь проникнуть в муравейник, то вполне способен просто разворошить его палкой и ждать, пока трудолюбивые муравьи вынесут из него все самое ценное. В худшем случае ты не теряешь ничего, теряют только муравьи. Я знал немало владык, которые использовали этот метод против соседних царств, которые их чем-то не устраивали.

– Сангак, что, если нам размяться? – предложил я. – Это лучше, чем сидеть и ждать, пока к тебе подошлют очередного убийцу по непонятным причинам.

– Размяться никогда не мешает, но зачем? – резонно спросил он.

– Собираются и делают что-то явно незаконное люди, которые, возможно, имеют отношение к нашим делам. Мы нападаем на них и в переполохе берем одного-двух в плен и задаем ему вопросы, – объяснил я. – Они еще потом спасибо нам скажут, что мы держим их тайны при себе. Если ничего интересного не узнаем – что ж, ничего не приобрели, ничего не потеряли. Но никогда не вредно завести новые знакомства среди людей, которым есть что скрывать.

– Как вам угодно, хозяин, – без особого энтузиазма отозвался Сангак. – Но что, мы просто так нападем на людей, жгущих благовония на могилах?

Ответ я продумывал уже дня три:

– Ну почему же просто так. В империи есть судьи. Которые должны защищать честных торговцев, подвергшихся козням колдунов и некромантов. При этом честные торговцы не только могут, но и обязаны помочь властям в их работе. Конечно, попробуй докажи, что колдуны чем-то нам навредили. Но колдовство все же запрещено, так что мы на стороне закона. Нам скажут спасибо.

Естественно, я не собирался идти к судье сам, более того, я вообще был намерен во время всей операции держаться на заднем плане и прикидываться одним из слуг. Жалобщиком выступил якобы независимый от моего торгового дома согдийский купец, некто Чийус, который в любом случае уже готовился отбыть с караваном домой.

И – что меня заинтересовало – по словам Чийуса, судья Сяо абсолютно не удивился его жалобе, напротив, он вымолвил что-то вроде «они опять за свое!». И без малейших колебаний принял на веру день – точнее, ночь – очередного странного ритуала на могиле императрицы: запуганные служащие сказали Юкуку, что гости появятся там через два дня, привезя с собой курения и все необходимое. Мне оставалось только надеяться, что информация окажется верной, и именно в эту ночь на могиле будет что посмотреть.

Юкуку я приказал остаться дома. Он воспринял это философски, как и все, что было связано с его почтенными годами, но посмотрел на меня хитрым взглядом водянистых глаз и спросил:

– Что, плохо?

Я отлично понял, о чем он, и пожал плечами:

– Безделье – опасная штука.

Речь, конечно, шла не обо мне, у меня хватало дел даже с закупкой простой шелковой пряжи или, на худой конец, того крестьянского шелка, которым здесь платили налоги. Он стоил сущие гроши. Но в ткацких мастерских Бизанта его распускали на нити, а нити использовали для создания новых тканей, в том числе, может быть, и тех, что свешивались до зеленого мраморного пола из-под гигантского, невообразимого купола главного храма на вершине горы над чистым синим морем. Того купола, который будто свисал с неба на невидимых цепях и вызывал восторженные слезы тех, кто видел его впервые.

Итак, у меня-то дела были. Но заставлять простых ребят Сангака, раздосадованных смертью своих товарищей в моем доме, сидеть и ждать неизвестно чего – это была нелучшая идея. Срочно требовалась маленькая встряска и победа, неважно над кем.

А вдобавок в ситуации, когда под подозрением оставались практически все мои люди – и они это знали, – мне было полезно лишний раз показать, что моя жизнь не только в их руках. Вот почему шестеро всадников на скромных осликах поджидали нас на пустой, быстро темнеющей дороге среди длинного ряда тополей, по которой катил возок судьи Сяо, а за ним – наша неторопливая кавалькада во главе с изображавшим из себя главного Чийусом.

Шестеро на осликах обменялись улыбками с людьми Сангака, и у тех полезли на лоб глаза.

Потому что все новоприбывшие были невысокими человечками одинакового роста и возраста, не очень молодыми, но никоим образом не старыми. Крепкими, подвижными, с похожими, как у братьев, и одинаково добродушными лицами. А еще в их внешности было что-то вызывающее мгновенное уважение. Если не страх.

У каждого к седлу был приторочен толстый бамбуковый зонтик, очень странно выглядевший летним вечером, совершенно не пахнувшим дождем.

– Давненько я не видел «невидимок», – шепотом сказал мне Сангак.

Я молчал, рассматривая завидневшуюся на горизонте горообразную могилу императрицы.

«Невидимки», двигаясь грациозно, как речные коты, мгновенно скрылись из виду в зелени за нашими спинами, как только мы начали подниматься на окутанный тьмой холм.

А дальше произошло нечто очень странное: из сизо-серого, уже по-настоящему ночного сумрака вдруг нам навстречу по самой земле беззвучно понеслись, как бешеные, такие же сизо-серые тени. Одна чуть не задела мою ногу и исчезла в кустах.

– Крысы, – прошептал кто-то у меня за плечом.

– Нет, – отозвался голос Сангака. – Это… просто кошки. Много кошек. Они чего-то испугались. Что здесь творится, в самом-то деле?

Вот тут-то висевшая среди сизой равнины внизу, под склоном холма, странная душная тишина прервалась глухим гулом, и холм начал уплывать у нас из-под ног.

Судья Сяо к этому моменту уже шествовал по центру поднимавшейся к вершине аллеи, между двух смутно темневших по обе ее стороны рядов толстоногих каменных животных: верблюды, кони, носороги, страусы…

Дальше виднелись очертания угрюмых каменных воинов с огромными головами в старинных шлемах до плеч.

Вновь вздрогнула земля, и верхняя часть одного воина с тупым гулким звуком обрушилась вниз, перегородив судье и его стражникам дорогу.

Судья упал на колено, стражники бросились поднимать его.

Земля затряслась мелко, со странным шорохом. Стало совсем темно.

– Кошки, – раздался сдавленный голос Сангака. – Эта женщина, которую посадили умирать… в большой кувшин… Она обещала стать после смерти кошкой… загрызть императрицу… Демоны! Колдовство!

Я оглянулся: все мои люди лежали, вжимаясь в землю. Лежал, собственно, и я. И не имел ни малейшего желания подниматься на ставшие мягкими ноги.

Но если в своей жизни я что-то знал об искусстве повелевать людьми, то это «что-то» говорило мне сейчас: я должен подняться первым.

Лидер может ездить на лучшем коне и отдыхать, когда другие работают. Он может посылать своих людей на смерть. Но при этом он должен твердо знать две вещи. Первая – никогда не отдавать приказа, насчет которого есть хоть малейший шанс, что его не выполнят. И вторая – что бывают ситуации, когда он должен первым стать лицом к лицу с опасностью. Иначе следующий его приказ может оказаться тем самым, который не будет выполнен.

Я оперся на руку, стал на колено. Земля шаталась и сухо скрипела.

– Эр-р-лик, – сказал я громким шепотом.

Кто-то рядом со мной всхлипнул и закрыл голову руками, услышав имя повелителя тьмы.

– Эрлик! – продолжил я хрипло. – К тебе обращаюсь, восставший против Бога Небесного. Ты не испугаешься иноземных демонов, ты рассеешь их одним движением своей черной руки и сгинешь вновь в глубинах земли, которую ты сотрясаешь. Алла, тебя прошу – ты защитишь верных тебе от демонов и разверзающейся бездны, именем сына и пророка твоего Гесера заклинаю тебя!

Сзади раздалось что-то между сипением и рычанием: грузный Сангак, упрямо мотая круглой головой, пытался встать на ноги. За ним шевелились и другие. А во тьме аллеи впереди угадывались очертания судьи Сяо, который без всяких молитв уже был на ногах, и стражники почтительно отряхивали его одежду.

Земля вздохнула еще раз и успокоилась. И в повисшей жуткой тишине с далекой вершины холма явственно послышалось заунывное пение.

(Уже потом, к утру, улучивший момент Сангак пристыженным голосом сказал мне:

– Хозяин, если бы я был уверен, что вы знаете такие молитвы, я бы не испугался.

Я величественно кивнул ему. Я не знал никаких молитв, заговаривающих демонов из глубин земли. Я придумал эту молитву там же и тогда же, на кургане императрицы У – просто потому, что надо было что-то немедленно придумать.)

…Судья оглянулся, неодобрительно осмотрел нас, хрюкнул носом, проверил, прямо ли сидит черная шапка, не выпала ли удерживающая ее шпилька, – и вновь двинулся вперед и вверх, во мрак.

Мы были уже на вершине, аллея кончилась. Справа в темноте завиднелась белая колонна – каменная стела с закругленным верхом, на таких писали список заслуг покойного. А сзади нее, слева и справа, угадывались ровные ряды неподвижных фигур – небольших, не в полный человеческий рост, мне по плечо. Эти бестрепетные ряды были бы страшны, если бы я не знал, что передо мной – двор императрицы в миниатюре, выстроившиеся по рангу каменные чиновники слева от аллеи и такие же каменные ряды иноземных послов и крупнейших иностранных торговцев справа. Может быть, когда-нибудь на чьей-то могиле в Поднебесной появится истукан, изображающий и меня, мелькнула в голове мысль.

Между двумя этими недвижными каре мы снова двинулись вперед – там, уже довольно близко, мигали желтые точки огоньков, угадывалось смутное движение и доносилось заунывное пение – сутр Учителя Фо? Молитв к подземным демонам?

Но я не успел задуматься об этом, потому что часть каменных истуканов справа и слева ожила и бросилась на нас из черноты – здоровенные парни с толстыми палками в руках.

Судья Сяо не успел грозно окликнуть их, потому что в этот момент из-за деревьев и кустов по правую сторону аллеи навстречу нападавшим рванулись другие темные тени. «Невидимки», если я правильно разглядел в темноте, шли клином, состоявшим из трех пар. Оружие в империи было запрещено, и в руках «невидимки» держали короткие палки, незадолго до этого бывшие зонтиками.

Первый из пары бросался под ноги противнику и бил по этим ногам палкой, второй обезвреживал упавшего с удивительной быстротой и легкостью, лупя ему по пальцам рук. Слышались только короткие вскрики и глухой хруст ударов. Почти мгновенно шестерка раскидала атаковавшую нас толпу, и тут уже в дело вступила моя охрана и стражники судьи.

Помню, в какой-то момент судья оказался впереди всех – и вдруг выросший как из-под земли недобитый неизвестный с ревом пошел на него.

Двойка «невидимок» взялась неизвестно откуда в тот же момент. Один мячиком взлетел в воздух и нанес своему противнику совершенно неожиданный удар – сверху, потом, приземлившись тому на плечо, исчез за его спиной. Второй «невидимка», почему-то раскинув руки в стороны, двинулся на противника с фронта – но тут детина покачнулся, будто у него подломились колени, и начал заваливаться назад. После чего двойка растворилась в темноте.

Воющее пение во тьме к этому моменту прервалось, среди подсвеченного огоньками удушливого дыма благовоний метались багровые неуклюжие тени, одна за другой исчезая во тьме. Но некоторые замерли в неподвижности, потому что на стражников судьи запрет на ношение оружия не распространялся, и лезвия маячили перед самым носом нескольких некромантов. Я не сомневался, что по крайней мере одна пара «невидимок», повинуясь моему приказу, уже отлавливает кого-то из убегающих и тащит их совсем не в ту сторону, в которую они пытались скрыться.

Судья, стоя неподвижно среди этого хаоса, высоким голосом отчитывал тех, кто не успел убежать, и требовал, чтобы они встали на колени и признали свои преступления.

В этот момент Сангак потянул меня за рукав, указывая влево, где под стеной в окружении кольца дрожащих огоньков что-то лежало на земле.

Это были очертания иссохшего человеческого тела, укутанного в темные тряпки. Из-под одной из них торчала часть черепа и длинные седые волосы.

Тут судья Сяо, оказавшийся рядом, пролаял что-то все тем же высоким голосом. После чего в руке его оказалась дубина – видимо, из тех, с которыми кинулись на нас нападавшие, – и судья неловко, промахиваясь, начал лупить этой дубиной по трупу. Поднявшаяся пыль гасила один огонек за другим.

– Ведьма Чжао, если не ошибаюсь, – шепнул я Сангаку, не отходившему от меня ни на шаг. – Теперь, по местным верованиям, у нее начнутся большие неприятности в загробном мире, и ей будет не до нас. Здесь считают, что тело, предаваемое земле, должно быть целым…

…Слово судьи Сяо, наверное, открывало городские ворота даже ночью, но ведь нам были нужны также и квартальные ворота. Да и в любом случае судья, прочитав Чийусу торжественную речь насчет того, что благодаря ему обезврежены опасные колдуны, остался сторожить арестованных – их было много – и ждать подкрепления. А мы остаток ночи провели в среднего качества винной лавке с внешней стороны западных ворот. «Невидимок» с нами уже не было – они ведь жили не в городе, а среди караванщиков, но один из них уверенно кивнул мне на прощание, показав два пальца.

Два человека, следовательно, должны были уже к следующему полудню рассказать нам хоть что-то полезное.

А пока можно было послушать ночных птиц, умолкших, только когда из серого предутреннего воздуха начали возникать плоские контуры деревьев и горбатых серых крыш.

6. Черное вино из Мерва

Запахи еды, начавшие тем ясным утром выползать струйками из-за длинных серых стен за кривыми стволами старых деревьев, не очень трезвый Сангак комментировал вслух:

– Вот там – давно надоевшие, плавающие в кипящем масле блины с мелко нарезанным луком… А вот тут кто-то делает очередную кашу в котле, который следовало бы получше вымыть. Вы не представляете, хозяин, как меняется вкус еды просто от того, чистые котлы и сковородки или не очень. Но в этой стране, какие бы ни были тут сковородки, пища просто тоскливая. Блины, каши, жирная дрянь в котлах, что-то сырое и нарезанное… Поэты и художники тут есть. Но где хорошие повара? Где сложные ароматы и острота?

Копыта наших лошадей вяло цокали по неширокой улице между западными кварталами Юнхэ и Юнпин, недалеко от первого из перерезавших столицу с севера на юг каналов.

Было время экзаменов, и кварталы эти, где по большей части сдавались дома, кишели провинциальными юношами, мечтающими написать блестящее сочинение и получить шапку чиновника, а с ней и назначение в какой-нибудь уезд. Этих претендентов на иную, высшую, жизнь было видно по нестоличному цвету лица, невинно расширенным глазам, по слишком хорошей для обычной утренней прогулки одежде. И по тому вниманию, которое оказывали им женщины.

В этом сезоне стало очень модно запускать по еще свежей листве, по крышам и по растерянным лицам провинциальных юношей проказливо дрожащие солнечные зайчики с помощью маленьких овальных зеркал с ручкой, которые, в дополнение к вееру, украшали грудь или пояс чанъаньских красавиц. Много якобы невинных уличных знакомств начиналось с этих пятнышек ослепительного света. А далее… заполучить в свои сети экзаменующегося и вытянуть из него все выданные отцом деньги – это было чем-то вроде сезонной охоты для множества столичных гетер и женщин, менее очевидно относящихся к этой почетной профессии.

«Прическа как облака, брови как побеги ивы, рот с ароматом сандала, пальцы нежные, как батист, грудь белая, как сливки, соски – как лиловые виноградины», – пишет о себе великая куртизанка Чжао Луаньхуань: неплохо, но и недешево. Миллион монет – сумма, доступная, может быть, только сыну губернатора целой провинции, – вот сколько стоило завоевать такую женщину надолго и всерьез. Тысяча шестьсот монет за ночь, с поклоном переданные «приемной матери», – цена для женщины классом пониже. И тоже не маленькая для столицы, где, впрочем, ничто не было слишком дорого в славный век Светлого императора.

А мне мое счастье досталось бесплатно – упало с неба. Пришло маленькими шажками под руку со скучной и откровенно жадной до удовольствий женщиной по имени Лю.

И кто все-таки она, актриса по имени Юй Хуань, к которой с почтением относится придворная дама Лю? То есть, может быть, она и актриса – даже наверняка актриса, фамилия ее, может быть, и в самом деле Юй – но с такой красотой и воспитанностью она вполне могла, чего доброго, быть даже какой-нибудь третьей или четвертой дочерью одного из множества принцев Ли из правящего дома Тан. Эти принцы так и кишат на столичных проспектах: неизменный ферганский рысак не хуже моего, обязательная свита, неизбежный наследственный живот, лежащий на луке седла… Неужели такая туша могла породить эту удивительную женщину, с ее нежной и плавной линией от уха до подбородка, по которой так и водил бы пальцем?

– Заехать бы в храм, – бурчал рядом голос Сангака. – Давно я не очищался у священного огня. Может, излечит от трусости. Стыдно, хозяин, но дайте мне лучше сразиться с целой бандой уйгуров или карлуков среди голой пустыни на Пути, чем пережить все это – ночь, трясется земля, колдовство, бешеные кошки несутся прямо по ногам…

Кошки, кошки, думал я – вот интересная загадка. И что-то непохоже, чтобы то были бесплотные тени. Просто кошки. Много кошек. Что делали они на могиле императрицы – пришли туда всей стаей ловить мышей? Почему бросились все сразу вниз по склону?

Храм огня, вокруг которого в свое время сотнями лежали вповалку и слонялись без цели несчастные иранцы, покидавшие родину после все новых и новых вторжений «черных халатов» во главе с потомками пророка – как же неожиданно обрушилась империя иранцев! – задержал нас надолго. И на нашем подворье на Восточном рынке, среди веселой толпы, кажется, на целую треть состоявшей из профессиональной рыночной пьяни без особых занятий, мы оказались чуть ли не к полудню.

Я раздраженно выслушивал новости. Юкук погрузился еще поутру в повозку и поехал к караванщикам. К вечеру, максимум к завтрашнему утру следовало ожидать от него доклада насчет того, что за людей удалось спасти от праведного гнева судьи Сяо, что они нам рассказали и какая нам от этого польза.

Чийус уже был в дорожном халате, так что судье Сяо предстояла некоторая неожиданность – купец, подавший ему жалобу на колдунов, должен был до вечера раствориться в небесном эфире без следа. Впрочем, с утра Чийус уже успел нанести судье визит – в основном чтобы убедиться, что подворье суда гудело от родственников арестованных ночью людей, среди которых оказалось немало чиновников высокого класса.

Были и другие новости, обычные, многочисленные. В наших лавках поблизости от ресторана почему-то мгновенно раскупили долго лежавшую бухарскую занданиджи – потрясающий синий шелк, украшенный золотыми медальонами с изображениями сказочных зверей. За новой партией уже послано на склад. Высокородный Чжоу-гун устроил у себя накануне пир, уходящим же с него гостям, которые по известным всей столице причинам все были мужского пола, было подарено по штуке редкого тохаристанского шелка, светившегося золотом, как парча. Этот товар он закупил оптом у моего конкурента – торгового дома Ношфарна. Выводы были очевидны и неприятны… Еще: возлюбленная императора Ян Гуйфэй связалась с иноземным лекарем, который обещал омолодить ее на десять лет с помощью волшебных мазей – и результат уже заметен всем, кто видел прекрасную женщину близко. Светлому императору посланцем халифа подарены отличные лошади редкого цвета – черные от головы до хвоста… И так далее.

«Скорее бы новости от Юкука», – тоскливо размышлял я, оглядывая затененное провисающими полотнами пространство.

Меванча, величайшая из танцовщиц, скромно сидела в одиночестве на коврике под стеной лучшего из ресторанов Сангака, деликатно тыкая двумя пальчиками двузубой вилки в миску с овощной шурпой – личным рецептом Сангака, время от времени отпивая, впрочем, и бульона. Сангак, мучаясь выпитым нами под утро дрянным рисовым вином, маячил неподалеку, но ледяные синие глаза Меванчи умело избегали его. Она уже высказала ему недовольство тем, что ее не взяли в нашу странную ночную поездку, где и ей можно было позабавиться. И Сангак, который никак не мог бы этого сделать без моего согласия, страдал. Как этот гигант мог с таким трепетом относиться к женщине-тростинке, чья талия была не толще его мясистой руки, – об этом сокрушались все.

Разгадка же была проста: будучи еще начинающим воришкой на самаркандских рынках, он за недостижимое счастье полагал близость с какой-нибудь танцовщицей. А когда эта близость наконец случилась с ним наяву, Сангак смертельно испугался того дня, когда его счастье кончится так, как кончается все в этом мире.

…Великая Меванча, завернутая в огромный кусок полупрозрачного газа поверх платья, впервые вошла в наш дворик полгода назад, уверенно покачивая бедрами. За ней почти бегом поспевало несколько человек с тюками и свертками.

– Она будет выступать перед моими клиентами целую неделю – и как же я бился с ней за цену! – с гордостью сообщил мне Сангак.

Мы отошли, чтобы дать этой компании расстелить на земле свой громадный ковер и настроить инструменты. Великая танцовщица злобно шипела на свою свиту, рыночный народ собирался жадной толпой, и кухня Сангака начала постепенно раскаляться от пара, огня и беготни.

– Гунсунь Ян? – уже не шипела, а рычала звезда на моего друга, сделавшего ей неудачный комплимент. – Да что может эта старая боевая лошадь? Махать над своей мятой меховой шапкой двумя тупыми мечами? Это, по-вашему, танец? Да вы бы, сударь, видели, как она два месяца назад спотыкалась под «Следя за месяцем в стране брахманов»! Гунсунь Ян – живой труп! Она чудовище! Хотя очень неплохо зарабатывающее чудовище, между прочим!

Никто и никогда, наверное, не сможет до конца завоевать эту невероятную страну, где только в столице – до двух миллионов жителей. Но то – воины и армии, а вот лютни и литофоны из Западного Лян, флейты из Бухары, мальчики-танцоры из Чача и целые труппы актеров из моего города – все это светловолосое воинство с синими и зелеными глазами победило империю всерьез и окончательно. В двух столичных кварталах, полностью отданных музыкальным и танцевальным училищам, педагогами стали, кажется, уже одни только согдийцы, в придачу к тюркам Великой Степи и людям из Кашмира и Магадхи. Так что у великой Меванчи конкурентов было такое же великое множество – даже без учета «живого трупа» Гунсунь Ян, любимой уже одними лишь сановными стариками.

И все же то выступление ее на нашем рынке запомнилось мне надолго. Может быть, я слишком давно не был дома и не видел, что сталось с нашими танцами.

Для начала я широко открыл глаза, увидев вдобавок к лакированному барабанчику из Кучи длинный литофон, большой барабан на красной станине и еще целую коллекцию гонгов. Три человека только для того, чтобы производить грохот? Кто услышит за ним голос флейты?

Но флейты тут не было вообще. Были рвущие, стонущие голоса скрипок из Ху, игравших с невероятной мощью. И была полураздетая Меванча, с волосами в жемчужной сетке и такой же сетке, еле закрывающей грудь, – «дева с Запада, кружащаяся в вихре».

Вихрь оказался первым же танцем, с места в карьер, и ритм ревущих гонгов с барабанами был быстрее, чем грохот копыт, еле касающихся земли в галопе. Потом был танец в знаменитом малиновом костюме с парчовыми рукавами и в зеленых узорчатых панталонах – помню круг потрясенных лиц вокруг, застывших вплоть до того момента, когда Меванча, уже сбросившая одежду и оставшаяся в одних занавесями свисающих с ее плеч и талии ожерельях, замерла на одной ноге, перекинув левую через чуть согнутое колено правой.

Тут толпа заревела, к ногам звезды полетели уже не монеты, а целые кошельки.

Еще Меванча танцевала на шаре под знакомые всем «Три тюркских плоскогорья», и на лице ее комический испуг чередовался с чувственной улыбкой. А потом скрипки из Ху начали отбивать совсем бешеный ритм, не хуже гонгов и барабанов, и то был совершенно новый, не виданный еще мною танец.

Для этого танца ей понадобился Сангак.

Резким движением протянула она руку моему другу, сидящему у самой кромки ковра, рука эта изогнулась, ладонь сделала всем понятное движение, это была просьба – да нет, команда – «встань».

Сангак не очень уверенно поднялся на ноги, и танцовщица, втолкнув его на середину своего ковра, закружилась вокруг него, как вокруг каменного истукана, будто бы не касаясь его даже мизинцем. Было похоже, что вот сейчас она врежется в эту твердо стоявшую, чуть расставив ноги, скалу и разобьется, – но каждый раз бешеная череда поворотов обводила ее вокруг него (а Сангак только моргал, глядя прямо перед собой). Дальше она отталкивалась от него, как волна о берег, и отлетала снова. И, наконец, перекувыркнулась через его плечо так, что только мелькнули ноги, приземлилась сзади и, изогнувшись до земли и держа Сангака за пояс, замерла в абсолютной тишине – потому что тут весь громогласный оркестр замолчал сразу, на рвущем уши аккорде.

Сангак стоял очень прямо, он боялся пошевелиться, и лицо его было строгим и серьезным.

Помню, уже во время второго ее танца мне показалось, что в ее движениях было нечто не совсем обычное для танцовщицы. Феноменальная легкость прыжка. Кошачьи приседания ног, не знающих усталости. Ленивая грациозность движения плеч. И этот прыжок через плечо стоящего мужчины – он был так странно похож на мгновенный бой одного из «невидимок» с громилой, атаковавшим судью Сяо.

– Юкук, – сказал я шепотом сидевшему рядом со мной ветерану. – Ты тоже видишь то, что я вижу?

– Как же не увидеть, – покивал головой он. – Из женщин-воинов. И не бывших. Я и сегодня не посоветовал бы никому попадаться под ее меч. Да что там меч, такая может убить и пальцем.

Хрупкое создание с застенчивыми голубыми глазами как-то на редкость быстро поселилось после этого в комнатах над рестораном Сангака. Все хихикали над ее именем, означавшим «кошечка», или «тигренок», – дело в том, что «юкук» (а это вообще было не имя, а кличка, имени его никто не знал) означало «сова», меня часто называли «ястребом» – в общем, набирался целый императорский зоопарк.

Повара, счетоводы, приказчики лавок – все краешком глаза наблюдали за Меванчей и Сангаком, вплоть до того вечера, когда все увидели, как они сидят рядышком и спокойно молчат, не испытывая от этого никакой неловкости. Тут всем и все стало ясно, и единственное, что еще обсуждалось, – как они «это» делают: стоя, что ли, со спиной Меванчи, прижатой к стене? Тяжесть туши моего друга делала все прочие варианты рискованными.

… – Коня, – сказал я, наконец поняв, что интересных новостей сегодня больше не ожидается, а Юкука, беседующего с некромантами, можно будет выслушать только завтра. Был четвертый день недели, я мечтал успеть немножко поспать и еще – чтобы Лю сегодня вечером оставила нас с моей прекрасной актрисой совсем одних. Пусть она, сославшись на нездоровье, отправится куда-нибудь подальше, в дом, – изучать мои свитки или что угодно еще.

И мечта эта, как ни странно, сбылась.

… – А ты, оказывается, еще и воин, – сказала прекрасная актриса, водя пальцем по моей спине. – Лю, конечно, тонкая душа – как это она догадалась, что сегодня мне хотелось хоть немножко тихо полежать с тобой. Но какие-то вещи она, знаешь ли, не понимает. Для нее ты торговец с Запада, и только. Но просто торговцы – они, как бы это сказать, не такие. Ты, может быть, и торговец, но совсем не простой… И твои шрамы… А вот этот шрам – от меча? Да еще в таком опасном месте, прямо под левой лопаткой.

– Кинжал, – сказал я. – Скользнул по ребру, ушел в сторону, порвал кожу. Я, помнится, даже не успел заметить, как это произошло, – не до того было: очень быстро все произошло. А если бы не скользнул, то меня бы здесь не было.

– А вот это, – продолжила свои исследования она, нимало не впечатляясь моим кратким рассказом, – вот это, на правом плече: круглая, маленькая такая штука. Это, конечно, стрела. Расскажи, что чувствуешь, когда в тебя попадает стрела? Это очень плохо?

– Ничего хорошего, – вздохнул я. – Сначала в тебя как будто ударяет кулак – в моем случае тут, сзади, в правое плечо. И вроде бы больше ничего не происходит. Скачешь себе дальше… Но потом замечаешь, что не можешь пошевелить правой рукой и плечом – что-то мешает, что-то держит: очень странное чувство. И это понятно: стрела просто скалывает, как заколка для прически, и броню, и одежду с двух сторон, спереди и сзади. Боли сначала почти никакой – в битве часто бывает, что боль приходит не сразу. Но потом ты смотришь вниз и видишь, что у тебя из плеча торчит вперед что-то острое и красное. До тебя не доходит сначала, что это: неужели твоя собственная кость? Как она тут оказалась, почему?

Актриса прерывисто вздохнула, подпирая голову кулачками и не сводя с меня глаз.

– Но все-таки, – продолжал я, – постепенно ты начинаешь что-то понимать. И быстро думать: если сразу не вытаскивать стрелу – можно еще немного проскакать к своим и попросить помощи. Главное же – если она попала не в плечо, а чуть левее и ниже, то скоро твоя кровь зальет всю грудь изнутри, перед глазами у тебя начнет появляться серый туман, и ты упадешь с коня, и тогда никакой надежды… И вот ты скачешь и думаешь: не может быть, чтобы это происходило именно с тобой, ведь все шло так хорошо, да и вообще – ты до сих пор жив и в седле, может быть – все не так и страшно?.. Ну а дальше надо ее все-таки вытаскивать, и вот это очень, очень плохо.

В награду за свой рассказ я получил нежное прикосновение ее щеки к белому шраму и шепот:

– А ведь я о тебе ничего не знаю. А что если ты был великим воином в своей стране?

– А если и был, – поднялся я с шелковых простыней, – если и был – то что в этом хорошего? Много народа уничтожили эти великие воины, а зачем – кто сейчас разберет. Вот, попробуй это вино… Что ты о нем скажешь?

Я осторожно налил из глиняного чайника густое, темно-красное с оранжевым проблеском вино в две полированного камня чаши.

– Ого, – с уважением сказала актриса Юй, вдохнув его аромат. – Как будто очень спелые ягоды и еще… я бы сказала, кожа старого седла… И пряности с Южных островов. Это ведь чистый виноград, тут не добавлялся шафран или что-то иное? Ой, какая прелесть.

– Перезревшая ежевика, – подтвердил я, глядя на нее с уважением. – И очень зрелая вишня. И кожа – тоже правильно… Даже, может быть, чуть-чуть оттенок угля. И, конечно, в такое вино ничего добавлять не надо. Да просто нельзя добавлять.

С удовлетворенным вздохом она осторожно перевернулась на спину, краешком глаза проверяя, восхищаюсь ли я ее маленькими торчащими сосками (тут мы обменялись ленивыми и счастливыми улыбками). А потом сделала медленный глоток. Я ждал слов «никогда ничего подобного не пила». Но услышал нечто другое:

– Оно лежало в сосуде несколько лет, запечатанное воском. Так и скользит по языку, очаровательная кислота, а у корней языка – сладость. О, небо, какое тяжелое и густое… Это непохоже на вино из Ляньчжоу, которым угощает наш великий воин Гэшу Хань. Хотя вроде бы куда уж лучше ляньчжоуского. И не Ланлинь, потому что и там и там вино – золотое, а тут почти черное. И ароматам, смотри, нет конца, они меняются. Знаешь, это, может быть… Мерв. Я слышала, там есть одна знаменитая винодельня, совсем маленькая, о ней рассказывают сказки. Говорят, один кувшин такого вина стоит больше молодого верблюда… А вдруг это оно и есть? И, знаешь, такое вино надо пить из большой стеклянной чаши. Чтобы аромат был сильнее.

Уже по одним этим словам я мог бы догадаться, кто передо мной. Но все так и не догадывался.

Стеклянная чаша? Да большинство жителей столицы о такой и не мечтали. Ее цена тоже могла оказаться не меньше цены верблюда.

Мгновенно угадать вино из Мерва, да еще и почти назвать знаменитейшую из всех винодельню? Кем надо быть, чтобы знать на вкус это вино монархов и героев?

У меня появилось неприятное чувство: если эта женщина знает вино из Мерва, она может знать и все прочее, что стоит за этим названием и касается лично меня.

Мерв – это там, где армия Кутайбы ибн Муслима долго нависала над границами бухарского Согда. Первым пал Байкенд, город шелкоторговцев, где был громадный дом моего деда, знакомый мне до последнего коридора и последнего персикового дерева в саду, – впрочем, тогда, в год первого похода Кутайбы, я только-только научился ездить верхом, а потом и ходить.

Дальше, после похода, железные колонны всадников Кутайбы вернулись в Мерв. Но вскоре снова обрушились на восставший Байкенд. Через три года пришла очередь Бухары.

Все мое детство прошло под отчаянный шепот слуг и родных: неужели сейчас, когда «черные халаты» взяли еще и Хорезм, они осмелятся тронуть Самарканд, грозный, неприступный, с двойной каменной стеной и лучшими в мире кольчугами и изогнутыми мечами, лучшими в мире воинами, для которых смерть – как желанный вечерний отдых?

Но Кутайба решился. И я до сих пор помню шепот и всхлипывания, качание рыжих отсветов внезапно зажженных среди ночи светильников. Как сильные руки бросили меня на седло и долго везли в ночь. Как жутко стучало в мою спину сердце того, кто погонял коня так, будто бежал от чудовища-аждахора.

Мерв… Эта женщина, возможно, могла знать и многое другое, связанное с названием этого города. Год за годом тихой и упорной войны, которая ведется не на поле боя, а на улицах и в ночных комнатах, когда из рук в руки передаются деньги, шепотом произносятся имена верных людей. Это уже не из моего детства, эта война была совсем недавно.

И вот именно Мерв начинает неожиданно полыхать восстанием, и тысячи языков вдруг начинают повторять имя дяди пророка – Аббаса, и ныне живых его потомков – Аль-Саффаха, и, наконец, имя того, кто потом стал великим Мансуром.

Все это было в Мерве и соседних городах Хорасана. Это была уже моя война. В ней я получил и кинжал в спину, и потом, как последнюю горькую награду, – наугад прилетевшую из пыльного занавеса битвы стрелу в правое плечо.

Актрисе Юй достаточно было бы поинтересоваться, кто, чья семья сейчас владеет целым десятком виноделен в Мерве, и с помощью каких заслуг и после каких подвигов приобрела их. И тогда оказалось бы, что она знает про меня чуть больше, чем следовало бы. Так же, как разбирается в винах чуть лучше, чем это было бы нормально даже для придворной актрисы.

В общем, рано или поздно мне предстоит начать всерьез выяснять, кто же она на самом деле, актриса Юй Хуань, дочь какого принца и супруга какого министра или полководца.

Вот только хорошо бы, чтобы выяснение это длилось как можно дольше. А сейчас… так хотелось просто лежать с ней рядом и ни о чем не думать.

– Аромат старой кожи и спелой ежевики, именно так, – повторил я, опускаясь рядом с ней на простыни с чашей в руке и ощущая нежную прохладу ее бедра. – Так вот, мы говорили о воинах и героях. Бактрийская лоза была известна много веков. Но затем в древний Мерв пришел такой вот великий воин с Запада. И много тысяч его солдат. Но эта, последняя, война у него не получилась. Армия была разбита, голова его была принесена в дар парфянскому царю, а вот солдаты, те, кто остались в живых… Ну что с ними было делать? Всех убивать? Им дали участки земли, те самые, которые рождали такую хорошую лозу и такой отличный хлеб. И говорят, что несколько черенков виноградной лозы они привезли с собой в ранцах с Запада и привили к той, бактрийской лозе. И вот имена их забылись, лица их детей и внуков уже не отличишь от прочих мервцев и хорасанцев – а вину, которое они начали тогда делать, до сих пор нет равных. Оно знаменито. И это все, что осталось.

– А что, даже имя того великого полководца с Запада забылось? – с любопытством спросила Юй Хуань, делая новый маленький глоток.

– О, – вздохнул я. – Ну, вообще-то не забылось, хотя прошло все-таки семьсот лет… Это у меня оно все как-то ускользает из памяти. Он еще прославился тем, что подавил восстание рабов, чуть не уничтожившее всю его империю. Сегодня, кстати, уже разрушенную. Странное такое у него было имя, похожее на звук ореха, попавшего под лошадиное копыто. А, вот: Красс. Марк Красс.

7. Большой Западный поход

– Демоны из могил поднимаются под пение заклинаний ночью и приводят дела в Поднебесной в порядок, – сказал странным сдавленным голосом стоявший перед нами, расставив ноги, человек с лунообразным лицом, лишенным какого-либо выражения.

– У этих демонов есть враг среди живых? Вы назвали им имя их врага? – раздался в ответ голос, похожий на сип Юкука.

Обе фразы, однако, были произнесены одним стоящим неподвижно человеком. Произнесены на два голоса, в точности повторяя тембр и интонации двух разных людей.

Сам Юкук молча слушал этот спектакль, сидя рядом со мной на подушках и утомленно улыбался, показывая остатки зубов. Если бы не это последнее (и печальное) обстоятельство, я бы сказал, что он сегодня выглядел моложе на десять лет, – верный признак того, что он принес мне какую-то важную информацию.

Человек, стоявший перед нами, был нашим, бухарцем – по родителям, сам же он появился на свет и всю сознательную жизнь провел в Поднебесной империи, и ее язык был ему столь же родным, как и согдийский. В обычное время он был нашим конюхом, потому что никакая более сложная работа ему не удавалась, делать он мог только то, о чем ему говорили точно и просто, и лучше два раза. Конюхом он и оставался бы навсегда, если бы кто-то из моих предшественников не услышал, как, чистя бархатный лошадиный бок, он ворковал на ухо коню весь только что услышанный им разговор у прилавков – полностью, слово в слово, без запинки, да еще и на разные голоса.

Комнату в галерее над кухней, где происходило все это странное действо, мы ненавидели. Находиться в ней без мучений можно было только зимой, и даже греться, сбрасывать все возможные плащи и накидки. Летом же в ней было невыносимо душно. Дело в том, что она была увешана в два слоя коврами, не пропускавшими звук. Но вот жар, дым и чад кухни ковры все-таки пропускали. Как и комнаты слева и справа от нашей ковровой душегубки – поэтому там никто не жил, а в момент наших наиболее важных совещаний глухо топавшие снаружи, по галерее, часовые следили за тем, чтобы в этих двух комнатах никого не было. Лучше всего, конечно, было тихо шептаться под каким-нибудь деревом во дворике, но днем дворик был кишащей народом торговой площадью, значит, для этого надо было совещаться ночью, а мне потом оставаться на ночь в моей запасной комнате в той же галерее, не так далеко от жилища Меванчи.

– Стоп, теперь про кошек, – сказал лунолицему Юкук.

– Кошки! Зачем вам нужны были кошки – вы хотели потревожить покой самой императрицы, которая боялась кошек при жизни? – послушно отозвался тот голосом самого же Юкука, с угрожающими интонациями. И тут же ответил вторым голосом, в котором звучал страх:

– Мои преступления огромны. Но я не знаю, зачем эти кошки. Вы говорите, что они должны были тревожить покой императрицы У? Я не понимаю, господин судья. То были обычные кошки. Академик говорил, что мы ждем от кошек сигнала. Когда мы начали собираться на могиле, клетки с кошками стояли у ног тех, кто был прямо у алтаря. Кошки вели себя странно, лежали в клетках и мяукали. Тут академик дал сигнал, и начались заклинания. А с ним был монах, он сидел возле кошек и смотрел на них.

– То есть кошек никто не мучил, не приносил в жертву? – мгновенно перешел конюх на сиплый шепот. И сразу же сам отозвался:

– Нет, нет, они просто на них смотрели. Клетки были открыты, но кошки, наоборот, забились по углам, не хотели оттуда выходить. И вдруг, когда стемнело, кошки будто взбесились. Академик крикнул, что этого дня мы ждали давно, люди начали зажигать новые курения, а кошки вдруг понеслись во все стороны… И тут произошло все остальное, появились вы…

Юкук мгновенно остановил его поднятой рукой и повернул ко мне лицо, оскаленное в улыбке:

– Вы уже все поняли, господин? Ваши лошади ведь тоже, наверное, странно себя вели, когда вы ехали на могилу?

Я даже зажмурился от удовольствия:

– Лошади шли как пришибленные… Ах, какая великолепная история – кошки ведь лучше, они маленькие, их можно держать в клетках, брать с собой… А у нас дома старики говорят, что, если вдруг змеи начинают все сразу выползать из земляных нор, – жди беды и выбегай из дома, потому что скоро земля вздрогнет, и дом обрушится. Но я никогда не слышал, чтобы кто-то умел предсказывать трясение земли заранее. Юкук, это же великое искусство – и сколько пользы принесли бы эти негодяи! Ведь земля тряслась даже в самой столице, упало несколько старых стен. Что бы им не предупредить людей?

Итак, одной загадкой стало меньше. Но Юкук сиял радостью явно не только по этому поводу. Что же еще сообщили ему двое наших пленников?

– Ведьма Чжао, – сказал я наугад.

– Кости, их принес этот монах, который сидел возле кошек, – разлепил губы мой странный конюх, продолжая свой спектакль на два голоса. – Просто кости. Мы ничего не успели. Потому что появились вы. – Зачем вам нужна была ведьма Чжао? Что она должна была сделать? – Восстановить гармонию в Поднебесной. И… отомстить своим убийцам. Я не причастен к этому, господин судья, я признаю всю мою вину – но я многого не знал, меня вовлекли в эту историю обманом! Я не знал сначала, что случилось с ведьмой Чжао, кто она была. Я не вижу вашего лица, господин судья, но хочу попросить вас… Кто вы? Вы так странно одеты.

Юкук снова поднял руку, повернулся ко мне:

– Вот тут у нас с ним начался сложный разговор, потому что он начал понимать, что происходит что-то не то, и что я – вовсе не судья. Сейчас, конечно, мы уже отпустили его домой, он рад без памяти, что на самом деле не был арестован. Он нас нежно любит. Мы потом еще нанесем ему визит: его зовут Линь, это чиновник ведомства срединной документации, у него много друзей, какая-то польза от него будет. Но именно об этой истории на могиле он ничего всерьез не знает. Позвали друзья, мало что толком объяснили… Он приехал, начал понимать, что творится, и испугался.

Я бы сказал вслух все, что думал сам об этой истории, но не хотелось, чтобы наш конюх с особыми способностями потом пересказывал эти слова моим же голосом какому-нибудь, в лучшем случае, коню или верблюду.

Ах, какая восхитительная история. Мы столкнулись с гениальными ребятами: они набирали ничего не подозревавших чиновников, пугали их трясущейся землей (великий Бог Небесный, они даже умели угадать это трясение заранее и готовились к этому моменту!), показывали им мешки с костями якобы ведьм. Которые, согласно распускаемым ими же слухам, якобы бегали по крышам столицы и должны были отомстить. И только потом до несчастных доходило, что мстить ведьма должна была не кому-либо, а нынешнему, здравствующему уже более семидесяти лет Светлому императору, который лишил ее жизни четыре десятилетия назад: кто сейчас помнил об этом, кроме истинных академиков?

Очень интересный человек этот «академик», который, похоже, верховодил всей церемонией. Потому что попробуй, бедный чиновник, выйди потом из такой компании – это войти в нее было легко. И вообще, если разобраться, ведь ничего, кроме набора новых и новых чиновников в ряды заговорщиков, на самом деле и не происходило. Все прочее – спектакль. Ну дым курений, пение, чьи-то кости, взбесившиеся кошки, дрожащая земля… Красивая работа, но конечный итог ее – множество людей, втянутых в непонятный им самим заговор.

Вопрос, однако, был в том – а нам-то какое до этого заговора дело?

– Кто во главе? – спросил я Юкука, начиная раздражаться его загадочным молчанием.

– Этот чиновник не знает, – развел руками старик, не давая ничего сказать лунолицему. – Долго я его расспрашивал… Но они, похоже, и вправду не знают своих лидеров – какие-то закутанные в плащи фигуры. Хотя одну интересную вещь этот чиновник сказал. Да, был некий академик, с закрытым лицом, он, понятное дело, скрылся. Но выше всех у них – женщина. Ее никто ни на каких церемониях не видел. Очень высокопоставленная женщина. Но, господин, ведь мы взяли и второго пленника. По имени Шу. Крыса, то есть. Так вот, эта старая крыса из ведомства историографии рассказала кое-что другое. И не про кошек. Ну-ка, братец, – с того места, где я спрашивал его о том, кто был в ту ночь на могиле…

– Кто с тобой был на могиле, кто может подтвердить твою невиновность? – послушно отозвался сиплым шепотом конюх. И тут же ответил сочным басом: – Это очень много важных и достойных людей, господин судья. Они поручатся за мою правдивость, они тоже там были, и тоже невиновны. Кто они? Ну, Ин Сяокэ из канцелярии левого министра, Лян Бинвэй из Министерства церемоний – он проводит сейчас экзамены, ему доверяет сам премьер-министр, да еще Лю Чанцзи из канцелярии премьер-министра, тот, который готовит экспедиционную армию во Второй Великий западный поход, и есть Яо Шицянь из нашего ведомства историографии, он носит звание академика и пишет отличные оды, можно я забуду это все, господа, – очень голова болит.

Мы оба вздрогнули, а Юкук сурово нахмурился:

– Нет, подожди, дружочек, подожди еще, от головы я дам тебе отвар – но ты только что сказал что-то… Очень важное (я вдруг почувствовал странный холод в животе, а Юкук уставился на меня широко открытыми бесцветными глазами и не шевелился)… академик? Да нет же, вот с этого места, где говорится о канцелярии премьер-министра…

– Да еще Лю Чанцзи из канцелярии премьер-министра, тот, который готовит экспедиционную армию во Второй Великий западный поход, и есть… – послушно забормотал несчастный.

– Всё! – поднял я руку. – Всё, всё.

Юкук смотрел на меня, кивая снова и снова, а в глазах его были гордость и грусть.

Мы отпустили нашего бесценного помощника туда, где дают лечебный отвар. Отпустили и часовых с галереи. Остановились у ее балюстрады.

У наших ног, как плетеная циновка для великана, перекрещивались палимые солнцем разноцветные полотна, протянутые от стены к стене, от дерева к дереву, а под ними, невидимый нам, гудел, хохотал и ругался из-за цен рынок. Мы молча дышали живым воздухом после пыли ковров и духоты.

– К дэвам некромантов, – сказал я. – И этот их идиотский заговор. Пусть завывают на своих могилах и выпускают на свои крыши ведьм. Нам это больше не интересно. Канцелярия премьер-министра Ян Гочжуна готовит поход на запад? Какой поход? На какой запад? Ведь не на Тибет же. А совсем в другие места. Ты понимаешь, что это означает, Юкук?

– Еще как понимаю, – вздохнул он. – Опять война, господин. Большая война.

…Экспедиционных армий империя не собирала уже более двадцати лет, обходясь силами пограничных округов. Такая армия состоит из двадцати тысяч человек, то есть семи дивизий, из которых непосредственно вступают в бой четырнадцать тысяч человек. Две тысячи двести лучников (большие тюркские луки), две тысячи арбалетчиков (сейчас, кажется, это слабое оружие тоже меняли на луки – что следовало быстро уточнить), четыре тысячи кавалерии. Основная ударная сила, по тюркскому обычаю, – конные лучники. Больше половины их – в тяжелой пластинчатой броне: две отчетливые женские груди из металла, наплечники, полоска металла под горлом. Иногда длинная пластинчатая юбка. А вот броня у лошадей, от головы почти до копыт, вышла из моды. Пехота, вооруженная копьями, в дальние походы тоже отправляется в седле. И иногда в нем и остается.

Но двадцать тысяч – это только одна армия. Такая годится для быстрого броска через степь и короткого удара из пограничного округа – и такого же быстрого отхода. Название же похода – «великий» – намекало, что речь шла, возможно, о нескольких армиях, под общим началом главнокомандующего, держащего несколько флагов. Сколько флагов – столько армий.

И еще в такие походы привлекалась конница союзников, то есть тюрок Великой Степи. В той битве у Таласа, где Сангак потерял руку, исход дела решила именно армия детей Степи – карлуков, которую привел с собой имперский полководец Гао Сяньчжи, себе же на горе.

Итого – несколько десятков тысяч воинов.

Или больше? Войны у Восточного моря, против Когурё, а также Пэкчё велись одним миллионом имперских солдат. Я никогда не поверю в эту цифру, но имперские историки называют ее неизменно и упорно.

Эти войны начинались одна за другой, снова и снова человеческое море в сотни тысяч воинов лилось на восток, к несчастному полуострову. Три безуспешные войны при династии Суй, которая на этих войнах и надломилась. И еще несколько – при нынешних Танах. А в итоге – поражение от ненадежных союзников, из государства Силла. Итого почти сто лет, когда новые и новые гигантские армии империи маршировали на восток, к несчастному полуострову, и откатывались назад. И все впустую.

Сегодня, насколько я слышал от знакомых офицеров, настоящий поход означал как минимум сто тысяч человек, большинство из которых были именно солдатами, вступавшими в бой, а не обозом.

Сто тысяч… Пыль, застилающая солнце. Множество голосов, ржание коней. Несуразно огромная, сверкающая металлом масса, ползущая на запад от одного города на караванном пути до другого, сметая попутно с дороги караваны с шелком, мирно идущие в мою страну.

Потому что поход должен был быть отправлен именно в мою страну, Согд. Через Фаргану и Чач – к Самарканду, потом в Бухару. Потом, может быть, в Мерв и еще дальше – или нет? Если бы знать, зачем премьер-министру этот поход.

Еще вчера я находился в столице по двум причинам. Первая: узнать, кто и почему убил моего предшественника Мелека. И вторая – потому что, в конце концов, не было в мире более прекрасного города, чем Чанъань, и даже величественный Бизант, каменный город на холмах у пронзительно синего моря, ему уступал.

А сегодня на меня свалился огромный груз. Для начала предстояло выяснить, какой именно «Запад» имеется в виду. Империя, в конце концов, лежит на восточном краю мира, и «Западом» здесь считается вообще все, что в этом мире существует.

Но уже сейчас особых сомнений у меня не было.

Если ехать от Чанъани строго на запад, то перед всадником вырастает стена гор Тибета, через который идут караваны паломников в княжества Инда, за сутрами Учителя Фо и за суставами, зубами и обломками костей с его погребального костра. Одна крошечная косточка Учителя Фо ложилась в основу очередной белой, вытянутой к небу иглой ступы, вокруг которой мгновенно вырастал очередной монастырь.

Но поход на этот Запад сегодня было бы трудно представить. Воины Тибета, закованные в железо полностью, кроме глаз, начали спускаться с вздымающихся до небес гор, грабить и громить пограничные города империи лет шестьдесят – семьдесят назад: до того никто и не слышал о таком государстве. А при славном Светлом императоре стало ясно, что победить Тибет невозможно, так же как он не может победить империю. На равнине танская кавалерия, состоявшая по большей части из перешедших на имперскую службу тюрок, сметала тибетские боевые линии. Но, как только степь сменялась горами, все получалось по-иному.

И до сих пор про одного из двух славнейших генералов империи – Гэшу Ханя – рассказывали, что за ним – «поле тысяч скелетов Коко-нора». Гэшу уложил половину из шестидесяти трех тысяч своих солдат на осаде крепости Ши-пао в Красных холмах, война за нее длилась четыре года. Когда крепость наконец пала, в ней нашли четыреста солдат и одного тибетского генерала.

После этого стало окончательно ясно, что какой-либо новый поход в этом направлении оказался бы самоубийственным штурмом неприступных гор.

На юго-западе, после страшного – и скрытого от публики – поражения империи в войне с только что образовавшимся государством Наньчжао, тоже было нечего делать.

Западом считалась и часть протянувшейся вдоль всей северной границы империи тюркской державы. Она раскинулась по степям, горам и лесам, от Восточного океана до моей родины, Согда, на дальнем Западе. Но эта держава была окончательно разгромлена полководцами династии Тан двенадцать лет назад, в битве у Железной горы. От тюркской громады оставались государства карлуков на западе или киданей на востоке, чьи орды и сегодня постоянно делали рейды через имперские границы. Их быстро подчиняла себе новая сила тюркской Степи – уйгуры. Но пока Степь не перешла под одну сильную руку, отправлять сто тысяч воинов империи туда было просто не нужно, да и так же бессмысленно, как биться бронированными колоннами о горы Тибета.

Но и тюркская Степь не могла больше ничего сделать с империей – хотя бы потому, что пограничные округа, где лучшими из воинов были все те же тюрки, заслоняли империю от своих степных собратьев.

Хотя у тюрок еще проводились выборы великого кагана, когда у шатров втыкались в степную землю три знамени – красное, синее, а между ними белое: заря, полдень, заход или – восток, центр, запад – весь степной мир.

Но Чанъань по этому поводу уже всерьез не беспокоилась. Пусть выбирают. Империи это было уже не страшно.

И оставалась лишь широкая полоса, уходящая на северо-запад и зажатая между землями тибетцев на юге и тюрок на севере. Это – Замиренный Запад, Аньси, та территория, по которой мои и другие караваны с шелком идут на запад. Главная торговая артерия империи – и мира.

Она кончалась в городах моей родины – Согда, чтобы отдохнувший в них путник тронулся дальше, на юг к Инду или на запад к Бизанту.

Согд, моя страна, истерзанная полувековой борьбой с властью пришельцев, «черных халатов», потомков пророка, купцов из Мекки и Медины, и их союзников – кочевников пустыни.

Зачем мудрецам из канцелярии имперского премьер-министра могло понадобиться отправлять армию в Согд? Да по множеству причин. Может, потому, что годы назад завоеватели моей страны начали делать набеги еще и на западные имперские границы. Хотя всерьез «черные халаты» просто не интересовались империей Тан. Слишком далеко от Медины, или Дамаска, или Куфы. Не говоря о том, что у завоевателей до недавних пор было достаточно проблем с самим Согдом, и не в последнюю очередь благодаря усилиям моего торгового дома, как и нескольких других.

Но вот союз «черных халатов» с тибетцами – то был нескончаемый кошмар имперских стратегов.

Встреча «черных халатов» с имперскими войсками все-таки произошла – в той самой битве на реке Талас. Это было четыре года назад. Ту войну начал даже не император. Ее начал его наместник, губернатор всего Аньси Гао Сяньчжи. Гао вторгся в Чач, воспользовавшись спором чачского табиша с ферганским икшидом (союзником Гао). Табиш призвал на помощь Самарканд.

Вот тогда навстречу Гао и вышла конница «черных халатов», самаркандское войско, а также особый отряд моих людей. И армия наместника Гао еле ушла через перевал в Белокаменных горах. Так кончился Первый Великий западный поход, как, наверное, называли его сейчас поэтичные чиновники канцелярии премьера. И вот теперь, среди пыли свитков, под акациями императорского города – Хуанчэна – те же или другие чиновники, значит, разрабатывают планы Второго Великого западного похода.

Зачем? Не дать «черным халатам» сговориться с тибетцами? Взять под свой контроль весь великий караванный путь вплоть до Бизанта? И то и другое одновременно?

Невероятно. Какая безумная авантюра. Какой тягостный кошмар.

…И тут, будто мало у меня было забот, подошел Чийус с удивительными новостями:

– Судья Сяо исчез, господин. Получил новое назначение и немедленно тронулся в путь. Арестованных выпустили. Всех.

Самое потрясающее было, когда мы услышали о том, куда именно его назначили. Даже не в Гуанчжоу, столицу провинции Линьнань, на берегу далекого Южного моря, откуда через всю страну везли на полном скаку свежие плоды личжи для первой дамы империи – Ян Гуйфэй. А еще южнее, в недавно присоединенные к империи земли.

– Его отправили в Спокойный Юг – Аннам, – сказал потрясенный Чийус. – На сборы дали один день.

Так, подумал я. Во что это мы влезли, сами не подозревая? Что за загадочная женщина должна стоять во главе такого заговора, чтобы вмешавшийся в него судья потерял свою работу за считаные мгновения и был так же молниеносно отправлен на самый дальний юг империи? Какая-то из придворных дам императора? Принцесса дома Тан? А что, если…

Единственное хорошее здесь то, что никого уже не должно интересовать, что за торговец обратился к судье с идиотской жалобой на некромантов, мешающих его продажам. То есть если даже судья Сяо назвал на бегу имя Чийуса, то… И все же…

– Братец, когда отъезжает твой караван?

– Уже завтра, – вздохнул мой человек.

И получил приказ скрыться с глаз уже сегодня и уже сейчас, сидеть среди верблюдов и караванщиков вне стен столицы и молиться за то, чтобы отъезду ничто не помешало.

А дальше начался настоящий ад. Я через сжатые губы отдавал приказания, злобно обрывая всех, кто произносил в ответ больше двух-трех слов.

Поднять всех «дядюшек из Янчжоу», собрать все сведения о Западном походе.

Найти подходы к Бинбу – военному ведомству, узнать, идет ли какая-нибудь работа по ревизии запасов вооружений, выписка их для будущей экспедиционной армии.

Спросить по городам Пути, не скакали ли там чиновники того же ведомства, предупреждая местные гарнизоны о прохождении по этим городам в ближайшем будущем большой экспедиционной армии.

И еще вербовщиков поищите, если сами не догадались – есть мобилизация в новую армию или документы о ней или нет?

Сангак – отменить все отпуска и развлечения охраны. Никаких лишних людей не должно появляться поблизости, никаких больше карликов, ведь шляется тут кто угодно на расстоянии не то что полета стрелы – а удара кинжалом!

Смотреть, не появляется ли у меня или у кого-то другого вторая тень на улице!

Сделать караваны меньше по числу верблюдов, но отправлять их вдвое чаще – чтобы люди всегда могли с ними смыться домой, если тут начнутся аресты!

Держать у каждого седла запас денег и всего прочего на случай быстрого бегства!

Юкук, узнать о генералах: кто может стать во главе этой авантюры? У империи есть только два настоящих полководца – Гэшу Хань и Ань Лушань. Остальные меня не интересуют. Но и про остальных – всё узнать!

В общем, устраивая эту хорошо контролируемую истерику, я честно делал все, что положено в таких ситуациях. Мои люди бегали с бледными, но счастливыми лицами: они уже поняли, что на могилу императрицы лезли не зря, и что – «началось», а что началось – неважно, хозяин знает.

А сам хозяин тем временем никак не мог избавиться от печальной мысли: как же прекрасна была до сего дня жизнь в прекраснейшей из столиц.

– Да, кстати, – вспомнил я. – Где этот щенок Ван? Тут еще одна проблема, пока я про нее не забыл… Ох, сколько же дел предстоит…

Юноша, выскочив из дверей, рысью тронулся ко мне и остановился, как положено, в двух шагах, чтобы меня не достиг его запах (если таковой был, помимо обычных благовонных мешочков на поясе). Я успел, помнится, с одобрением заметить, что на самом видном месте его халата красуется свежее пятно туши. Юкук и Сангак так и оставались рядом, поскольку говорить нам еще предстояло о многом.

– Маленький Ван, – обратился я к нему. – Нельзя ли мне собрать все возможные сведения об одной женщине, которая может нам пригодиться. Придворная актриса. Очень красива. Лет… допустим, тридцать пять. Рост – небольшой, как раз с меня. Прекрасно воспитана, похоже, что из хорошей семьи. Не сомневаюсь, что отлично танцует, – по крайней мере движется великолепно. Имя – Юй Хуань, хотя может быть и вымышленным.

Тут я поднял глаза и увидел, что все трое как-то странно смотрят на меня. Затем Ван, наконец, вымолвил:

– Господин Мань, наверное, шутит. Юй Хуань? Но это имя драгоценной возлюбленной императора госпожи Ян.

– Что значит – имя, – нетерпеливо встряхнул я головой. – Фамилия возлюбленной императора – Ян, а имя – Гуйфэй.

– Нет же, господин, – начал свою очередную просветительскую речь Маленький Ван. – Гуйфэй – не имя. Это титул. Есть титул императрицы, который сейчас не носит никто. Есть титул наложницы первого ранга – хуан гуйфэй. Его тоже никто не носит. Старше всех дам при дворе теперь наложница второго ранга – просто гуйфэй. Это титул уважаемой госпожи Ян, и естественно, что даже за глаза о ней говорят только так, поскольку это более вежливо, чем произносить ее имя. (Тут он скромно прикрыл глаза.) – Но само ее имя – Юй Хуань, то есть Яшмовый Браслет. Она родилась с маленьким яшмовым браслетиком на руке, последняя дочь в хорошей семье из южной столицы – Наньду, и все тогда еще подумали, что браслетик этот неспроста, значит, девочке предстоит великая судьба. И то, как вы описали эту женщину, – и сомнений нет, что это она…

Я перевел взгляд на лица Юкука и Сангака. Они смотрели на меня молча и очень-очень вежливо.

Они все знали.

Не только они – последний щенок в самом паршивом квартале столицы наверняка знал, что к наглому западному торговцу, выдающему себя за целителя, раз в неделю ездит несравненная Ян Гуйфэй – или мне теперь следует, на своем языке, говорить – гуйфэй Ян по имени Юй Хуань?

Да ведь только вчера мне почтительно докладывали новости из серии базарной болтовни: «Возлюбленная императора Ян Гуйфэй связалась с иноземным лекарем, который обещал омолодить ее на десять лет с помощью волшебных мазей, – и результат уже заметен всем, кто видел прекрасную женщину». А я сидел и кивал с умным видом.

Я снова посмотрел на моих друзей. Они молчали.

Если бы не мое достойное поведение на кургане императрицы позапрошлой ночью, несколько поднявшее мой авторитет, мне следовало бы теперь собирать вещи и сдавать дела более умному человеку. Потому что глава такого торгового дома, как наш, должен знать, с какой женщиной он раз в неделю переплетает ноги. Хотя бы по той причине, что я уже который месяц ставил под удар всех, кто меня окружал, – оказывается, в любую секунду мой дом мог оказаться окруженным даже не городской стражей, а отрядом конной императорской гвардии с павлиньими перышками на остроконечных шлемах. И мои люди разделили бы со мной мою печальную, но – в моем случае – заслуженную судьбу.

Я мог хотя бы выставить дополнительную охрану при въезде в квартал, отработать с ней сигналы, после которых мне и всем остальным следовало бросаться наутек. Тогда мои люди хотя бы знали, что рискуют жизнью не зря, потому что в каждый четвертый день недели в закрытом наглухо павильоне в третьем дворе их хозяин делает важное и нужное дело. А не ставит их под удар по глупости.

Я снова посмотрел на Сангака и Юкука.

А они все так же молча смотрели на меня.

Книга воинов

Тумана больше нет – краски и контуры становятся пронзительно ясными, враги начинают показывать свое лицо. Герой – в водовороте событий. Воины в броне, кони, стрелы, приказы – вот отныне его мир. Но это знакомый ему мир, он бывал в нем раньше: теперь все в моих руках, говорит себе герой. Он еще не знает, как жестоко ошибается.

8. Прекрасная Ян

– Ты знаешь, ты знаешь! – сказала мне эта удивительная женщина, бросив на меня один лишь взгляд. – И как же ты узнал?

– Рассказал мальчик на базаре, – с предельной вежливостью поклонился я ей. – Он все знал за месяц до меня.

– И ты сердит, – добавила она. – Лю, ты когда-нибудь видела его таким сердитым?

А затем она разыграла маленький спектакль, который я и сегодня помню во всех деталях.

Ее лицо мгновенно исказилось от горя, она издала вздох и закрыла лицо, до самых бровей, полупрозрачным веером розовых, белых и голубых оттенков. А потом медленно начала опускать его.

Ее длинные и узкие глаза, показавшиеся из-под веера, сверкали от еле сдерживаемого смеха.

Потом эти глаза стали вдруг серьезными, она змейкой скользнула к моим ногам, присев на корточки, так что бледно-зеленый шаньдунский шелк широкими складками лег на чистый, просеянный песок и гравий дорожки сада.

Она взяла с этой дорожки камешек побольше, потом другой – и положила их рядом. И потянулась за третьим. И поманила меня присесть рядом с ней.

– Господин Мань, – сказала она своим приберегаемым для особых случаев шелковым полушепотом. – Мы ведь с вами не очень молоды. Если бы не странный желтоватый цвет ваших волос и бородки, то я могла бы разглядеть в них седину – а, вот сейчас даже и вижу. В первый раз.

Она взяла еще несколько камешков и присоединила к предыдущим.

– Ну конечно, не так уж мы и стары, но вон те… – она махнула рукой куда-то за стену, – они моложе нас. И если посчитать, сколько месяцев нам осталось жить… даже, кто знает, недель… и каждый месяц будет вот таким камешком, то все они будут лежать на этой дорожке совсем небольшой кучкой. Так стоит ли тратить драгоценное время на гнев и огорчение? Случилось то, что случилось. Что же теперь делать.

Мы сидели посреди дорожки на корточках, глаза наши были совсем близко друг от друга. Если не считать Лю, старавшейся делать вид, что ее здесь нет, двор был пуст. Зато из ворот, видимо, уже выехали веером мои охранники, которые теперь должны были уже от главных, квартальных ворот предупреждать звуком рожков охрану у дома о каких-то неожиданных гостях.

– Как же я должен теперь называть вас, госпожа, – прервал молчание я, еще более вежливо, – Ян Гуйфэй – драгоценная наложница Ян?

– Да, да, – дважды кивнула она (как же я надеялся до последнего мгновения, что все это – ошибка!), – но это если вокруг нас много людей. А если нет – можно просто Ян. А когда мы совсем одни – там, – кивнула она в сторону моего целительского павильона, – пожалуйста, называй меня, как и раньше, Яшмовым Браслетиком, Юй Хуань. Думаешь, меня часто так называют?

Я молчал и смотрел в ее глаза.

– И что же мы сидим здесь, – сказала она, – если у меня еще и болит плечо, которое я неловко повернула? Тебе нужно только чуть-чуть нажать пальцами, и все проходит. Ах, как мало времени…

И она бросила в кучку еще один камешек. Он упал с еле слышным сухим стуком.

Почему у меня отняли мою радость, думал я после ее (и Лю) ухода, сидя среди душной тьмы все там же, на подушках в центре темного двора, и прислушиваясь к ночным птицам. Почему я не могу просто лежать с этой женщиной рядом всю ночь и ни о чем не беспокоиться? Или, наоборот, почему я даже не могу выгнать ее из ворот – если мне когда-нибудь придет в голову такая безумная мысль?

Почему я обречен теперь каждое наше мгновение вместе думать о множестве вещей, о том, например, что эта женщина вполне может знать все что угодно о Втором Великом западном походе. Например – о дне, в который он должен начаться. О том, когда именно под стенами моего города, по ту сторону реки Сиаб, выстроятся длинные красно-серые ряды воинов с усталыми пыльными лицами, с тюркскими луками в изогнутых тряпичных чехлах у левой ноги. И еще ряды, и еще, до самого горизонта.

Впрочем – тут я вытянул ноги и вздохнул, – впрочем, судьба ко мне не так уж и жестока. Потому хотя бы, что Ян (я с трудом заставил себя назвать ее этим именем) про меня до сих пор не знает почти ничего, а я про нее, оказывается, знаю почти все. Как практически каждый житель империи.

Девочка Ян по имени Яшмовый Браслетик, родом из семьи чиновника из южной столицы, в шестнадцатилетнем возрасте во время конной прогулки познакомилась с принцессой Сяньи, любимой дочерью нынешнего императора. А та познакомила ее со своим братом, принцем Ли Мао.

Это была, наверное, самая пышная свадьба в империи, с сотнями музыкантов, конной охраной с развевающимися праздничными знаменами. Великолепны были оба: и признанная к этому моменту первая красавица империи Ян, и ее принц.

Она могла бы стать императрицей – и какой императрицей! Потому что именно принца Ли Мао его мать, наложница Светлого императора, попыталась вскоре сделать наследником престола. Для чего устроила по-детски простую интригу с тогдашним наследником и его двумя братьями: она подговорила их срочно прибыть во дворец в оружии, якобы на помощь отцу, которому грозила опасность, – а императору сообщила, что его сыновья начали мятеж.

Но вскоре после их казни по очень странным причинам (я не мог не вспомнить о некромантии и прочем колдовстве) умерла и сама любимая наложница императора.

И пятидесятидвухлетний император после всего случившегося на глазах начал превращаться в развалину. Он перестал есть. Его больше не интересовали женщины. Пришлось перешивать халаты, висевшие на нем мешком.

Это продолжалось три года.

Спасение принес евнух Гао Лиши, возможно единственный человек, кого император мог считать своим другом. Он привез императору во дворец Хуацин, к теплым источникам, первую красавицу страны – жену его сына. Это произошло шестнадцать лет назад.

То, что можно говорить точно, – что владыка Поднебесной после этой встречи объявил всеобщую амнистию. Прочее же стало предметом песен, стихов и сплетен по всей империи.

И во всех них фигурировал бассейн, бассейн с горячими струями из подземных расселин. Одни говорили, что император оказался у этого бассейна как бы случайно, как раз когда служанки помогали войти туда утомленной юной принцессе. Другие – что они повели ее к этому бассейну после танца на пиру, снимая с нее одежды на глазах у всех гостей. В общем, кто знает теперь, как это было. Единственное, что я мог бы сказать точно, – что мне, недостойному торговцу из западной страны, несказанно повезло увидеть все это во второй раз в исполнении самой героини, а бассейном была моя бочка с водой. «Нет, видеть эту сцену я не могла никак». Конечно, как бы она могла наблюдать сама себя со стороны…

Рассказывали и другие истории, которые я теперь считал совсем не забавными. О том, например, как драгоценная наложница расправлялась с соперницами. А их было немало – из сорока тысяч дворцовых женщин можно было выбирать и выбирать.

Иногда, впрочем, у нее не получалось. В ответ на очередную устроенную ею сцену ревности император однажды швырнул чашу с вином, вдребезги разбив ею коралловый куст, да еще и установленный в фарфоровой вазе. И Ян Гуйфэй мелкими, но быстрыми шажками благоразумно исчезла с императорских глаз.

И что же? В этот же вечер на ужин ему подали, чтобы утешить, блюда, которые он особенно любил. И владыка мира разъярился снова, потому что во всех них он не обнаружил никакого вкуса!

Повара были лишены должности, каждого из них наказали тридцатью ударами палки – «чтобы лопнула кожа и обнажилось мясо». Столько же досталось слугам, которые попытались убрать битую властителем посуду.

Но все устроилось, когда к восходу луны глава дворцовых евнухов Гао Лиши вернул во дворец Гуйфэй, и император вскочил с кресла со словами: «Юй Хуань! Юй Хуань вернулась!»

Так что нетрудно представить себе, что ждало бы меня, реши Яшмовый Браслетик поиграть, с моей помощью, чувствами своего повелителя.

А ведь такая перспектива была вполне возможной.

Не так уж давно, если верить народному гласу, на госпожу Ян снизошло весеннее безумие. Она отправила служанку за князем Нин, младшим братом императора, известным великолепной игрой на флейте.

Эта пара начала свой концерт в садовом павильоне, и ехидные поэты вскоре после этого сложили стих о том, что «в тихом грушевом саду, скрытая от посторонних взоров, она играла на яшмовой дудочке князя». Надо ли говорить, что называется в этой прекрасной стране «яшмовой дудочкой».

А затем произошла невероятная история. Понятно, что Гуйфэй за ее забавы изгнали из дворца. После чего она укрылась в доме двоюродного брата Яна, который составил совершенно чудовищный план по схеме «смерть и возрождение».

Брат пошел к императору и предложил предать несчастную казни. Впрочем, предварительно он договорился кое о чем с евнухом Гао Лиши, и достойный Гао, которому по его должности полагалось, в числе прочего, казнить провинившихся женщин дворца, сыграл свою роль блестяще.

Слугу, отправленного императором со смертным приговором, властитель возвращал с полдороги несколько раз. Но кончилось все неожиданно: император скомандовал «выполнять». И никого уже не отзывал.

Этого Гуйфэй не ждала. Тем большего восхищения достойны ее дальнейшие действия.

Она отрезала волосы.

И произнесла: «Все, что у меня было, все, чем я обладала, было милостиво предоставлено мне императором! Мои – лишь кожа и волосы! Мне нечем больше отблагодарить его величество за всю его доброту».

И когда очередной слуга, из тех, что грамотно управлялись невидимой рукой Гао Лиши, вложил императору в руки тяжелый теплый пучок черных шелковистых волос, началось неописуемое.

И только тихие слова о том, что господин Гао все-таки ждет «последнего указания», привели властителя в чувство.

Дальше был банкет, много музыки и танцев.

И это было неплохо. Но что мне меньше всего нравилось в этой истории – что с тех пор в столице что-то не видно было князя Нин. И никого, похоже, его судьба не интересовала.

Еще я – как и вся империя – знал, что чуть не перехитривший сам себя Ян, двоюродный брат Гуйфэй, был, собственно говоря, премьер-министром державы Ян Гочжуном. Как, одновременно, и держателем более сорока других должностей, в том числе и должности императорского наставника – что бы это ни значило. Очень интересный человек: бывший гвардейский офицер, он был известен в столице своими конями. Если где-то в мирный полдень (или вечер, или утро) вы слышали грохот дикого галопа, а потом храп поднимаемого чуть ли не на полном скаку на дыбы ферганского коня, чертящего задними копытами борозды в песке, это означало, что приехал господин Ян.

И это был тот самый человек, чья канцелярия готовила Второй Великий западный поход.

Кто там еще окружал прекрасную Ян? Ее сестры, безуспешно пытавшиеся пробраться в императорскую постель, – жены властителей княжеств Хань, Цинь и Го, ежегодно получавшие из казны императора на свое содержание до миллиона. Были и их родственники. И надо ли говорить, что народ их совершенно не любил. А вот саму госпожу Ян… по странным причинам, известие о том, что на той неделе на прекрасную женщину можно будет посмотреть издалека, с другого берега озера, где она будет на императорском банкете и празднике любования цветами, – такие разговоры вызывали в столичных жителях сладостный трепет. Ее боготворили. Она была живым символом всего прекрасного, что есть в этой жизни. Она была нескончаемым спектаклем о любви и красоте.

Но для меня начался уже совсем другой спектакль, и куда менее приятный, размышлял я. Актрисы Юй Хуань больше нет, есть другая, совсем другая женщина. Хотя – то же тело, белое с легким лимонным оттенком, те же длинные, убегающие куда-то к вискам глаза, та же улыбка… Но все остальное изменилось.

Когда надвигается война, внутри живота человека поселяется какой-то жесткий предмет – как будто сжатый кулак. И это меняет человека целиком – пусть даже внешне все остается прежним, и сам человек рысит к воротам столицы в полном парадном облачении западного торговца (колпак, длинный халат сине-зеленых тонов), на предназначенном как раз для таких случаев красавце-ферганце, в сопровождении почетного эскорта.

Столица задыхалась от жары шестого месяца. Толстые чиновники в шапках, приколотых шпилькой к пучку волос на затылке, из-под которых к их бородкам ползли струйки пота, предпочитали ехать уже не верхом, а в повозках. Потемневшая листва висела неподвижно. Вся улица, по которой я продвигался к цели, замерла – только по серой черепице каменной стены молча шел от одного пятна света к другому недовольный кот.

Но и эта жара, и эта листва, и даже ни в чем не повинный кот – все уже было частью начавшейся для меня войны.

Более того, именно в этот день она началась для меня по-настоящему – с пустякового эпизода, на который я даже сначала не обратил внимания.

Он произошел в парке, летнем императорском парке на юго-востоке от столицы, на берегу речки Цзюй, с его мощными стенами для прогулок, воздвигнутыми над сплошной зеленью. Ехал я туда по приглашению Гуйфэй, которое получил совершенно открыто, для участия в чрезвычайно важном банкете.

– Я просто хочу видеть тебя чаще. Почему нет – ты ведь, как я узнала, известный торговец, тебя приглашают на императорские церемонии. Так что мы можем иногда видеться официально. Как это будет забавно – смотреть друг на друга строгим взглядом и держать себя в руках, – сказала мне она. – И еще я хочу сделать тебе подарок: научиться, наконец, произносить твое имя по-настоящему. Мань…

– Ма-ни-ах, – сказал я. – Нанидат Маниах.

– О, нет, нет, сначала просто Мань-ни-а… Как?..

Банкет в овеваемой ветерком беседке был действительно великолепен, драгоценная наложница императора сама разливала вино в маленькие плоские керамические чашечки, выпивала первой и, как положено, показывала всем, чуть-чуть переведя дыхание, что чашечка пуста. За столом блистали мужчины как ханьской, так и прочих национальностей, дерзкие и почтительные одновременно. И что-то неуловимо общее в них было. Что? Явно нечиновный вид? Бесспорно умные глаза?

Тут еще одна придворная дама провозгласила состязание поэтов, и после короткой перебранки темой была избрана фамилия дамы – Ма, то есть «лошадь».

Первым, помнится, читал стихи самый неприятный из собравшихся – не очень молодой чиновник на редкость скучной внешности, с длинными, тощими, свисающими до подбородка усами и совершенно не запоминающимся лицом. Чиновник этот (звали его господин Ду) чувствовал себя в нашей блистательной компании неуютно, стыдясь своего не очень нового и слишком жаркого для такой погоды халата. А таких людей я никогда не любил, потому что от ущемленных завистников добра не жди.

Его творчество, впрочем, было не совсем обычно – стих был как-то вызывающе прост и очень короток. Помнится, речь там шла о заболевшем коне, и концовка звучала примерно так:

Ты по сути ничем

Не отличен от прочих коней,

Ты послушным и верным

Остался до этого дня.

Тварь – как принято думать

Среди бессердечных людей, —

Ты болезнью своей

Глубоко огорчаешь меня.

В принципе в этой простоте что-то было. Но тут чуть раскрасневшаяся от вина Лю кивнула сидевшему рядом со мной очевидному и явному тюрку со строгим лицом, изрытым глубокими морщинами, и грустными зелеными глазами. Он начал читать если не совсем сиплым, как у Юкука, то хриплым и очень звучным голосом:

Помолись за всадника – его лошадь ушла,

И он будет ходить по степи, пока не найдет ее,

Его возлюбленную, его жертву.

Но реки разлились, размыты дороги,

Сломались мосты – в панике желания.

Паника желания? Окружающие начали удивленно поднимать брови. Перевести стих с тюркского на ханьский вообще было дерзким экспериментом. И он явно не получался. У тюрка был стих не классической формы, где одна рифма на сорок строк, и не образец нового сурового стиля, где третья строка должна перекликаться с четвертой, а пятая с шестой быть их «эхом» и так далее. Тюрок делал что-то совсем иное, его слова были как будто изобретены в первый раз, к изумлению самого их автора:

И сверчки разбивают ему сердце своей песней,

Когда день рушится в прах,

А ночь обманывает надежды.

Монотонно звучал голос этого странного поэта, и я, наверное, был тут единственным, чья тюркская половина откликалась на эти обжигающие своей неожиданностью слова:

О, сладок и ярок мир, и она – там, на грани тьмы и света,

Она наступает копытом на луну,

когда он протягивает к ней руку,

Она хочет оставаться потерянной навсегда, он хочет того же.

Кончалась же эта история, впрочем, хорошо: всадник шептал своей возлюбленной лошади на ухо «куда пойдешь ты, туда и я», они «поворачивались как один», превращались в «силуэт на сером западном небе» и – «исчезали как дым, исчезали как эта песня».

Воцарилось неловкое молчание. Наконец, наиболее дерзкий и изящно одетый юноша, позволявший себе даже не подводить слишком сильно бровей, выговорил:

– Я надеюсь, это все-таки не о лошади как таковой, дорогой друг?

За столом раздалось хихиканье.

До сих пор жалею, что не помню даже имени этого поэта, не говоря уж о том, чтобы найти где-либо полную запись этого странного стиха.

Но тут драгоценная наложница Ян прекратила литературную пытку, став вдруг очень серьезной.

– Я знала, что вас удивит такая поэзия, – начала она речь. – Но в наше время удивляться чему-либо вряд ли следует. Это время – другое. Мы живем совсем в другой империи, чем наши деды или прадеды. Поднебесная – дом всех народов. Когда она была такой? Никогда. Здесь есть место и тюрку, и согдийцу, тем более если он ездит на таком великолепном коне (тут она улыбнулась мне, и я понял, в каком качестве был приглашен – как не худший из представителей своей страны), и вообще всему миру. Может быть, это оттого, что великие предки нашего императора, предки дома Тан, сами родом – из Шачжоу, с западной границы, земель между песком и горами?

Вот тут за столом воцарилась неловкая тишина. Известно, что высказанные вслух общеизвестные вещи всегда производят шоковый эффект. То, что императоры дома Тан были настолько же ханьцами, насколько и тюрками, было известно. И если бы тюрки Великой Степи не воспринимали первых императоров династии как «ханов народа табгач», то вряд ли бы Великий предок, император Тай-цзун, привлек бы на военную службу тысячи воинов Степи. Эти железные всадники, которых всегда ставили в авангард для первого удара, изменили лицо, вооружение и строй имперской армии. В общем, дом Тан был империей не одного народа, а двух, тюрок сухих северных степей и ханьцев влажного юга.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.