Эмилия Прыткина

Темная сторона Солнца

Глава 1. Арев

[1]

На этот раз никаких шариков и поздравительных открыток. Никаких плюшевых зверей, гипсовых статуэток, чашек с дурацкими надписями, духов и купленной не по размеру одежды. Ничего из тех подарков, которые годами пылятся в шкафах и на антресолях, вызывая чувство стыда за их дарителей.

Ей всегда было сложно выбрасывать ненужные вещи. Еще сложнее смотреть на них и вспоминать людей, которые с интересом наблюдали за тем, как она шуршит оберточной бумагой, вызволяя из целлулоидного плена очередную Анну Павлову. Нет, она решительно не любила свой день рождения. Повторяющиеся из года в год тосты настолько предсказуемые и банальные, что ты успеваешь мысленно закончить фразу задолго до того, как человек произнесет: «От всей души желаю тебе…»

Дежурные улыбки: заразительные, как икота, и такие наигранные, что становится немного жаль тех несчастных, которые вынуждены весь вечер растягивать губы, стоит им встретиться взглядом с именинником. Нелепый, искусственно созданный праздник, которого нет в душе.

– Тебе нравится мой подарок, Анна?

– Да, очень, спасибо.

Она долго искала повод избежать этого бессмысленного мероприятия, пока не поняла, что повода не будет. Никогда не будет, потому что во все века люди отмечали и будут отмечать день, когда ребенка вытолкнули из его уютного мира, ознаменовав рождение новой жизни шлепком по мягкому месту. Анне казалось, что, спустя тридцать два года, она все еще чувствует этот шлепок. В каждом звонке. В каждом слове. В каждой улыбке. Словно кто-то незримый шлепал ее, приговаривая: «Живи, девочка, живи».

Накануне своего тридцатидвухлетия она почувствовала, что устала от этих бесконечных шлепков. Сослалась на неожиданную командировку, купила две бутылки вина, сыр, виноград, выключила мобильный телефон и как ни в чем не бывало села дорабатывать статью. Несколько раз звонил городской телефон. Звонок, пауза, щелчок автоответчика:

– Анна, поздравляю тебя. Позвони, когда появишься. Целую, Игорь.

– Анька, ты куда пропала? Перезвони мне. Поздравляю, желаю! Твоя Катька.

– Анна Кареновна, вас беспокоит Артур Седракович. От имени сотрудников газеты «Арарат» поздравляем вас с днем рождения. Наше предложение о сотрудничестве остается в силе. Перезвоните нам, когда сможете.

Она словно не слышала этих звонков и подняла трубку лишь единожды, услышав голос бывшего мужа:

– Ани, я знаю, что ты дома, возьми, пожалуйста, трубку!

Звонивший был из той породы людей, которым легче ответить, чем после объяснять причину отказа. Когда-то Анна называла его ласково Левушкой, отмечая явное сходство Левона Мансуровича Серопяна с одним из самых больших представителей семейства кошачьих. Сильный, красивый, благородный, целеустремленный – на первый взгляд, он производил впечатление человека, рядом с которым мечтает оказаться любая женщина. Спустя годы она поняла, что, кроме всего прочего, он обладает еще одной львиной повадкой – умением часами ходить вокруг жертвы, подкрадываясь все ближе и ближе, чтобы потом в мощном броске повалить ее на землю таранным ударом. Этот разговор не стал исключением. Сначала он уморил Анну разговорами ни о чем и, почувствовав в ее голосе расслабленность, перешел в наступление:

– Возвращайся ко мне.

Анна не сразу сообразила, что он имел в виду. Она полулежала на диване и придирчиво изучала развевающиеся на ветру тюлевые занавески, в складках которых жужжала оса.

– Возвращайся ко мне, – повторил он, так и не дождавшись ответа.

– Вылетела! – вскрикнула Анна, наблюдая за осой, которая наконец-то освободилась из своего плена и скрылась за окном.

– Куда вылетела? Кто вылетел?

– Оса. Она в занавесках запуталась, а теперь вылетела. Ты же знаешь, я их боюсь.

– Ты в своем репертуаре. – В голосе мужа послышались нотки недовольства. – Ты хоть слышала, что я тебе сказал?

– Да, вернее, нет. Мой ответ – нет. И хватит об этом.

– Подумай, пожалуйста. Мне кажется, что мы могли бы начать все сначала, если бы ты забыла то досадное недоразумение.

– Я уже забыла и не обижаюсь, просто настроение ни к черту. Извини, давай как-нибудь потом созвонимся.

– Хорошо, я перезвоню на днях. Поздравляю тебя!

– Спасибо.

Анна знала, что он перезвонит. Ровно через год и то исключительно потому, что она родилась в один день с его матерью. А может, и не позвонит, если «досадное недоразумение» наконец-то подарит ему долгожданного наследника.

В шесть часов вечера она выключила ноутбук, достала из холодильника тарелку с сырной нарезкой, виноград, вино, сервировала журнальный столик и устроилась поудобнее в кресле напротив, но вдруг, вспомнив что-то важное, улыбнулась, подошла к туалетному столику и достала из коробки инкрустированный бирюзой серебряный браслет. Анна защелкнула его на запястье и вернулась к столу.

Перед тем как откупорить первую бутылку, она позвонила единственным людям, чей голос ей важно было услышать в этот день.

– Вот я и родилась, папа, – сказала она тоном, в котором угадывалось скорее сожаление, чем радость.

– Поздравляю, доченька. Поздравляю, дорогая. Позвать маму?

Голос отца был приветлив и спокоен. Щемящее чувство любви сжало ее грудь и подкатилось к горлу тяжелым удушающим комом.

– Не надо, ты же знаешь, я не люблю этот день. И кажется, сейчас расплачусь, – всхлипнула она, чувствуя, как в уголках глаз дрожат слезы, готовые хлынуть по щекам, едва она услышит голос матери.

– Хорошо, доченька, созвонимся завтра. Счастья тебе, Аре… Анна-джан.

– Сегодня ты мог бы назвать меня моим настоящим именем. Тебе тоже счастья, пап. Поцелуй за меня маму, я заеду на днях.

Анна опустила трубку, откупорила бутылку вина и наполнила бокал: «С днем рождения, Анна! Чин-чин».

За окном шумел вечерний город. Пропитанный выхлопными газами, дышащий пылью и раскаленным асфальтом, вечно суетливый и куда-то спешащий, но от этого не менее притягательный и родной. Город, приютивший ее шестнадцать лет назад: вцепившийся в ее тело щупальцами улиц, проросший в самое сердце корнями деревьев, влившийся в душу Москва-рекой.

Лето в этом городе было совершенно не похожим на ереванское лето, которое начиналось в середине мая и до конца сентября накрывало раскинувшийся в горной котловине город раскаленной крышкой. Московское лето было другим. Не таким жарким и солнечным, все больше дождливым, душным и пыльным.

Но даже в это время года она предпочитала оставаться в городе, как будто боялась, что, уехав однажды, уже никогда не сможет вернуться обратно. Анна любовалась им, словно видела впервые. Всматривалась в каждый дом, каждую улочку, каждую витрину – до боли знакомую и родную. Она знала, что если выйти из подъезда и завернуть за угол дома с колоннами и лепниной, являющими собой торжество «сталинского ампира», то можно увидеть старого шашлычника Ованеса, который курит у входа в новое армянское кафе, тяжело дыша выпирающим из-под белого фартука, круглым как арбуз животом. А если пройти чуть дальше, то попадешь в продуктовый магазин, в котором продают самые вкусные в городе пирожки с вишней и капустой. А если отправиться в противоположную сторону, то через каких-то десять – пятнадцать минут можно выйти к аллее, сесть на лавочку и просидеть на ней целый день, наблюдая за тем, как, в зависимости от времени суток, соседние лавочки оккупируют то студенты, то мамы с детьми, то пенсионеры. Она могла сидеть там часами, всматриваясь в лица прохожих и делая заметки в своем блокноте. Вытянув руки вперед, она закрыла глаза и сделала глубокий вдох.

Раскаленный воздух обжег легкие и вырвался наружу резким, сухим кашлем. Анна затушила сигарету, достала из ящика комода старую тетрадь и перевернула первую страницу. Пожелтевшие от времени, взлохмаченные по краям листы мягко зашелестели под ее пальцами. Девятнадцатую страницу она перевернула с особой осторожностью, будто за ней крылось нечто неизведанное и пугающее. Посередине листа в клеточку была вклеена фотография, а ниже выведена подпись: «1992 год. 20 июля. Ереван».

Судя по нажиму ручки, которая в нескольких местах насквозь процарапала бумагу, человек, написавший это, испытывал приступ ярости или боли.

На фотографии были изображены две шестнадцатилетние девушки. Похожие друг на друга как две капли воды, они улыбались фотограф у, прижимая к груди букеты белых роз. Анна провела пальцем по щеке одной из девушек и усмехнулась: «С днем рождения, Лусине».

Она хорошо помнила тот день. Шестнадцать лет. Первый день рождения с размахом: в одном из лучших ресторанов города Еревана, с музыкантами, трехэтажным праздничным тортом и толпой веселых родственников, которые съехались со всей Армении, чтобы поздравить внучек бабки Вардитер с шестнадцатилетием. Девушки в Армении взрослеют рано. Шестнадцать лет – идеальный возраст, чтобы показать людям прелестных в своей свежести красавиц, а заодно присмотреть им достойных женихов. Собственно, на это и рассчитывала Вардитер, когда уговаривала своего старшего сына Карена отметить день рождения так, чтобы он запомнился девочкам на всю жизнь.

Накануне Анна с матерью купили два одинаковых платья. Два черных платья с широкими атласными поясами и легкими, почти невесомыми юбками, которые спадали воздушными складками до середины икры. Анна старательно выбирала одежду, памятуя, что ее сестра не любит светлое, облегающее и блестящее. Она волновалась, но когда мать сказала ей, что Лусине уже выбрала это платье, успокоилась и одобрительно кивнула:

– Пусть будет это, хотя, если честно, оно какое-то взрослое.

– Так и вы уже не девочки, – улыбнулась Лилит и погладила дочь по голове. – Но если оно тебе не нравится – выбери для себя другое. В конце концов, кто сказал, что близнецы должны носить одинаковые платья?

– О нет, мама, пусть лучше будет это, – ответила Анна, с ужасом подумав, какую истерику закатит ее сестра, если выбранное ею платье понравится собравшимся больше, чем этот траурный наряд.

Празднество было назначено на шесть часов вечера, но родственники, приехавшие из самых отдаленных уголков Армении, оккупировали банкетный зал с раннего утра. Женщины пили кофе и гадали на гуще, мужчины, как это водится, обсуждали последние политические новости, разношерстная толпа детей носилась по залу, сметая все на своем пути. То и дело раздавался грохот или звон бьющейся посуды и истеричный женский визг: «Серо-о-о-о-оп! А ну иди сюда! Сядь рядом!» Голоса сливались в единый хор, проникая в самые отдаленные уголки ресторана и наполняя его атмосферой шумного семейного торжества. Организатор банкета – бабка Вардитер металась по кухне и наблюдала за тем, как ловкие поварята украшают праздничные блюда фигурками из овощей и фруктов. Ее черные как смоль зрачки хищно смотрели из-под кустистых, седеющих бровей, наводя страх не только на поварят, но и на шеф-повара, который то и дело интересовался, довольна ли Вардитер Вазгеновна сервировкой блюд и нет ли у нее каких-либо пожеланий? «Пока нет», – сухо отвечала Вардитер, но стоило кому-то из поварят вырезать фигурку недостаточно тщательно, как она подскакивала к нему, резко вырывала из рук нож и, бесцеремонно оттолкнув, ворчала:

– За что вам только деньги заплатили! Смотрите, как надо!

Старуха явно нервничала и, несмотря на активное участие в процессе подготовки, пристально следила за бархатной сумочкой, которую оставила на стуле вместе с расшитой серебряными нитками шалью. «Господи, помоги мне. Подай мне знак. Я сама не справлюсь. Они и так недолюбливают друг друга. Что, если я ошибусь?» – думала Вардитер, словно проникая взглядом сквозь черный бархат.

Тайные знаки преследовали старуху всю жизнь. И она повиновалась им, даже в тех случаях, когда ее личное мнение не совпадало с мнением Господа. Наблюдательный повар заметил, что стоит Вардитер посмотреть на сумку, как она начинает злиться на его подопечных. Желая хоть как-то разрядить напряженную обстановку, он похлопал ее по плечу:

– У вас, Вардитер Вазгеновна, наверно, в сумке драгоценности?

– А ты откуда знаешь, что у меня в сумке?! – вспылила Вардитер. – Проверял, да?

– Господь с вами, Вардитер Вазгеновна, разве я похож на человека, который проверяет чужие сумки? Просто вы так пристально за ней следите, словно чего-то опасаетесь. Не переживайте, люди у нас порядочные, ничего не пропадет.

– Я знаю, что не пропадет, я по другому поводу переживаю!

– По какому же? – с неподкупным интересом спросил повар, стараясь отвлечь внимание старухи от работы поварят.

Вардитер села на стул, подперла подбородок ладонью и посмотрела в окно. Увидев, что она отвлеклась, поварята как по сигналу бросились быстро-быстро вырезать фигурки и украшать ими блюда с салатами и мясными нарезками.

– Ну так что же вас тревожит? – Повар наклонился и участливо посмотрел ей в глаза.

– Все тебе знать надо! Ты лучше следи за своими работниками!

– Я и слежу. Не переживайте, Вардитер Вазгеновна. Мы самому президенту банкет организовывали, и все были довольны. И министру внутренних дел организовывали. Тот даже благодарность написал в книге. Хотите, покажу вам? – заискивая перед старухой, он незаметно махнул рукой своим помощникам: «Поторапливайтесь, я не могу ее весь вечер отвлекать!»

– Не хочу, какое мне дело до министра? У меня поважнее дела есть. Я жду знака от Бога.

Но Бог упорно молчал. Окинув повара оценивающим взглядом, Вардитер махнула рукой: «Э-э-э-эх», и решила обратиться за помощью к земному существу:

– Ладно, слушай меня. Вот представь, что у тебя есть подарок, который надо разделить между двумя девушками. Как ты его делить будешь?

– А что за подарок?

– Какая тебе разница? – разозлилась Вардитер. – Подарок себе и подарок. Допустим, что это украшение. Одно большое, а другое чуть поменьше. Как его делить?

– Сложная задача, – повар нахмурился и почесал затылок. – А зачем вы купили одно большое, а другое маленькое?

– Тьфу ты, дурак какой! Пошел вон! Пользы от тебя никакой. Пошел, пошел!

Но повар не спешил уходить. Его подопечные закончили сервировку блюд и приступили к нарезке фруктов. Пропустив мимо ушей оскорбления старухи, он расплылся в улыбке и прошептал:

– Зависит от характера девушек. Большой подарок отдал бы более достойной, а маленький – менее.

– Тьфу на тебя, тьфу! Не хочешь ли ты, дурак несчастный, сказать, что одна из моих внучек – недостойная девушка? – Вардитер подбоченилась и, сдвинув брови, посмотрела на своего собеседника таким устрашающим взглядом, что тому стало не по себе.

Повар понял, что ляпнул глупость и поспешил реабилитироваться:

– Ну что вы, Вардитер Вазгеновна, ваши внучки самые достойные девушки во всей Армении. Я хотел сказать, что может одна из них не слушалась бабушку: игрушки там разбрасывала, ела плохо, а другая во всем слушалась.

– И-и-и-щ, дурак ты все-таки! Какие игрушки в шестнадцать лет? Они что, по твоему мнению, полоумные?

– Ах, шестнадцать! Тогда… Тогда… Вы бы сказали, Вардитер Вазгеновна, что у вас в сумке. Глядишь, я бы дал дельный совет.

– Наклонись, – прошептала старуха и поманила пальцем. – Наклонись поближе.

Повар согнулся и уперся рукой в спинку стула, на котором сидела Вардитер. Горячее сухое дыхание ударило в гладковыбритую, холеную щеку, вызвав приятную щекотку в ухе.

– Тут вот какое дело. Это драгоценности, которые достались мне по наследству от моей матери, а я передала их матери девочек – моей покойной дочери. У меня есть браслет и колье. И, клянусь богом, я не знаю, как разделить этот подарок.

– Хм. Сложная задача. А нельзя было заказать еще один гарнитур? У вас же сын ювелир, Вардитер Вазгеновна. Его же весь город знает, говорят, руки золотые. Заказали бы еще один, а то ведь действительно непонятно, как делить?

– Э-э-э-эх, глупый ты человек все-таки. Моя мать из Карса бежала. Ничего с собой не взяла, а это сохранила. Да мой Карен сделает украшение в сто раз лучше, но будет ли в нем душа того доброго человека, который сделал его для моей матери и которого убили проклятые турки? Будет ли на нем пыль тех дорог, по которым шли мои родители, оплакивая свою участь? Будет ли боль моей матери и меня? Будет ли в нем смех моей несчастной дочери, которая так мечтала надеть его на свою свадьбу? Нет, не будет. Будет новое украшение, новая жизнь и новая память. Другая память, но не эта. Понимаешь меня? Повар молча кивнул. Впервые за вечер он проникся глубокой симпатией к ворчливой старухе, в ссохшейся груди которой пульсировало разрываемое болью сердце. Ему даже стало стыдно, что он изображал заинтересованность и отвлекал ее, а еще что пересолил и переперчил лахмаджо[2], что скинул часть своей работы на поварят, и за половину туши, которую спрятал в холодильнике, чтобы унести домой. Он вдруг вспомнил все свои мелкие прегрешения, и ему стало невыносимо стыдно и горько. Сжигаемый изнутри, он не нашел иного выхода, как обрушить свой гнев на поваренка, который лениво резал лук.

– Асатур! Ты так медленно будешь у себя на свадьбе лук резать! А ну соберись, а не то выгоню! – рявкнул он и погладил старуху по плечу. – Я вас понимаю, Вардитер Вазгеновна. Знаете, что я думаю. Отдайте колье Лусине. Я слышал, что у нее не очень легкий характер. Пусть большая часть подарка достанется ей.

– Пусть будет так, – Вардитер улыбнулась, обнажив ряд белых, не по возрасту крепких зубов. – Нравится мне твой ответ. Очень нравится. Пойду-ка я, пожалуй.

Возле двери она остановилась и пригрозила пальцем:

– И смотри мне, если твои оболтусы сделают что-то не так, клянусь могилой мужа, я сама оторву им руки.

Шурша подолом длинной юбки, старуха удалилась.

В шесть часов началась торжественная церемония. Две сестры-близняшки Арев и Лусине сидели во главе стола, приветливо улыбаясь гостям и смущенно опуская глаза, когда поднимали тосты за их будущее и желали им удачного замужества и выводок здоровых детей. По левую сторону расположились приемные родители Арев – Карен со своей женой Лилит, по правую – родители Лусине – сестра Карена Гоар с мужем Артуром и сыном Гором. Звучали веселые тосты за здравие и благополучие сестер вперемешку с грустными – за упокой души их родной матери. Гости с легкостью перескакивали с одной темы на другую, периодически изображая то беспечное веселье, то безграничную скорбь.

На этот раз родственники были особо щедры на подарки. Постельное белье, расшитые бисером ночные рубашки, шелковые покрывала ручной работы, наборы посуды и кухонная утварь, золотые и серебряные украшения, хрустальные бокалы и графины – вещи, которые традиционно дарят юным армянским девушкам, чтобы те откладывали их в качестве приданого. Последней на очереди была Вардитер. Под шквал аплодисментов и восхищенное аханье она извлекла из сумки серебряный гарнитур – инкрустированные бирюзой колье и браслет.

– Дай мне свою руку, Арев-джан. – Эти слова Вардитер произнесла так торжественно, что даже галдевшие без умолку дети замолчали как по команде.

Арев протянула руку. Литой браслет щелкнул на ее руке и тяжело сполз к косточке на запястье. Лусине улыбнулась, поправляя на шее колье, но Арев не могла не заметить, как на долю секунды по ее лицу скользнула язвительная ухмылка.

Вечер плавно перетекал в ночь, музыканты лениво наигрывали незамысловатые мотивы, а веселые гости и не думали расходиться. Устав от шума, Арев вышла на веранду и села на мягкий диван. Следом за ней вышла сестра.

– Я уже устала от этого балагана, – шумно выдохнув, Лусине плюхнулась рядом, сняла с шеи колье и опустила его на ладонь. – Легкое. А в детстве казалось таким тяжелым. Зачем она отдала украшения нам?

– Потому что это фамильные драгоценности.

– А-а-а, точно. А почему мне колье, а тебе браслет?

– Спроси у нее, – ответила Арев. Присутствие сестры пугало ее. Она знала – Лусине не упустит случая уколоть ее побольнее, щедро сдобрив язвительными замечаниями даже самый невинный разговор.

– Жарко сегодня. – Лусине закинула ногу на ногу и приподняла подол платья, обнажив круглую коленку, которая в сумерках показалась ослепительно белой. – Я слышала, тебе наняли репетитора, чтобы подготовил к поступлению в университет?

– Наняли.

– Значит, и мне скоро наймут. Не могу же я отстать от своей сестры? Ты куришь?

– Нет.

– Ах, извини, дурацкий вопрос. Ты ведь у нас правильная. А я пробовала пару раз. Ничего так.

Арев промолчала. Лусине тем временем разложила колье на ноге и провела указательным пальцем по камням.

– Ну и с чем мне носить эту бабушкину радость? Покажи-ка браслет.

– На.

– Еще радостнее, а впрочем, он подойдет к моим джинсам. Давай меняться.

– Давай, – равнодушно ответила Арев, нащупывая застежку.

– Хорошая девочка, послушная, – усмехнулась Лусине.

Арев посмотрела на сестру. Та сидела, расправив плечи, такая гордая, такая красивая и сильная, что ей вдруг стало невыносимо обидно за свою слабость и безотказность. «Не отдам! Хоть раз в жизни проявлю характер!» – подумала она и посмотрела на сестру в упор:

– Я передумала. Это мой браслет.

– Да ладно тебе. Жалко, что ли? Ты ведь все равно не будешь его носить. Твой папочка сделает тебе кучу золотых браслетов. Или, может, он дорог тебе как память о нашей матери?

– Дело не в этом. Я не могу всю жизнь отдавать тебе то, что ты хочешь. Пора прекратить это.

– Я так и думала, – хмыкнула Лусине и придвинулась к ней вплотную. – Лучше отдай по-хорошему. Ты же знаешь, что я сильнее. Могу и ударить. Мало я тебя в детстве била?

– Не отдам.

– Значит, я сама его сниму. – Лусине схватила ее за руку и дернула на себя.

– Отпусти! – крикнула Арев и неожиданно влепила сестре пощечину.

Лусине не ожидала такого поворота событий. Она отшатнулась, приложила руку к покрасневшей щеке и с ужасом посмотрела на сестру. Правда, спустя пару секунд самообладание вернулось к ней – она бросилась на свою жертву и повалила ее на пол.

– Отдай, гадина, как же я тебя ненавижу, отдай! – зашипела она, раздирая ногтями лицо, шею и обнаженные плечи сестры.

Арев закричала. Сопротивляясь из последних сил, она звала на помощь, но звуки музыки и громкий грудной голос певицы заглушали ее отчаянные крики. Арев каталась по полу, пыталась лягнуть сестру ногой, плевалась и отбивалась одной рукой, прикрывая второй лицо и шею.

Но Лусине была сильнее. Она оседлала Арев, прижала коленкой одну руку и стала сдирать с другой браслет. Застежка не поддавалась. Обезумев от злости, Лусо схватила ее за волосы и со всей силы ударила головой о кафельный пол. Последнее, что Арев увидела, прежде чем потерять сознание, искаженное в приступе ярости лицо сестры, которая сжимала ее запястье, пытаясь расстегнуть застежку браслета.

– Я тебя ненавижу! – услышала она и провалилась в темноту.

Догоревшая до фильтра сигарета обожгла пальцы, Анна сморщилась, затушила ее и закрыла тетрадь. Призраки прошлого, дремавшие на листах старой тетради, медленно воскресали и расползались по серым углам комнаты. Анна спрятала тетрадь в ящик комода и пошла в ванную. Посмотрев в зеркало, она увидела привычный тоненький белый шрам под глазом и еще один – идущий через левую щеку от скулы к подбородку. Это был прощальный подарок сестры на последний день рождения, который они отмечали вместе.

«Интересно, есть ли у нее морщины?» – подумала она, проведя указательным пальцем по едва заметным «гусиным лапкам» в уголках глаз. Глядя на себя в зеркало, Анна пыталась представить, как теперь выглядит Лусине, некогда похожая на нее, как две капли воды. Выщипывает ли она брови? Какого цвета у нее помада? Пользуется ли румянами? Какая у нее прическа? Вспоминает ли свою сестру? Все так же ненавидит?

Резкий звонок телефона прервал ее размышления. Что-то подсказывало ей, что не стоит поднимать трубку. «А вдруг этот папа?» – подумала она и подошла к журнальному столику.

– Алло!

В трубке послышались шипение, обрывки фраз и короткие гудки. Анна пожала плечами и налила себе еще вина. Через несколько секунд телефон зазвонил снова.

– Алло?

– Здравствуй, Арев.

Она сразу узнала голос. Все тот же – холодный, требовательный и резкий. Такой же, как шестнадцать лет назад.

– Здравствуй, Лусине… – запинаясь, ответила она и плавно сползла на пол.

Призраки прошлого стали медленно выползать из углов, сжимаясь вокруг нее плотным кольцом. В какой-то момент она снова почувствовала себя беспомощно лежащей на полу с окровавленным лицом. «Я дома, все хорошо, все в прошлом», – мелькнуло у нее в голове. Анна встала и нащупала на стене выключатель. Комната залилась ярким светом.

– Отмечаешь день рождения? – В трубке послышался тяжелый грудной кашель.

– Да, а ты?

– Я тоже отмечаю, если можно так сказать.

Кашель усилился.

– Ты больна?

– Есть немножко. А ты как всегда здорова и счастлива, дорогая сестричка?

Последняя фраза была сказана таким тоном, что даже сквозь тысячи километров Анна почувствовала силу безграничной ненависти, вложенную в эти слова.

– Чего ты хочешь?

– У меня для тебя две новости.

В трубке снова послышался тяжелый, надрывистый кашель.

– Новость первая – сегодня я умру.

– Нет, ты не больна, ты, видимо, пьяна?

– Нет, что ты, курю все так же, но с выпивкой завязала. Нельзя. Хотя какая теперь разница? Скажи мне, Арев, какая мне теперь разница?

– Никакой, – машинально ответила Анна.

– Вот и я думаю – никакой. Ну да ладно, я действительно умираю. Ты конечно же не в курсе, но у меня опухоль мозга.

– Ты все-таки пьяна. Если бы ты была больна, мы бы знали об этом. По крайней мере, мой отец.

– Ну вот, теперь знаете.

– Я тебе не верю.

– Это уже неважно, совершенно неважно. Слушай…

И снова на другом конце провода послышался кашель вперемешку со смехом.

– Все, что ты сейчас скажешь, я знаю наперед, поэтому просто молчи и слушай.

– Хорошо.

– Вот и славно. Ты помнишь, как умерла наша мать?

– Да, конечно, она погибла в автокатастрофе вместе с отцом спустя месяц после нашего рождения.

– Точно, и после этого наша мудрая бабушка Вардитер решила отдать тебя старшему сыну Карену, а меня – его сестре Гоар. Так ведь?

– Да.

– А ты никогда не думала, почему мы ходили только на одну могилу – матери?

– Я думала. Папа сказал, что нашего родного отца увезли в Арташат его родственники. А поскольку они изначально были против его брака с нашей матерью, то всякая связь с ними прервалась.

– О да, конечно, для тебя она прервалась. Зачем тебе было искать своего настоящего отца, когда под боком был такой богатый и добрый дядя Карен?

– Он мне не дядя, а отец!

– Да-да, отец. И тем не менее наш настоящий отец жив. Ну, по крайней мере, в той ужасной катастрофе он не погиб. Да и матери нашей не было в голубенькой машинке с большими фарами. Она выбросилась из окна роддома спустя пару часов после нашего рождения.

Пальцы Анны непроизвольно сжались, бокал лопнул под натиском и впился в ладонь мелкой, острой крошкой. По серебряному браслету потекли тонкие струйки крови. Но она не заметила этого, не почувствовала боли. Боль, во сто крат сильнее физической, обожгла ее изнутри, пульсируя во вздувшейся на виске жилке.

– Ты врешь, врешь! Все это порождение твоего больного сознания. Ты всю жизнь врала, злобная лгунья! – крикнула она.

– Да-да, я злобная, но не лгунья. Послушай, у меня мало времени. Сегодня я умру, а нашей бабушке придется оплатить этот чертов телефонный счет.

– Я могу перезвонить тебе, если ты, конечно, хочешь.

– Нет, не хочу. Мы не общались шестнадцать лет и не общались бы еще столько, если бы я была здорова.

– Ты сама не желала общаться со мной.

– Да, это так. Нам не о чем говорить, Арев. Разве что о нашем отце. О чудовище, которое породило себе подобных и уничтожило нашу мать. Хочешь найти его?

– Нет.

– Узнаю нашу маленькую трусишку Арев, – усмехнулась Лусине. – Все так же боишься всего на свете?

– Ничего я не боюсь. Просто не хочу никого искать. Мне это не нужно.

– Ну как хочешь. Упрашивать я тебя не буду, но на всякий случай оставлю-ка я тебе свой дневник. В нем есть кое-что интересное. О нашем отце в том числе. Я хотела написать книгу о своей никчемной жизни в блокадной Армении, но теперь уже вряд ли напишу. Я спрячу тетрадь в комнате нашей матери – на верхней полке за книгами на тот случай, если ты приедешь на мои похороны. Прощай, Арев, прощай! – простонала Лусине, и Анне показалось, что, произнеся последнюю фразу, сестра заплакала.

– Погоди! – крикнула Анна. – Не бросай трубку!

– Поздно… – вздохнула Лусине. – Поздно что-либо менять. Прощай, Арев. Если ты приедешь, остерегайся Сергея. Наверняка ты окажешься в его вкусе. Арев, прос…

– Какого Сергея? Алло, Лусо, ты меня слышишь?

В трубке послышались короткие гудки.

Анна опустила руку и на мгновение оцепенела, не в силах пошевелить даже пальцем. Боль достигла своего пика. Чувствуя, как в ее тело словно впиваются тысячи мелких игл, она съежилась, прижала колени к подбородку и завыла тонко и протяжно, как воет раненый зверь, чья рана глубока и мучительно болезненна, но не настолько смертельна, чтобы убить его сразу. Перед внутренним взором один за другим проносились фрагменты ее прошлой жизни. Могила матери, искаженное в приступе ярости лицо Лусине, папа – всегда добрый и улыбчивый, снова лицо Лусине, мама – самая любимая, самая ласковая и нежная, ворчливая бабушка Вардитер, вечно сопливый Гор, снова Лусине. Внезапно она почувствовала на губах солоноватый привкус. Анна посмотрела на руки и увидела кровь. Медленно, слегка пошатываясь, она побрела в ванную, открыла дверь и вскрикнула. В зеркале над раковиной отразилась женщина с окровавленным лицом.

Глава 2. Лусине

[3]

Она не ждала гостей и почти не огорчилась, когда все ее друзья и знакомые ограничились виртуальными открытками и короткими поздравлениями по телефону. В этот день пожелания звучали более чем нелепо. Что можно пожелать умирающей тридцатидвухлетней женщине? Здоровья, которого у нее никогда уже не будет? Детей, которые не родятся? Мужа? Богатства? Долголетия? Счастья? Или, может быть, легкой и быстрой смерти, которая избавит ее от бесконечной боли, а окружающих – от стыда. Того самого горького и мучительного в мире стыда, который испытывают те, кто даже при большом желании не в силах облегчить страдания умирающего.

Она представляла, как они кругами ходят вокруг телефона и думают: «Надо бы позвонить Лусине, у нее ведь день рождения. Что же ей такого пожелать?» Слышала их голоса и думала, какое невероятное облегчение они испытывают, опустив трубку и выдохнув: «У-ф-ф, поздравили, теперь можно заниматься своими делами».

– Мы, может, заскочим вечером, хотя тебе ведь лучше отдохнуть?

– Да, мне лучше отдохнуть, встретимся на днях.

Да что там друзья, если даже женщина, которую она называла матерью, позвонила только под вечер и, путаясь в нелепых оправданиях, стала извиняться за столь поздний звонок:

– У Артура сломалась машина, а ты сама знаешь, что без машины из нашей деревни не выберешься, – запинаясь, лепетала Гоар.

Судя по интонации ложь давалась ей с трудом. Лусине представила себе болезненную, вечно испуганную женщину, которая за всю свою жизнь не приняла ни одного самостоятельного решения, и усмехнулась:

– Не извиняйся, Гоар, я все понимаю. Это ведь он решил, что не стоит ехать.

– Когда-то ты называла меня матерью… – В трубке послышалось судорожное всхлипывание.

– Не плачь, я не злюсь на тебя. Передай привет Гору. И ему передай, чего уж там.

– Я скоро приеду, вот только машину починим и приеду.

– Конечно. Я буду ждать тебя.

Она знала, что Гоар не приедет, разве что на похороны, но не винила ее ни в чем. Ни ее, ни всех тех, кто в этот день отвернулся от нее, сославшись на занятость и личные проблемы. В какой-то мере она была благодарна людям, что они не стали навязывать свое общество и устраивать веселье там, где его не может быть по определению. Праздник нужен живым и здоровым, а умирающим – покой и уединение.

В этом мире существовал только один человек, которого она хотела видеть в свой последний день. А что этот день будет последним, Лусине не сомневалась ни на йоту. Накануне ей приснилась мать. Она шла по парковой аллее в своем любимом платье цвета лепестков яблони. Том самом платье, которое висело в шкаф у среди прочих ее вещей, бережно хранимых бабкой Вардитер. Злополучном платье, которое скрывало ее округлившийся живот до того момента, когда скрывать уже стало бесполезно. Порой Вардитер украдкой доставала платье из шкафа и орошала слезами, уткнувшись в расшитый бисером и пайетками подол.

Мать плыла в нескольких сантиметрах от земли, едва касаясь асфальта подошвами босоножек с тонкими кремовыми перепонками. Легкая, как пушинка, готовая улететь вслед за ветром. Лусине задержала дыхание, боясь спугнуть ту, которая частенько посещала ее бабушку, но впервые за тридцать два года пришла к ней.

– Какая же ты красивая… – восхищенно прошептала Лусине, когда мать приблизилась к ней вплотную и провела рукой по щеке дочери.

– Господи, ты еще красивее, чем на фотографии.

От руки матери исходила приятная прохлада, которую дарит дышащей зноем Араратской долине налетевший с гор зепюр[4].

– Ты так выросла, – улыбнулась мать, взяла дочь под руку и повела ее в глубь аллеи.

Лусине покорно шла за ней, чувствуя, как с каждым шагом исчезает боль, которую она испытывала последние несколько месяцев, уступая место новому, неведомому доселе ощущению покоя и радости. В какой-то момент она почувствовала, что ее походка тоже стала легкой и невесомой. Опустив глаза, она увидела, что парит над серым асфальтом. Лусине вцепилась в плечо матери, словно боялась, что та исчезнет и она снова вернется в свой мучительный морок.

– Я искала отца.

– Знаю. Я все знаю.

– Кто он?

– Это уже не важно, главное, что теперь мы будем вместе. – Мать поцеловала ее в лоб и стала растворяться на глазах, превращаясь в белоснежное облако.

– Нет, не уходи! Я падаю, падаю!.. – крикнула Лусине и грохнулась оземь.

Лусине проснулась и долго лежала в постели с закрытыми глазами, пока образ матери не исчез окончательно.

– Знаешь, наверно, я скоро умру, – сказала она за завтраком, наблюдая за тем, как бабка Вардитер помешивает булькающую в кастрюле глазурь для торта.

– И-и-и-щ, сртис матах[5], не говори так. Ты поправишься, обязательно поправишься.

Вардитер отвернулась к кухонной мойке и открыла кран с водой на полную мощь. Струя воды с силой ударила в дно раковины и разлетелась по сторонам фонтаном холодных брызг. Бабушка вытерла лицо краем передника и проворчала:

– То слабый напор, то сильный, все лицо забрызгала.

Она стояла к внучке спиной. Лусине наблюдала за ее вздрагивающими плечами: так и есть, бабушка плачет.

– Я посижу в гостиной, – вздохнула она, чувствуя, как утренняя слабость постепенно переходит в тяжелое измождение.

– Иди, сртис матах, иди, я пока торт приготовлю.

Лусине просидела на диване почти весь день, вздрагивая каждый раз, когда звонил телефон, и разочарованно опуская трубку, услышав голос очередной приятельницы. «Нет, он мне не позвонит. Зачем я ему? Зачем? Хотя так даже лучше, мне нечего ему сказать. Пусть не звонит».

В пять часов вечера раздался звонок в дверь. «Видимо, соседка», – подумала Лусине и прикрыла дверь в гостиную. Ей не хотелось общаться с соседями, чьи полные сострадания взгляды заставляли ее вновь и вновь ощущать тягостную бесцельность своего существования. В коридоре послышался мужской голос и шелест оберточной бумаги. Дверь распахнулась, и она увидела на пороге того, кого ждала весь день.

– Вот, видишь, а ты говорила, что гостей не будет. Смотри, гость к тебе пришел. Проходи, проходи, балам-джан, садись, – засуетилась старуха. – Я сейчас кофе сварю, а вы пока поговорите.

– Спасибо, бабушка, – улыбнулся гость. Вардитер подмигнула Лусине и скрылась за дверью. Гость все еще стоял возле двери с букетом роз и маленькой коробочкой в золотой упаковке.

– Здравствуй, Лусо.

– Здравствуй, – ответила она и опустила глаза, горько пожалев о том, что поленилась накрасить хотя бы губы.

За последние полгода она сильно изменилась. Некогда красивое лицо с высокими скулами и нежной кожей ссохлось, и теперь скулы болезненно выпирали, накидывая десяток лишних лет. Едва заметные тени под глазами, ранее придававшие взгляду глубину и таинственность, легли синюшно-желтыми полукружьями. Даже губы, когда-то пухлые и яркие, скорбно опустили уголки, сузились и выцвели. От прежней Лусине не осталось практически ничего. Она подняла глаза и в упор посмотрела на гостя, пытаясь уловить момент, когда по его лицу скользнет тень жалости с примесью легкого отвращения. Лусине знала, что рано или поздно она это увидит. Хотя на долю секунды, но обязательно появится на его лице это выражение, как появлялось на лицах тех, кто навещал ее последние полгода.

Но гость стоял и смотрел на нее так же, как и много лет назад. Спокойно. Ясно. Нежно.

– Страшно? – усмехнулась она, поправляя косынку, которая скрывала то, что осталось от густой черной гривы, – коротко стриженные, истонченные волосы.

– Не говори глупостей, ты все такая же красивая, – спокойно ответил гость. Он положил на стол розы и протянул ей коробочку: – Это тебе, с днем рождения.

– Что это?

– Посмотри.

Лусине развернула упаковку и увидела продолговатый бархатный футляр.

Она открыла его. Утопая в белом атласе, лежал золотой браслет, инкрустированный кроваво-красными рубинами и изумрудами.

– Как красиво, – восхищенно прошептала она. – Зачем ты купил такой дорогой подарок? Я ведь все равно скоро умру.

– Ты не умрешь.

– Умру. Даже не успею поносить такую красоту. Тебе не стоило тратить деньги. Зачем?

– Затем. Чтобы сделать тебе приятно.

– Мне очень приятно. – Лусине обняла его и уткнулась носом в белую майку. – Спасибо тебе.

– С днем рождения, любимая, – прошептал гость, ласково поглаживая ее по волосам.

– Любимая, любимая… Почему же ты бросил свою любимую?

– Прости меня, прости, Лусо. Если бы ты знала, как я перед тобой виноват…

– Я знаю, знаю. – Она вдруг резко оттолкнула его и прохрипела: – Уходи.

– Лусо, сейчас не время вспоминать старые обиды.

– Не время?

Она положила браслет в футляр и швырнула его своему обидчику:

– Конечно, не время! Сейчас мне надо подумать о душе и простить всех своих врагов. Ты ведь за этим пришел? Ну же, признайся, ты ведь пришел за прощением? Как ты будешь жить, если завтра я сдохну, не простив тебя? Давай, не стесняйся, начинай оправдываться. Я готова тебя выслушать, – облокотившись о спинку дивана, Лусине надменно смотрела на гостя. – Ну-у-у, я тебя слушаю.

– Я был прав, когда сказал, что ты совсем не изменилась. Но если ты согласишься простить меня и принять мою помощь, то я…

– Нет, не соглашусь! Уходи, Сергей. Уходи же. Я измучена болезнью, не добивай меня хоть ты. Я не могу простить тебя. Не могу.

Мир, мир.

«Господи, Господи, что я делаю, что? Я ведь простила его, почему же мне так сложно признаться в этом?» – подумала Лусине, наблюдая за тем, как он заворачивает в золотую упаковочную бумагу упавший на пол подарок.

– Ты точно хочешь, чтобы я ушел?

– Да, да, да!

Возле двери Сергей задержался, словно надеясь, что она передумает и попросит его остаться.

Лусине закрыла глаза и зажала уши руками. Она не хотела слышать, как хлопнет за ним дверь, как он идет вниз по лестнице, садится в машину и заводит мотор. Ей стало больно, нестерпимо больно, как бывает после встречи с людьми, которых мы любим и ненавидим одновременно. Сосчитав сто ударов бешено колотящегося сердца, она открыла глаза и увидела на кресле коробочку. Лусине извлекла из футляра браслет и защелкнула его на худом запястье. Рассматривая заключенные в тоненькие золотые лапки камни, она вдруг вспомнила давно минувшее… Изящную руку сестры с выпирающей косточкой, покрытую легким пушком, ее запястье, на котором шестнадцать лет назад был другой браслет… Словно безумная Лусине схватила телефон и торопливо набрала московский номер сестры.

Когда Вардитер появилась на пороге, держа в руках поднос с тремя чашками дымящегося кофе и праздничным тортом, Лусине сидела на диване и, поджав колени к подбородку, раскачивалась из стороны в сторону. Рядом валялась трубка телефона.

– А где твой гость, ушел уже? – Вардитер оглянулась по сторонам и обиженно покачала головой: – Даже кофе не попил. Почему так быстро ушел?

– Он спешил по делам.

– Ну ничего, может, еще кто в гости заглянет, – вздохнула бабушка, разрезая праздничный торт. – А с кем же ты только что разговаривала?

– С сестрой, я поздравила ее с днем рождения.

– С нашей Арев? О, господи! И как она? Что у нее нового?

– Все хорошо, передавала тебе привет.

– Не сказала, собирается ли в Ереван? Могла бы разок приехать за столько лет, – укоризненно заметила Вардитер.

– Нет, не собирается пока. Не надо больше о ней, ладно?

– Ладно.

Старуха из последних сил старалась сохранять спокойствие, но дрожащие руки и опущенные в пол глаза выдавали ее волнение. Стремительный уход гостя обеспокоил ее, а осунувшееся еще больше лицо внучки говорило о том, что между ней и гостем, а может быть, и сестрой произошел какой-то неприятный разговор.

– Ешь, сртис матах, ешь, – сказала она, протягивая внучке тарелку с кусочком торта.

– Я попозже съем, пока не хочу. Погадаешь мне на кофе?

– И-и-и-щ, что за глупости ты говоришь, какая из меня гадалка?

– Не прибедняйся, ты ведь всем гадаешь. Ну же, погадай.

– Ну ладно, давай. – Старуха нехотя взяла чашку и повертела ее в скрюченных узловатых пальцах. – Хм.

– И что там? – подстрекаемая любопытством, Лусине заглянула в чашку.

– Все хорошо. Я же тебе говорила, что ты поправишься. Вот смотри сама. Видишь, длинная дорога в гору. Тяжелая дорога, извилистая. Кругом камни – препятствия. И тяжелые облака – болезни. И ты идешь по этой дороге. Видишь себя? – Старуха подвинулась ближе и ткнула пальцем в сгусток кофейной гущи, напоминающий женский силуэт.

– Вижу что-то, – ответила Лусине, прищурившись.

– Ну вот, ты уже почти поднялась в гору, а на горе стоит женщина. Видишь женщину в белом? Это доктор, который тебя лечит. А над женщиной чистое небо без единого облачка. Это значит, что она тебя вылечит и небо над нашим домом станет безоблачным. Не веришь – сама посмотри. Я тебе врать не стану, сртис матах.

– Верю, я вижу эту женщину. Только это не доктор, это мама стоит у небесных ворот и ждет меня. Она сегодня приходила ко мне.

Вардитер вздрогнула и разжала пальцы. Чашка ударилась о край стола и, издав щелчок, раскололась пополам.

– Это была не твоя мать, что, я родную дочь не узнала бы? – дрогнувшим голосом сказала Вардитер, стряхивая с юбки кофейную гущу. – Говорю тебе, это доктор. Вот увидишь, все сбудется, как я сказала. Ты пока отдохни, а я отнесу соседям несколько кусочков торта, пусть съедят за твое здоровье. – Вардитер отрезала от торта почти половину и повязала голову платком. – Смотри мне, не смей курить на балконе, – пригрозила старуха.

– Не буду.

– Знаю я тебя, все равно будешь, только не высовывайся, а то соседи увидят, потом позора не оберусь. Лучше уж на кухне кури, – проворчала Вардитер и с оханьем: «Эх, ашхар-ашар[6]», удалилась.

После ее ухода Лусине достала из ящика стола ручку, тетрадь в синей обложке, пошла на кухню и закурила сигарету. В последнее время курение не доставляло ей никакого удовольствия, вызывая головокружение и тошноту. Но многолетняя привычка была сильнее больного организма. Лусине жадно затянулась и взяла в руки шариковую ручку.

20 июня 2008 года

Здравствуй, моя дорогая Арев (зачеркнуто). Ну, привет, сестричка (зачеркнуто). Никогда не думала, что буду писать тебе письма… (зачеркнуто).

К черту приветствия. Я плохо соображаю и не знаю, как начать письмо человеку, с которым я не общалась шестнадцать лет. Шестнадцать лет, Арев, представляешь? За это время мы могли родить детей, вырастить их, выйти замуж и развестись. Мы могли тысячу раз обсудить наши проблемы, могли помириться или поссориться окончательно, мы могли многое…

Но не сделали. Ни черта мы не сделали и теперь уже никогда не сделаем, по крайней мере я.

Я умираю в неведении и страхе, оставляя робкую надежду на то, что ты приедешь в Ереван, прочитаешь мой дневник и захочешь найти нашего отца. Может быть, ты даже напишешь книгу, которую я так и не написала. Напиши, Арев. Мне кажется, что у тебя получится. Хотя о чем это я? Вряд ли ты приедешь. Почем мне знать, что ты чувствуешь спустя шестнадцать лет?

Последние три месяца я просила Господа послать прощение, и мне показалось, что я его получила. Я позвонила тебе, Арев, чтобы сказать, как сильно я сожалею, что причинила тебе столько боли и страданий. Позвонила, чтобы рассказать тебе правду о наших родителях, попросить продолжить поиски нашего отца. Я верила в то, что произнесу: «Прости меня, Арев», клянусь тебе, верила все то время, пока из трубки телефона доносились длинные гудки ожидания. А потом я услышала твой голос, и вся ненависть, которую я, как мне казалось, усмирила, вспыхнула во мне с новой силой. Мне снова захотелось ударить тебя, сделать тебе больно, очень больно. Так больно, как было мне все эти годы. Почему, Арев? Почему должна умереть именно я? Разве мало страданий выпало на мою долю? Разве Господу этого всего было мало?

Ты спросишь меня, в чем провинилась передо мной, но я не смогу ответить. Умом я понимаю, что ты не виновата, что тебя отдали Карену и Лилит. Разве ты виновата, что мой приемный отец оказался жалким, никчемным дармоедом? Что я провела молодость в нечеловеческих условиях, в то время как ты наслаждалась жизнью, не зная забот. Ты ни в чем не виновата, Арев. И я это понимаю. Я все понимаю, но сердце сильнее моего разума. Мое сожженное ненавистью, измученное сердце сильнее доводов рассудка. Даже сейчас, когда пишу эти строки, я ловлю себя на мысли, что все еще ненавижу тебя. И себя заодно.

Ты помнишь, Арев, на пятилетие нам подарили красные платья с бантами на спине и пышными воланами? Я сохранила это платье. Оно все так же висит у меня в шкаф у, как напоминание о том дне, когда я впервые почувствовала зависть. Детскую зависть, которая с годами переросла в ненависть. Ты удивишься, чему тут можно завидовать, ведь платья подарили обеим? Да, Арев, обеим, но их подарил твой отец. Твой, понимаешь? Тебе, потому что любил, а мне – из жалости. Только прошу тебя, не говори, что это не так. Он все время помогал моим родителям, чтобы я не чувствовала себя ущербной, помогал из жалости к маленькой девочке, чей отец не в состоянии заработать денег даже на хлеб, что уж говорить о нарядных платьях. Я слышала, как бабка Вардитер однажды сказала, что лучше бы отдала меня тоже Карену. Я запомнила. Это только кажется, что дети ничего не помнят. Я все помню, Арев, абсолютно все. Всю свою жизнь я чувствовала себя бездомной собакой, которая сидит на вокзале возле лотка с пирожками и смотрит на прохожих такими грустными глазами, что те не могут пройти мимо, не бросив ей огрызок еще дымящегося пирожка со склизкой мясной начинкой.

Я не хотела этой жалости, Арев, я мечтала, чтобы меня любили так, как любят тебя. Но, увы, мой отец не был способен на проявление каких-либо чувств, мать измучена бесконечными абортами, а наша дорогая бабушка слишком проста, чтобы разбираться в тонкостях детской психологии. И чем больше они жалели меня, тем сильнее я ненавидела ту, которую любили, – тебя, моя дорогая Арев.

Но это не единственная причина моей ненависти. Ты наверняка удивишься, узнав, что всю свою жизнь я была продолжением тебя.

Арев пошла в музыкальную школу – пошла Лусо. Арев купили новое пальто – Лусо такое же. Помнишь нашу последнюю встречу? Мы отмечали наше шестнадцатилетие. И снова были одинаковые платья, которые выбрал твой отец, одинаковые туфли. И мне стало невыносимо тошно. И больно. Так больно, что я захотела убить тебя или искалечить.

Знаешь, когда вы уехали, я испытала невероятное облегчение. Да, меня по-прежнему никто не любил, но и та, которую любят больше, не маячила перед глазами. Но я рано радовалась. Ты все равно находилась рядом со мной. В каждой посылке, в каждом денежном переводе. Ты была рядом: ты и твоя семья.

А потом меня выгнали из дома. Вышвырнули, как паршивую собаку. Но я снова радовалась, потому что у меня появилась цель – найти нашего отца. Я не буду описывать, через что мне пришлось пройти. То ли наша мать унесла секрет с собой, то ли хранительница семейных тайн бабушка Вардитер тщательно оберегала наш мнимый покой, но мне не удалось выудить из нее ни слова. Ни из нее, ни из моей приемной матери. Если бы ты знала, сколько сил и времени я потратила на его поиски! Все бессмысленно. Глупо и бессмысленно. Полгода назад Вардитер, вняв моим просьбам, сказала, что наша мать особо не жаловала мужчин вниманием. Бабушка вспомнила троих. Итак, нашим отцом мог быть: однокурсник матери Артур Паронян, он преподает философию в университете; ее школьный учитель Арташес Киракосян, в которого она была тайно влюблена, работает в школе, или сосед по лестничной клетке Арсен Сукиасян.

Вот такой утешительный приз преподнесла наша бабушка умирающей внучке, у которой наверняка не хватит сил докопаться до истины. Слишком поздно, теперь уже поздно.

Ну вот, ты знаешь все. Поймешь ли ты меня? Я и сама себя иногда не понимаю. Хотела написать, что я тебя целую, но передумала. Просто прощай. И прости меня, если сможешь, а если нет – так тому и быть. В конце концов, я ведь тебя не прощаю.

Закончив письмо, она закрыла тетрадь и спрятала дневник на верхнюю полку. Приступ тошноты усилился. Посмотрев на полную окурков пепельницу, Лусине обнаружила, что выкурила почти пачку сигарет. Она прошла в комнату и легла на диван. Через полчаса вернулась Вардитер.

– У-ф-ф, вечно эта Сируш как начнет говорить, как начнет, так никак не закончит. У меня даже уши заболели. Лусо, ты где? – Старуха прошла в гостиную, включила свет и испуганно посмотрела на внучку. – Лусо, все в порядке? Лусо, ну скажи же…

Но Лусине словно не слышала бабушку. Таинственно улыбаясь, она смотрела на стрелки часов, отсчитывающих последние часы ее жизни, и видела аллею, в глубине которой вырисовывался силуэт матери.

– Лусо, да что с тобой? Ты меня слышишь?! – Вардитер схватила внучку за плечо и с силой тряхнула ее. – Я тут подумала, я должна тебе кое-что рассказать. Это касается твоего отца. Мне кажется, я могу тебе помочь в поисках.

Услышав слово «отец», Лусине приподнялась, но тут же рухнула на диван и потеряла сознание.

Глава 3. Семья

Шестнадцать лет назад самолет рейса Ереван – Москва с ревом оторвался от земли. Женщина, сидящая в кресле по правую руку от Арев, достала из сумки носовой платок и промокнула им выступившую на лбу испарину.

– В гости летишь, дочка? – спросила она.

– Нет, домой, – ответила Арев.

Девушка словно чувствовала, что город, который она никогда не видела, станет ее домом. Надежным, уютным домом, двери которого никогда не откроет ее сестра Лусине.

– Как тебя зовут?

Арев, помедлив минуту, ответила:

– Анна, теперь меня зовут Анна.

Самолет стремительно набирал высоту. Анна смотрела в окошко иллюминатора, наблюдая, как город ее детства, казавшийся когда-то устрашающе большим, превращается в скопище хаотично разбросанных точек и кривых. И чем дальше отдалялись эти точки, тем спокойнее билось ее сердце.

Она вдруг вспомнила, как в детстве с сестрой спрятали в деревянный ящик найденного на обочине дороги мертвого голубя. Забили ящик гвоздями и закопали под деревом возле дома, оплакав его окоченевшую тушку со всеми подобающими почестями. Анна представила себе такой же ящик и стала заполнять его всем тем, что связывало ее с Ереваном: голосами и лицами родственников, запахами, названиями улиц, детскими игрушками, книгами. Она забила ящик гвоздями и забросила в дальний угол памяти, чтобы воспоминания о прошлой жизни больше никогда не вырвались наружу и не причинили ей боль. Иногда она смотрела по телевизору сюжеты новостей из Армении, и тогда ящик громыхал, словно что-то зловещее разрывало его изнутри, пытаясь выбраться наружу. Она переключала канал, и через какое-то время грохот стихал. Единственное, что Анна принесла в новую жизнь, были ее приемные родители – Карен и Лилит.

Карен – борец по натуре. Мальчик, выросший без отца и потому рано повзрослевший. Защитник сестер Гоар и Карине. Единственная надежда матери, не баловавшей его вниманием и всецело сосредоточившейся на воспитании дочерей, которых ей предстояло выдать замуж за достойных армянских мужчин. Он не обижался на мать. Бегая по пыльным ереванским улицам с ватагой сорванцов, он быстро смекнул, что малый возраст не помеха тому, кто хочет заработать денег.

Вооружившись кувшином и жестяной кружкой, которую его отец когда-то привез с войны, он ходил по базару и продавал воду, зазывая покупателей звонким голосом: «Джур, сары джур!»[7].

Помогал сидящему у входа на рынок чистильщику обуви, который был уже настолько слеп, что не мог отличить черную краску от полироли. С энтузиазмом брался за уборку мусора, остающегося под прилавками после ухода торговцев.

Вечером он приходил домой и высыпал в подол матери пригоршню мелочи. Вардитер гладила пыльный ежик на макушке и приговаривала: «Молодец, Карен-джан, твой отец был бы рад». В такие минуты семилетний мальчик чувствовал себя взрослым мужчиной, который в состоянии прокормить семью.

Он рано пошел работать, устроившись в тринадцать лет подмастерьем в ювелирную мастерскую. Его унижало, что мать работает посудомойкой в местной больнице, а сестры донашивают ее одежду, перекраивая старые платья и украшая их бисером и дешевыми кружевами. Он не мог видеть мать, заклеивающую старые развалившиеся туфли. Туфли, которые он помнил чуть ли не с рождения.

Со своей первой зарплаты Карен купил ей новые туфли, сестрам – по платью, а себе – самокат. В глубине души он оставался ребенком, которому не хватало игрушек. Благодаря трудолюбию и усидчивости он быстро обучался, постигая премудрости ювелирного дела и оттачивая свое мастерство на радость матери и Гургену – хозяину ювелирной мастерской.

– У каждого камня есть душа, – говорил Гурген. – Если ты не заглянешь в нее, он никогда не поддастся тебе. Ты понимаешь меня, Карен?

– Да, уста[8], – отвечал он, завороженно наблюдая за каждым движением мастера.

Им двигало отнюдь не тщеславие и не жажда наживы, а только одно желание – быть полезным своим близким.

Вскоре Гурген доверил ему первую самостоятельную работу – золотое кольцо с рубином. Две недели, затаив дыхание, Карен шлифовал фасеты, наблюдая, как бесформенный камень обретает четкие грани. Через положенный срок он принес мастеру свое первое творение: красный рубин, зажатый тонкими паучьими лапками, переливался в лучах солнца ослепительным блеском.

– Вот, уста, – вымолвил он и робко посмотрел на мастера, опасаясь, что тот останется недоволен.

– Нет, Карен-джан, я больше тебе не уста, ты – уста. – Мастер покачал головой и протянул кольцо ученику. – Ты помнишь, для кого ты делал это кольцо?

– Да, уста. Вы сказали, что это кольцо заказал любящий сын очень достойной женщины.

– Это правда. Отнеси его своей матери. Она может тобой гордиться.

Карен стремглав побежал домой и вручил матери подарок. Вардитер закрыла лицо руками и ушла в свою комнату. Карен слышал, как она долго молилась и плакала, рассказывая своему покойному мужу, какого достойного сына вырастила. Мать вышла из комнаты только под вечер с кольцом на указательном пальце. Вытерев уголки покрасневших от слез глаз передником, она отправилась хвастаться подарком соседкам.

С тех пор мастер поручал Карену самую ответственную работу, ставя в пример другим ученикам и рекомендуя клиентам заказывать сложные украшения только у его ученика Карена Арутюняна. Карен не возгордился, напротив, увидев, как кто-то из учеников пыхтит за станком, подходил и помогал ему в работе. Гурген наблюдал за ним, и сердце его наполнялось радостью за ученика и гордостью за себя. Ведь именно он раз глядел в нескладном длинноносом мальчишке талантливого ювелира.

Иногда в мастерскую заходила дочь мастера – Лилит. Хромая девушка с большими голубыми глазами, так похожими на любимые камни Карена – сапфиры. Он склонял голову над изделием и смущался, чувствуя, что в эти минуты заглядывает в душу лежащего на столе камня и видит в нем ее отражение. Пока Лилит ходила меж столами, перебирая и рассматривая украшения, отец с улыбкой наблюдал за ней, но стоило кому-то из учеников неудачно пошутить или уделить ей внимание, как он вскакивал и, подобно коршуну, налетал на ученика: «Хватит глупостями заниматься, работай!» Он оберегал дочь, боясь, что кто-то воспользуется ее слабостью и доверчивостью. И только лишь когда Лилит подходила к Карену, Гурген делал вид, что очень занят, украдкой наблюдая, как она улыбается парню, в то время как тот краснеет до кончиков лопоухих ушей.

Когда Карену исполнилось двадцать три, а он так и не нашел себе невесту, Вардитер забеспокоилась и стала приставать к сыну с расспросами и предложениями.

– Вот Кармен – дочь нашего соседа, чем тебе не пара? Скромная, красивая.

– Нет, – отрицательно качал головой сын.

– А может, Манушак? Дочь торговца лавашем. Мне она тоже нравится.

– Нет.

– Ох, что-то ты от меня скрываешь, – вздыхала Вардитер и продолжала перечислять кандидаток на роль жены.

Благодаря стараниям Карена за десять лет Вардитер раздобрела, обзавелась коврами и хорошей мебелью, накопила дочерям приданое и теперь имела полное право выбрать достойную невесту своему сыну, который был уже не подмастерьем, а мастером с большой буквы и весьма уважаемым в городе человеком. Она пытала его почти полгода, пока он не признался, что любит дочь Гургена – Лилит.

– И думать забудь, разве он отдаст за тебя свою дочь? Да никогда в жизни! Он еще помнит тебя сопливым мальчишкой без гроша в кармане. К тому же зачем тебе больная девушка?

Карен молча ушел и больше никогда не возвращался к этому разговору.

Наблюдательный мастер быстро заметил перемены в поведении своего бывшего ученика. Раньше Карен рвался к станку, чтобы поскорее приступить к работе, а теперь заходил в цех, неспешно переодевался и плелся на рабочее место, словно на каторгу. Он делал украшения одно другого краше, но, наблюдая за ним, мастер чувствовал, что Карен больше не заглядывает в души камней, а просто обрабатывает их с легкостью профессионала, который может делать свою работу даже с закрытыми глазами. Делать хорошо, но без радости в душе, без наслаждения.

– Присядь, – попросил мастер, когда Карен принес ему очередное кольцо.

Карен молча сел и испуганно посмотрел на мастера:

– Что-то не так, уста?

Спустя десять лет он все еще боялся подвести своего мастера.

– Все хорошо, ты и сам это знаешь, но что-то с тобой не так, Карен-джан. Тебе разонравилась твоя работа?

– Нет, уста.

– Что же тогда? Я вижу, что ты изменился. Расскажи мне, сынок, что тебя тревожит, я ведь тебе как отец.

– Не могу, уста, – Карен низко опустил голову и сжал в руке кольцо с сапфирами.

– Это из-за Лилит?

– Как вы догадались?

– Я – отец. Все чувствую. Ты любишь мою дочь?

– Люблю, уста, – ученик разжал руку и робко посмотрел на мастера, испугавшись собственной храбрости.

Мастер взял с его ладони кольцо и стал рассматривать со всех сторон.

– Ты знаешь, Карен-джан, как я люблю Лилит. У меня три дочери. И две из них выйдут замуж без проблем, а вот Лилит…

– Она очень хорошая девушка!

– Ты жалеешь ее, потому что она больная?

– Нет, что вы, уста, я не думаю об этом. Вернее, думаю, и мне хочется взять ее на руки и нести по жизни, как самую большую драгоценность.

– Достойный ответ. Приходи в субботу с матерью, обсудим. И это приноси, – улыбнулся мастер, возвращая Карену кольцо.

– Спасибо, уста, – ответил Карен и со всех ног помчался домой сообщить матери радостную весть.

Вардитер восприняла новость без особого энтузиазма, но свое согласие дала. Ей льстило, что известный ювелир отдает свою дочь замуж не за какого-то богатея, а за ее сына – парня, который всего в жизни добился своим умом. Пышную свадьбу сыграли в лучших армянских традициях. Разбили во дворе брезентовый шатер, созвали всех родственников и соседей и закатили пир, который длился три дня и три ночи. Играла веселая музыка, гости лихо отплясывали и одаривали молодых подарками, а Карен сидел во главе стола и с нежностью смотрел на Лилит, сжимая под столом ее руку. Лилит робко улыбалась и заливалась краской, когда он наклонялся и что-то шептал ей на ухо.

– Замечательная жена моему сыну досталась! Дочь известного ювелира! – восклицала Вардитер, подсаживаясь то к одним гостям, то к другим.

Лилит оказалась хорошей невесткой – скромной и доброй. Наблюдая за тем, как она ловко справляется с работой по дому, Вардитер думала: «Поди ж ты, хоть и хромая, а такая шустрая». Вскоре она перестала замечать ее хромоту, и когда кто-то из соседей шушукался, показывая пальцем вслед Лилит, которая шла на базар, ковыляя, как уточка, Вардитер выскакивала из дома и кричала:

– Чего смотрите? Лучше на своих смотрите!

Она полюбила ее как родную дочь и заказала у знакомой ворожеи лечебное снадобье, которое должно было исцелить невестку от хромоты. Каждый вечер Вардитер молилась перед иконой святой Мариам, крепко сжимая в руках холщовый мешочек со снадобьем, а после подсыпала его в чай невестке, приговаривая:

– Солнце уходит, а вместе с ним и болезнь…

Единственное, что омрачало ее радость, – отсутствие детей. Лилит так и не смогла подарить ей внуков. Ни в первый год, ни на второй, ни на третий. И снова Вардитер бегала по ворожеям, снимая то сглаз, то порчу и молясь всем святым, чтобы те послали ее сыну наследника или, на худой конец, наследницу. После смерти своей любимой дочери Карине она, не задумываясь, решила, что отдаст девочек Карену и Лилит. Но Карине распорядилась иначе. В предсмертной записке она просила мать отдать Арев Карену, а Лусине – своей сестре Гоар. Разглядывая копошащихся в пеленках младенцев, Вардитер пыталась разобраться, кто из них кто.

«Господи, пошли мне знак, не дай ошибиться», – просила она.

И Господь снизошел до нее. Палящее летнее солнце встало в зенит и, пробившись сквозь выгоревшие занавески, залило больничную палату ярким светом. Одна из девочек закричала, жмурясь от прямых солнечных лучей, а вторая, напротив, открыла глаза и довольно засопела.

– Ты – Арев, – улыбнулась Вардитер и повязала пухлую в перевязочках ручонку красной ленточкой, – ты – моя Арев, слышишь?

Анна вздрогнула и открыла глаза. Солнце стояло в зените, голова раскалывалась от боли. Сквозь бинты на ладони проступила кровь. Она не могла вспомнить, как забинтовала руку, как надела пижаму и дошла до кровати. Все, что помнила, – хриплый голос Лусине и свое окровавленное лицо. Вскочив с кровати, она посмотрела в зеркало. На нее смотрела женщина с опухшими глазами, словно изрядно перебравшая накануне. Следов крови не было. Анна приняла душ, набрала номер агентства по продаже билетов и забронировала место на ближайший рейс до Еревана.

– Есть рейс на четыре часа дня, вас устроит? – спросил диспетчер.

– Да, вполне.

– Желаете приобрести обратный билет?

– Нет.

Она наспех упаковала чемодан, позвонила в редакцию газеты, сообщила, что ей срочно нужно уехать в Ереван по семейным обстоятельствам, после чего набрала номер отца.

– Мне надо срочно уехать, пап, и вряд ли я успею заскочить к вам. Но ты не волнуйся, это плановая командировка.

– Я знаю, куда ты едешь, – тихо ответил Карен. – Сегодня утром звонила твоя бабушка. Лусине увезли в больницу.

– Лусо звонила мне вчера вечером.

Анна задумалась: сказать ему правду? Нет, пожалуй, не стоит. Он наверняка передаст разговор матери, а ей сейчас нельзя волноваться.

– О чем вы с ней разговаривали? – спросил отец.

– Да так, о всяком. Ты не расстраивайся и передай маме, чтобы она тоже не переживала. Все будет хорошо.

– Поговори с ней сама.

В трубке послышался вздох:

– Анна-джан, мне так жаль, так жаль. Девочка моя, как же ты там справишься?

– Все будет хорошо, ты, главное, не волнуйся. Я буду вам звонить.

– Хорошо. Анна, чтобы ты ни узнала там, знай – мы с папой любим тебя. Всегда любили и будем любить.

– Я понимаю, мам, я вас тоже люблю. Целую вас. До связи.

Самолет был набит людьми. Мужчина, сидящий рядом с Анной, посмотрел на часы и обратился к ней на армянском языке:

– Разбудишь меня в Ереване, дочка, если я усну?

– Конечно. Я обязательно разбужу вас.

А в это же время в клинической больнице Эребуни, в коридоре отделения реанимации, трое – Гоар, Артур и Вардитер молча ожидали на кожаном диване, уставившись в одну точку – дверь палаты под номером двадцать три.

Старуха Вардитер, высохшая как старое абрикосовое дерево, которое уже давно не плодоносит, но все еще цепляется своими извилистыми корнями за потрескавшийся от жары глинозем, перебирала скрюченными пальцами-ветками янтарные четки. Она раскачивалась взад-вперед и бормотала:

– Хайр мер, вор еркинс эс…[9]

В глубине души Вардитер так и не смогла простить себе смерть любимой дочери, и теперь, сидя перед палатой умирающей внучки, она шептала слова молитвы и предавалась привычному занятию – самобичеванию.

Из года в год, рассматривая фотографии Карине, она находила все новые и новые причины, чтобы целиком и полностью взять на себя ответственность за ее смерть. Она вспоминала, как в детстве частенько шлепала Карине за мелкие провинности, и думала, что если бы не эти шлепки, то, возможно, дочь не замкнулась бы в себе и пришла к матери в тот день, когда поняла, что носит под сердцем ребенка. Вспоминала, как запрещала дочери носить модные короткие платья. Как отправила ее на выпускной вечер в длинном до пят сарафане, предварительно заставив смыть с ресниц тушь. Как приехала за ней в девять часов вечера, когда веселье было в самом разгаре, и, взяв за руку, вывела из зала и увезла домой.

Как ударила ее, потому как ей показалось, что от Карине пахнет табаком и алкоголем.

О да, бабушка Вардитер была образцовой армянской матерью, которая берегла своих дочерей Гоар и Карине для мужчин, которые бы пришли просить их руки. Младшая Гоар с лихвой оправдала надежды матери. Закончив школу и проучившись в кулинарном техникуме полгода, она вышла замуж за Артура – рослого сельского парня. Утром, после первой брачной ночи, родители жениха с благодарностью принесли Вардитер символ того, что невеста была чиста – кармир хндзор[10], та строго посмотрела на старшую дочь Карине и изрекла:

– Надеюсь, что и за тебя мне не придется краснеть!

В ответ Карине почему-то заплакала и убежала в свою комнату. Тогда Вардитер списала эти слезы на сестринскую ревность, но позже поняла, что ее дочь уже знала свою судьбу наперед.

И чем больше сердце Вардитер переполнялось гордостью за младшую дочь, тем сильнее она ворчала на старшую, которая никак не могла определиться со своим выбором. Осознав, что все ее попытки тщетны, Вардитер обратилась за помощью к старшему сыну Карену:

– Нашел бы ты ей жениха. Что она все носом крутит?

– Успокойся, мама, Карине девушка умная, найдет себе достойную пару. Уж лучше пусть выберет хорошего человека, чем лоботряса, который день и ночь валяется на диване.

Последняя фраза была камнем в огород муженька Гоар, который так и не нашел себе занятия и перебивался случайными заработками, порой не гнушаясь деньгами шурина.

– Постыдился бы такое говорить, – фыркнула Вардитер. – Все из-за тебя. Зачем ты позволил ей поступить в институт? Там ей голову и забили ерундой. Твой покойный отец взял меня пятнадцатилетней девушкой, без всяких институтов. И что? Мало я детей родила? Плохо их воспитала? Подумай, Карен, в чем ты ей потакаешь.

– Тогда были другие времена. Я поговорю с Карине, но заставлять ее не буду, даже не проси.

– Э-э-э-эх, слышал бы эти разговоры твой покойный отец. Но ничего, я и сама справлюсь.

Складывая обрывки прошлого в единое целое, старуха пыталась вычислить тот день, когда ее любимая девочка вынуждена была играть роль, скрываясь под маской покорности и послушания. Бедный ребенок – непонятый и обреченный. Иногда Вардитер казалось – она вернется в прошлое, упадет перед дочерью на колени и будет умолять рассказать правду. Она простоит на коленях час, два, сутки, месяц – сколько понадобится, чтобы девочка простила ее и открыла свое сердце. Она будет плакать, доказывая дочери, что всю свою жизнь хотела уберечь ее от необдуманных поступков и неосторожных шагов, которые могут привести к пропасти отчуждения и общественного презрения.

Стоя возле гроба и гладя холодные руки дочери, Вардитер вдруг заметила на правом запястье тоненький шрам, оставленный бритвой… Через месяц после похорон подруга Карине призналась, что та уже пыталась покончить с собой – перерезала вены восемь месяцев назад – в канун своего дня рождения. Вардитер закричала и стала рвать на себе волосы.

Она хорошо помнила тот день. Дочь пришла из института позже обычного и сказала, что ей не по себе. Вардитер разозлилась. До прихода гостей оставалось всего ничего, а половина праздничных блюд еще не была готова. Сославшись на озноб, Карине надела водолазку с длинными рукавами и принялась помогать матери – мыть посуду, варить лобио и нарезать бастурму. Вспоминая тот день, Вардитер проклинала себя за каждое злое слово, но еще больше за то, что не схватила дочь за руку, не закатала рукав водолазки и не увидела окровавленные бинты – первый шаг, который сделала ее дочь на пути в ад.

Вечером после похорон Вардитер долго стояла на коленях перед иконой, молилась и просила дочь подать хоть какой знак. Скрытый в полумраке образ смотрел на нее умиротворенно и строго одновременно. В какой-то момент Вардитер показалось, что по губам святой Мариам скользнула улыбка. Свеча зашипела и стала гаснуть, как вдруг разгорелась с новой силой. Вардитер повернула голову и увидела в темном оконном стекле чью-то тень.

– Карине, это ты? – прошептала Вардитер.

Тень медленно, неотвратимо двинулась в ее сторону. Вардитер стала креститься и произносить слова молитвы. Перед ней стояла Карине, держа на руках девочку. Старуха вскрикнула и потеряла сознание.

Теперь спустя тридцать два года она перебирала четки и расширенными от ужаса глазами смотрела на дверь реанимационной палаты. За дверью слышались шаги и приглушенные голоса.

– Что они говорят? Вы слышите? Слышите? Кажется, это голос Лусине, она пришла в себя, – насторожилась Вардитер.

– Мама, я ничего не слышу, – вздохнула Гоар.

– А ты слышишь, Артур? – Вардитер вцепилась в руку зятя и сжала ее так, что побелели костяшки пальцев.

– Нет.

– Вот странно, а я слышу. Четко слышу голос Лусине. Она смеется и говорит, что ей стало лучше. Я пойду туда.

В полуметре от двери она замерла. Серая прозрачная тень двинулась ей навстречу. Вардитер вздрогнула, пошатнулась и схватилась рукой за сердце. Она почувствовала, как что-то или кто-то прошел сквозь нее, обжигая ледяным холодом.

Дверь палаты открылась.

– Она умерла, мы ничего не смогли сделать, – сказал врач.

– Нет-нет, вы ошибаетесь, пару минут назад я слышала, как она смеялась. Клянусь могилой моей матери, слышала! Не шутите так со мной.

– Успокойтесь. – Врач взял старую женщину под руку и повел к дивану.

Она подняла глаза и посмотрела на дочь и зятя:

– Почему они плачут? Надо радоваться, наша Лусине выздоровела! Я слышала ее голос. Она смеялась. Клянусь, я слышала!

– Успокойтесь, прошу вас, – врач кивнул медсестре, стоящей рядом.

Та молча кивнула в ответ и скрылась за дверью палаты. Спустя минуту она вышла оттуда вместе с высоким, коренастым парнем, судя по возрасту, студентом-практикантом. Они подошли к Вардитер и бережно взяли ее под руки.

– Пройдемте с нами.

Вардитер резко отдернула руку и прошипела:

– Я никуда не пойду, мне надо увидеть Лусине, я хочу поговорить со своей внучкой! Пустите меня! – закричала она и ринулась в сторону палаты.

Врач и студент догнали ее и попытались схватить. Но старуха оказалась куда проворнее, чем они ожидали. Она побежала по коридору, ловко увертываясь от догоняющих ее людей и кричала:

– Пустите меня к ней, пустите!

– Вызови санитаров из пятого отделения. Срочно нужна помощь! – крикнул врач медсестре, догнал Вардитер и схватил ее сзади, крепко сцепив руки на груди.

Повиснув в воздухе, Вардитер стала быстро-быстро перебирать ногами и попыталась укусить врача.

– Отпустите меня, я должна сказать ей что-то важное, пока она жива! – кричала она, переходя на хрип.

Гоар подбежала к матери, схватила ее за плечи и встряхнула:

– Мама, мамочка, успокойся, ты меня слышишь?! Успокойся! Артур, да помоги же мне!

Но Вардитер ничего не слышала и не видела. Она вдруг почувствовала резкий приступ тошноты, все вокруг закружилось в бешеном вихре, и старая женщина обмякла на руках врачей, будто кто-то незримый обрубил еще один корень, связывающий ее с жизнью.

Когда она пришла в себя, то увидела сквозь мутную пелену склонившийся над ней женский силуэт.

– Лусине… – простонала она и, превозмогая слабость, протянула руку, чтобы погладить лицо внучки.

– Это я, мама. Гоар, – ответила дочь. Рука Вардитер тяжелой плетью упала на белую простыню.

– Значит, все-таки умерла?

– Да.

– Ты знаешь, Гоар, когда умер ваш отец, я хотела сойти с ума, чтобы не чувствовать той боли, которая убивала меня. Но Бог сжалился надо мной и превратил часть моего сердца, ту часть, которая любила вашего отца, в камень. Черный камень, как ноготь сатаны[11]. Потом умерла твоя сестра. И вторая часть моего сердца окаменела. И вот сегодня мое сердце вдруг ожило. Превратившиеся в камень части ожили, ты понимаешь меня, Гоар?

– Понимаю, мама, – Гоар провела рукой по седым волосам матери. – Я тебя очень хорошо понимаю.

– Как думаешь, живое сердце выдержит такую боль?

– Да, потому что у тебя есть я, Артур, Карен, Арев и Гор.

Вардитер усмехнулась и отвернулась к окну.

– Лучше бы оно не выдержало, родители не должны переживать своих детей и внуков.

– Тебе надо отдохнуть, мама. Артур поехал в аэропорт встречать Арев. Она уже вылетела.

– Хорошо. Поехали домой. Я не могу больше здесь находиться.

Стюардесса объявила, что самолет идет на посадку. Анна пристегнула ремень и похлопала по плечу мирно дрыхнущего соседа:

– Проснитесь, мы уже подлетаем к Еревану.

Сосед вздрогнул спросонья и удивленно посмотрел на Анну.

– Мы идем на посадку, попросили пристегнуть ремни.

– А, точно, спасибо тебе, дочка-джан, – сказал он, защелкивая на животе ремень.

Анна подвинулась ближе к окошку. За стеклом иллюминатора в лучах солнца грудились плотные белые облака, через редкие просветы в которых виднелись заснеженные вершины гор. Анне вдруг стало страшно. Шестнадцать лет, на протяжении которых она отгоняла любую мысль об Армении, отсчитывались в обратном порядке, приближая ее к точке, с которой она начала новую жизнь. И когда стих рев моторов и голос стюардессы объявил, что самолет произвел посадку в аэропорту Звартноц, Анна вцепилась руками в подлокотники и растерянно посмотрела на своего соседа.

– Ты что, дочка? Не бойся, мы уже приземлились, – улыбнулся он и стал доставать из ящика над головой ручную кладь.

Из самолета Анна вышла последней. Пропустила вперед своих шумных и вечно куда-то спешащих соотечественников и неспешно побрела к эскалатору.

«Интересно, кто меня встретит?» – подумала она, наблюдая за толпой встречающих, из которой то и дело доносились восторженные крики: «Арсен-джан! Смотри сюда, вот я! Гей, Нарине, смотри, смотри, вон наша дочь!» Анна всматривалась в толпу, пытаясь разглядеть знакомое лицо, и вдруг увидела мужа своей тети Гоар – Артура. Тот стоял у колонны и смотрел на спускающихся по эскалатору людей.

За шестнадцать лет он изменился настолько, что Анна едва узнала в полысевшем, обрюзгшем мужчине голубоглазого красавца с орлиным носом, который он считал недостатком. Теперь этот нос нависал над верхней губой и вместе с обвисшими щеками на одутловатом лице производил впечатление несколько отталкивающее.

Артур был любимцем бабки Вардитер.

Привезенная в город мужем из глухой деревни, Вардитер так и не прижилась в Ереване. Город казался ей ненасытной утробой, переваривающей людей в разношерстную массу – женщин в мужских одеждах, мужчин с холеными руками, не знающих тяжелой работы, их детей, носящихся по пыльным ереванским улицам подобно перекати-полю. В городе все ей казалось неестественным и противным замыслу Творца – спящая под раскаленным асфальтом бесплодная земля, купленные на рынке овощи, выращенные чужими руками и оттого безвкусные, и даже текущая из крана вода – так непохожая на ледяную воду горной реки. И когда на ее пороге появился несколько угловатый рослый парень и попросил руку ее дочери Гоар, Вардитер довольно улыбнулась. Она посмотрела на его руки. Это были руки крестьянина. Мозолистые, наспех отмытые, с черной каймой под ногтями. Вардитер почувствовала в новом члене семьи родственную душу и приняла его с распростертыми объятиями. Она не догадывалась, что простая на первый взгляд душа Артура неистово жаждет вырваться из деревни и стать частью ненавистного ей города. Что зять будет долго мыкаться в поисках своего места под солнцем и жить на деньги ее старшего сына. Тогда она еще много чего не знала…

Анна спустилась с эскалатора.

– Здравствуй, дядя Артур.

Он словно очнулся от глубокого сна и рассеянно посмотрел на Анну.

– Здравствуй, дядя Артур. Это я – Ан… Арев.

– Здравствуй, Арев, – сухо ответил Артур. – Твоя сестра умерла два часа назад.

– Я вылетела первым же рейсом. Мне… Мне очень жаль.

– Пойдем отсюда.

Всю дорогу в машине они ехали молча. Артур нервно курил одну сигарету за другой. Анна сидела рядом и морщилась каждый раз, когда он жадно затягивался новой сигаретой и выпускал облако дыма в пропахший дешевым табаком салон. В какой-то момент Анне стало тошно. Нащупав ручку на двери, она открыла окошко, высунула голову и жадно вдохнула глоток свежего воздуха.

– Ты куришь? – спросил Артур.

– Курю, но сейчас что-то не хочется.

– Твоя сестра тоже курила. Правда, тайком, но один раз попалась на горячем, – процедил сквозь зубы Артур, мусоля в пожелтевших пальцах фильтр сигареты. – И откуда у вас эти дурные привычки? Э-э-эх.

– Где она умерла?

– В больнице. Вчера вечером впала в кому, а сегодня умерла. Врачи говорят, что опухоль сдавила дыхательный центр в мозгу.

– Почему вы не сказали об этом раньше?

Артур закашлялся, выбросил недокуренную сигарету в окошко и ухмыльнулся:

– И чтобы ты сделала, если бы узнала? Ты не общалась с ней шестнадцать лет.

– Она сама не захотела общаться со мной.

– Да-да, это у вас от матери. Гордость. Проклятая гордость. Вы скорее сдохнете, чем переступите через нее.

Анна ничего не ответила. Отчасти Артур был прав. И она понимала, что сейчас бесполезно что-либо доказывать.

– Ты в курсе, что мы продали квартиру и переехали в деревню? – спросил Артур.

– Нет.

– Давно уже. Твоя сестра не захотела переехать с нами. Она жила с бабушкой. Хоронить будем в городе. Так хочет твоя бабка.

– Вам виднее.

Через час машина подъехала к пятиэтажному дому, облицованному красным туфом. Анна с детства недолюбливала этот дом. Было в нем нечто зловещее и отталкивающее, равно как и в его обитательнице – бабке Вардитер. В детстве она пугливо озиралась и ускоряла шаг, поднимаясь по высоким ступенькам, и только на пятом этаже переводила дух и нажимала кнопку звонка. За дверью слышался резкий, дребезжащий звук и шаркающие шаги. Спустя минуту дверь со скрипом открывалась, и Анна видела на пороге вы сохшую старуху в черном. Та улыбалась и манила Анну костлявым пальцем:

– Иди ко мне, сртис матах. Иди же, Арев-джан, обними свою бабушку.

Дрожа от страха, Анна шла на ее голос, и тогда старуха крепко прижимала ее к груди, от которой неизменно пахло жареной картошкой вперемешку с ладаном, и шептала:

– Ты, моя красавица, так похожа на мою дорогую Карине.

Повзрослев, Анна поняла, что именно отталкивало и пугало ее. Карине, воспоминаниями о которой были насквозь пропитаны эта зловещая квартира и ее хозяйка. Комната Карине, которая осталась нетронутой с тех пор, как ее обитательницу увезли в родильный дом. Туфли и сапоги Карине, которые стояли на верхней полке в прихожей, шкаф с ее вещами, пианино – всегда открытое, с нотной тетрадью на пюпитре. Все в этом доме ждало Карине, будто она не умерла, а вышла в магазин за хлебом и вот-вот вернется. И когда бабка Вардитер гладила внучку по щеке и смотрела на нее полными слез глазами, Анне казалось, что на самом деле она гладит не ее, а свою дочь. Иногда старуха путала имена, но Анна не одергивала ее. Она понимала, что Вардитер живет в своем мире. В мире, в котором жива ее дочь.

Приблизившись к двери, Анна нажала кнопку звонка. Все тот же дребезжащий звук и шарканье по полу. Но на этот раз дверь открыла тетя Гоар. Черты ее лица никогда не отличались особой привлекательностью. Ее нельзя было на звать некрасивой, но вместе с тем в ней не было той искры, обладательниц которых армянские мужчины называют «астхов ахчик»[12].

Вечно испуганная, покорная и уставшая, Гоар производила впечатление человека, для которого жизнь была тяжелым испытанием, если не сказать Божьей карой. Она никогда не смеялась, лишь изредка растягивала губы в измученной улыбке, словно хотела сказать: «Не трогайте меня, пожалуйста». Гоар говорила мало и тихо, украдкой наблюдая за мужем, и тотчас же замолкала, стоило ему открыть рот. Она таяла из года в год, страдая от неизвестной болезни, о которой в семье предпочитали не говорить.

Но однажды, проходя мимо двери комнаты, за которой бабка обсуждала с зятем очередной визит в больницу, Анна услышала, как Вардитер прошептала: «Пожалей ее, она скоро умрет от этих бесконечных абортов». Анна испугалась и вечером поделилась своими опасениями с отцом. Карен ничего не сказал, но на день рождения Вардитер, которое праздновали спустя неделю, Артур пришел с рассеченной бровью и фиолетово-желтым фингалом под глазом. После этого разговоры о болезни Гоар прекратились, а сама она посвежела и даже стала изредка улыбаться.

Увидев Анну, Гоар бросилась ей на шею и зарыдала:

– Арев-джан, умерла твоя сестра! Умерла… Моя дочка умерла!

Анна выронила сумку, и слезы, стоявшие в горле комом с той самой минуты, когда она узнала о смерти сестры, хлынули из ее глаз. Более не в силах сдерживать себя, она зарыдала вместе с тетей.

– Пройдите в квартиру, что ли, – проворчал Артур, стоящий за Анной с чемоданом в руке.

– Проходи, проходи в комнату, Анна-джан, – всхлипывала Гоар.

Анна прошла вперед и распахнула дверь, ведущую в гостиную. Ничего не изменилось со времени ее последнего визита. На стене висел все тот же карпет[13] ручной работы, на полу лежал еще один, пианино было открыто, ноты на месте, и Анна была уверена, что если бы она достала ключ от шифоньера, хранившийся в хрустальной вазочке на полке, и открыла его, то увидела бы платье Карине, которое висело на вешалке в левом углу.

На стуле возле окна, спиной к ней сидела бабка Вардитер. В черном, как всегда.

– Здравствуй, бабушка, – прошептала Анна.

– Здравствуй, Арев, – ответила Вардитер и, не поворачиваясь к внучке, подняла руку и поманила ее пальцем. – Иди, иди, я тебя обниму, моя хорошая.

Анна обошла стул и опустилась перед бабушкой, положив голову ей на колени. Вардитер обвила руками ее шею, и Анна почувствовала, что объятья бабушки уже не такие крепкие, как раньше.

– Умерла наша Лусине, умерла. Только ты теперь осталась. Дай-ка я взгляну на тебя.

Анна подняла голову и посмотрела на бабушку. В отличие от Артура та практически не изменилась за последние шестнадцать лет. Вся такая же сухая, морщинистая, с отрешенным взглядом. И только черная одежда Вардитер теперь пахла больницей и лекарствами, а не привычными для Анны запахами жареной картошки и ладана. Вардитер гладила лицо внучки, проводя сухими подушечками пальцев по ее бровям, носу, щекам. На миг Анне показалось, что ее глаза ожили и старуха улыбнулась, но спустя мгновение взгляд потух, а губы искривились в мучительной гримасе.

– Ты так похожа на мою Лусине… – Старуха глухо застонала и откинулась на спинку кресла.

– Да, наверно, – ответила Анна. В эту минуту она поняла, что в квартире бабушки отныне будет жить еще один человек – ее покойная сестра Лусине.

Глава 4. Похороны

Серая «Газель» подъехала к дому, в котором жила бабка Вардитер, и мужчины, сидящие за столиком во дворе, поднялись как по команде и выстроились в ряд. В квартире на пятом этаже все было готово к встрече Лусине. Стекла и зеркала были занавешены белыми простынями, посреди гостиной стоял крытый ковром стол, вокруг которого сидели облаченные в черные одежды женщины. На стене висела фотография Лусине в траурной рамке.

Из кухни доносился запах вареной баранины. Накануне Гор, родной сын Артура и Гоар, и Оганес, дальний родственник, привезли из деревни барана. Наблюдая, как двое крепких мужчин достают из багажника отчаянно сопротивляющееся и блеющее животное, Анна содрогнулась. Мужчины привязали барана на лужайке во дворе, где его тут же окружили дети.

– Зачем вы привезли живого барана? – возмутилась Гоар, услышав блеяние.

– Жарко, если бы вчера зарезали, мясо бы испортилось, – ответил Гор.

– И где вы его резать собираетесь? Во дворе, что ли?

Мужчины переглянулись и пожали плечами.

– Везите его за город. Зарежьте где-нибудь и возвращайтесь!

Гор отвязал барана, с помощью Оганеса погрузил его в багажник, и они уехали в неизвестном направлении. Через три часа вернулись с разделанной и порубленной на куски тушей. Весь вечер младший сын Гора – пятилетний Мушех бегал по двору и рассказывал соседским ребятишкам о том, как они везли из деревни барана.

В восемь часов утра мужчины вышли из дома и расселись на лавочках перед подъездом. Неспешно и спокойно, как будто ничего не произошло, они принялись обсуждать свои дела. И лишь по отросшим щетинам всех собравшихся можно было догадаться, что в семье произошло горе.

Когда машина с гробом выехала из-за угла, они замолкли и встали полукругом перед подъездом. Гроб с телом занесли на пятый этаж и аккуратно опустили на стол. Одна из женщин, соседка Вардитер, поставила у подножия гроба две свечи. В шесть часов вечера скорбно заплакал дудук. Началась траурная панихида, которая длилась весь вечер и ночь до двух часов следующего дня. Все это время в квартире находился священник, который сначала отпел душу усопшей дома, потом во дворе и на кладбище, к которому двинулась похоронная процессия. Анна машинально делала все, что ей говорили, – разносила соседям завернутую в лаваш хашламу^[14], стояла перед подъездом с ведром воды, полотенцем и мылом и по старинному армянскому обряду поливала водой руки приехавших с кладбища людей, чтобы те оставили слезы за порогом дома.

Все происходящее чудилось ей сном – тягостным и бессмысленным. Всматриваясь в разношерстную толпу родственников, она ловила себя на мысли, что не помнит никого из этих людей. В то же самое время собравшиеся недобро косились на нее, шушукались по углам и замолкали, стоило ей пройти мимо.

На следующий день после похорон самые близкие родственники накрыли «сладкий стол» и поехали на кладбище, прихватив с собой букет гвоздик, хунк^[15] и вязанку тоненьких прутиков.

Артур разжег возле могилы дочери небольшой костер, зачерпнул пригоршню хунка и бросил в огонь. С минуту он постоял молча, потом перекрестился и уступил место жене. Следом за ней подошли Вардитер и Анна. За последние два дня старуха ослабела настолько, что не могла передвигаться самостоятельно. Поддерживаемая Анной, она наклонилась, бросила ладан в огонь и покачала головой:

– Э-э-х, Лусо…

– Теперь твоя очередь, – сказал Артур.

Анна зачерпнула горсть и сжала кулак.

– Прощай, – прошептала она, разжимая руку над костром.

Тонкая струйка дыма взвилась в небо, источая едва уловимый запах смолы. Процессия постояла еще минут пять и двинулась к выходу. У ворот кладбища Анна краем глаза заметила худощавого черноволосого парня, который словно крался за ними, то замедляя, то ускоряя шаг. Анне показалось, что она видела его на похоронах сестры. Она повернулась и в упор посмотрела на него. Парень вздрогнул, опустил глаза и остановился возле могилы с белоснежной двухметровой стелой, на которой был высечен образ святой Мариам.

– Это случайно не наш родственник? Мне кажется, что я видела его раньше, – спросила Анна у Гоар.

Гоар прищурилась и взглянула на парня. Тот сидел на корточках, поправляя лежащие у надгробья красные гвоздики.

– Нет, я его не знаю. Может, это друг Лусине?

– Может. Идите, я вас догоню, – Анна похлопала тетку по плечу и пошла к стеле.

– Простите, вы друг Лусине? – спросила она.

Он молча поднял глаза.

– Вы друг моей покойной сестры Лусине?

– Нет, я не знаю никакой Лусине. Вы ошиблись. Я пришел на могилу матери.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания