книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Ильгар Ахадов

Однажды в Москве. Часть II

Краткое описание Первой Книги – “Однажды в Карабахе”

Наметившаяся телевизионная передача с присутствием ветеранов Карабахской войны в целях патриотического воспитания молодежи и ознакомления ее с непосредственными свидетелями этого кровавого конфликта неожиданно переходит в скандальный, местами в острый социальный диспут между ее участниками, так как они представляют разные слои населения, с разными судьбами и отсюда с противоречивыми взглядами на то или иное явление, понятие или событие. В том числе и на непростые армяно-азербайджанские отношения, которые участники передачи пытаются изобразить не только через призму национальных и государственных интересов, но и в контексте личностных отношений и с индивидуальными подходами. Ситуация интригуется тем, что один из ветеранов, бывший диверсант, в своем амплуа незаметно заменяет часть минеральных напитков спиртным…

Постепенно разогретые горячительным, участники более откровенно и дерзко начинают выражать свои мысли, порой диаметрально противоположные. Передача выходит из намеченных чиновниками пропагандистских контуров, и перед читателем разворачиваются известные события тех времен – спровоцированные мировыми силами и потворствующие им армянскими националистами истоки и причины конфликта, сломленные судьбы тысяч простых людей на примере конкретных индивидуумов – не только азербайджанцев, но и простых армян, эпизоды карабахской войны, динамично выдержанные порой в ироничном, в комичном или же в трагичном русле.

Сюжет пятого рассказа оказывается наиболее увлекательным. Являясь представителем той яркой молодежи в начале восьмидесятых без националистических и религиозных предрассудков в интернациональном Баку, рассказчик – в то время молодой человек – сначала на фоне разворачивающихся событий расстается с любимой девушкой-армянкой, семья которой вынуждена была перебраться в Москву, следом теряет брата, который погибает в боях с агрессором, и по требованию обезумевшего от горя отца также отправляется воевать с врагом в район боевых действий.

На месте последней дислокации он попадает в поле зрения азербайджанских военных спецслужб, ведущих работу по выявлению активной агентурной сети противника среди личного состава указанной военной части. Разузнав с подачи внедренного в районный госпиталь в качестве военврача сотрудницы Разведцентра старшего лейтенанта Саламовой об отношениях молодого человека с Джулией Манучаровой, дядя которой являлся криминальным авторитетом и сотрудничал с неким разведывательно-диверсионным подразделением армянских спецслужб, функционирующим с территории РФ, военные разведчики принимают решение привлечь его в свои разработки…

Потому Гусейнов – в книге он проходит также под прозвищем Длинный – неожиданно оказывается в гуще динамичных и запутанных историй. Его сначала арестовывают по подозрению в убийстве сослуживца, даже пытают и оказывают моральное давление, а после выясняется, что все это инсценировка Военной разведки с целью проверки личностных качеств разрабатываемого, а также для усыпления бдительности подозреваемой в сотрудничестве с противником руководства военной части, являющейся истинным автором преступления.

В ходе разворачиваемых событий перед читателем вырисовываются яркие образы персонажей. Честный и бескомпромиссный полковник Мусаев, большая умница Саламова, играющая в криминально-разведывательном сюжете не последнюю роль; беженец из Армении – грозный, но справедливый здоровяк Ганмурадбек, сексапильная журналистка Аталай, юркий и смышленый Бакинец, колкая на язык Гюлечка, смертельно оппозиционный ко всему правоохранительному Ветеран в тельняшке – бывший зек, простодушный и очень верующий исламист Хаджимурат Магомедказиев, превратившийся в руках заинтересованных внешних сил в опасное идеологическое оружие; всесильный чиновник, условно обозначенный в книге под прозвищем Прилизанный – позже выясняется, что он не такой уж чопорный и педантичный, как кажется, и ему присущи вполне человеческие и благородные черты; Расулов, Адылов… Даже главный антигерой Алигейдар Мансуров запоминается с сильным характером, харизмой, с трагической и сложной судьбой, которая буквально втолкнула его в объятия противника.

Гусейнов с трудом, но все-таки принимает предложение военных агентуристов, которые спешно подготавливают его к предстоящей задаче в Москве в среде бакинских армян, где проживает и дорогой ему человек, с которым он собирается связать свою жизнь – Джулия Манучарова.

А также ему предстоит опасное противоборство с Алигейдаром Мансуровым, являющимся ключевой фигурой в этой сложной, многовекторной сети противника, которого сами военные разведчики пока еще представляют себе довольно призрачно…

Национализм – это в сравнении доброкачественная опухоль в теле нации, при “благоприятных” условиях переходящая в злокачественную – это фашизм. А иногда и откровенный расизм, когда заявляют на уровне официального лица об этнической несовместимости двух соседних народов. То есть, один из них должен исчезнуть…

автор

Глава I

– Бог не любит счастливых… – скривил

губы Длинный. – Счастливые, выходит,

в нем не нуждаются. А может, он и не

такой всесильный. Или жестокий, или

не всесильный…

Длинный потянулся за очередной сигаретой.

– Да-а, вам не позавидуешь… – сказал Прилизанный и вовремя зыркнул на опять надумавшую встрянуть в диспут Аталай. – А как далее потекли события? То, что вы живой и все это рассказываете, понятно, выкрутились.

– События потекли в абсолютно ином русле… – вдруг дрогнул голос рассказчика. – В самом неожиданном, фатальном…

Дома меня ждала беда. Джулию увезли в больницу.

– Когда? Зачем? – помню, я так взревел, что тетя Аракся отскочила.

– Ей стало плохо… – она в отчаянии заломила руки. – Джуля на кухне возилась. Хорошо, крикнула. Когда мы прибежали, уже лежала на полу без сознания… – старушка всплакнула. – А ты где был? Вечно где-то шляешься, когда нужен. И не ори под ухом, мне и так страшно…

Сердце не то, что похолодело – покрылось льдиной…

Не помню, как вломился в больницу, отшвырнув в сторону медбрата, что-то спрашивающего. Эта была Городская Онкологическая Больница. Находилась она в Истре, где, то ли главврач, то ли зам. являлся знакомым отца Джулии.

Здесь уже собрались многие ее родные и близкие. Персонал отчаянно пытался загородить мне дорогу в реанимацию.

Дядя Самвел успел схватить меня за руку:

– Успокойся. Она под капельницей…

– Что с ней? – я уже, кажется, впадал в невменяемое состояние, дрожал. Вы знаете, у больниц свой специфический запах. И человек, вдыхая его, нередко ощущает безысходность от приближающегося чувства утраты. Я постарался “проглотить” собравшийся ком в горле.

– Мы пока не знаем… – всхлипнула тетя Роза. – Завтра Самвел соберет врачей. – Этот… – она показала на приближающегося с противоположной стороны коридора грузного мужчину в синем халате, – утверждает, что нужны обследование и анализы. И ничего толком не объясняет!.. – она зарыдала.

Самвел чуть ли с силой привлек ее к себе, пытаясь обнять.

– Где мама? – оттолкнув мужа, она неожиданно завопила.

– Инна домой поехала, – кто-то из женщин сообщила. – Аракся одна с ребенком…

Я бросился навстречу “синему халату”.

– Вы кто? – он снял очки и требовательно спросил.

– Муж… – я еле выговорил.

– Пройдемте…

Он решительно взял меня за локоть и повел. И начал тихо говорить, не замечая, что каждое его слово озвучивается молотком в моем сознании.

– Не буду скрывать, подозреваем опухоль. Головной мозг… Я, лично, предполагаю глиому. Точный диагноз поставим завтра. Дай Бог, чтобы я ошибся или опухоль хотя бы оказалась доброкачественной…

Видя, что я пошатнулся, он удержал меня:

– Крепитесь. Я только вам и Самвелу Арутюновичу… – он кивнул в сторону адресата. Наши взгляды встретились, и я заметил, как тесть быстро смахнул появившуюся на щеке слезинку. – Он сразу подсунул мне кучу денег… – врач засмутился, – что было вовсе не обязательно. Мы бы и без этого…

– Скажите… – я еле выговорил. Голос как будто исходил из гроба, который очень глубоко закопали. – Ведь вы… уже уверены в диагнозе?

Он вновь надел очки и отвел взгляд:

– Я не Бог, молодой человек. К сожалению… Но вы мужчина, должны понять, что все очень плохо. Не будем терять надежду…

Не помню, что еще услышал от него, как расстался и подошел к родственникам. Или, наоборот, они меня окружили. Не помню.

– Рафаэль, что этот хейван сказал? – тихо и умоляюще спросила меня Роза. – Что с нашей кровинкой? Что с Джулей? – она вновь разрыдалась. Материнское сердце не обманешь.

– Говорит, анализы… – я в прострации произнес.

– Какие анализы, зачем анализы? Вай, Джуля, вай, моя бала!.. Господи, в чем мы провинились? Только начали жить…

– Хватит! – закричал на нее Самвел. – Еще беду накличешь! Она спит. Мы все видели.

– Вай, Самвел… – она уже тихо промолвила и пошатнулась. Ее поддержали и усадили на край скрепленных между собой больничных стульев. – Не обманывай меня. Что я, дура, что ли!..

Правильно говорят – беда приходит не одна. Так, после смерти Артура она снова переступила наш порог. И дверь за собой не закрыла. Сука!..

Он, кажется, захлебнулся воспоминаниями и сник. Впервые мы заметили слезы на его глазах, проложившие дорогу по щетине.

Арзуман быстро наполнил его рюмку. Но Длинный даже не заметил. Мысли его плавали в океане прошлого. Губы что-то шептали. Может, те слова, с которыми он когда-то обращался к Богу – с мольбой о спасении любимого человека.

Вдруг я осознал, что начал идентифицировать себя с рассказчиком. Ощущаю его боль почти так же. Вот и в сердце кольнуло. Только этого не хватало. Черт…

Я встал и вновь распахнул одно из окон. Ураганного ветра уже не было. Приятная прохлада вместе с легким ветерком освежила помещение. Образы чужого прошлого начали плавно возникать в моем воображении и жить своей уже однажды прожитой жизнью. И я реально увидел Длинного, заснувшего в кресле у постели Джулии. На другой кровати, свернувшись калачиком прямо в одежде, спала ее мама, накрытая легким одеялом…

– Не хочу долго мусолить эту тему. Во-первых, нелегко. Еще и вас загружаю негативом. Одно дело самому жить в грезах и воспоминаниях, пусть порой очень болезненных, другое, эту боль еще кому-то передать. Зачем? У каждого свое…

– Вы… Вы за нас не беспокойтесь. Вы рассказывайте, как удобно… – пролепетала Аталай, всхлипывая как ребенок.

– Мне удобно переходить к следующей фазе. Добавлю лишь, что чуть ли не вся армянская диаспора Москвы была информирована о болезни Джулии и каждый, кто имел отношения с Манучаровыми, старался проявить участие. Делали предложения увезти ее за границу: кто в Израиль, кто в Германию, кто еще не помню куда – у кого где завязки. Лучшие онкологи России были задействованы сначала в постановке диагноза, после в лечении. Я только тогда по-настоящему осмыслил всю мощь и влияние манучарового клана.

– Так значит, диагноз все-таки подтвердился? – вновь с дрожью в голосе заикнулась Аталай.

– Увы, да, – вздохнул Длинный, – при том уже в неоперабельной стадии. Джулия была очень терпелива. На каждую боль или недомогание старалась не реагировать. Мы после вспомнили ее участившиеся в последнее время головные боли, тошноту, которую она объясняла сначала беременностью, после, мигренью. Так и шутила, мол, у меня болезнь аристократов.

Врачи разводили руками. Только чудо. Молитесь…

Скольким безнадежным больным они эту фразу говорили. Знаешь, что чудо не случится, но все равно надежду не теряешь. Она тихо тлеет в твоей уже застывающей, скорбящей душе, пока окончательно не потухнет.

Человек живет, и у него всегда ложная уверенность, что с ним ничего плохого не случится. Беда его не коснется. Что все это предназначено для других, а он избранный. Весь мир крутится чуть ли не вокруг него.

Какая чушь!

Он это понимает, когда беда его не только касается, а уже терзает в клочья, душит в объятиях…

Джулия наотрез отказалась от химиотерапии, не хотела сталкиваться с ее последствиями. Она была глубоко религиозным человеком, фаталисткой по натуре. Она просто молча и покорно приняла этот самый страшный и смертельный удар судьбы в своей молодой, еще не познавшей полное счастье жизни. Попросила любимую Библию, и она до самой ее кончины находилась над ее головой сначала в палате, позже дома.

Проконсультировавшись с авторитетами в этой области, мы вконец отчаялись. И не стали настаивать. Все было бесполезно. Мы обрекли бы ее на дополнительные муки.

Думаю, излишне говорить, что я почти днем и ночью находился рядом. Но, к сожалению, не до конца…

– Вы хотите сказать, что, когда она… она… вас не было рядом? – уже почти рыдая, спросила Аталай. Ганмуратбек неуклюже попытался вытереть ей глаза, но только оцарапал своими мозолями. Наконец она в истерике укусила его за палец, и он обиженно оставил ее в покое.

– Господи, ну что это такое, – начала причитать зареванная, – как кому-то хорошо, ты обязательно какую-то гадость придумываешь… Ой, что это я сказала? Это все вы! Вы!.. – огрызнулась она в слезах на рассказчика.

– Нет, меня не было… – Длинный нервно затеребил пальцами по столу. – И не спрашивайте, я сам…

Через недели две ей стало чуть лучше, и она с помощью медсестер стала ходить. Что только врачи ей не вливали!

Джулия попросилась домой. Так и высказалась: хочу умереть дома. Я, конечно, пытался отогнать эти мысли, но как только сталкивался с ее спокойными, печально улыбающимися глазами, которые, кажется, жили своей отдельной жизнью на ее почти прозрачном лице, терялся и замолкал. Джулия сама понимала и чувствовала свое состояние – она все-таки была медиком. К тому времени ей уже назначили специальные обезболивающие, которые постепенно увеличивались в дозах.

Мы перевезли ее в наш дом. Родители хотели ее к себе забрать, она отказалась.

В этом доме мы провели самые счастливые дни своей жизни. Превратили его в уютный уголочек нашего родного города: с запахом пахлавы и ароматного плова, с согревающим душу бакинским шансоном – Бока у нас “пел” постоянно, с мугамом, с радушными гостями, друзьями… Наша кровинка Тимур родился здесь, в атмосфере любви и счастья. Здесь должны были воплотиться наши бурные фантазии. Например, мы хотели достроить третий этаж со стеклянными стенами, с оранжереей, с цветочными клумбами.

Наши несбыточные уже мечты…

За Джулией был организован тщательный уход. Квалифицированные врачи, казалось, больше времени проводили у нас, чем в клиниках. При Джулии постоянно присутствовали две медсестры. Одна в последующем вообще поселилась у нас. Роза и бабушка сидели при ней, почти не отлучаясь. Джуля иногда сама отсылала их, чтобы остаться со мной наедине. В такие минуты она брала мою руку под одеяло, и мы обычно молча смотрели друг другу в глаза или что-то вспоминали из прежней жизни, пока она не засыпала.

Через некоторое время Джулия уже не могла ходить. Ела все хуже, впрочем, ее иссякшие силы все чаще поддерживала капельница. Редко смотрела телевизор, предпочитала, чтобы ей вслух читали что-то из Библии, так и засыпала. Перед смертью она впала в беспамятство. Не узнавала родных.

Все близкие нам люди регулярно наведывались. Но к Джуле заходили лишь те, кого она сама хотела видеть. Я всегда буду благодарен Гаянэ. Она каждый день приходила. Сама в шоковом состоянии из-за смерти мужа, она при ней находила в себе силы для шуток. Старалась хоть как-то отвлечь, подбодрить…

Однажды, когда ей было чуть лучше, пустила к себе Размика Аллахвердяна. Старик вышел от нее почти счастливым. Она с Гаянкой поприкалывались над ним, обсуждали его интимные отношения с Люськой.

Инесса Андреевна высохла как скелет. Несчастье с любимой внучкой сломило ее. Некогда с царственной осанкой, она теперь двигалась по дому как тень, еле выпрямляя спину, которая все больше горбилась. Я почти до самой ее смерти – она умерла через два года после изложенных событий – ни разу не видел в ее глазах ни слезинки. Они как будто высохли от горя.

А глаза у родителей Джулии не высыхали. Впрочем, и они старались при ней держаться бодро. Все пытались уверить, что с каждым днем ей становится лучше. С Тимуром больше времени проводила Аракся и поселившаяся у нас медсестра Татьяна. Родные этой доброй девушки держали в пригороде Москвы несколько коз, молоко которых начало заменять сыну материнское. Джулия категорически была против кормления ребенка искусственными смесями. Она упорно продолжала контролировать этот процесс, пока была в состоянии.

Как-то заехал Мансур. Он по привычке отказался подняться в дом, пообщался во дворе с братьями, которые почти безвылазно дежурили у меня дома. Ночью по очереди оставались у Иннокентия. Я инструктировал их и по поводу Мансурова. Но, как ни странно, тот больше не заводил разговор про дело Багдасаряна.

Меня очень озадачило, когда Джулия позвала к себе Наилю, однажды зашедшую к нам с братьями. О чем они говорили битый час, никто не узнал. Жена попросила даже удивленную Гаянку оставить их наедине. Саламова вышла от нее с распухшими и заплаканными глазами, за что мы ее поругали. Не ответив, она птицей пролетела по ступенькам и юркнула в машину. Павел отвез ее домой. Позже Романов мне сказал, что она всю дорогу ревела, так и не ответив, в чем дело.

Впрочем, мы были в таком ступоре, что скоро забыли об этом довольно странном случае. Джулия никогда не была близка с Наилей, наоборот, казалось, относилась к ней настороженно. Да и общались-то они всего пару раз…

Арам заехал лишь однажды ранним утром. Было холодно и мы вошли в дом. Некоторое время молча сидели за столом, пили чай. Он даже не спросил про состояние жены. Мы это “обсудили” глазами.

Я рассказал про разговор с Мансуровым. О своих опасениях. Немного подумав, он согласился, что мне грозит опасность. Он не сказал нам – я понял, что и у него чемоданное настроение на тот свет. Казалось, хуже Арам никогда не выглядел.

– Хочешь, завалю его. Мне уже все равно… – он безразлично предложил.

Я покачал головой:

– Это осложнит ситуацию. Есть фактор Корейца.

– Ну, как знаешь…

– Ты разобрался с домом?

Он кивнул:

– Я там с Марго. Мы зарегистрировались. После моей смерти она унаследует мое состояние. Я кое-что накопил за время своей, в общем-то, не то волчьей, не то собачьей жизни, – он печально улыбнулся. – Знаешь, я благодарен Богу за Марго. И тебе за то, что подарил нам этот чудный уголок. Хоть в конце жизни я познал, что такое настоящее счастье. Жаль, оно продлится недолго.

– Арам, там трупы!

– Живых надо бояться… – он привычно махнул.

Уходя, оставил маленькую спортивную сумку, с которой зашел…

– Это была ваша доля с продажи камушек? – быстро сообразила Аталай, хотя соображать-то особо нечего было. На нее привычно зацокали.

Длинный кивнул…

– Я проводил Арама до машины. Перед тем как уехать, он опустил стекло и некоторое время молча смотрел на меня. Я навсегда запомнил этот его взгляд поверх черных очков – отрешенный, полный тоски и печали…

– Он с вами прощался… – опять заревела Аталай. – Господи, как все грустно! Почему ты не хочешь дарить людям счастье? – обратилась она к высшей инстанции уже более деликатно. – Встретились две несчастные, потерянные души, обрели наконец счастье, а ты их сразу обрекаешь…

– Бог не любит счастливых… – скривил губы Длинный. – Счастливые, выходит, в нем не нуждаются. А может, он и не такой всесильный. Или жестокий, или невсесильный…

Глава II

Из родственников не навестил Джулию только Спартак. Люди шептались, что у того крыша съехала. Он почти не выходил из дома, редко брился и оброс седыми волосами. Приходила лишь его жена – дородная дама, одетая во все черное. Впрочем, и она долго не засиживалась. Больше молчала. Нехотя отвечала на вопросы и почти всегда уходила, не прощаясь. Просто вставала и уходила.

Однажды Мансуров принес мне весточку. Старший Манучаров хотел меня видеть.

Я никогда не был у него дома. И сейчас он вряд ли пригласил бы, если жизнь текла прежним руслом. Я был для него прежде всего азербайджанцем, а после родственником, и к большому его сожалению. Да и к моему тоже. Он был одним из зачинщиков карабахской драмы, которая искорежила жизнь сотни тысяч людям, в том числе и мне. Я знал, что Спартак тогда сильно воспрепятствовал нашему с Джулией браку. Лишь четкая позиция младшего Манучарова заставила его отступить. Братья, несмотря на некоторые основательные различия в мировоззрениях, уважали и любили друг друга.

При очень редких встречах мы лишь холодно кивали друг другу. Все “рабочие” вопросы, связанные с Организацией, в отсутствии Мансура я обсуждал с Артуром.

Видимо, брат моего тестя сначала ждал, что я сам навещу его. Безусловно, он был информирован о ликвидации Багдасаряна – я подробно отчитался перед Корейцем. Но так как я игнорировал его, а после последовала и трагедия с Джулией, прошло довольно продолжительное время перед тем, как старший Манучаров решился на первый шаг.

Дом его находился вблизи хвойного лесочка, расположенного в пригороде Москвы, и не отличался особой помпезностью. Обычный двухэтажный дом. Вокруг были разбросаны несколько схожего плана строения, хозяева которых вряд ли друг с другом даже были знакомы. В таких местностях обычно поселялись люди, предпочитающие держаться вдали от городской суеты.

Старший Манучаров, видимо, тоже был таким. Замкнутый, но целеустремленный, привыкший властвовать в своей маленькой, но сплоченной империи…

Небольшую калитку во двор открыл старый, седой, но крепкого телосложения мужчина в поношенном свитере со свисающим подолом чуть ли не до колен. Услышав имя, он внимательно пробуравил меня близко посаженными на морщинистом лице глазами, огляделся на машину, где за рулем хмуро сидел Мансуров и, наконец, кивнув, пригласил внутрь. Видимо, получил соответствующее указание.

В большом саду между серо-зелеными деревьями бегали десятка три разноцветных кур и петушков, что являло собой непередаваемый контраст с замкнутостью окружающей среды. Лишь небольшая колония ворон, обитавших на верхушках деревьев, иногда с возмущенным карканьем выражала как бы протест против такого крикливого соседства.

Рядом с домом аккуратно были расположены подсобные помещения, из одного которого вышла полная женщина средних лет, обвязанная шерстяной шалью вокруг еле различимой талии и, не обращая внимания на нас, через узенькую низкую дверь втиснулась в соседнюю подсобку. Оттуда с криком и кудахтаньем вылетели еще несколько птиц.

Проводив меня в дом и указав на одну из дверей в полуосвещенном холле, старик молча растворился. Я стоял перед закрытой дверью и не решался постучать, до того унылой и безрадостной была атмосфера. Но дверь открыл сам Спартак Манучаров, своей седой, колючей щетиной похожий больше на старого итальянца, чем на армянина, и жестом пригласил меня в комнату. Впрочем, итальянцы и армяне, наверное, чем-то похожи…

В середине небольшого зала, треща внутри горящими углями, стоял большой кирпичный камин. Меня моментально окутал дурманящий запах. Видимо, подбросили дрова специальных пород.

Наверно свет раздражал хозяина. Потому комнату освещали лишь бледный свет, скупо просачивающийся из узких щелей занавесей и, то угасающее, то возгорающееся пламя из широкого жерла камина.

– Хозяйка остается у сестры, – нарушил неловкое молчание Манучаров, когда мы уселись друг против друга за небольшим круглым столом. Он скрестил перед собой узловатые, волосатые пальцы обеих рук и сжал. Видно было, ему до сих пор трудно было смириться с потерей Артура.

– А ваш внук?

– Cтасик с Гаянэ. Мама ее приехала из Еревана и остается с ней. Она, говорят, больше времени проводит с твоей женой… Как Джуля?

– Спасибо, плохо.

– Понятно… – он вздохнул. Кажется, взгляд его из-под обросших, всколоченных бровей еще больше потускнел. – Я не выхожу из дома. Я сейчас не знаю, во имя кого и чего должен выходить.

– У вас чудный внук.

– Я его давно не вижу. Все остановилось после смерти Артура. Мир перестал для меня существовать…

Я посмотрел на его воспаленные глаза и все равно пожалел. В этот миг я не врага перед собой видел, а потерявшего единственного сына безутешного отца.

Скольких родителей я оставил без сыновей? Кто оставил моих без Искандера? Может, до сих пор матери убитых мною ребят проклинают неизвестного “убийцу”…

“Господи, зачем?

Кто ответит на этот извечный вопрос человечества?

В чем суть твоего божественного беспредела?

Никто…

Никто никогда на эти вопросы не сможет ответить…”

Старик-прислуга открыл дверь и впустил в комнату полную женщину с шалью с подносом в руках. Она молча разложила перед нами стаканы, варенье, сахар, разлила из небольшой емкости чай и покинула комнату.

Но мы не притронулись. Нас “поили” мысли.

Я вынул из кармана сверток и положил перед ним.

Спартак долго изучал предмет глазами, перед тем как дотронуться. Он выглядел рассеянным и, наверное, никак не мог осмыслить, что могло бы быть внутри этого маленького и аккуратно завязанного сверточка.

Наконец он открыл его, и на стол вывалился отрезанный от основания, почерневший и опухший палец Ашота Багдасаряна, на котором в полумраке царственно засияло великолепное кольцо, представляющее из себя немалую ювелирную и, видимо, антикварную ценность.

Старик словно в ступоре застыл перед страшным зрелищем. Это кольцо должно быть являлось предметом гордости его хозяина и объектом зависти всех тех, кто участвовал в их совместных мероприятиях. Кольцо невозможно было не узнать. Но вряд ли кто тогда мог предвидеть столь печальную участь для его хозяина, который, наверное, этим же сейчас почерневшим от мертвых тканей пальцем, все еще носящий это кольцо, теребил по столу, когда что-то шло не по его замыслу или какой-то упертый индивидуум вроде Артура Манучарова перечил…

– Значит, действительно мертв… – наконец произнес он, слегка дрогнувшим голосом.

– …

– Ты… сам?

Я кивнул.

– Я перед тобой в долгу.

– Вы тут ни при чем. Я исполнил приказ…

Спартак на минутку умолк, опустив взгляд. После отчужденно спросил.

– Зачем ты ненавидишь меня? Ведь это… так?

Он пытливо присмотрелся.

– …

– Да, вопрос неуместный…

Дверь приоткрылась. На крыльце показался старик и вопросительно уставился на хозяина. Тот кивком позвал.

– Убери эту дрянь… – он с отвращением указал на согнутый палец. Как будто он звал нас туда, где ныне обитал его хозяин. – Кольцо вымой и принеси. Чай остывает… – он вновь обратился ко мне и сам сделал глоток.

Я нехотя тоже отпил. Спартак, словно размышляя, начал говорить.

– Я всегда ненавидел турков. Я считал, что чем их меньше, тем для нас просторнее. Теперь судьба распорядилась так, что за моего сына отомстил азербайджанец, к тому же являющийся мужем моей умирающей племянницы… Отомстил армянам… Сплошные парадоксы, не так ли? – с горечью усмехнулся. – Что творишь? – обратился он незрячим взглядом в пустоту, к невидимому оппоненту.

Я вздохнул. Что-то похожее я уже слышал от Казанцева. Что ответить? Он и так жизнь прожил впустую. Может, за его деяния и Всевышний наказал его, отняв единственного сына. Ведь у Бога нет пальцев, чтобы воткнуть в глаза грешников. Он так и реагирует. Может, чуть поздно, но прицельно.

Наверное…

Вошел старик. Принес кольцо. Теперь оно сияло перед нами без страшного пальца Багдасаряна.

– Зачем убили моего сына? – Спартак взглядом отпустил старика. – Мне сказали страшные вещи. Якобы он организовал налет на их квартиру, присвоил… народные деньги. Но это чушь! Артур не способен был на такое! Я всегда ругал его за мягкотелость… – он вынул платок и вытер внезапно появившиеся слезы. – Теперь его преподносят мне, как злодея.

– Это неправда. Его подставили.

– Кто? Зачем?!

– Все они понесли заслуженную кару. Убийцы, заказчик… Можете мне верить.

– Верю… – прошептал Манучаров. – Почему-то я тебе верю… А ты… не можешь рассказать?

– Нет. Есть вещи, которые должны храниться в памяти.

– …

– Я пойду. Мне надо к Джулии.

– Забери кольцо.

– Мне оно не нужно. Заройте в могиле Артура. Пусть осознание того, что он отомщен, вас успокоит…

Уже у двери он меня позвал. Первый раз по имени.

– Рафаэль, у меня к тебе еще просьба.

– Я слушаю.

– Помнишь, стекольный завод в Мытищах? Где мы собирались.

– Мне не интересно, где и зачем вы собирались.

– Это неважно. Ты знаешь, где этот завод. Артур за него платил… Сейчас он закрыт. Людей я отпустил в бессрочный отпуск. Я предлагаю тебе приобрести этот завод. Дома всегда будут строиться. А в них нужны стекла.

– Вы хотите мне его продать?

– На тех условиях, которые предлагаю, я его тебе дарю. Отдай сколько можешь денег Гаянэ. Ей не помешает.

– Но…

– У меня отказывается брать.

– …

– Я теперь ненавижу это место!.. – Спартак, стиснув зубы, сжал кулаки. – Все началось со стен этого проклятого завода… Я уже сломлен, не смогу дать отпор этим мерзавцам. Ты сможешь. Пусть это будет моей местью.

– Хорошо…

На пороге я обернулся. Спартак сидел с сжатыми кулаками и застывшим взглядом в одну точку – на кольцо перед собой.

Я тихо прикрыл за собой дверь…

Длинный вновь вынул сигарету. Это означало, что он хочет передохнуть. Легкий шумок прошелся по аудитории. Кто ухватился за сигарету, кто за помаду, а кто умчался в уборную.

– Вы меня простите за кольцо, – смущенно промолвила Аталай. – Я-то, глупая, думала, вы хотите его присвоить.

– Зачем ему присвоить кольцо, дура? – постучал костяшками пальцев по лбу Ветеран в тельняшке. – Это же вещдок! Они и так нехило забурились… Братан, – обратился он к рассказчику, – снимаю перед тобой шляпу.

– Кепку, – поправил Бакинец.

– И заодно носки грязные, – презрительно зажала нос Гюлечка, – видно, ты их не менял после последней отсидки… Боже, как можно носить белые носки с черными туфлями? Что за извращенный вкус?

– Вот щас как сниму твои колготки…

– Ну все, хватит! – привычно стукнул ладонью Прилизанный. – Носки, колготки… Давайте еще труселя. Тут серьезная тема, а вы колготки.

– Ты что, все это время палец Ашота в холодильнике держал? – хмуро спросил Бакинец.

– В морозильнике.

– Тебе больше нечего спросить? – это огрызнулась Гюля.

Длинный потушил окурок, глотнул из рюмки и продолжил…

– Завод я оформил. Заплатил Гаянэ. Она очень удивилась и не хотела брать деньги в небольшой коробке. Но я ее убедил, что завод принадлежал Артуру, и что деньги пригодятся.

– Артур их всех ненавидел… – она оглянулась на Джулину комнату. Жена сегодня никак не просыпалась, потому все нервничали. – Это отец подвел его к этой черте со своими армянскими делами. Они постоянно ссорились.

– …

– Ненавижу его! Ненавижу их! Люди нормально жить хотят, а они все еще в мире грез. Древность свою откапывают!.. Господи, зачем я родилась в этой убогой стране?

– Ты свекра прости, он и так…

– Не могу. Мы собираемся в Америку. Там родня. Хочу, чтобы Стасик держался подальше от этой грязи.

– Думаешь, там чище?

– Мне все равно. Лишь бы подальше отсюда. После Артура и Джулии я тоже умру здесь от тоски.

– …

– Ты можешь с нами… – отводя взгляд, она нерешительно предложила.

– …

– Что тебя держит здесь после Джулии?

– Как ты это представляешь?

– Распишемся. Фиктивно, конечно… Господи, да какая разница! Первое время мне нужна будет поддержка. Я боюсь, Рафаэль… – она расплакалась.

Я неуклюже обнял ее, пытаясь успокоить. Уткнувшись мне в грудь, она еще долго ревела.

– Забудь… – после, вытирая глаза платком, выговорила. – Просто… просто мы в одинаковом дерьме. И дети… Кто лучше поймет?

– Все у тебя наладится, девочка.

– Уже нет… Ни у меня, ни у тебя…

Резко оттолкнувшись, она ушла, поникшая, оставив меня в оцепенении…

– Бедняжка… – вновь заревела Аталай. – Еще одна несчастная…

– А те люди? Ну те, которые должны были заменять Ашота Багдасаряна, пришли на завод? Вы сказали, двое соскочили? – спросила Гюля.

– Нет. Наверное, узнали о продаже или просто не решились, – ответил рассказчик. – Ведь люди реально озлобились против них. Я посадил на заводе Павла. А он провел чистку. Часть армян-рабочих были мастеровые – работяги. Их не тронули. Избавились от приблатненных – от тех, кто на чужом горбу в рай пытались попасть. После уже начали набирать интернациональный состав – русских, украинцев…

– А наших? – спросила Аталай.

– Ну и наших, – улыбнулся Длинный. – Мы выбирали нормальных, специалистов. Фактор национальности не был приоритетным.

– А сколько вы денег взяли из Зеленого дома? – вдруг вспомнила Аталай. – Вы, кажется, забыли назвать цифру.

– Ничего я не забыл, – сухо ответил Длинный. – Зачем вам это? Любопытной Варваре нос оторвали, – он натянуто улыбнулся. – Мы не бедствовали. Идея приобретения завода и Наильке понравилась. Деньги приходят-уходят, а дело остается.

– Со всеми этими криминальными разборками, вендеттой, ну и болезнью жены вы, как я поняла, отошли от непосредственной задачи? – это спросила Гюля.

– Да, действительно, вам же срок назначили, чтобы расколоть Мансурова? – оживился и Прилизанный.

– Вы думаете ликвидация группы Багдасаряна, которая ни много ни мало, выполняла и финансировала задачи армянских спецслужб в Москве – это не показатель? Или же упразднение штаб-квартиры военной спецслужбы противника в Мытищах тоже не показатель?

– Да нет!.. – ответил немного сконфуженный Прилизанный. – Это, конечно… Еще какой!.. Но перед вами была поставлена конкретная задача. И нас интересует, смогли ли вы ее решить? Смогли ли подобраться к Мансурову?

– К Мансурову? – рассеянно переспросил Длинный, видимо, вновь уходя в прошлое. – Смог. Но это больше являлось подарком судьбы, чем моей заслугой… И если это действительно этично будет называть подарком, – вздохнув, после паузы добавил он…

Глава III

Застрелили Корейца. И до него добрались. Эту новость принес Алик Мансуров, который однажды завалившись ночью, разбудил меня. Впрочем, разбудил – громко сказано. Джулия от болей уже не могла нормально спать даже под инъекциями. Я с медсестрой Танькой дремали прямо у ее кровати…

– Жив?

– Считай, мертв, – ответил почерневший от горя и злости Мансуров. – Сказали, ранение несовместимое с жизнью. Меня к нему не допускают. Сейчас всем заправляет Трофим.

– Тощий?

– Да, черт бы его побрал. Возомнил себя главным. Он всегда был любимчиком у Казанцева.

– Может, так надо?

Он не ответил и сплюнул.

Мы стояли во дворе. Несколько дней назад пошел снег. И сейчас крупные снежинки хаотично танцевали в воздухе, пушистым одеялом покрывая землю и все, что на ней было. Собаки забились в конуру и время от времени высовывали морды, как бы отмечаясь, что не спят и бдительно хранят покой хозяев. Мансура они знали и на его появление среагировали тихим поскуливанием. То есть, зашел чужой, но “свой” чужой.

– Кто напал? – я поднял воротник куртки, надетой поверх тельняшки.

– Не знаю. Каж, Федька замешан.

– …

– Несколько дней назад его ребят засекли у КПП – 2. Вроде с телками катались. Ким обычно оттуда выезжал.

– Где застрелили?

– У дома его женщины. С крыши соседнего дома. Целились в голову. Знали, что в бронике ходит.

– Стрелка поймали?

– Нет. Отход был рассчитан до секунды. Винтовку с ночником бросили на крыше.

– Если вычислили ночлег, значит получили наводку. Подругу пробили?

Мансур кивнул:

– Елизавета Самойлова – бывшая связистка. Побывала в горячих точках. У нас в секретке числится.

– Понятно… Ты по делу или зашел сообщить?

– Я похож на почтальона?

– Послушай, если Федька в деле, значит замешана ФСБ. Он сам не полез бы – кишка тонка. Пока ситуация с Кимом неясна, лучше переждать. Санкцию на ответные действия должны дать те, кто рулили Корейцем. В противном случае нас отстреляют или бандиты, или чекисты.

– Сука Федька! – заскрипел зубами Мансуров. – Все равно доберусь…

– Или он до тебя, если засветишься у Лариски. Останься.

– Не могу. Надо подготовиться. Да и у тебя небезопасно.

– Думаешь? – я побледнел.

– Уверен. Федька еще тогда, когда заказал вас дагам, вычислил хаты. Есть куда деваться?

“Нельзя медлить…”

– Где братья? – выслушав паузу, он вновь спросил.

– У Иннокентия.

– А… их сестра?

– Я ее предупрежу.

– Встретимся в 7 утра у метро Бабушкинская…

Когда зашел к Джуле, она уже проснулась. Таня только закончила с процедурами, увидев меня, сладко зевнула, собрала со стола использованные шприцы и ампулы, и вышла. Когда боли особенно мучили, Джулию кололи инъекциями морфина. К нашему отчаянию, все чаще…

Мне уже больно было смотреть на нее. По натуре и так хрупкая, как кукла Барби, она сейчас напоминала живой скелет. Но болезнь как ни старалась, не могла уничтожить на ее почти прозрачном лице следы былой красоты. Черные, как смола волосы волнами обрамляли ее тонкое бледное лицо, на котором контрастом выделялись невероятно красивые глаза.

В соседней комнате ночевали родители. Вчера были Инна с Араксей. Днем и Гаянка почти не отходила. Так и дежурили без всякой надежды на ее выздоровление. Со временем душевная боль от ожидающей нас утраты начала притупляться, и мы ощущали себя как бы в другой реальности. Как будто все это происходило в коллективном, дурном сне. В скором проснемся, этот кошмар исчезнет, и мы вновь вернемся к прежней счастливой жизни…

– Не спишь? – я на цыпочках подошел. Она лежала с открытыми глазами. Веки ее дрогнули, закрылись и вновь открылись. Так она молча звала меня, когда не хотела говорить. Поцеловав ее ручку, я сел рядом.

– Снег идет… Как красиво! – она еле слышно прошептала.

Занавески перед окном были распахнуты. Широкая кровать, где лежала Джулия “смотрела” прямо на панорамное окно, за которым находилась наша любимая веранда. Потому вся красота снежной ночи просачивалась в комнату, словно с широкого экрана.

– Как я хочу стоять рядом с тобой и вдыхать полной грудью зиму!..

– Джуль, родная, ты и сейчас сможешь, – я ответил, грея в ладонях ее высохшую ручку. – Врач сказал, что тебе становится лучше, хоть это не сразу ощущается. Только пока слабая, можешь простудиться.

– Да, мне лучше. Мне всегда лучше, когда ты рядом.

– Я всегда буду рядом, дорогая. Только выздоравливай…

Я попытался, как всегда, скрыть дрожь в голосе. При ней я сдерживал слезы. Зато закрываясь в ванной, открывал на полную мощь воду и рыдал навзрыд…

– Поверьте, мне не помнится, когда я раньше плакал. Даже над телом любимого брата…

Одно дело человек сразу умер. Машина сбила, пуля или инфаркт… Родные сталкиваются с внезапно обрушившейся на их голову бедой. А тут родной человек медленно угасает, каждый день приближаясь к смерти, страдает не только от болезни, но и от безысходности. И ты при каждом его вздохе тысячи раз умираешь.

Безысходность!.. Нет ничего хуже! Ощущения неизбежной потери любимого человека. Порой тебе еще хуже, если по-настоящему любишь.

Понимаете, ты готов сотни раз жертвовать собой, но это невозможно. И от осознания этого можно с ума сойти! Ты бессилен перед роком, перед судьбой…

Последние мысли рассказчик произнес, словно деля мысли с самим собой и, вероятно, ощущая себя в той, прошедшей жизни. Вернула его в реальность вновь разрыдавшаяся Аталай. Гюлечка прошмыгнула в уборную и вышла оттуда тоже с покрасневшими глазами.

– Извините, опять увлекся… – виновато прошептал Длинный.

– Проклятая жизнь!.. – схватив бутылку со стола, нагло приложился к остаткам ее содержимого Ветеран в тельняшке. Но никто и не подумал его поругать. Потому, спешно утопив свое, вернее Длинного горе в водке, он вытер ладонью рот и… тоже заревел.

– У тебя хоть любовь была, братишка! А что я видел в своей поганой жизни? – стукнул он по столу уже пустой емкостью. – Жена давно бросила. А дети и вовсе не признают. Я для них тюремщик, понимаешь, зэк? Человек ниже плинтуса!

– Вы тоже жену свою… любили? – сквозь рыдания спросила Аталай.

– Да не любил я эту суку! – вдруг зло завопил тот. – Родители засватали, я даже не понял! – он со злостью махнул рукой. – Но все равно обидно!

– Тьфу!.. – сымитировала Гюлечка плевок в направлении Тельняшки.

– При всем уважении, друг мой, любовь к женщине не для тебя, – попытался успокоить его Бакинец, обняв за плечи.

– Это почему? – отстранился насторожившийся оппонент, резко перестав брызгать слезами. – А ну, раскрой тему!

– Да потому, что у тебя всегда одна муза была – свобода! Сидя в застенках, ты всю свою тюремную жизнь с редкими выходными мечтал о ней. Теперь вы вместе. Что тебе еще надо?

– Это верно… – промолвил тот. – Свобода! Она как проститутка всегда динамила меня. Получала от меня все, а давала во… – показал он аудитории большой палец, неприлично высовывающийся меж двумя следующими.

– Все! – вновь хлопнул по столу Прилизанный. – Продолжайте, – требовательно обратился он к Длинному, тоже втихаря пьющему. – Надеюсь, конец вашего рассказа близок.

– Да я только начал! – как бы удивился тот.

– Господи! – побледнел оппонент.

– Хотите, вообще уйду?

– Нет!.. – прокричали все, косясь на чиновника.

– Ну ладно, остаюсь, раз просите, – снисходительно согласился рассказчик…

…Когда я предложил Джуле перебраться к родителям, она наотрез отказалась.

– Я из этого дома уйду только в могилу. А ты уходи. Я понимаю, ты бандит… – попыталась пошутить она. – Мой Рафаэльчик бандит. Боже мой!..

– Джуль, умоляю!.. – я в отчаянии пытался уговорить. – Я не могу оставить тебя здесь. Это небезопасно!

– Со мной папа и мама. А главное, Бог. Можешь поверить, раньше времени он меня… не заберет… Господи, это же Артур! – она вдруг попыталась приподняться, уставясь в пустоту. – Разве ты не видишь, Рафаэль? Он теперь смотрит на тебя!

– Джуль, что с тобой? – я в страхе закричал. Она бредила. Может быть…

– Не знаю. Меня знобит. И я… Я ничего не вижу! Мама!.. Рома, мне страшно, позови маму! Скажи, Артур не умер…

Я бросился к двери, но она сама раскрылась. На пороге стояли испуганные родители Джулии. За ними выглядывала Татьяна, пытаясь обхватить обзор. Роза в панике, оттолкнув меня, бросилась к кровати.

– Джуля, джана!.. – разрыдавшись, она обняла дочь.

– Мама, Артур был здесь! Я его видела!

– Чтобы сдохла твоя мама, не видела тебя такой… – она тихо завыла. – Тебе показалась, джана, Артурчик умер.

– Что случилось? – дрогнувшим голосом спросил Самвел. – Ей плохо?

Я растерянно кивнул. Татьяна бросилась к столу, заваленному кучей медикаментов.

– Я ничего не вижу! Мама, кажется, я умираю… Скорее бы!..

– Что ты говоришь, моя бала… – вновь расплакалась Роза. – Сейчас вызовем врача, тебе вновь полегчает… Самвел, не стой как пень, вызови Андрея! – накричала вдруг она в истерике. – Таня, сделай что-нибудь, она уходит!..

– Не паникуйте! – решительно заявила медсестра, вводя иглу в вену уже бесчувственной Джулии. – Она скоро очнется. Это скорее от слабости. Лучше, помогите систему поставить.

– Врача… – как зомби повторил растерявшийся отец Джулии и хотел выйти. На пороге его взгляд задержался на мне, и он как будто очнулся.

– Что случилось? – закричав, схватил меня за руку. – Почему во дворе твои амбалы? Что в это время делает здесь Иннокентий?

– Я позвал… – осторожно выводя тестя из комнаты, коротко, не вникая в подробности, объяснил.

– Нельзя было ей в таком состоянии, – выслушав, он в раздражении ответил. – Она заволновалась.

– Господи!.. – я сжал кулаки от безысходности. – Что ж теперь делать? Что мне делать, дядь Самик?

– Ты обязательно должен уходить?

– Да! Поверьте, бывают обстоятельства, от которых никуда не деться.

– Тогда и этих… своих уводи. Может, так лучше.

– Но…

– Уходи!

– Вот, возьмите… – я протянул ему пистолет.

– Не надо… – он в нетерпении оттолкнул руку, – у меня свой. Не думай, один ты крутой. И уходи уже, мне надо Андрея позвать…

Андрей Ступа был лечащим врачом Джулии. Можно сказать, персональный. Он ушел-то от нас часа четыре назад. Я даже не знал, сколько платил ему тесть. Наверное, немало, если такой квалифицированный врач почти все рабочее и нерабочее время проводил у нас…

– А вы что, вообще отстранились от финансовой части? – удивленно спросила Гюля. – То есть оплата врачам, лекарства…

– Родители ее с самого начала руководили процессом. Словно меня и не было. Дядь Самвел просто махнул рукой, когда я завел речь о деньгах. Думаю, они просто утешались, когда хоть что-то для нее делали.

– А вас это устраивало, да-а? – вдруг язвительно выпалила Аталай и сразу закрыла рот ладонью.

– Ты понимаешь, что сейчас ляпнула, дура? – обрушила всеобщее негодование на нее Гюля, постучав костяшками пальцев по столу.

– У нее истерия… – тихо заступился Бакинец.

– У нас в сейфе, вмонтированном в стену, всегда хранилась определенная сумма, – не отреагировав на выпад, ответил Длинный. – Я дал ключ Розе. Не помню, они каж даже не воспользовались. После выяснилось, что ключ потерян.

– Закройте ей рот хоть ключом! – злорадно предложил Ветеран в тельняшке. Все одобрительно зацокали, даже Ганмурат, который осторожно прочистил горло, выражая со всеми солидарность…

– …Прошу, позовите родственников! Я хочу, чтобы в эти дни в доме было людно. Я оставлю Павла у Иннокентия. Всем сообщите, что меня выгнали. Я здесь не проживаю. Да хоть сдох!..

– Не надо Павла. Мы сами разберемся. Ты же вроде отошел от них? – вновь рассердился Манучаров.

– Я-то отошел, – стиснув зубы, ответил, – да вот от меня никак… Это особый случай, дядь Самик. Я после объясню.

– Хорошо. Иди, иди… – он слегка подтолкнул меня к лестнице. И береги себя. Не хватало… – он не докончил мысль, поднес платок к глазам.

Внизу послышались шаги. Это Иннокентий с женой поднимались, видимо, устав ждать во дворе. Я посмотрел на часы. 5-30 утра.

– Я сейчас…

Быстро проскользнул в спальню. Роза испуганно сделала предупредительный жест, приложив палец к губам. Джулия спала. Татьяна накрывала ее дополнительным одеялом.

Ноги мои как будто прилипли к полу, стали ватными. Сердце забилось. Я впился глазами в лицо Джулии – в этот милый, божественный образ, который вот так, с непередаваемым покоем на лице запечатлелся в моей памяти. Губы у нее натянулись в легкой улыбке.

Мне всегда нравилась эта улыбка – умиротворяющая, слегка интригующая. Краешек правой губы у нее всегда подергивался чуть вверх. Когда она смеялась, эти губы раскрывались как бутон, обнажая ослепительную белизну зубов…

Душу мою сжимала безграничная тоска и страх. Одна чудовищная мысль буравила мозг – я ее больше не увижу…

Глава IV

– Не помню, как оказался в бешено мчавшейся во мгле машине, – после небольшой паузы вновь продолжил рассказчик, – кажется, еще был гололед. Это я понял, когда Павел заорал Толику, чтобы тот аккуратнее водил.

Мне было все равно. Поверьте, в тот миг я очень хотел, чтобы машина врезалась куда-нибудь, и проснулся я уже на том свете. Чтобы самому ждать Джулию. Хоть в аду.

“Хотя, если попаду в ад, я ее точно не увижу…”

Мансурова я слушал почти в ступоре. Но по мере осмысливания ситуации, я “трезвел”.

Кореец, по-видимому, не жилец. Пристрелили еще нескольких “офицеров”. Выжившие подтянулись в Городок – к Штабу и заняли оборону. КПП превратились в блокпосты.

Напала на нас Федькина бригада. Заказ – от лиц из Президентской администрации. Задействована ФСБ. Первостепенная задача для нас – ликвидация Федьки.

– Кто ставит задачу?

– Не понял… – Мансуров удивленно посмотрел.

– Раньше был Кореец. Теперь он мертв или почти. Тощий тебя близко не подпускает. Потому, мне интересно, чья…

– Моя. Что еще не ясно?

– Я же сказал, выступив со скудными силами и не владея ситуацией, мы подставимся. Я не хочу рисковать пацанами.

– Шкурничаешь?

– Нет. Не выношу бессмыслие.

– Ясно… – Мансур обернулся к машине, припаркованной чуть в стороне. Одновременно двери ее распахнулись и вышли трое в камуфляже и в чеченках. Романовы мгновенно засунули руки за пазухи своих кожаных курток.

– Свои! – крикнул один, помахав рукой и снимая сходу чеченку. Митяй! Тех двоих тоже узнали – в разное время участвовали в совместных “мероприятиях”.

– Когда надо было, вас прикрыли и пригрели, – начал с досадой Мансуров. – Теперь нас отстреливают, словно мы звери. Убили моего друга. Мне теперь не до рациональности, понимаешь? Теперь решайте и голову не морочьте. Вы со мной или с этого момента расходимся?

– Я с ним! – посмотрев на меня, решительно высказался Кощей после короткой паузы.

Мы с братьями переглянулись.

– Вариантов нет, – после секундного замешательства бормотнул Павел. – По-любому, Федька не отстанет.

– Однозначно. – Толик.

– Я против. Но пусть случится то, что должно случиться. Каков твой план? – это я Мансуру.

– Честно, не знаю. Но есть мысля. Если Ким скончается, похоронят на нашем кладбище рядом с сеструхой. Та еще в детдоме отошла. Мы ее перехоронили позже. Есть завещание Кима по этой части.

– Думаешь, Федька нападет во время похорон?

– Это идеальный вариант для ликвидации его команды. Если заказчики – старые “друзья”, то они попытаются поквитаться и за прежний разгром, когда мы отбили Казанцева. Устроим контрзасаду.

– Там особенно не развернешься. В окрестностях нет высоток для содействия снайпера.

– Логично, – я поддержал Павла. – И еще, противнику потребуется значительная живая сила. А просочиться в Городок в режиме ЧП невозможно. КПП усилены, подступы на кладбище и непосредственно к могиле перекроются. Будут жертвы, соответственно, резонанс. На это не пойдут.

– Мы-то пошли в Малых Вяземах1… – это Мансур.

– Обстоятельства были другие. Надо было освободить ключевую для нас фигуру. Теперь они достигли цели – ликвидировали Корейца и сейчас подставляться не будут.

– Там было просторно. А тут, считай, Москва. – Это Павел.

– Еще и кладбище… – загундосил Толик, плюнув в сторону. – Братва могильник уважает. Сегодня Кореец, завтра еще кто… А послезавтра – ты, – подмигнув брату, обратился он к Митяю. – А, Кощей?

Митяй был страшно суеверным. Все об этом знали.

– Типун на твой гадкий язык! – завопил с досадой бандит. – Какая муха тебя укусила? Что каркаешь?

– Думаешь, Федька не раскроется? – Мансуров.

– Зачем? Будет выжидать. После Корейца Организация распадется. Кого пристрелят, кого посадят, а остальные разбегутся по бригадам.

– Это посмотрим, – зло процедил Мансуров.

– Давайте в машину, – я открыл дверце водителя. – Уже светлеет…

Прибывшие с Митяем бойцы пошли к ларьку на другой стороне улицы.

Что-то в этом проекте тревожило.

– Нам надо добраться до Федьки сегодня, – высказал Мансур, прижатый на заднем сиденье между Толиком и Митяем. – Сходу ликвидировав Федьку, мы деморализуем противника…

“Опять “мы…”

С произношением этого местоимения, хорошо знакомому каждому третьекласснику, вихрь мыслей пронесся в сознании. Я сосредоточился.

Мансур все еще отождествлял себя с Организацией.

“– … всем заправляет Трофим.”

“Нет. Тощий великолепный боец, но не стратег.

И еще: Мансур слишком хладнокровно рассуждает для человека, потерявшего кровного друга. Вывод: Кореец ранен, но не смертельно, раз рулит. Или рулит другой. Тогда Казанцев. Больше некому.”

При всех профессиональных навыках у Мансурова был один, существенно серьезный недостаток. Он был эмоционален. Он должен был как-то по-иному реагировать в этой ситуации…

– …Легко сказать – добраться, – заворчал Митяй. – Попробуй доберись, он же не дурак. Хитер как лис. Мы даже не знаем, где он.

– Вы не знаете? – с подозрением, Мансур. – Вы были в команде!

– Когда это было… – это Толик. – Федька на месте не торчит. Так было даже при Игорьке, когда он в шестерках ходил. А баб у него до хрена. Поди угадай, на какую у него сегодня встанет.

– Ты думаешь, ликвидировав такую фигуру как Кореец, он тотчас пройдется по бабам? – раздраженно спросил Мансуров.

– Он хотел сказать, что Федька хорошенько замуруется и оттуда будет управлять. Пока всех нас не положат.

– Во-во!.. – подтвердил Толик, уважительно посмотрев на своего более смышленого брата. – Но ты прав в одном, братишка, – обратился он вновь к Мансуру, – на баб у него сейчас точно не встанет.

– У тя на уме одни бабы! – кольнул товарища Митяй.

– А у тя че, мужики? – как бы удивился тот и через секунду обе брата заржали над обескураженным Митяем.

Мансуров жестом прекратил смех. После посмотрел на меня:

– Есть идея?..

“Почему он не трогает тему налета на квартиру Багдасаряна?”

– Почему у меня должна быть – эта идея?

– Ну, ты у нас… вроде, заумный… – Мансур после паузы ответил.

“Все гениальное просто. Нужен крот…”

– Нужен крот! Митяй, – я обернулся к нахмурившемуся после позорного прикола русаку, – ты лучше знаешь эту кухню. Кто сейчас в фаворе у Федьки?

– Я п-почем знаю… – он подозрительно заикнулся. Мы с Мансуром переглянулись.

– Митяй, ты же понимаешь, Федька всех приговорил. И тебя.

Митяй побледнел:

– Я семью спрятал…

Жену и дочерей он любил до безумия. Это было его слабое место.

– Шутишь? – я покачал головой. – Рано-поздно доберутся. Ты для Федьки перебежчик.

– Ну, знаю одного фраерка… – словно задохнувшись, дернул воротник Митяй. – Земляк он мне, тож Рязанский. Иногда встречаемся. Ну, пивка попьем, порыбачим… Никитин Сергей. Это он меня предупредил, когда Федька чистку начал.

– Был такой, – припомнил Павлик, – скользкий, с бегающими глазами. Появился ниоткуда. При Игорьке за пивом бегал.

– Не бегал! – рассердился Митяй.

– Мож, при тебе не бегал…

– Так, тихо… – перебил Мансур. – А кто привел?

Романовы с Митяй переглянулись.

– Каж, Федька и привел, – ответил Павел.

– Ты хочешь сказать, он может знать, где Федька?..

Митяй нехотя кивнул.

– …А с чего тебе помог?

– Сказал ведь, земляк… – бандит огрызнулся. Кажется, допрос Мансура его раздражал. – Ты своему помогаешь? – кивнул он на меня. – Вот и он… Что тут неясного? И за пивом не бегал! – вновь гаркнул он на Павла.

Но, видно было, Мансура что-то зацепило. На миг задумавшись, он резко спросил.

– А про нас не спрашивал?

Митяй вдруг сник. Даже в полумраке было видно, как он сначала покраснел, потом и вовсе побагровел.

– Ну, спрашивал… – растерянно бормотнул он, как бы сам себе. – Как кормимся? Сколько платят? Ну, что обычно спрашивают?..

Но мысли его, кажется, блуждали, и он начал заговариваться.

– …Чем занимаемся? Кого разводим?.. Твою мать!.. – сняв чеченку, Митяй вытер ею вдруг вспотевший упрямый лоб и тупо повторил:

– Твою мать!..

Мансур впился в него тяжелым взглядом:

– Ты сболтнул!..

Мы, кажется, услышали звук кадыка Кощея, когда тот попытался проглотить слюну. Он, еле дыша, отыскал кнопку в двери и приоткрыл окно.

– Я… я не знаю. Мы с ним… много пили. Были девки… Я иногда отключался. Я пьянел… Я же раньше никогда не пьянел?.. Сука! Убью! – вдруг взревел он, как подстреленный мамонт, открыл двери и попытался выбраться.

– Тихо! – Мансур обнял его за плечи и удержал. – Тебя никто не обвиняет. Тебя просто развели… Вспомни, что еще было.

– Что вспомнить?! – бандит вновь заревел. – Он мне как-то белку предложил… Богом клянусь, только нюхал! Ну, не хотел лохом выглядеть перед девками. А я ему свою… – испуганно посмотрел он на Мансура. – Я… я немного оставил после поездки…

– …

– Он спросил, откуда?

– Ну?

– Баранки гну! Я был обдолбанным, обкуренным, понимаешь? Хрен знает, чего наболтал!

– Понятно… – Мансур еле слышно прошептал.

– Я только нюхал! Богом клянусь, только нюхал!

– Да хорош ты, не ори под ухом!.. – тут разозлился Павел, сидевший на переднем сиденье.

– Митяй, надо его брать, – повернул я разговор в нужное русло. – Поможешь?

– Поехали! – глаза Кощея налились кровью. – Пока не выехал… Не прощу! – решительно выпалил он.

– Кто у него дома?

– Женка его и пацан лет 12-и. Старший Вадя в Питере. Больше никого…

Когда выехали, через боковое зеркало увидел, как вторая машина с бойцами Мансура пристроилась за нами.

“Джуля… Как она после приступа?..”

Я уже смирился с мыслью, что ее теряю. И просто хотел разделить с нею каждый оставшийся миг…

С “дружком” Митяя нам в натуре повезло. Не пришлось вламываться в дом, где возникли бы хлопоты с семьей.

Мы столкнулись с машиной Никитина на выезде со двора, на повороте.

– Тормози! – глаза Митяя плотоядно заблестели. – Блокируй дорогу!..

Он на ходу выскочил и “радостно” подбежал к старой модели “мерса” зеленого цвета. Водитель – с первого взгляда невзрачного вида мужичок в куртке с капюшоном, немного сконфуженно вылез навстречу, подозрительно глянув на встречную машину, загородившую узкий проезд. Митяй обнял его и начал что-то говорить.

– Приготовьтесь! Он его отвлекает… – Мансуров приоткрыл дверь.

Вдруг мужичок задергался. Митяй сжал его в объятиях и, видимо, приставил ствол к брюху, так как тот замер. Мы выскочили и окружили их.

На скорости доехала вторая машина.

– Митяй, что творишь? – Никитин встревоженно воскликнул.

В следующий миг Павлик ударом в шею его вырубил. Митяй подхватил обмякшее тело и с помощью братьев затащил в его же машину. Мы напряженно следили, как Кощей прыгнул за руль, а братья зажали бесчувственного “дружка” на заднем сиденье.

Два пацана резко выскочили из-за угла. На миг оцепенев, побежали обратно.

Через минуту все три машины, подняв за собой снежную пыль, умчались.

– Засекли… – Мансуров с досадой. – Еще кто увидел?

– Вроде нет…

Прижав нагло пристраивающуюся в наш ряд белую девятку, я выровнял кортеж.

Наши номера были замазаны. А вот вычищенные до блеска номера Зеленого мерса отлично выделялись на снежном фоне.

– Этот дурацкий цвет… – Мансуров выругался. – И номер…

– Думаю, это уже не имеет значения. Пацаны дворовые и наверняка узнали машину и его владельца.

– Заворачивай… – Мансур указал на развилку. – На Кольцевую…

Глава V

Через минут 40 мы выехали за МКАД и еще через км 20 оказались в небольшом, видимо, полупокинутом населенном пункте. С трудом проехав заваленные снегом узкие дороги, остановились у небольшого домика.

Выйдя из машины, я оглянулся. Кругом тянулся унылый серо-белый фон из свежего снега, почерневших от времени деревянных хибар, такого же цвета полузаваленных заборов и деревьев с голыми ветвями, причудливо разросшимися в разные стороны. Лишь одно полуразрушенное кирпичное строение, местами выбитыми стеклами, врезалось в окружающий интерьер грязно-бордовым цветом. Завершала эту мистическую картину стая ворон, кружившаяся над нами и недовольно каркающая непрошеным гостям. Если даже и были жильцы в этих апокалипсических развалинах, то не подавали признаков жизни. Снежное покрывало вокруг был нетронутым ни человеческим, ни звериным, ни автомобильным присутствием.

– Нам что, внутрь заехать? – спросил я у Мансура, также оглядывающего пространство.

– Нет. Двор завален снегом и еще черт знает, чем. Я здесь сто лет не был.

– Что за место?

– Покинутая деревня. Если кто и есть, то старики или бомжи. Здесь жила Ларискина бабушка. В прошлую зиму отошла.

– Ты хочешь допросить Никитина?

– Вроде того.

– Думаю, Федьке пообещали ваш наркотрафик.

Не ответив, он метнул на меня недовольный взгляд…

Все его попытки открыть заржавевший замок старых, искривленных от времени допотопных ворот таким же древним ключом, оказались тщетными.

– Надо сломать… – наконец он сдался. – Внутри большой сарай. Там и разберемся…

Мы не без труда взломали также покрытый ржавчиной замок сарая. Здесь была площадка, местами заваленная загнившей картошкой, луком и чесноком. На стеллажах лежали пыльные банки и бутылки с различными заготовками, а также аккуратно разложенный прочий хозяйственный хлам.

Очухавшегося Никитина погнали в сарай. Толик надел на него свои любимые наручники, недавно “украшавшие” запястья Сейрана Аветисова. Посадили его в старое потрепанное кресло, потревожив на ней основательно сотканную причудливую паутину, хозяева которой моментально разбежались в воздухе, как малюсенькие акробаты. Широкие деревянные ворота в сарай мы оставили открытыми, потому дневное освещение, ворвавшееся внутрь, дало возможность сориентироваться в помещении.

Толик снял повязку с глаз пленника. Он, щурясь на снежную белизну из открытого проема сарая, неторопливо оглядел сначала окружающих, а после и унылое пространство. Страха в глазах не было.

– Что хотите?

После, его взгляд остановился на Митьке.

– Ты зачем предал меня?

– Я предал?! – кажется у Митяя дух прихватил от такой наглости. – Это ты меня предал! Ты меня спаивал, тварь, я все понял…

– Чтобы понять, мозги надо иметь. А у тебя их нет, – сухо возразил Никитин. – Тебе помогли понять.

– Ах ты, мразь!.. – в бешенстве замахнулся на него Митяй. Но руку его на лету поймал Мансур.

– Успокойся и не мешай! Ты и так наследил…

Митяй резким движением освободил руку. Павел, обняв его за плечи, увел в сторону.

– Что хотите? – повторил вопрос Никитин, внимательно оглядев Мансура.

– Федьку хотим. И у нас нет времени на уговоры…

Вытащив ствол, Мансуров начал закручивать на него глушитель.

– …Поможешь, сохраним жизнь. Нет, останешься здесь. Вряд ли кто найдет.

– Найти-то найдут, – озабоченно ответил пленник, – но в каком виде, это вопрос… Но вы все равно меня прикончите, не так ли? – он по-прежнему был спокоен. – Этот болван мне многое наболтал…

Мы с Мансуровым переглянулись. Противник не был слабаком. И глаза у него не бегали, как обрисовал Павел. Видимо, в этом уже не было надобности. Он легко вышел из “надетого” образа.

– Вы, как я понял, люди Корейца. Покойного, я надеюсь…

Никитин не сводил с нас глаз. Он, кажется, по выражению наших лиц собирался понять, настолько мы откровенны в угрозах.

– …Федька ликвидировал Корейца, теперь вы хотите отомстить. Примитивно, но предсказуемо.

– Ты, умник… – слегка постучал по его лбу глушаком Мансуров. – Даже мы, как ты выразился, своей примитивностью понимаем, что Федька в этой игре солдат. Я здесь выступаю от себя. Кореец был моим другом… У тебя пять минут. Сосредоточься и обоснуй, почему мы должны тебя живым оставить.

– Понял… – слегка скривил физиономию Никитин. Постукивание видно было даже неболезненно, а оскорбительно для него и ничего хорошего не сулило. – Объясню, почему нецелесообразно меня убивать…

“Все-таки заволновался.”

– …Я, действующий сотрудник ФСБ, внедренный в Бригаду. Информацию, полученную от вашего товарища, я давно передал по назначению, так что моя ликвидация уже не актуальна. Кроме того, казнь фээсбэшника вам даром не пройдет. Если отпустите, я постараюсь, чтобы вы по крайней мере живыми остались. Поймите, после Корейца вас уничтожат. Вам некуда деваться…

– Не убедил… – Мансуров зевнув, посмотрел на часы, после подвел их к уху и прослушал. – Есть еще что сказать?

Никитин закрыл глаза и, видимо, от напряжения крепко сжал веки. Наконец выговорил:

– Федьку я сдам. Без меня до него не доберетесь.

– А вот это уже интересно, – деловито убрал оружие Мансуров. – Давай поподробнее.

– Федька – отработанный материал. Когда все закончится, его все равно уберут. Но, поскольку обстоятельства изменились, можно чуть скорректировать его судьбу.

– Изложи яснее.

– Он забурился в своем новом имении.

– Предлагаешь брать дом?

– Если намерены срочно его ликвидировать, не вижу другого выхода.

– И как ты это представляешь?

– Он мне верит. Я – координатор между Бригадой и Ведомством. Это мы посодействовали Федьке в устранении Игорька и его команды. Но при нем безотлу́чно находятся две гориллы-латиносы, которые, как псы могут реагировать на любую угрозу хозяину.

Предлагаю следующее. У меня своя сфера в Бригаде, типа, технического оснащения оперативного характера. Это средства связи, мониторы слежения, жучки, сигнализация, взрывозащитные и пулестойкие конструкции и материалы… Кроме того, мы проделываем различные электротехнические работы бытового характера, и они еще не закончены.

Дом находится в зоне Кучинского лесопарка, недалеко от Балашихи и относительно вдали от близлежащих населенных пунктов. Лишь самое близкое окружение Федьки информировано об этом. Для остальных он регулярно появляется в старых жилплощадях, в частности, в собственном доме, находящимся в Измайловском районе…

– Семья в имении? – я перебил.

– Нет. Он их давно переправил в Штаты.

– Игорек в Германию, этот в Штаты… – я невольно выразил мысли вслух.

– Вы позволите? – Никитин недовольно спросил.

– …

– Так вот, соответствующее оборудование так и лежит в багажнике моей машины. С тех пор, как готовилась операция по ликвидации Корейца, мы временно отстранились.

Предлагаю использовать это обстоятельство для проникновения или вторжения в дом. Вы должны камуфлироваться рабочими. Мои ребята не так часто бывали в имении и не думаю, что кто-то их детально запомнил. Исходя из специфики работ, я несколько раз менял состав, нанимал специалистов. Но если охрана проявит чрезмерную прыть, надо действовать на опережение.

– Допустим, проникли в дом, во двор, как я полагаю. Что дальше? – после небольшой паузы спросил Мансур.

– Верно, во двор. До дома метров 100. На чердаке стрелок, что-то вроде наблюдательного пункта. Оборудование у нас не тяжелое, потому тащим все в сумках. Оружие сдается при входе. Кладут в сейфовый шкаф – самый обыкновенный, армейский. Нас обязательно обыщут…

– Тогда как пронести внутрь оружие? – мрачно перебил его Павлик. – В связи с событиями, дом нехило охраняется. Федька хоть большой, но трусоват.

– Точно, – согласился Толик, – еще тот шкурник.

– Вы трое, – кивнул Романовым и Митяю Никитин, – отпадаете, вас в этой Бригаде каждый пес знает. Потому должны ожидать снаружи и подключиться, если начнется бой и при отступлении страховать. А на счет оружия… Можно кое-что занести внутри аппаратуры. Дальше по обстановке…

Никитин внимательно оглядел аудиторию. Все, молча и напряженно слушали и по их лицам невозможно было угадать мысли.

– …Или же надо атаковать сходу. Перебив охрану, надо снять стрелка. Предлагаю выстрелить из “Мухи”. Шум и грохот произведут шоковый эффект. После у нас будет еще несколько минут, чтобы добраться до дома.

Второй вариант более уязвим. Поскольку после первых выстрелов выжившие забаррикадируются…

– …

– Другого плана у меня нет. При столь сжатом сроке разработать что-то альтернативное, думаю, невозможно…

После короткой паузы Толик чертыхнулся.

– Он хочет нас к Корейцу отправить… – это выразил мысли брата Павел.

Я вновь обменялся взглядом с Мансуровым. Видимо, мы мыслили одинаково. При всей “логичности” доводов Никитина, что-то в них настораживало. Было ощущение, что у него в рукаве козырная карта.

– Насколько детально ваше ведомство информировано о происходящем? – я спросил.

– У нас ваши списки личного состава, адреса проживания, даже ваши разработки и цели. Среди вас информатор, и не один.

“Информатор… Это однозначно. Они никогда не смогли бы подобраться так близко…”

– Чем вам мешал Кореец?

– Это не ко мне, – сухо ответил Никитин. – Это политика. Кореец был неуправляем. С ним невозможно было договориться.

– О чем? – Мансуров.

– Он вел свою игру… – Никитин отвел взгляд. – Доигрался.

– А Федьку зачем хотите убрать? Он же весь ваш? – это я.

– Он такой же наш, как ваш. И он тоже возомнил себя крутым, вроде этого Корейца. Поймите, бандиты – это параллельная власть. Их время проходит и с ними церемониться не будут. Все эти Солнцевские, Таганские, Казанские, Ореховские… Все подлежат уничтожению. Их места заполнят более привлекательные образования для простого обывателя. Например, националисты или даже национал-социалисты российского пошива. Разные молодежные общества… Почему бы нет? Когда нечем кормить, пичкают величием.

– Так Кореец не был бандитом! – с досадой возразил Мансуров. – Вы прекрасно знали, кто он.

Никитин пожал плечами:

– Скажем так, он был… я надеюсь, был… не простым бандитом или же не нашим бандитом. Но однозначно – эта не моя тема.

– А чем вы лучше? – я не сдержался. – Кого хотите крадете, кого отстреливаете. Прикрываетесь государством, а цели-то банальные – те же деньги, та же власть. Кто вам дал право убивать без суда и следствия? Тогда какая разница между вами и бандитами?

– Так это же не мы… – Никитин “невинно” захлопал глазами. – Это Федька. И Игорька он убрал. А теперь вы собираетесь его прихлопнуть… Вы же сами пожираете друг друга, вас даже убивать не надо, – он нагло ухмыльнулся. – Это как принцип домино. Тронешь один камушек, дальше все сами лягут. Главное – запустить процесс…

– Слышь… – прервал его словоблудие Мансуров, – ближе к делу. Детально объясни, как будем добираться до Федьки?

– Раз будем, тогда открой, – протянул руки с наручниками Никитин. – И учтите, я ваша единственная зацепка.

После секундного замешательства Мансур кивнул Толику.

– Ствол верните. Он казенный… – помял освободившие руки Никитин.

– Может под тебя еще бабу подложить? – Толик нагнулся и обнажил оскал под его носом.

– Ладно… – встал Никитин и посмотрел на часы. – Я через часа два, от силы три должен быть у Федьки.

– Зачем? – Мансуров.

– У нас информация, что вы собираетесь хоронить Корейца.

– Мертвецов положено хоронить… – после паузы ответил Мансуров. – Вы собираетесь напасть?

– Нет, – покачал головой Никитин, – по крайней мере до того, пока не выяснится, действительно ли мертв Кореец.

– Не понял…

– Стрелок, стреляющий в него, утверждает, что узрел, как Кореец упал и его тотчас накрыли телами телохранители. Хоть он и торопился сделать ноги, успел краешком глаза зацепить, как Корейца подняли и стоя, прикрывая со всех сторон, унесли в подъезд. Держали его за подмышки, ноги волочились по земле, но стрелку даже показалось, что первые шаги он сделал сам.

– …

– Объясню, – Никитин поморщился. – Если объект мертв, обычно его просто тащат. Как тушу. За ноги, за яйца – не важно. Если его увели стоя и прикрывая, значит более уважительно отнеслись, чем к мертвецу. Отсюда очевидный вывод.

– Вы не все договариваете… – я чувствовал, что он все юлит, выливая на нас ненужный поток информации. Он отвел взгляд:

– Вы расправились с нашими агентами. Но, один ушел, передал по связи – Кореец, возможно, выжил. Детали должен был сообщить лично. Но на назначенную встречу он не прибыл…

Я следил за реакцией Мансурова.

Тот вынул сигарету и прикурил. Выглядел слегка обескураженным. Все в напряжении ждали.

– Не знаю… – он глубоко затянулся и выпустил дым. – Я видел, как в Городок привели священников.

– Не важно, – я пришел ему на помощь. – Федька нам всем поперек. Пора разобраться.

Аудитория закивала.

– Если Федька не собирается напасть, то на хрен тебя вызвали? – Мансуров.

– Никто меня не вызывал. Я этого не говорил, – вновь сухо возразил Никитин. – Последние несколько дней я и не отходил от Федьки. После покушения на Корейца мне надо было отчитаться в ведомстве, и заодно я решил навестить семью. Ваша удача, что так легко на меня напоролись… Федька ожидает ответа – насколько достоверна информация о смерти Корейца. Увы, мы не владеем ею. Может, подскажете?..

Мы с Мансуровым вышли из сарая и вошли в дом – в сырое, темное помещение.

– Он блефует… – Мансуров плюхнулся на огромный кожаный диван, занявший чуть ли не половину комнаты покойной бабушки Ларисы. Такие, вполне вероятно, в 40-50-ые украшали мрачные кабинеты НКВД.

“Может и этот грел задницу какому-то палачу-следователю?” – невольно подумалось, перед тем как ответил:

– Думаю, да. Безусловно, Никитин получил задание убрать и Федьку, но, как и проговорился, после ликвидации Корейца. Он теперь шкуру спасает. Он не сдаст Федьку, пока не будет уточнена информация о гибели Корейца. За это ему свои же башку оторвут. Следовательно, его план – ловушка. Не знаю каким образом, но он нас подставит. Кроме того, после нападения на дом Федьки, у ФСБ будет дополнительные факты представить организацию Корейца перед Кремлем неуправляемой бандитской группировкой… И еще, мне не понравилось, что он заранее раздробил наши силы, которые и так скудны. Как, по-твоему, мы вчетвером – ты, я и те двое, Никитин не в счет, сможем добиться цели или хотя бы унести ноги, если потребует ситуация?

– Что предлагаешь?

Я решил вызвать его на откровенность:

– Кореец жив?

– Я не говорил о его смерти.

– Ставлю вопрос иначе: он выживет?..

Он нехотя кивнул.

– …Тогда зачем этот спектакль?

Чуть колеблясь, он выложил:

– Мы готовимся к решающей схватке. Для этого враги должны думать, что Кореец мертв и Организация вот-вот распадется. Тогда, во-первых, они расслабятся и откроются. Во-вторых, мы выследим кротов внутри команды.

Теперь, почему Федька? Это не только месть. Федька у них в руках – торпеда. У этого мерзавца достаточно внушительная боевая сила, которую еще и втихаря натаскали и перевооружили фээсбэшные инструкторы для противостояния с нами. В свое время Игорек не подписался под этот план и был приговорен.

У них есть и другие подразделения. Мы их выявляем. Ликвидация же Федьки дезорганизует и деморализует противника. Пора с ними кончать.

– Тебе так важна политическая борьба внутри русского общества? – я “раздраженно” спросил.

– Мне плевать на русских. Вообще на всех… Ты повторяешься.

На мою попытку вставить слово, он бесцеремонно перебил:

– Не сейчас. Ты, конечно, хлеб свой отрабатываешь с потом. Мне ни разу не пришлось краснеть за тебя. Но теперь ситуация другая. Мы должны или победить, или погибнуть. Все мы…

Ты знаешь, несмотря на нашу давнишнюю дружбу, Ким ни разу у меня не просил. Это я у него всегда в просьбах ходил. То за себя, то за вас… Теперь мне передали его просьбу – ликвидировать Федьку. Понимаешь?

– Кто передал?

– Тощий. Так и передал: Ким не приказывает, а просит.

– Постой. Неувязочка. Ким никогда тобой не рискнул бы. Почему через Трофима? Почему тебя к Корейцу не подпускают?

– Почему… Не знаю… – он помрачнел. – После разберусь. Теперь же обрисую ситуацию. Основные наши силы подтянулись в Городок. Но теперь он блокирован. Все подступы контролируются бронетехникой и неопознанными боевыми подразделениями. Наших бойцов, оставшихся за пределами, нагло отстреливают, потому выжившие легли на дно. Тут противник допустил оплошность: начали мочить людей чуть ли не по списку и этим сузили кольцо подозреваемых. Ведь информация о личном составе была строго засекречена…

На данном этапе наши офицеры восстанавливают связи с выжившими, укомплектовывают из них мобильные ударные группы.

Но люди растеряны после распространения информации о смерти Корейца. Он, как ни крути-верти, хребет Организации. О том, что Ким выжил, знают единицы, теперь и ты.

– Ты хотел использовать меня втемную?

Он пожал плечами:

– У меня не получилось.

– Неужели у Организации нет сил против Федьки?

– Мы не уверены в профессионализме внешних групп в режиме “смерти” Корейца. Не уверены, что они полностью ушли от слежки или до конца сохранили верность, или не пригрели внутри крота. Сам знаешь, как крысы бегут с тонущего корабля. А мы как бы в стороне. Трофим так объяснил…

Он посмотрел на часы:

– С Федькой мы должны расправиться к завтрашнему утру. Если противник добьется политического решения о роспуске наших сил, мы вынуждены будем организовать или очередной путч, или же сложить головы на плахе. В этом случае даже ГРУ не решиться заступиться. А так они де факто подпитывают нас, поставляют рекрутов.

Мы с тобой на эту тему никогда не говорили. Потому, одно уясни. На данном этапе мы являемся целью № 1 для наших недругов. Разгромив нас, они пойдут дальше. За нами, как это банально ни звучит, страна.

Мы должны опередить их, разгромить и поставить Кремль перед фактом. Победителей не судят.

И есть еще одна причина, почему это дело поручили нам. В Организации верят, что ты справишься.

– …

– Ты рожден для этого. Мы это поняли в Малых Вяземах. Теперь, если реально поможешь пришить этого ублюдка, я до конца жизни буду твоим должником.

– Возможно, я это припомню, – я в сердцах высказался.

– Не сомневаюсь. Это уже было.

– Хорошо. Но рулить должен я. На уговоры и объяснения времени нет.

Он кивнул:

– Не вопрос. Как только будет ликвидирован Федька, процесс запустится. Разработанная нами операция носит кодовое название “Укус скорпиона”. Выходит, мы с тобой, братец, жало этого скорпиона…

Глава VI

В сарае даже воздух был наэлектризован от напряжения. Никитин нервно расхаживал, периодически бросая на часы тревожные взгляды. Кажется, он не курил. Я заметил: он ни разу не закурил и не попросил курево у других.

– Так, слушайте внимательно… – Мансуров всех быстро оглядел и кивком указал на меня. – С этой минуты он главный. Все, в том числе и я, подчиняемся. Если что, пристрелю сам. Есть вопросы?

Если даже они и были, никто не рискнул их озвучить. Никитин с интересом меня разглядывал.

Я вытащил ствол и прицелился в него.

– Надень наручники… – кивнул Толику. Объект попытался дернуться, но его быстро подхватили за плечи и вжали в кресло. В следующий миг браслеты вновь захлопнулись на его запястьях.

– Зачем? – Никитин спросил чуть дрогнувшим голосом. – Мы договорились…

– Так, сиди молча и слушай. От исхода этой операции будет зависеть, в том числе, и жизнь твоих близких…

Даже в темноте я заметил, а может представил, как он побледнел и, вероятно, до боли сжал кулаки в наручниках.

– …Ты напишешь жене записку, что в целях безопасности она с ребенком должна последовать за Митяем. Что ты ее ждешь.

– Никогда! – он глухо зарычал. Интересно было его преображение от хладнокровного стратега в ощетинившегося хищника, готового ценою жизни защитить своих детенышей.

– Ты вроде профи, – я спокойно продолжил, – давай обмозгуем. У тебя нет выхода. Митяй без труда зайдет в твой дом. Жена твоя воспринимает его как семейного друга. Сам постарался.

– Ссука!.. – он с ненавистью впился в меня, сделав непроизвольное движение. Толик тотчас дал ему подзатыльник.

– Это за суку…

Я рукой сделал упреждающий жест.

– Определение не по адресу. Оно подходит больше тебе, учитывая твою профессию, и то, как ты спокойно сливаешь подельника.

– Эта служба! – выпалил он. – Что ты понимаешь в этом, мразь…

Опять последовал шлепок.

– Фильтруй базар…

Толик, вновь словив мой недовольный взгляд, “невинно” развел руками. Я вздохнул:

– Вот и говорю – сучья у тебя служба. Митьку предал, Федьку предал. И нас собираешься слить. Думаешь, мы купились на эту туфту, которую нам сочинил?

– …

– Есть у кого ручка и бумага? – обратился я к аудитории, с интересом слушающей наш диалог.

Один из Мансуровых бойцов быстро протер рукавом столик, пристроенный у стены. В следующий миг на нем появился клочок бумаги, оторванный из чьей-то записной книжки, и шариковая ручка.

– Иногда у самонадеянных людей вроде тебя появляются интересные мысли вслух, – я продолжил. – Ты же сам проговорился, что Федьку собирался ликвидировать после смерти Корейца. Следовательно, пока не уточнена информация, этот вопрос неактуален.

– Что бы я не ответил, все равно не поверите… – Никитин отвел глаза.

– Верно. Доверие в наше время – непозволительная роскошь. Тем более, доверие оперу. Потому, просто пиши и не умничай… – я кивнул Толику, который вновь снял с него наручники, – если не хочешь, чтобы твоих родных приволокли сюда как-то иначе.

– Послушай, ты, урод, ведь ты кавказец, так? По звериной роже вижу… – с ненавистью процедил Никитин. – Все вы звери! Пока не убедишь меня, что им ничего не грозит, даже если тут меня распилят на куски, не напишу ни слова! И будь что будет…

– С ними ничего не случится. Это я тебе обещаю, как кавказец, если выполнишь то, что велят.

– Был бы кавказцем, семью не тронул бы, – огрызнулся Никитин. – Знаю я ваши законы. Не мужское дело, воевать с женщинами и детьми.

– Ты прав… – я вздохнул. – Я наверно плохой кавказец. Так что, сантименты в сторону. Текст сам придумай. Да так, чтобы муза твоя поверила.

– Мразь!.. – он со злостью повторился. Я взглядом вновь остудил Толика.

– Теперь по Федьке. Надо его выманить. Можешь сообщить, что Кореец действительно мертв. Предложи ему от имени руководства съездить в твою контору для координации дальнейших действий. Говори что хочешь. Мне необходимо выманить его из логова…

Никитин, почти овладев собой, мрачно лицезрел, теребя ручкой по столу.

– …Мы устроим засаду в заранее обговоренном месте. Все это время твои с Митяем останутся здесь. Можешь представить нас супруге коллегами. Как хочешь… Главное, чтоб поверила. После ликвидации Федьки, Митяй вывезет их в безопасное место.

– А если блефуете? Кто помешает вам ликвидировать и нас, чтобы замести следы? – поразмыслив, он спросил.

– У тебя нет выхода, старик. Придется поверить в нашу кавказско-славянскую звериную порядочность. Пиши…

Мы молча наблюдали, как Никитин твердым почерком выводил строки на бумаге. Закончив, бросил ручку и откинулся в кресле. Я кивнул Толику, и наручники вновь заблестели на запястьях уже безучастного Никитина.

Я прочитал.

“Любушка, дорогая, когда будешь читать эти строки, не паникуй, не волнуйся, просто доверься Митьке. Я попросил, и он приведет вас ко мне. В доме несколько дней небезопасно. Ничего не спрашивай, никуда не звони, даже Кате – телефон на прослушке. Это связано с работой. Ну, сама понимаешь, всякое бывает. Нужно время, чтобы все разрулить. Одевайтесь потеплее.”

– Митяй, справишься?

– Не вопрос.

– Тогда не теряй время.

У выхода из сарая я его окликнул:

– Прежде чем войти в подъезд, отследись…

Он кивнул и вышел. Через несколько минут услышался звук заведенного мотора, и машина отъехала.

– А если в доме реально красноперые? – это Толик.

– Мы это скоро узнаем.

– У тебя есть альтернативный план? – спросил Мансуров.

– Нет… Пока нет… – сырость в сарае проникала в кости. Захотелось выйти из этого пропахшего могилой строения. – Умные мысли приходят в голову по мере необходимости…

– Вы посмотрите сюда!..

Мы повернулись на голос Толика, который держал в руке открытую двухлитровую банку. Поставив емкость на стол, он ножом, которым вероятно и открыл эту банку, разрезал кусочек жирового слоя и попробовал на вкус. – Гусиная тушенка! – радостно завопил он, чмокнув языком. – Пусть земля будет тебе пухом, бабуся. Видно, святая была женщина…

– Тут и соленья, – перебил боец Мансура.

– Мож, где водяра припрятана? – оживился другой.

– Ага, ты еще телок поищи, – раскрутил любимую пластинку Толик с чавканьем прожевывая “гуся”…

В скором нас ожидало еще одно везение. Митяй вернулся в здравии с женой и сыном Никитина.

– Они в машине… – запыхавшись, он сообщил.

– Так, выкладывай, только быстро.

– Значит, менты были…

– Ну?

– Значит, открывает Любка дверь, вся заплаканная. Ой, говорит, Митька, горе у нас, Сергея увезли. Я, мол, как, почему? Она – сама не знаю. Соседские пацаны видели, как запихнули его в машину. С работы приходили, я тотчас сообщила. Но ничего толком не объяснили. Задали вопросы – кто звонил, кто приходил? Может, я знаю то, чего и им надо знать? А я – а что я? Серега-то про работу, как партизан…

Тут она горько зарыдала. Спрашивает, Митька, если не власти, то кто?

Ну, я ее успокаиваю. Мол, жив твой Сергей, сам видал. Что там было, не знаю. Я даже не знал, что муж твой красноперый, только вот прозрел. Позвонил Серега мне, позвал на стрелку и говорит – иди домой, привези моих туда, куда укажу. Дома оставаться им палево. Любка тебя знает. Вот записка, чтоб поверила.

Люба баба умная, то читает, то глазами по мне шарит. Я ж как помидор расцвел. Врать-то я не умею, как этот… – фыркнул он в сторону Никитина.

– Не отвлекайся, – Мансуров с нетерпением.

– В общем, говорит она мне, тут дело нечистое, Митяй. А ну выкладывай, что случилось? Ты краснеешь или когда врешь, или же пьешь. А сейчас трезвый как поп-язвенник. Пришлось побожиться – вот те крест, святая правда, что рассказал. Может менты-пидоряги сами его взяли, позже отпустили. Собака ведь на лапу собаке не наступит…

В общем, изложил я все это, видимо, грамотно, она быстро собралась, одела ребенка…

– Митяй, ешкин кот, ты ж не крещенный, что ты гонишь про крест? – перебил Толик. – Ты ж молоканин?

– Какое твое собачье дело, кто я!.. – завопил было Митяй, но Мансуров вновь жестом закрыл тему.

– Иди, встречай семью, – обратился я к Никитину, – проводи в дом. Ты знаешь, что сказать. Толик, страхуй Кощея…

Никитина вновь освободили от наручников. Потерев, видимо, онемевшие от холода и бездействия руки, он молча встал и направился к выходу.

– Стой!..

Я подошел вплотную к Никитину. Он был почти на голову ниже и хило выглядел. Только во взгляде чувствовалась волчья натура и сила.

– …У нас на Кавказе, где, по-твоему, одни звери живут, учат, что для настоящего мужчины честь, интересы и безопасность семьи приоритетнее всего: жизни, всякого сраного долга, ну и всего прочего… Ну, ты понял…

Он нехотя кивнул.

– …Я перед этими пацанами, которые привыкли отвечать за свой базар и требовать это от других, клянусь Аллахом, что, если нас не подведешь, ни одна волосинка не упадет с головы твоего пацана и его мамаши. Ты мне веришь?..

Он вновь слегка кивнул.

– …И, соответственно, наоборот. Митяй, если по рации услышишь, что нас подставили, можешь далее не трепетать над их прической по той простой причине, что волосы без головы никому не нужны будут. Усек?.. – я впился в него взглядом. – И мы тебя не прикончим. Укоротим немного конечности, в смысле, грабли, копыта, член… Но жизнь оставим. Чтоб ты еще на этом свете почувствовал ад от осознания того, что сам же подвел родных под расход.

Бойцы вокруг одобрительно закивали.

– Все справедливо, – резюмировал Толик. – Теперь флаг тебе в руки, красноперый…

Митяй слегка подтолкнул его к выходу. Через секунду все трое растворились в снежней белизне.

Наши взгляды с Мансуровым встретились. Думаю, я прочитал тогда в его глазах…

– Презрение! – тут завопила Аталай, которая, кажется, готова была выцарапать глаза рассказчику, не прижми ее вовремя к себе Ганмуратбек. – Презрение! Отвращение! Брезгливость!

– Эй-эй, дамочка… – попытался урезонить ее Бакинец, но через секунду жутко пожалел.

– Заткнись! Тоже мне, мужичек! – обрушилась как фурия на него Аталай. – Да у вас нет даже капельки мужества, чтобы вставить слово этому бандиту! Как можно так низко пасть, чтобы взять в заложники женщину с ребенком и шантажировать этим мужа и отца?.. Да пусти меня! – огрызнулась “дивчина” и на Ганмуратбека, скинув его руку с плеч. – Тоже мне, кавалер! Иди к своим баранам…

Тут подключился Прилизанный:

– Да уймитесь вы, наконец. Если вы высказались первая, эта не значит, что остальные думают иначе.

– Вы меня осуждаете? – тихо спросил Длинный.

– Да, да и еще раз да! – Аталай уже превратилась в злую болонку и завизжала. – Я удивляюсь такой наглости! Вы еще надеетесь, что кто-то, будучи адекватным, оправдает ваш бандитский и аморальный поступок?

– Честно говоря, и я не в восторге от услышанного, – сдержанно проявила солидарность Гюлечка. – Неужели не смогли что-то другое придумать?

– Нет, не смог… – честно признался Длинный. – Может, вы смогли бы?

– Я? – растерялась Гюлечка. – Ну, не знаю…

– Чистой воды криминал, – подытожил Прилизанный. – По вам тюрьма плачет. Хотите, устрою?..

Даже Ветеран в тельняшке, каждый раз восторженно поддерживающий Длинного, молчал и старательно отводил взгляд в сторону. А Арзуман демонстративно не налил ему водочки, когда тот взглядом прошелся по пустой рюмке.

Он сам потянулся на другой конец стола, нежно обхватил талию “Распутина” и вылил почти пол бутылки в глубокий фужер. Сделав несколько внушительных глотков и закусив лимоном, произнес:

– Вот вы теперь как запели? А как же тогда родина? Как же Карабах? Поставленная перед нами чрезвычайная задача? Или вы хотите брать матерого противника одними вашими высокими идеалами?

– Позвольте! – тут возмутился Прилизанный. – Что вы мелите? Какое отношение имеет вышеизложенное к этому акту бандитизма?

– А самое непосредственное, – невозмутимо ответил рассказчик. – Справившись с Федькой, я в качестве ответной услуги мог бы… попросить у Мансурова содействия. Никитин же в этом контексте являлся ключевой фигурой. Взяв в заложники семью, мы обеспечили тогда его надежность. Что тут неясного?

– А я все равно настаиваю, что это гадко, – вновь огрызнулась, но уже более сдержанно, Аталай. – А если что-то пошло не так? Вы убили бы ни в чем неповинное дитя? Даже целый Карабах не стоит того, чтобы из-за него погиб хоть один младенец!

– Да вы пацифистка… – улыбнулся Длинный.

– Вовсе нет! – решительно возразила воинствующая амазонка, выразительно колыхая выдающимися прелестями. – Я не против, чтобы за родину погибали мужчины, если жертвы необходимы, но жертвовать даже ради самой возвышенной идеи жизнью не только ребенка, даже котенка, недопустимо, кощунственно! Неужели вы не понимаете своими высохшими от алкоголя мозгами аморальность своего поступка? – в отчаянии воскликнула она.

– Нет, не понимаю… – Длинный привычно вздохнул. – И к сожалению, кое-что действительно пошло не так. Нельзя все правильно рассчитать при подобного рода мероприятиях.

– Что?!. – почти одновременно воскликнула аудитория.

– Что с мальчишкой и с его мамой? – уже в ужасе закричала Аталай. – Они погибли? Господи!..

– Смерть никого не щадит, – мрачно произнес Длинный. – Неважно, это ребенок, которому суждено навеки остаться ангелом, или же его мама, не успевшая досыта насладиться жизнью…

Будь у смерти горло, я бы вцепился бы в него вот этими пальцами… – растопырил он свои длинные конечности, – и вытряс бы у нее тайну этого подлого бытия, навязанную нам непонятно кем и непонятно зачем.

Впрочем, песня сейчас о другом. Лучше заткнитесь, пожалуйста, и не мешайте мне рассказывать в том числе и о том, что пошло тогда у нас… “не так”…

Глава VII

– Федьку – этого сукиного сына, смеси шакала и лисицы – мы ликвидировали хоть и зрелищно, но не совсем грамотно.

Когда я обследовал местность в зоне проживания интересующего нас субъекта, план вероятных мероприятий нарисовался в моем к тому времени криминальном воображении как картина маслом, вышедшая из-под кисти этого сумасшедшего художника… – он скривил дугою брови, – как же этого придурка звали, который сам себе ухо отрезал? Стопудово, он воевал в какой-то жизни на Кавказе. Ну, неважно…

Узкая, вероятно недавно проложенная лесная дорога от Федькиного имения до магистрали простиралась на расстоянии километра два, может чуть меньше. По всему периметру дороги лес был вырублен, скорее c целью свободного обзора пространства.

Это после гражданское общество России начало болезненно реагировать чуть ли не на каждый обрезанный кустик. Тогда, в беспредельном хаосе начала и середины 90-х, такие акты вандализма считались в порядке вещей. Люди предпочитали сохранять головы, чем потерять их в разборке во имя спасения зеленки.

Так вот, лесная дорожка от Федькиного имения выходила с узкой развилкой на Горьковское шоссе, которое соединяло Балашиху с МКАД. По ту сторону же магистрали напротив этой лесной развилки был расположен небольшой рабочий поселок с его характерными пятиэтажными строениями “хрущевской” эпохи. Тут находились несколько небольших лесозаготовительных, деревообрабатывающих, паркетных и иных предприятий, связанных с лесом – критикуемые тогдашними властями огрызки советского наследия, которое, тем не менее, продолжало подкармливать жителей поселка, внезапно утративших свои социалистические и ударно-коммунистические навыки.

Я заметил на небольшой площадке напротив предпоследней пятиэтажки аккуратно покрашенные в темно-зеленый цвет штук 8 контейнеров для мусора, напоминающие издалека большие цветочные горшки. Они, видимо, прекрасно просматривались с противоположной стороны дороги – с той самой лесной развилки.

– Нужен мусоровоз… – подав машину к обочине, я обратился к сидевшему рядом Мансурову. Романовы на заднем сидении вновь зажали меж собой Никитина. Машину Мансура мы оставили Митяю, а Зеленый мерс опера с двумя Мансурова бойцами следовал за нами и тоже остановился.

Мансуров внимательно оглядел аккуратно разложенные в один ряд мусорные баки.

– Идея, конечно, перспективная. Но где достать в этой глуши мусоровоз?

– Сойдет любой грузовик, но желательно бортовой и с тентом. И еще: нужны лопаты и спецовка.

Я в зеркальце уловил напряженный взгляд Никитина.

– Ты что скажешь?

– Не знаю… – у опера забегали глаза. – Федька может и не захочет выехать.

– Ты уж постарайся, чтобы захотел. Думаю, Федька после воцарения верит тебе, как слепой котенок. А услышав, что Кореец мертв, он вообще тебя за святого воспримет.

Никитин нехотя посмотрел на часы:

– Ладно… Я выведу Федьку на прицел приблизительно к 18-00. К тому времени необходимо занять позиции.

Я Толику:

– Спецовки и лопаты можно купить в любом ЖЕК-е. Там же возьмешь грузовик. Представься работником дорожного департамента или же муниципальной службы. Якобы ваша машина застряла где-то на дороге, а работу надобно выполнить.

– Ну, я пошел?.. – он открыл дверь машины и вышел.

– Теперь твой расклад, – я обернулся к Никитину. Тот:

– Я буду ехать впереди. У Федьки черный Крузак. Хотя от Игорька в наследство остался 600-ый бронированный мерс, он не решается пересесть на него, думаю из-за суеверия. Он обычно один сидит на заднем сиденье. У обеих горилл автоматическое оружие, как правило укороченное. Несколько гранат в бардачке.

Да, может выехать и автомашина сопровождения с двумя или четырьмя бойцами в зависимости от цели поездки.

Федька несколько раз встречался с моим непосредственным руководством. И каждый раз без сопроводительного экипажа – он не афиширует связь. Но на всякий случай будьте готовы и к такому раскладу.

На развилке автомашины, естественно, убавят скорость. К сожалению, ваша позиция будет находится не напротив, а в стороне от развилки, у мусорных контейнеров. От развилки до точки пересечения с вашей позицией – метров 150. Здесь вы должны поразить движущуюся цель.

Обычно на развилке мы сворачиваем налево – в направлении Кольцевой. А тут – в обратку. Но, думаю, объект не успеет среагировать… Полагаю, выстрел будет произведен с одноразового гранатомета, так?

Я кивнул.

– Вы уверены, что сможете поразить движущуюся цель?

– Ну, если ты еще убавишь скорость…

– Это выглядело бы подозрительно, – Никитин покачал головой. – Не надо недооценивать противника. Меняется направление движения, какие-то люди копошатся вдоль дороги, плюс еще и я убавляю скорость… Нет, я, пожалуй, резко приторможу. Дорога, как вы заметили, обледенелая. Машина Федьки врежется в мою, отбросит ее, и в этот миг будет представлять отличную мишень. Ваш стрелок должен выстрелить наверняка…

Мы с Мансуровым переглянулись. Никитин ровно излагал мысли. Видимо, окончательно решил не рисковать, когда опасность грозит семье.

Уловив наши мысли, он ответил вслух:

– У блядей поговорка: если насилуют, то старайся хоть удовольствие получить. Звучит грязно, но как нельзя к теме. Этот Федька и так нежилец. Теперь вы ускорили процесс и в принципе упрощаете мне задачу. Думаю, если даже Кореец жив, то ни он, ни ваша организация долго не протянете. Я же сделал все, что мог и теперь вынужден действовать по обстановке.

– …

– И знаете, я разделяю вашу мораль – семья прежде всего.

– Что вы говорите! – я в улыбке непроизвольно перешел с ним тоже на “вы”.

Пропустив иронию, Никитин продолжил:

– Следовательно, на этом отрезке времени – до ликвидации Федьки – мы союзники.

– Хорошо, – я кивнул. – Теперь несколько слов о ситуации после. Вы убедились, что все уязвимы, если профессионально ставится цель физического устранения. Никакая охрана, контора или спецподготовка этого не предотвратит. Потому, советую не раскатывать губу в отношении нас.

Всех невозможно истребить. Кто-то уйдет. И, возможно, нанесет такой удар, которого невозможно будет ни предугадать, ни предупредить.

– Вы мне угрожаете?

– Угрожаю и очень серьезно. Пойдемте, я провожу вас, – я открыл дверь. – Пора…

Павел тоже вышел и держа дверь пропустил Никитина. Мы направились в сторону Зеленого мерса. Я взглядом остановил старшего Романова, собирающегося последовать. Бойцы Мансура курили в стороне. Убедившись, что мы с Никитиным в пределах недосягаемости чужого слуха, я сказал:

– Теперь слушайте. Предлагаю сотрудничество.

Он развернулся и посмотрел мне в упор в глаза.

– Спокойно… – я исподтишка взглянул назад. – Это не то, что вы подумали. И не дергайтесь как обрадованная невеста, которую собираются лишить невинности.

Излагаю. Неизвестно, чем все закончится и, в том числе, сбудутся ли ваши прогнозы на счет Организации. Предлагаю разработать сугубо между нами канал связи.

Я даю себе отчет, что вы опер, имею представление в специфике вашей работы. Но в ваших же интересах не раздеться догола перед руководством. Всегда полезно иметь в рукаве козырную карту. Ведь начальство тоже люди, а люди склонны к предательству.

Сядьте и заводите машину. Пока движок греется, мы еще успеем обменяться парочкой фраз. А так, мы похожи на заговорщиков…

Когда остывший мотор стал клокотать, он отозвался.

– Кажется, я понял… В качестве доброй воли ответьте мне всего на один вопрос: Ким Ли или тот, который называется вами Кореец, жив?

– Я связан словом… – после короткого замешательства я ответил.

– Спасибо… – Никитин на миг задумался. – Он в состоянии управлять ситуацией?

Я улыбнулся:

– А это уже второй вопрос.

– Понятно… И еще: скажите мне честно, я могу быть спокойным за семью?

– Однозначно. Условие обговорены.

Он кивнул:

– Тогда в качестве ответной услуги я вам советую лечь на очень глубокое дно после ликвидации Федьки. Будет бойня. Большие деньги вложены на то, чтобы вас вконец уничтожить. По этой части у нас вновь работают “гости”. Как и раньше – в 91-ом, в 93-ем. Если ваши добровольно не сдадут Городок и не запустят дислоцированные в нем неформальные боевые подразделения, то получено добро вплоть до подключения к операции ВВС Московского Округа, спецподразделения ФСБ и МВД, танковых и мотострелковых полков Таманской и Кантемировской дивизий. Вас раздавят как путчистов.

– Но организация Корейца под патронажем ГРУ, об этом известно…

– Поверьте, вы официально нигде не числитесь. Вас нет! У ваших дислокаций нет даже конкретных идентификационных номеров. Вы вне закона. Вы обычная бандитская бригада. Вернее, необычная – более политизированная и военизированная.

Да, у ГРУ есть полномочия создавать даже полсотни таких образований по своему усмотрению, никто и не заметил бы. Но не сейчас, когда вы засветились в политике. А это не прощается… Более того, идет мощная подготовительная работа по ликвидации как структуры самого ГРУ или хотя бы ее основательной реорганизации, раздроблении ее сил. Считайте, вы пробный камень.

– Откуда исходит эти чертовы замыслы? Из Кремля?

– Берите планку выше. Президент давно неадекватен и находится под влиянием людей, под его тенью управляющие страной. Президентская семья – это государство в государстве. У них люди во всех силовых ведомствах, в том числе у нас. Потому, силовики предпочитают просто выполнять указы вышестоящего политического руководства, как говорится, от греха подальше.

Вы правы, я обо всем доложу в Конторе – таковы правила. Я не смогу скрыть, что узнал этих братьев-бандитов, этого кавказца – близкого человека Корейца. Даже Митьку… Мог бы скрыть информацию о вас, но, если кого-то из ваших схватят, и он расколется… а он наверняка расколется, меня не поймут.

Я лишь замолчу о вашем предложении. Если выживете, оно меня устраивает.

– Понимаю… – я оглянулся назад. – У меня просьба. Когда заполучите семью, не спешите со своим докладом хотя бы до полуночи. Что хотите придумайте: контузию, нервный срыв, неважно, но тяните. Для меня жизненно необходимо, чтобы в доме, где я проживаю, до полуночи не появились люди в униформе.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

См. – “Однажды в Москве” – часть I, стр. – 95 (по книге)