Денис Викторович Драгунский

Тело № 42

Агава и Кактус

Agava. Мы с вами похожи. У меня тоже есть колючки. По краям листочков. У вас шипы, у меня колючки. А листочки у меня такие сочные, тугие. Мы просто созданы друг для друга.

Cactus. Ой-ой! Какой напор! Думаете, вы меня испугали? Смутили? Возбудили?

Agava. Мне кажется, я начинаю снова к вам привыкать.

Cactus. Почему «снова»? В каком смысле «снова»?

Agava. Вам показалось.

Cactus. Нет, вы точно сказали «снова».

Agava. Снова в смысле… даже не скажу, в каком смысле. В каком-то смысле. В хорошем смысле. Бывает же что-то хорошее.

Cactus. Говорят.

Agava. Ну вот. Ну вот! Ну вот!!!

Cactus. Скажите, девушка, что вам за интерес приставать к пожилому мужчине? Я давно седой и очень небритый. Колючий. Вам не понравится. Найдите себе ровесника, чтоб молодой и красивый.

Agava. Не надоело???!!!

Cactus. Извините, не понял.

Agava. Ты все отлично поняла. Я тебя давно вычислил.

Cactus. Умница. Долго ты за мной охотился?

Agava. Нет, не долго. Вообще не охотился. Ты ко мне в ЖЖ сама пришла.

Cactus. Но все равно. Все равно ничего не получится. Раз не вышло, значит – всё. И не надо повторять. Глупо.

Agava. Повторять и делать снова – разные вещи.

Cactus. Не выходя из блога, да?

Agava. Это твое жесткое требование?

Cactus. Жизнь еще жестче.

Agava. Шутка.

Cactus. Извини. Главное, без библиотеки с камином.

Agava. Еще раз, пожалуйста.

Cactus. Ну, понимаешь… Когда начинаешь думать, как это могло бы быть… ну, если бы все было хорошо и отлично… начинаешь фантазировать. Например, придумывать дом. Дом, в котором мы живем. Или встречаемся.

Agava. Придумай.

Cactus. Однокомнатная квартира, десять минут пешком от метро Беляево. Чисто и удобно. Окна в зеленый двор. Блочный дом, пятиподъездная девятиэтажка. Хороший воздух и сравнительно тихо. Реальность. Без фантазий про виллу и сад, про билиотеку с камином, спальню с готическими окнами. Ах, эта спальня! Кровать под балдахином.

Agava. Тебе не нужна спальня?

Cactus. Диванчик из Икеи меня вполне устраивает. А тебя?

Agava. Значит, метро Беляево?

Cactus. Значит, значит!

Agava. Какой выход? Из какого вагона, если от центра?

Cactus. Выхода нет! Нет выхода! У меня ревнивый сосед. У нас завелся роман, чтобы мне к нему не ездить и ему меня не провожать. Он живет на том же этаже. Даже на лифте ездить не надо, какое удобство! Дверь в дверь, даже не надо одеваться, какая прелесть! Ты рад за меня?

Agava. Я счастлив, родная, что ты нашла свою судьбу. Я сейчас прослезюсь. Вот, уже прослезился. Давай обнимемся и поплачем напоследок. Ты готова? Ну, поехали!

Cactus. Зачем мне такие последки? Он дурак и потный! У него нет нормальной работы! У него во всю стену ковер! А на ковре фотографии бывшей жены, как он с ней в Хургаде купается. Она пышная блондинка, и он ее до сих пор любит. А я ему так, потому что по соседству. Он покупает пиво в пластиковых бутылках. По полтора литра. И пьет из горлышка. И мне предлагает. О, какой ужас! Это же надо так низко пасть! Это все из-за тебя, из-за тебя!

Agava. Но неужели ничего нельзя поправить?

Cactus. Нет! Увы! Всё! Игра сделана! Поезд ушел!

Agava. Фирменный поезд «Анна Каренина».

Cactus. Кончай прикалываться, я серьезно.

Agava. Это ты кончай прикалываться. Это я серьезно.

Cactus. Тогда давай я к тебе приеду.

Agava. Когда?

Cactus. Пошел на хер! Идиот. Ненавижу.

Agava. Наташа!!! Постой! Подожди! Прости!

Cactus. Я тебя давно простила. Потому и разговариваю с тобой. Если бы не простила, убила бы. Сама бы убила. Вот этими руками, которыми сейчас по клаве колочу. Гвоздь бы тебе в башку заколотила, сволочь ты и козел. Наверное, уже бы давно на свободу вышла. С чистой, блин, совестью.

Agava. Всё? Кончила?

Cactus. Два раза. Особенно когда представила, как тебя убиваю.

Agava. Гы-гы-гы. Смеяться после слова «совесть». Ну ладно, хватит. Слушай сюда. Значит, приезжай ко мне.

Cactus. Спасибо. Допросилась. Умолила. Выскребла себе полчасика счастья! Сейчас, любименький, душ приму, пятки потру, побрею ноги и буду вся твоя.

Agava. Наташа, погоди. Послушай меня внимательно. Не надо «кто виноват». Надо «что делать». Жизнь не кончается.

Cactus. Жизнь длится вечно. Пока не умрешь.

Agava. Господи, как я любил всегда эти твои словечки. Как все, на самом деле, хорошо. Вот ты, наверное, наврала, в смысле, сочинила про метро Беляево, а я на самом деле там живу.

Cactus. Я не сочинила.

Agava. А про соседа сочинила?

Cactus. А тебе это важно? Неужели ты такой примитивный?

Agava. Мне это ни капли не важно.

Cactus. Тогда проси прощения за пошлую ревность.

Agava. Прости меня, пожалуйста.

Cactus. Скажи – «за пошлую ревность».

Agava. За пошлую ревность. И приезжай. Где-то часа через два.

Cactus. Почему через два? Мы же практически рядом живем. Если ты не врешь насчет метро Беляево. Я буду через полчаса самое долгое.

Agava. Я не вру. Только я должен заехать к маме. Я ей с утра обещал, что заеду.

Cactus. Опять?

Agava. Что?

Cactus. У нас с тобой тогда ничего не вышло, потому что твоя мама все время как-то неважно себя чувствовала. Ее нельзя было волновать. И сейчас нельзя?

Agava. Я не виноват, что у меня до сих пор жива мама. И моя мама тоже не виновата, что она до сих пор жива. Уж извини!

Cactus. Что ты, что ты! Пусть живет сто двадцать лет! (Связь обрывается.)

Потом юзер Agava надолго (по крайней мере, до сих пор) исчез из Сети. А я довольно подробно обсуждал этот диалог с юзером Cactus.

Мы говорили о «Калидонской охоте». Знаете, что это такое? О, это целый отдельный древний греческий миф. Подробнее – как-нибудь в другой раз. Но смысл там такой: кто дороже – братья или дети? Какое отношение? Да прямое! Сейчас тоже все время спорят, кто важнее – муж-жена или ребенок. Мама-папа или муж-жена. Все никак не перейдут от древности к современности. Ну, неважно. Обсудим, если будет время и желание.

Я помнил, что юзера Cactus на самом деле зовут Наташа. И однажды обратился именно так: «А вот скажите, Наташа…» В ответ получил пять анимированных смайликов:

– Гы-гы-гы, дорогой Денис Викторович!

– Простите, – спросил я, – а как вас на самом деле зовут?

– Неважно, – сказал(а) юзер Cactus.

– Но вы хоть женщина?

– А если нравлюсь, какая разница? – грубо пошутил(а) в ответ Cactus.

Все-таки разница есть. Виртуальные переживания потому и интересны, потому и задевают нас, что за ними есть какая-то реальная реальность. Живая. Из мяса и костей. С именем и фамилией, полом и возрастом. Которую можно ощутить, потрогать. Сесть рядом. Обнять и поцеловать. Мне так кажется.

А может быть, и нет. Пока не знаю.

Частное дело

Одна актриса была очень знаменитая. Ее любили зрители, у нее были поклонники. Еще у нее был муж, очень жестокий и странный человек. Он ее любил, конечно. Но уж очень как-то по-своему. Он ее заставлял раздеваться догола и залезать на шкаф, и сидеть там подолгу. И при этом громко декламировать разные монологи из пьес. «Ах ты моя Сара Бернар!» – говорил он, сидя на диване и куря сигарету. Но как только она пыталась слезть, он загонял ее обратно, палкой. Было больно. Но артистка мирилась с этими неприятностями. «Подумаешь, – говорила она сама себе. – Ну, на шкафу. Зато физкультура. Ну, голая. Зато закалка. А то, что при этом приходится декламировать, тоже неплохо. Вроде как репетиция». Правда, иногда она подумывала от него уйти. Но потом все-таки оставалась. Какой-никакой, а муж. Глава семьи, защита и опора. Дети, опять же, нельзя им без отца. И вообще, может быть, это у него страстная любовь так выражается. А где найдешь любовь в наш циничный коммерческий век? То-то же.

Потом она от него все-таки ушла. То ли он ее на балкон стал выгонять, то ли собрался гостям показать в таком виде. В общем, перешел грань дозволенного.

Конечно, в семьях случается всякое-разное. Может быть, еще похлеще. Но вопрос: откуда я все это узнал? Может быть, мне под страшным секретом лучшая подруга несчастной актрисы туманно намекнула? А я эти намеки вот таким образом интерпретировал и вывалил свои пошлые домыслы на всеобщее обозрение? Да нет, конечно. Актриса все это сама рассказала по телевизору. Во всех подробностях, душераздирающих и нескромных.

А вот другая женщина была совсем не знаменитая. Никто ее особенно не любил, кроме мужа и детей. А поклонников у нее вовсе не было. Ну, разве лет сколько-то назад, когда она в институте училась. А теперь только семья. Обыкновенная служащая, плюс к тому домохозяйка, мать семейства. Двойная ноша. Но ее муж был, тем не менее, требовательным мужчиной. Ему не нравилось, что она располнела. Это противоречило всем его жизненным принципам, установкам и ценностям. Поэтому в один прекрасный день он привел ее на телепередачу, посвященную таким вот располневшим женщинам и их мужьям-эстетам. Там он изложил зрителям свои претензии к жене: всего тридцать пять, а вон как раздалась. Добрые тренеры, модельеры и визажисты стали ее упражнять, массировать, причесывать и гримировать.

А также красиво и элегантно одевать-обувать. И через какие-то полчаса она была уже вполне ничего. Не забитая тетка с погасшим взглядом, а вполне себе миловидная дамочка. С натренированно-задорным взглядом из-под свежевзбитой челки. Так что ее строгий муж сменил гнев на милость. Высказал осторожный оптимизм. Пробурчал что-то вроде: «Значит, будешь каждый день зарядку делать!»

Такие дела, дорогие женщины.

Пожалуйста, запомните: любящий мужчина любит женщину целиком и полностью, во всех подробностях и частностях. А если он говорит, что вообще-то любит, но не худо бы на пару размерчиков похудеть, то гоните его к черту, ну или хотя бы не стройте иллюзий.

Хотя я на самом деле не про любовь. Я про политику, которая, вместе с экономикой, стоит на твердом основании культуры (а вовсе не наоборот, как нас ошибочно учили в школе про базис и надстройку).

Культура же – это не только разные художественные произведения. Книги, симфонии, триумфальные арки, фильмы и частушки. Хотя они тоже. И не только произведения человеческого труда и научно-технического разума. Хотя без них ни шагу. Культура – это, прежде всего, правила, по которым живут люди. Этих правил довольно много, но среди них есть самые главные. Например, различение добра и зла, истины и лжи. Сейчас я хочу поговорить вот о каком правиле. Жизнь любого человека разделяется на три сферы: публичную, частную (приватную) и интимную.

Публичная сфера – это человек на людях: на работе, в транспорте, в магазине, на улице. И особенно – на трибуне парламента, в министерском кабинете, на международной конференции.

Приватная сфера – человек в общении с родными и близкими, в семейно-дружеском кругу.

Интимная сфера – человек наедине с собой, со своими чувствами, мечтами и фантазиями, которые не принято выражать вслух, пребывая в публичной и даже приватной сфере. Общение с сексуальным партнером и собственные переживания по этому поводу тоже относятся к интимной сфере. Извините, что так назойливо повторяю эту банальную истину.

Конечно, можно сделать более подробное деление. Например, публичную сферу разрезать на две-три части (поведение на работе, в госучреждении, просто на улице), и с другими сферами поступить так же. Родственники отдельно, друзья отдельно. Желание набить всем морду – отдельно, эротические фантазии – отдельно.

Но это, в сущности, не важно. Важно, что есть вещи, о которых говорить можно и нужно. При всем народе, ясно и четко, подробно и доходчиво. А есть вещи, о которых говорить не нужно и просто-таки нельзя. Даже в тесной компании друзей. Первооснова культуры – граница между «можно» и «нельзя». Не только делать, но и говорить, сообщать, выставлять напоказ.

Всенародная демонстрация приключений своего тела и пакостей своей души – опасная штука. Оговорюсь – я вовсе не имею в виду литературу и, скажем, кино. Натурализм, жестокость, обнаженность желаний, копание в темных подпольях психики – это живая часть искусства. Любые запреты здесь – глупость и ханжество. Неважно, кстати, хороший это писатель или графоман. Или вообще спекулирует на жгучих темах. Иначе получится, что хорошему писателю можно писать «про это», а плохой пусть лучше пишет про свершения молодежи на строительстве рыночной экономики. А кто определять будет, хороший это писатель или плохой? Секретариат правления Союза писателей? Или жюри премии «Русский Букер»? В литературе можно все. Ну или почти все. Нельзя сочинять комедию про ГУЛАГ, остальное – пожалуйста. А вот в реальности – извините. Реальность строже.

Собственно, на то и придумана литература, и вообще искусство. Театр, кино и даже телевидение. Чтоб иметь возможность поговорить о самых тяжких проблемах души и тела, не называя имен. Посредством вымышленного героя. А когда герой вот он, перед нами, как бывает на ток-шоу, – тогда и вести себя нужно в соответствии с правилами реальной жизни. То есть публично не жаловаться на жену, что растолстела, и на мужа, что садист.

Барьеры стыда рушатся (а стыд – то есть страх быть выставленным напоказ – это важнейший культурный ограничитель). Значит, рушится, ну осторожно, скажем, разрушается одна из главных культурных опор. Различение между публичным, приватным и интимным.

При чем тут политика? А вот при чем. «Ежели в одном месте прибавится, в другом – непременно убавится», – как отмечал М. В. Ломоносов в одноименном законе сохранения массы. Если в одном месте можно демонстрировать то, что положено скрывать, то получается, в другом месте можно скрывать то, что положено объявлять.

На одном полюсе общественного сознания реальные люди (простые обыватели) рассказывают в телекамеру о своей интимной жизни. То есть делают то, что нельзя делать. На другом полюсе столь же реальные люди (но уже не простые обыватели, а крупные государственные и общественные деятели) скрывают весьма важные моменты политической и хозяйственной жизни страны. То есть не делают того, что должны делать.

Мы знаем подробности личной жизни эстрадных звезд. Но мы не знаем, кто является акционерами крупнейших (как принято говорить, системообразующих) частно-государственных корпораций. Мы прекрасно осведомлены о том, что происходит в постели простого россиянина, притащившего на ток-шоу свои интимные радости и обиды. Но нам совершенно неизвестно, непонятно, да уже и неинтересно, что означает фраза «в таком-то году Россия продала вооружений на 6 миллиардов долларов». О какой России идет речь? О государственной казне? Или о нескольких физических лицах с российскими паспортами?

Когда на всеобщее обозрение выставляется интимная сфера, то публичная закрывается. Я не знаю,

кто виноват, кто первый начал, государственные деятели или авторы реалити-шоу. Но факт остается фактом: частная жизнь граждан становится достоянием публики, а жизнь государства становится частным делом чиновников.

Летние испытания

В самом начале 1960-х годов одна моя знакомая прилетела отдыхать в Гагры. Точнее говоря, прилетела она в аэропорт Адлер, а оттуда собиралась ехать на такси. Но в такси ее не пустили. Таксист не посадил. И второй тоже. И третий, и четвертый. Потому что она была в брюках. Таксистам города Адлера это, наверное, казалось какой-то несусветной развратной дикостью. Возможно, с транссексуальным оттенком, хотя такого слова тогда не знали. Но чувствовали. «Женщин в брюках не возим!» – и точка. Даже не знаю, с чем это сравнить. Что в наши дни может вызвать такое брутальное отторжение, такое агрессивное неприятие? Разве что плакатный террорист с бородищей и громко тикающей бомбой.

Моя знакомая (кстати говоря, она приехала с мужем) была вынуждена прямо на площади раскрыть чемодан, среди плотно уложенных вещей найти платье и отправиться на поиски общественного туалета – чтобы там, в кабинке, переодеться. Муж остался стеречь чемоданы и держать очередь на такси. Слава богу, все кончилось хорошо: ситцевое платье устроило и таксистов, и старого чистильщика ботинок, который из своей будки сказал: «Вот то-то же!»

Это было начало 1960-х, уже были спутник и Гагарин, уже разоблачили культ личности и провели в Москве американскую выставку. Импрессионистов тоже показали народу в залах музея имени Пушкина. Однако женщина в брюках воспринималась как ужасающий эротический монстр. И не где-нибудь, не в строгой обстановке советского учреждения (вспоминается довлатовский начальник, говоривший своим сотрудницам о тех же брючных костюмах: «Нет такой моды!»), а именно что на курорте.

Кстати, нас с мамой – я это прекрасно помню – в те же годы на том же советском юге не пустили в столовую, потому что мама была в сарафане. Пришлось возвращаться за кофточкой.

При этом сами мужчины ходили по курортным набережным в пижамах. Да, да, в шелковых полосатых пижамах, в которых теперь отдельные пожилые сибариты ходят в ванную и пьют кофе на кухне. Современному мужчине, чтобы понять, что тогда ощущала женщина в брюках, надо выйти на улицу в пижаме. Особым испытанием для женщин было лето. Страна у нас в общем и целом северная. По преимуществу осенне-зимняя. Холодных месяцев семь, а то и все девять. Поэтому главные дамские одежные усилия были направлены на что-то теплое или, в крайнем случае, демисезонное. Шубки, куртки, пальто. Ботиночки и сапожки. Шапки меховые или шляпки фетровые. Платки пуховые, платки черные с шелковой бахромою, в крупных розовых цветах. Городские улицы были полны ярких зимних красавиц. «Как дева русская свежа среди снегов!» Или загадочных весенне-осенних незнакомок. «Дыша духами и туманами». Но климат в нашей северной стране, увы, континентальный. Лето хоть и недлинное, но жаркое. Лето ставит вопросы не только о платье и босоножках. О ногах, как таковых, тоже. Наверное, знаменитый моностих Брюсова «О закрой свои бледные ноги» посвящен осенне-зимней красавице, не подготовившейся к летним испытаниям.

У моей мамы была подруга. Танцовщица из ансамбля «Березка». Звали ее Анжелика Дмитриевна. По понятным профессиональным резонам танцовщицы ухаживали за своим телом несколько пристальнее обычных гражданок. Вот. Приезжает данная Анжелика Дмитриевна на юг. Снимает комнату в частном секторе. А соседнюю комнату снимает молодая супружеская пара, московские инженеры. Вернувшись с пляжа, Анжелика Дмитриевна сказала соседке со всей танцевальной грубоватостью: «Что это ты, подруга, под мышками такие кусты развела? Лето ведь, жара. Вот, держи бритву. И мужу понравится!» Та послушалась. Но вечером из комнаты вдруг раздался дикий крик. В коридор выбежали зареванная инженерша и ее разгневанный муж. «Это она, это она!» – рыдала дамочка, показывая на Анжелику Дмитриевну. «Сейчас милицию позову! – орал инженер. – Да вас в тюрьму посадят!» «За что?» – спросила Анжелика Дмитриевна. «За вовлечение в проституцию! Вы из моей жены проститутку сделать хотите? Это ведь только проститутки подмышки бреют! – Присмотрелся к ней и все понял. – Да вы… да ты сама проститутка!» – смачно повторял он неприличное, но, наверное, чем-то ему приятное слово.

Пришлось Анжелике Дмитриевне искать другую комнату в частном секторе.

Иные нынче времена.

Настала эпоха торжествующей эпиляции.

Однажды я написал и вывесил в своем блоге рассказ. Там все происходило в сентябре 1968 года. Я так точно знаю время, потому что это случай из моей жизни.

Вот цитата.

«Не смотрите на мои ноги, пожалуйста, – сказала она. – Да, у меня волосатые ноги. И я не ношу брюк или чулок. Сентябрь, тепло. Но вы все равно не смотрите».

Боже! Оказалось, что читатели заметили только это. Волосатые ноги заслонили всю печальную лирику рассказа, весь его сюжет, смысл и стиль. Половина читателей говорила, что такого не может быть, потому что не может быть никогда. Вторая половина вежливо отмалчивалась, но автора не одобряла за такие кошмарные выдумки.

Автор, конечно, поплакал и сменил слово «волосатые» на слово «некрасивые».

Но автор клянется, что это не выдумки. Это было. И это было повсеместно. Некоторые дамы травили волосы на своих икрах перекисью водорода: они оставались, но делались белые. Некоторые брили, но таких было немного, ибо считалось, что от бритья растет скорее и жестче. Другие – для мягкости – жгли волосы спичками. Отдельные добычливые счастливицы мыли ноги соком из кожуры молодого, еще зеленого, грецкого ореха – во как! Для этого надо было иметь блат в Абхазии. Воском не пользовался почти никто. Лазеры находились на стадии секретных разработок. Поэтому почти все женщины ходили так, как бог дал. А бог очень многих сделал похожими на Балкис, царицу Савскую. У которой ноги были как у козы. Не в смысле худобы, а в смысле пушистости. Мода на длинные юбки была встречена с восторгом, ибо мини-юбки и шортики были для наших Савских цариц сущим проклятием.

Три революции пережила русско-советская культура. Революция кофточек, которая удвоила гардероб, ибо две юбки и две кофточки – это четыре наряда. Революция сапог, освободившая женщин от зимних рейтуз со штрипками. Революция колготок, избавившая от дополнительной части туалета под названием «пояс» и от выпирающих сквозь тугую юбку подвязок.

Но все эти революции не затрагивали тела. Ну разве что появились шарики от пота. Да и то мне случалось еще в 1970-е (!!!) слышать фразу: «Проститучий запах дезодоранта». Привет от Анжелики Дмитриевны (кстати, танцовщицы издавна подпудривались питьевой содой: как рукой снимает, лучше всякой «Рексоны»).

Четвертой революцией – посткоммунистической – стала возможность показать свое красивое, гладкое, свежее тело. Просвет между коротким топиком и низко сидящими брючками – как неустранимый зазор между государством и гражданином, между политикой и повседневностью, между холодными требованиями общественной необходимости и жарким шепотом желаний. В этом зазоре сияет смуглый животик с пирсингом в аккуратном пупе. Гладкие ножки. И в смысле legs, и в смысле feet. Здесь пора остановиться, наверное, а то уж совсем разогнался. Нет, хватит.

Не знаю, какой объем у индустрии тела, от косметики до фитнеса. Думаю, грандиозный. Но дело не в новой отрасли, подарившей нам красоту и рабочие места.

Революция тела сделала нас терпимыми. Ведь внешний вид: одежда, прическа, маникюр-педикюр, пирсинг, тату – это важнейший аспект самовыражения. Американцы считают, что внешний вид является одним из видов выражения собственного мнения и тем самым подпадает под защиту Первой поправки (решение Верховного суда по делу «Тинкер против школьного округа Дес Моинес», 1969; благодарю Бориса Каплинского за справку). Но терпимость – это не только благородное сочувствие к человеку, который не похож на тебя. Это еще и безразличие, равнодушное созерцание. Иногда кажется, что революция тела привела к эволюции (вернее, к инволюции, то есть к обратному развитию) политического поведения. Энергия табуированного тела – задрапированного в бесформенные шаровары и свитера или втиснутого в строгие костюмы и платья, – эта энергия устремлялась на площадь, на митинг, превращалась в марши и скандирования. Неважно, организованные властью, как в 1920—1980-е годы, или спонтанные, искренние, как в 1990-е. Теперь эта освобожденная энергия идет по своему исконному руслу, проложенному за десятки тысяч лет до всякой политики. Не на площадь, а на дискотеку. Не на митинг, а на тусовку. Не орать хором, а шептать на ушко. Хорошо это или плохо? Не могу давать оценки явлениям природы. Но в любом случае это Эрос, который, согласно записи тов. Сталина на книжке М. Горького, побеждает Танатос.

В общем, начал с сарафанов и ножек, закончил политикой. Куда денешься, культура у нас такая.

Александр Христофорович Бенкендорф в 1830-е годы с удовлетворением отмечал, что современная молодежь наконец-то занимается тем, чем ей, молодежи, заниматься положено – балами и танцами, и совершенно забросила политику.

Тогда же он сказал: «Прошедшее России было удивительно, ее настоящее более чем великолепно, что же касается ее будущего, то оно превосходит все, что может нарисовать себе самое смелое воображение».

Конечно, злой человек захихикает: эк двусмысленно выразился этот остзейский граф; смелое воображение разное бывает. Но будем надеяться на лучшее.

Дорогой Денис Викторович

Я получил письмо:

«Здравствуйте, дорогой Д. В.!

Ко мне зашла подруга, вчера. Мы не виделись больше полугода и даже не созванивались.

– Как дела? – она спросила.

– Хреново! – не умолчала я.

А что может быть хорошего? Мы с мужем и ребенком живем в квартире его родителей. Они очень странные люди. Живут вместе почти сорок лет, но последние годы в ссоре и не разговаривают. Но не в том дело. На прошлой неделе мой драгоценный вдруг заявил, что нам нужно расстаться. Он полюбил другую! И теперь предлагает мне вместе с дочерью уехать. Куда? „А на съемную квартиру!“ А на какие деньги ее снимать, мой дорогой? „Это уже твои проблемы!“ В общем, через тринадцать лет совместной жизни в одной квартире с этими ненормальными стариками, мы с ребенком остаемся на улице! И это „мои проблемы“.

– Мне нужен адвокат, – подытожила я.

– Я позвоню Тамаре, она скажет, что делать! – сказала подруга. – У нее два высших образования: экономическое и юридическое! Она поможет.

Сегодня они пришли уже вместе с Тамарой. Эта Тамара вместо дельных советов прошлась по квартире с зажженной свечой в руке и рассказала мне, где находятся наиболее опасные очаги негативной энергии. Это, дескать, потому, что в квартире долгое время не было никаких светлых чувств и эмоций. Потом она сообщила, как расставить стебли бамбука в соответствии с фэн-шуем, как повесить картинки, куда и что должно смотреть и на что должен падать взгляд. И счастье и благоденствие сразу вернется в этот дом. Мне казалось, что разум поплыл по стенам. Я хочу понять, когда человек пытается оказать тебе помощь, он чем руководствуется? Вот в данном конкретном случае?

С уважением, Галя, 37 лет, Москва».

Вот мой ответ.

Глубокоуважаемая Галя!

В Вашем коротком письме плавает столько проблем – как микробов в капле речной воды.

Конечно, вы здорово влипли, но меня сильнее всего смутил ваш главный вопрос. Тот вопрос, который Вы мне задали. Что же Вас больше всего интересует? Как помириться с мужем? Как получить крышу над головой для себя и ребенка? Откуда взять деньги? К кому обратиться за помощью? Но Вы – судя по Вашему вопросу – больше всего интересуетесь, откуда берутся такие странные Тамары. Что у них (у таких Тамар) делается в голове? Почему вместо конкретной помощи или конкретного совета они разводят всякий фэн-шуй? Конечно, с помощью бамбуковых палок дела не поправишь. И это понимает самый верный фанат фэн-шуя. Разве что этими палками отдубасить Вашего мужа. Палками по пяткам, как в старинных китайских сказках. Но и это, честно говоря, не поможет. Потому что вряд ли Вам понравится жить с мужчиной, которого битьем вынудили остаться с Вами.

Но вернемся к Тамаре. А вернее, к Вашей подруге. Потому что Тамара просто идиотка. Наверное, юридическое образование легло у нее в голове на экономическое, и они оба своей тяжестью раздавили остатки мозгов. То есть девушка не выдержала. Такое случается. Но это ее проблемы. Жалко, что она у Вас отняла время. А почему она вообще к Вам попала, откуда она взялась?

Подруга привела. То есть проблема не в полоумной Тамаре, а в подруге. Почему подруга привела именно ее? Хотя Вы просили адвоката.

Да потому что подруга хотела Вам слегка отомстить. Уесть, обидеть, наказать. За что? А за то, дорогая Галя, что Вы с ней полгода не виделись и даже не созванивались. А позвонили именно тогда, когда Вам стало кисло. Вы пишете: «…зашла подруга вчера». Так вот взяла и без звонка зашла? Бросьте, Галя, мы не в деревне живем. Это в деревне просто так берут и заходят вечерком. А если бы в деревне, то Вы бы виделись почаще. Так что не надо притворяться: Вы сами ей позвонили и сами попросили прийти. Ну или так повели разговор, что, мол, надо встретиться, то да се, вот она и пришла. А если она и вправду сама пришла – может быть, у нее самой что-то ужасное случилось, ей некуда броситься было. Вы об этом подумали, а? Вы полгода не виделись, она к Вам пришла (наверное, что-то сказать хотела), а Вы на нее сразу вывалили свои тяжелые проблемы. Как в помойное ведро.

Честно говоря, люди этого терпеть не могут – когда их используют в качестве помойного ведра. Они это терпят только от тех, с кем часто общаются и кого сами грузят своими проблемами. То есть я – мусорный бак для тебя, а ты – для меня. Все поровну, все справедливо, и можно помочь друг другу справиться со своими трудностями – душевными и материальными. А так получается одностороннее использование.

И не надо путать помойное ведро и «Скорую помощь». Это разные учреждения. В «Скорую помощь» по дружбе не обращаются. «Скорая помощь» – это «ноль-три», примите вызов, и никто ни с кем не дружит. Врачебный долг плюс бюджетные деньги, вот и всё.

А если дружить – так уж по настоящему, а не раз в полгода, когда развод и негде жить.

И Ваша подруга это очень точно учуяла. И в ответ на просьбу об адвокате привела какую-то полоумную с бамбуком.

Проблем у Вас в самом деле куча. Развод, деньги, жилье.

А влипли Вы потому, что не умеете ни дружить, ни жить по закону. То есть у Вас и брачный договор не оформлен, и с подругами Вы по полгода не видитесь, а потом к ним бросаетесь за помощью. Но при этом сильнее всего интересуетесь тем, что делается в голове у незнакомой Вам тетки с фэн-шуем. То есть у Вас у самой в голове пока большого порядка не наблюдается. Ну какая женщина в здравом уме и твердой памяти согласится жить в одной квартире с родителями мужа?

Но ничего, дорогая Галина. Вам всего 37 лет. Это не смертельно. Правда, Пушкина в этом возрасте уже убили, но когда это было! Это еще до перестройки было. Тогда была совсем другая продолжительность жизни. А у Вас еще все впереди. Но мой совет: найдите себе хорошего юриста. А лучше всего – выйдите за юриста замуж. И всё у Вас будет хорошо, и подруги сами будут прибегать к Вам за советом и помощью. Хотя, конечно, это не сразу получится, предупреждаю. Придется потерпеть и постараться. Как-то отвоевать себе место в жизни.

Это, кстати, тоже важная штука – уметь отвоевать.

Вот, например, буквально сегодня пришло мне такое письмо:

«Я пришла домой из универа на три часа раньше, у нас пятую и шестую пару отменили, а муж сидит на диване с какой-то девочкой, красивая, между прочим, и без кофточки. Я говорю: „Это вообще кто?“ Он говорит: „Это Кристина из второй группы, она мне домашку делать помогает по англ. яз., и вообще жарко стало, десять градусов, а топят видишь как!“ Я говорю: „Вижу!“ – и убежала. Пошаталась по улице, зашла в интернет-кафе, и вот пишу, дорогой Денис Викторович, – что мне теперь делать, куда идти, на что надеяться и как жить? С уважением, Лена»

Тут, глубокоуважаемая Лена, ответ простой.

Тут вместо ответа я расскажу одну старинную поучительную историю. Она не совсем похожая, но очень полезная. Слушайте внимательно, дорогая Лена. То есть читайте с карандашом в руках.

Там тоже, как у вас, счастливый и юный студенческий брак. Правда, по сюжету все немножко наоборот.

Итак.

Молодой муж приходит домой. Тоже, допустим, из универа, и тоже раньше времени. А жена сидит на диване, и рядом с ней паренек. Хлипкий такой, маленький. И в очках.

Муж спрашивает:

– Это вообще кто?

Молодая жена отвечает:

– Это Гриша из второй группы. Он мне помогает домашку делать по английскому.

Муж – он вообще-то крупный и спортивный парень – говорит этак насмешливо:

– Ах, Гриша! Ах, из второй группы? Ну, Гриша, кыш отсюда!

Гриша робко встает и уходит, озираясь и бормоча извинения. Что он ни сном ни духом и в самом деле пришел помочь сделать домашнее задание.

Муж презрительно смеется ему вслед, плюхается на диван и начинает наслаждаться семейным счастьем.

Но буквально через два дня он снова приходит домой раньше времени, и снова видит прежнюю картину: жена на диване, а рядом с ней тот же худенький очкарик.

– Кто это? – презрительно спрашивает муж, как будто бы забыл или вообще первый раз видит.

– Это же Гриша из второй группы, – робко говорит жена.

– Ах, Гриша, старый друг! Ты что, Гриша, в глаз захотел? – орет муж. – А ну кыш отсюда! Еще раз увижу – вообще убью!

Гриша трусливо уматывает, а муж, немножко поругав жену, пьет чай и наслаждается семейным счастьем.

Но через неделю он опять приходит домой на три часа раньше, и видит: на диване рядом с женой сидит здоровенный такой парнище. Плечи – во! Косая сажень. Мускулы под футболкой – как шары.

Муж посмотрел на него и тихонько так у жены спрашивает:

– А где же Гриша?

Давайте разбираться.

Вот глядите, дорогая Лена. Сначала вопрос: почему Вы эту Кристину сразу не выгнали? Или она была такая красивая и модная, прямо модель-звезда, что у Вас язык отнялся?

А если бы это была какая-нибудь скромненькая прыщавенькая девчонка, Вы бы что сказали? «Кыш отсюда, кошка драная!»? Или, наоборот, презрительно засмеялись бы, потому что нет никакой угрозы? И предложили бы всем вместе попить чаю или даже пива? Это, кстати, ошибка. Кошка драная помойная бывает гораздо опасней, чем кошка гладкая породистая. Поверьте пока на слово – может быть, со временем объясню подробнее.

В общем, зря Вы смолчали. Вы же к себе домой пришли, к своему собственному мужу. Надо смелее!

Так что скорее возвращайтесь домой из интернет-кафе. Эта роковая Кристина давно ушла, а Ваш муж кругами по окрестным дворам бегает, Вас ищет. Тем более что свой мобильник Вы в отместку выключили, я в этом совершенно уверен. Идите, Лена, домой. И если он бегает по дворам или висит на потолке, простите его. И не говорите, что сидели в интернет-кафе и писали письмо Денису Викторовичу. Придумайте что-нибудь интересное. Например, что ездили со своими знакомыми смотреть их новую квартиру. Но пусть это будут именно «знакомые», то есть муж и жена. А не «один знакомый». Чтоб не усугублять.

Но! Но если он продолжает ворковать с этой Кристиной (вероятность полпроцента, но и ее надо учесть), тогда поступите, как та жена из той истории. Одолжите где-нибудь такого Васю с пятого курса, чтоб у Вашего мужа язык отнялся. А мужу объясните, что Вася просто Вам помогает с курсовой работой. Но только чтоб это была правда! Смотрите, сами случайно этим Васей не увлекитесь.

Это уже будет явно лишнее.

Печальный cервитут

Когда родители в 1960 году впервые привезли меня на дачу в Красную Пахру…

Уже здесь нужно уточнить. Красная Пахра – это 45-й километр Калужского шоссе. Поселок (то есть дачно-строительный кооператив) «Советский писатель», о котором идет речь, – это 36-й километр. Между нами и Пахрой – не только 9 километров шоссе, но и деревня Ватутинки, и старинный фабричный поселок Троицкое, и поселок ИЗМИРАН (Институт земного магнетизма, ионосферы и распространения радиоволн АН СССР). Довольно скоро там вырос научный город Троицк. Однако наш поселок еще долго называли Пахрой. Возможно, в 1952 году, когда его начали строить, то назвали так условно – по ближайшей точке на карте. Это прилипло. В дневниках Твардовского и Нагибина написано про Красную Пахру.

Итак, когда родители впервые привезли меня на дачу, там слева был поселок Мосдачтреста, где стояли стандартные финские домики – служебные дачи работников Госплана, а также сотрудников детского кардиологического санатория. Этот санаторий – левее и чуть вперед, над рекой, – построил министр товарищ Дыгай в порядке ведомственной благотворительности. Очень красивый был ансамбль. Только представьте себе: большой двухэтажный дом, похожий на очень богатую усадьбу. Колонны, балконы. Дом высоко над рекой. Перед домом – широкая площадка, окруженная белой низкой балюстрадой. К реке спускалась каменная лестница в несколько маршей, с цветником в середине. Река была искусственно расширена, так что перед санаторием получилась большая медленная заводь – тоже окаймленная балюстрадой – и остров, который с другой стороны огибало быстрое русло. На острове были круглые беседки с колоннами. Этот остров с берегами соединяли три мостика – один из них был крошечной копией Крымского моста. По другую сторону реки был пионерлагерь «Высота» – огромное квадратное деревянное сооружение, очень интересное. Это был своего рода «паноптикон» – двое пионервожатых, стоя на противоположных балконах, могли видеть все двери палат. Если дойти до «Высоты», а потом повернуться и пойти назад по мосту, то ясным становилось мощное единство архитектурного замысла. Мост был на одной линии с лестницей санатория на противоположной стороне речной заводи. Уже идя по мосту, человек шаг за шагом видел всю картину: сначала усадебные колонны, потом лестницу с цветником, потом белую балюстраду, отраженную в тихой воде. И наконец, самый восторг: по широкому полукруглому склону были высажены рядами сначала липы, потом березы, потом ели – три ленты разного зеленого цвета. Они тоже отражались.

Я потому подробно пишу, что этого уже нет. Деревянное здание «Высоты» сломали, на ее месте настроили много шикарных вилл. По тому мосту уже не пройдешь: загородка и охрана. Остальные два мостика едва держатся. Река зарастает. Гипсовые балюстрады осыпалась, беседки почти разрушились, и на территорию санатория не пускают. Кругом глухие уродливые заборы с надписями «прохода нет!».

Теперь можно свободно гулять только по верхнему парку санатория, в отдалении от реки, где был памятник Сталину (ныне просто кирпичная тумба), к которому сходятся липовые аллеи (на спутниковой карте Гугла очень хорошо видны эти лучи вокруг бывшего вождя народов). Но и этот парк зачем-то обнесен новым железным забором. Спасибо, решетчатым.

Но я забежал вперед. Итак, слева было все только что описанное. Впереди был большой клеверный луг, спускающийся к излучине реки. А справа – лес. Большой и красивый, с сосняками и березняками, с полянками и болотцами, с земляникой и грибами, с оврагами, где журчали ручейки, с просеками, выходящими на поле, заставленное стогами.

Поселок был на пятьдесят примерно домов. Участки были по полгектара примерно. То есть вдвое меньше, чем в Переделкине, в Мозжинке или на Николиной Горе. Но все равно большие.

В те времена наш поселок не охранялся, естественно. Иногда случались кражи. Иногда – мелкие акты вандализма (варенье по полу разлить). Воров боялись. Отдельно побаивались так называемых «фабричных», то есть жителей поселка Троицкий. В них видели классово опасных соседей.

Но главный страх был, что участки начнут резать. В смысле – делить. Вдруг. По распоряжению сверху. Потому что многие писатели тоже хотели жить в Пахре. В Литфонде и Союзе писателей об этом шли разговоры. Вот, дескать, есть полсотни везунчиков, вклад которых в литературу не так уж велик, ну и так далее. Как это у Булгакова: «Один в пяти комнатах в Перелыгине!» Действительно, нечестно.

Впрочем, никаких серьезных административных намеков не было. Но все равно боялись, и ненавидели самоё мысль о возможном переделе. Поэтому, когда литературовед Владимир Жданов захотел продать моему отцу часть своего участка, получился форменный скандал.

Мы ведь поначалу в Пахре снимали дачу, в том числе и у Жданова – крошечный домик на краю участка, так называемую «времянку». Вот отец и предложил Жданову такую сделку. Тот согласился. Боже, что началось! Заседания правления и общие собрания шли одно за другим. Дело в том, что по закону это было разрешено, однако последнее слово оставалось за кооперативом, поэтому-то и была такая суета. Мелкопоместная гордыня победила. Сильнее всего влетело Жданову – как предателю идеи территориальной целостности.

Потом отец все-таки купил дачу, настоящую, на большом участке. Много лет спустя я решил построить себе на этом участке отдельный дом. Времена были уже горбачевские, дышалось посвободней, однако носы были задраны точно так же. Меня в правлении кооператива изумленно спрашивали, как я дерзнул такое замыслить. «А что?» – «У нас же поселок писателей!» – «Я тоже писатель, у меня идут две пьесы, по моим сценариям сняты фильмы, отсюда и деньги…» – «Да при чем тут деньги! Ты же не член Союза писателей!» – «Ну и что? В уставе не написано, что нужно быть членом Союза писателей. Вот Авдиев, Жимерин и Кабалевский тоже не члены». – «Авдиев академик, Жимерин бывший министр, а Кабалевский известный композитор!» В общем, понятное дело. Кто ты и кто они. «Здесь живут знаменитые люди, а ты пока что никто!» – это сказал мне один известный поэт и хороший человек, он был за меня, помогал мне, лоббировал, но… но при этом понимал, что поступает не совсем правильно.

Особенно всех возмущало, что дом был не очень маленький, по тогдашним меркам. Метров сто двадцать, наверное. Ух. В общем, мне долго объясняли, что я недостоин. То, что это строится на свои деньги, в расчет не принималось. Аргументы были другие. «Вот смотри, – на полном серьезе говорили мне хорошие советские писатели. – Вот писатель NN. Он очень давно в литературе. Комсомолец первых пятилеток. Написал пять романов и много повестей. Член бюро по прозе. А у него дом – всего семьдесят метров, включая веранду. Ну не стыдно тебе? Ну зачем тебе такой дворец, скажи нам по совести, мы же тебя ребенком помним! Какой ты тогда был хороший мальчик! А сейчас? Нет, ну ты сам посуди…»

За этими разговорами постепенно настала всеобщая либерализация. Но и тогда мне отказали выделить часть земли в отдельную собственность. «Это будет ужасный прецедент! – махали руками хорошие советские писатели. – Участки начнут резать!»

Но как сказал один далеко не бедный русский литератор: «В мире есть царь. Этот царь беспощаден». Рынок названье ему. Златой телец боднул мелкопоместную гордыню, и она тихо рухнула, подняв лапки. В поселке зафырчали экскаваторы, застучали молотки, запели пилы и дрели, звонко заматюгались прорабы. Это я изъясняюсь языком писателя NN, комсомольца первых пятилеток. Потом пришли землемеры и принялись резать участки. Сейчас у нас в поселке не пятьдесят хозяев, как прежде, а без чуточки сто. При том, что некоторые особо консервативные поместья остались нетронутыми. Но большинство участков разделилось на две, три и более части. А и то: десять – двенадцать соток – вполне достаточно земли для загородного дома.

Именно что для современного дома, а не для старозаветной дачи. Дело не в верандах с цветными стеклышками – их в нашем поселке никогда не было, это стиль десятых – тридцатых. И не во «всех удобствах» – они в нашем поселке всегда были. Дело в атмосфере дачности. В непременных совместных прогулках, которые теплыми летними вечерами совершали жители поселка. В приходах гостей без звонка, тем более что телефона почти ни у кого не было. Во всеобщей дружбе и взаимопомощи. Вы не поверите, но у нас в поселке в 1960—1970-е годы было то, что в американских учреждениях называют «car pool». До поселка было неудобно добираться без машины: электрички не было, а от автобуса пешком идти два километра. Поэтому те, кто был за рулем, подвозили безмашинных друзей-соседей. На вечерних прогулках все время слышалось: «У нас есть два места, мы едем завтра в три». Потом все это кончилось. Странным образом конец пахринской писательской дачности совпал с двумя вещами: со строительным бумом и с освоением леса и речной поймы. Первый момент вполне понятен: среди новых жителей поселка почти нет писателей, а также композиторов и академиков. Правда, бывшие министры встречаются. Второй момент – застройка всей округи – на самом деле гораздо драматичнее. Прекрасного леса, куда вели три аллеи, теперь нет. Там все сплошь застроено дачами (виноват, загородными домами): поселок на поселке. Реки тоже нет. Сначала на клеверном лугу появился пансионат одного уважаемого ведомства. Это было даже мило – аллеи, спуски к реке, отличный новый парк, который стал продолжением парка детского санатория. Там было прекрасно гулять, ходить на старый пляж, купаться, брать на станции лодку. Очень давно этот пансионат купило другое ведомство, не менее уважаемое. И вот пару лет назад это ведомство вдруг окружило свою территорию глухим и высоким бетонным забором. Всё. Вход по пропускам. Тоскливо видеть вместо аллей, сбегающих к реке, тяжеленную мрачную стену.

Конечно, по всем правилам, закрепленным в Земельном и Водном кодексах России, берега любой реки, даже самой крохотной речушки, являются федеральной собственностью. Владелец земли обязан устроить публичный сервитут. То есть освободить прибрежную полосу шириной целых двадцать метров. Для прогулок, купания, любительского рыболовства и причала маломерных судов (то есть для катания на лодках). Так сказано в законе. Правление писательского поселка ведет несмелые переговоры с начальством пансионата и с руководством уважаемого ведомства. Не знаю, чем дело кончится.

Впрочем, оно уже кончилось. Реку и пляж забрали. Лес отняли еще раньше. Поэтому поселок «Советский писатель», ранее известный также как Красная Пахра, перестал быть дачным местом, превратившись в респектабельный район загородных домов. Коттеджей! Вилл! Дворцов! Но не дач.

Кажется, нечто подобное происходит в гораздо более знаменитом дачном поселке – Переделкино. Переделкинский вопрос усугубляется тем, что земля там изначально не кооперативная, а значит, дачники не смогли ее приватизировать. Дома собственные, а земля муниципальная. А собственность на дом без собственности на землю – штука, сами понимаете, зыбкая: берите свои дома и увозите. Ясно, что строительный бизнес хочет воспользоваться ситуацией, забрать землю и построить там что-то шикарное на продажу. Ясно, что жители Переделкина требуют превратить их поселок в историко-культурный заповедник. Владимир Надеин в «Ежедневном Журнале»

от 24.07.2009 написал, что в Переделкине в основном гнездились совписы, творцы кошмарных «Блокад» и «Сибирей». Исключениями были Пастернак и Окуджава. Не совсем так. В Переделкине в разное время жили Бабель и Пильняк, Фадеев и Смеляков, Чуковский и Каверин, Асмус и Аверинцев. А также Леонов, Федин, Вс. Иванов, Гладков, Кассиль, Сельвинский, Серафимович, Шкловский… С другой стороны, всех не увековечишь, и это тоже правда. Дом-музей стоит денег и требует энтузиазма: недаром в Переделкине существуют всего три мемориальных дома – Пастернака, Чуковского и Окуджавы. Хотя дом Фадеева как музей самоубийственного соцреализма был бы тоже интересен, наверное. Но раз его не сделали, не собрали средства – значит, не интересен. По факту, так сказать. Выходит, память тоже подчиняется экономическим законам. Увы… или к счастью? Бог весть. Не надо плакать об утраченном, надо учиться жить в новых обстоятельствах. Но хочется снова пройтись по берегу нашей речки. Нужен, нужен публичный сервитут. Ведь берега в России пока еще ничьи. В смысле – всехние.

Она, она и эгоист

ОНА. Ты меня никогда не любил!

ОН. Любил, ты что! Я тебя и теперь люблю. И дальше буду любить.

ОНА. Почему же ты тогда…

ОН. Понимаешь… Только постарайся меня понять. Ты ведь умная. И очень хорошая. Очень-очень. И мне с тобой всегда было очень-очень хорошо. Я был счастлив с тобой. Я и сейчас, честно говоря, счастлив с тобой. А она…

ОНА. А что она?

ОН. Она чуточку лучше. Самую капельку.

ОНА. Ну и что?

ОН. Понимаешь, дело не в ней и не в тебе. Дело во мне. Я – эгоист.

ОНА. Я знаю.

ОН. Ну вот, значит, ты всё поймешь. Ты очень хорошая. А она – немножко лучше. Чуточку лучше. А я эгоист. И мне кажется, что с ней мне будет лучше. Я с ней буду немножечко счастливее. Чуточку.

Вот такой (или примерно такой, цитирую по памяти) диалог из пьесы Патрика Марбера «Ближе» (1997 г., в русском прокате «Близость» или «Шрам»).

Старая история, на самом деле. Вспоминается Марина Цветаева: «О вопль женщин всех времен: мой милый, что тебе я сделала?» В общем, вчера еще у ног лежал, в глаза глядел и все такое, а нынче рученьки разжал и побежал искать другое! Цитирую опять же по памяти. А в самом деле, милый, что тебе я сделала? Да ничего плохого! И даже в отдельные моменты нашей дружбы (связи, совместной или семейной жизни) – много чего хорошего. Однако часы тикают, песчинки сыплются, капли цокают, – время, в общем, идет. Мимо проходят самые разные люди, женщины в том числе, и некоторые из них вдруг оказываются чуточку лучше. Ну или немного иначе: та, у ног которой лежал и в глаза которой глядел, вдруг становится чуточку хуже. Хотя это без разницы, на самом деле: то ли кто-то показался лучше, то ли кто-то вдруг стал резко хуже. Важно, что эгоист углядел разницу. Наверное, разница, как вообще в психологии, должна составлять примерно три процента: порог различения, доступный большинству людей. Конечно, вопрос – три процента чего? Обаятельности-притягательности? Длины ног и тугости чресл? Ну, это уже какой-то сплошной Лореаль: «Ваши волосы становятся крепче на сорок семь процентов, а Вы сами – на двадцать шесть процентов привлекательнее!»

Ладно. Хватит шутить, мы же на серьезную тему говорим: эгоизм в любви. Не вообще, а конкретно, на перекрестке чувств и событий. Хотя бывает, конечно, эгоизм более утонченный и омерзительный – порабощение партнера вплоть до полного его человеческого истребления. Но это другое. Об этом, возможно, потом. Если будут вопросы. А сейчас – простой эгоизм. Может быть, отчасти здоровый. Связанный с переменой судьбы. Когда человек хочет, чтобы ему было лучше, и ради этого «лучше» меняет жизнь. Свою. А тем самым и жизнь своего партнера.

Кстати. Женщина тоже может быть такой вот примитивной эгоисткой. Мужчины именно в этом их обвиняют. История тоже старая: один проходной персонаж в повести Льва Толстого «Крейцерова соната», старый купец, рассуждает о падении нравов: «Как что, она сейчас и говорит: „Я от тебя уйду“. У мужиков на что, и то эта самая мода завелась. „На, говорит, вот тебе твои рубахи и портки, а я пойду с Ванькой, он кудрявей тебя“» (цитирую точно по тексту).

И мужчине, и женщине трудно поверить, что его/ ее партнер(ша) уходит из-за любви. Мужчины обычно приписывают женщинам материальные мотивы, от самых простых до довольно сложных. Счастливый соперник зарабатывает гораздо больше, он из «высших сфер», он увезет во Францию и т. п. А если нет, то просто сексуальная распущенность.

Тут получается смешная асимметрия. Мужчины скрепя сердце прощают своей бывшей половине материальную алчность. Все мы люди, человек ищет, где лучше, она хочет обеспечить детей и пр. и пр. Можно даже сохранить приличные отношения. А вот если из-за секса – «Ах, и эту б***ь я любил?». Женщины же, наоборот, главной причиной считают заветное «молоденькую нашел». И, при всем ужасе положения, в итоге понимающе разводят руками: мужчина, что с него взять, все мужчины, собственно говоря, с рождения скоты, им только одного нужно. Но если вдруг впутывается якобы материальный интерес, если женщине вдруг кажется, что он ушел от от хрущевки к Рублевке, тогда конец всему: «Тьфу, и этого альфонса я любила?» То есть женщине прощается пошлый материализм, но не прощается сексуальный мотив развода. Мужчине – наоборот. Но в любом случае: любовь – это бывает только со мной. На стороне – разврат либо продажа себя.

Английский католический писатель Клайв Льюис горячо осуждает эгоистов вроде этого персонажа из пьесы Марбера, о котором я рассказывал в самом начале. В самом деле, пишет Льюис, вот ушел такой эгоист к другой, которая оказалась «капельку лучше». Но ведь завтра может подвернуться третья, которая лучше на следующую капельку, а там четвертая, пятая и так далее. Очевидно, к последней его подвезут на инвалидной коляске. Предпоследняя и подвезет… Формально всё это правильно и даже несколько смешно и поучительно. Такая вот сатира нравов. Правда, картинка рисуется довольно странная. Этакий порхающий эгоист и целая толпа влюбленных женщин, готовых вступить с ним в брак. Так не бывает, не получается. Потому что под этим «капельку лучше» на самом деле имеется в виду любовь, которую мы как-то упустили из виду. И вообще не понимаем, что она такое. Потому что не у всех она такая, что ли, высокая, как гений чистой красоты. Она часто бывает проще, грубее, землянее и кровянее. Поэтому ее часто понимают как верность.

Конечно, верность – ценнейшее качество. Тут Клайв Льюис прав. На верности строится всё – от семьи до государства. Дружба в детском саду и школе. Работа и учеба. И даже мимолетный секс – тоже короткий кусочек верности, как ни странно. Но верность не может быть безгранична. Иначе она переходит во что-то иное, саморазрушительное. В конце концов, в Писании сказано: возлюби ближнего, как самого себя. Сильнее все-таки не надо. Опасно.

Вот одна женщина пишет:

«Дорогой Денис Викторович!

История моя выглядит тупиковой, но ведь какие-то пути быть должны. В сложной ситуации выход там, где вход, говорят.

Я рано вышла замуж по большой любви, по обоюдному огромному желанию родили дочку. Вышло так, что переехали жить к маме. Это было главной ошибкой, потому что после этого наши отношения с мужем и стали портиться. В итоге он встретил свою бывшую, и она заграбастала его по-быстрому. А я тоже дура была, принципиальная. Уже четыре года я живу без него. Первый год я вообще только спала и плакала, ходила по квартире, как зомби. Но потом понемногу стала приходить в себя, ведь дочкой надо заниматься, кроме меня некому.

Понимаю, что надо бы как-то личную жизнь устраивать, время же идет. За эти годы у меня были какие-то истории с мужчинами. Более или менее продолжительные, но все не слишком серьезные. Думаю, отчасти это снова из-за мамы.

Мама очень трудный человек. Не уверена, что она меня вообще любит и хотела, чтоб я родилась. Во всяком случае, меня воспитывали исключительно бабушка с дедушкой, пока она личную жизнь свою устраивала. Она делает все, чтобы моя жизнь была адом. В дом друзей приводить я не могу, мужчин тем более. О размене квартиры (у нас три комнаты) даже речи быть не может. Мы с ней вдвоем собственники этой квартиры, но судиться с ней я не могу, я не такая каменная и против матери не могу пойти. Снимать жилье – денег нет. Короче, ни туда ни сюда.

При этом мама выпивает и все время рассказывает, что жить ей незачем и ничего ей в жизни не надо. Но и сделать хоть что-то, чтобы ее близким людям было хорошо или хотя бы полегче, не в ее правилах. „Мне жизнь не мила, но я все равно буду эгоисткой до последнего вздоха“» – такая у нее позиция.

И несмотря на то что у меня все так скверно, я все равно подсознательно думаю, что мы с дочкой ее как-то держим, и, если переедем, она совсем сопьется или еще что-то устроит ужасное. И мне ее жалко. Хоть она меня и не любит, а все равно жалко.

Дорогой Денис Викторович, что же мне делать? Порой кажется, что моя жизнь проходит мимо, впустую.

Елена, Нижний Новгород».

Отвечаю. Дорогая Елена! Конечно, вам тяжело. Но на самом деле это положение вас вполне устраивает. Вы живете ради матери. Ради ее капризов, ее комфорта, ради ее возможности помыкать вами. Это тяжело, надо признаться, но иначе жить у вас не получается. Вот вы пишете: «…против матери не могу пойти». То есть она может пойти против дочери, вы ей это разрешаете, а сами пойти против не можете. То есть не хотите. Вы пишете, что «жизнь проходит мимо, впустую». Это не так, дорогая Елена! Ваша жизнь наполнена глубоким смыслом. Вы спасаете маму. Она выпивает, глумится над вами в разговорах (ее слова о том, что жить незачем и ничего в жизни не надо, – это и есть глумление над близким человеком). Хотя вы уверены, что вместе с маленькой дочкой спасаете ее. Иначе, дескать, она сопьется или покончит с собой. То есть вы и ребенка под маму свою подложили. Что ж, сегодня ваш выбор именно таков. Не дай, конечно, бог, но если вдруг придет момент действительно тяжелого выбора, кого вы выберете – маму или дочку? Вы пишете, что мама вас не любила и не хотела и в детстве вами не занималась. Поэтому сейчас вы просто хотите завоевать ее любовь. Сделать в 30 лет то, чего не удалось в годовалом возрасте. Вряд ли получится…

Алла Михайловна и Акакий Акакиевич

В октябре 2004 года открылась «Другая сцена» театра «Современник», спектаклем «Шинель». Постановка Валерия Фокина, в главной и единственной роли – Марина Неёлова.

Я посмотрел этот спектакль ровно через пять лет. То есть побывал, можно сказать, на юбилейном представлении. Увидел своими глазами, откуда мы все вышли, говоря словами Достоевского, как их передал Эжен Мельхиор маркиз де Вогюэ. В обратном переводе с французского. Могут возразить – Достоевский сказал, что из гоголевской «Шинели» вышли «мы», в смысле русские писатели, шире – русская литература. Ну и ладно. Но ведь мы, которые все остальные, – мы вышли из русской литературы. Так что всё правильно.

«Шинель» (как, впрочем, любой очень-преочень классический текст) можно ставить по-всякому. Как Козинцев и Трауберг в 1926 году, создавая киноленту нарочито «по мотивам» не только «Шинели», но и всего Гоголя, и не только его. Где Башмачкин (Андрей Костричкин) молод, энергичен, романтичен, немножко художник Пискарёв, чуточку Чичиков, капельку Девушкин и даже где-то крошечку Глумов. Можно, как Баталов в 1959-м году, делая фильм удивительно схожим с классическими представлениями о Гоголе, «маленьком человеке», невидимых миру слезах и проч. и проч. Сценарий адекватен, режиссура превосходна, пространство петербургских лестниц играет не слабее великого Ролана Быкова. Чудо и шедевр, если двумя словами. Но в итоге получился фильм-узнавание, а не фильм-открытие. Кажется, что читаешь умную, добрую и бесспорную интерпретацию, будто бы беседуешь со старой любимой учительницей русского языка и литературы. Талант умеет точно попасть в известную, видимую всем цель; все аплодируют. Гений попадает в цель невидимую, непонятную; люди часто бывают ошарашены. Если классический текст гениален, то его интерпретации могут быть в лучшем случае талантливыми. Что касается конгениальности – оставим этот зыбкий термин Остапу Бендеру.

Кто-то написал про фильм Баталова – Быкова – делать «Шинель» хуже бессмысленно, сделать лучше – невозможно.

Не то что бы Фокин вместе с Неёловой переплюнули предшественников. Они сделали совсем по-другому. Они убрали сюжет, оставив чистое чувство. Ощущение, переживание человека, который не умеет думать. Не разучился, а так и не научился. Он дитя матери-шинели, бедный Башмачкин, он живет в ней и ею, он не говорит, а гулит, хнычет, попискивает. Собственно, в повести Гоголя у Акакия Акакиевича почти нет слов. Нет их и в спектакле. Зато есть пластика ребенка-старичка; бывает такая редкая болезнь – прогерия, старость с детства. Кто скажет, сколько лет Чарли Чаплину в его трагикомических короткометражках? Акакию Акакиевичу, как пишет Гоголь, за пятьдесят. Но он бессловесное дитя.

Фокин отрезает канонический финал, где чиновник-призрак сдирает шинель с плеч генерала. Такие не мстят, не являются в кошмарах. Им это слабо. Департаментский, извините за выражение, планктон. Фасона 1840-х годов.

Неёлова проваливается в это существование и тонет в нем, умирая от страха перед нищетой, разбойниками и начальством. Сколько надо отваги, чтобы взяться за эту роль и сыграть лысого, безумного, несчастного, забитого человечка…

Когда Акакий Акакиевич лежит в старой своей шинели, как в гробу, голос выпевает на гулкий церковный манер, округляя «о»: «…исчезло и скрылось существо, никем не защищенное, никому не дорогое, ни для кого не интересное… существо, переносившее покорно канцелярские насмешки и без всякого чрезвычайного дела сошедшее в могилу, но для которого все же таки, хотя перед самым концом жизни, мелькнул светлый гость в виде шинели, ожививший на миг бедную жизнь».

Перед другой героиней Марины Неёловой тоже на миг мелькнул светлый гость.

Это случилось в знаменитом фильме «Осенний марафон» Володина и Данелии. Его премьера состоялась 23 ноября 1979 года. То есть тридцать лет назад. Еще один культурный юбилей этой осени.

Бедную жизнь машинистки Аллы Михайловны Рыбаковой на миг оживил переводчик Андрей Павлович Бузыкин. Маленькая, кстати, подробность. Он – Бузыкин с именем и отчеством. Она – просто Алла. Такое вот гендерное распределение именований. Но это у нас издавна. Онегин и Татьяна, Лаврецкий и Лиза, Вронский и Анна. Нет бы – Татьяна Дмитриевна Ларина и Женя: нет, конечно, – сразу пахнет Серебряным веком, мезальянсом или того похлеще. Но это к слову. Долго надо было рыться в фильме, чтобы найти эпизод, где Бузыкин звонит Алле на работу и зовет ее к телефону. Тогда только выясняется, что у нее тоже есть отчество и фамилия.

Еще подробность. Что называется, «реальный комментарий». Если сейчас снимать римейк великого фильма, то сценаристу надо будет сильно попотеть. Придется решительно переписывать сценарий в некоторых важных сюжетных узлах и поворотах. Потому что в конце 1970-х годов не было мобильных телефонов, которые изменили всю ткань повседневности. Как быть со знаменитой фразой Бузыкина «Записываю, кафедра в семь»? Сейчас никто не будет обманывать таким манером. Можно послать смс. Или выйти с помойным ведром к мусоропроводу и быстренько позвонить. Ситуация, когда Бузыкин врет, что остался ночевать у приятеля, потому что мосты развели, тоже не годится. Опаздываешь? Почему не позвонил? Вообще вопрос «где ты был?» сейчас задают в сто раз реже. Просто звонят и спрашивают «ты сейчас где?». И уж тем более не годится эпизод, где он помогает наглой дуре-коллеге с переводом, а любовница ждет его на пустой улице, а потом звонит этой наглой дуре, а та ей врет, что он ушел домой… В общем, технологии формируют идеологии.

Но я все время отвлекаюсь. Наверное, потому, что никак не решусь сказать главное. Марина Неёлова сыграла Акакия Акакиевича второй раз. Ее героиня Алла Рыбакова – это и есть Башмачкин 1970-х.

Кто она? Точно такое же бессловесное конторское создание. Что она делает, какую, пардон, работу работает? Перепечатывает на машинке, и ни о чем более не думает. Никакой позитивной профессиональной идентичности. До Макара Девушкина, героя «Бедных людей» Достоевского, ей так же далеко, как Акакию Акакиевичу. Макар Девушкин, как мы помним, гордился тем, что он – канцелярская крыса. «Эта, дескать, крыса чиновник переписывает! Да что же тут бесчестного такого? Ну, пожалуй, пусть крыса, коли сходство нашли! Да крыса-то эта нужна, да крыса-то пользу приносит, да за крысу-то эту держатся, да крысе-то этой награждение выходит, вот она, крыса, какая!» Вот он, бедняга Макар Алексеич, каков! Не то – Алла Рыбакова. Она похваляется, что умеет шить, готовить и – ах да, конечно! – печатать на машинке. Чего она хочет, к чему стремится, о чем мечтает? Того, к тому, о том, что составляет предмет вожделений несчастных одиноких молодых и не очень «акакий акакиевен» советской конторы и, наверное, постсоветского офиса. Любимый человек. Мужчина. Муж.

Сколько ей, кстати, лет? Алле Рыбаковой? Она совсем не молода, если присмотреться. Она отнюдь не моложе жены героя. Но она – полнейшее дитя. Как Акакий Акакиевич. Он, по Гоголю, родился старичком. Алла Рыбакова выросла, но не повзрослела – где разница? Проход под ручку с Бузыкиным, наивное хвастовство перед бывшим ухажером Пташуком – вот она, примерка шинели. И краткий миг как будто обладания – финальный телефонный разговор. Но увы. Только миг. «А шинель-то моя! Только крикни!» То есть, пардон, «Записываю. Кафедра в семь». Светлый гость мелькнул и улетел. На самом деле Акакий Акакиевич не отомстил никому. Фокин прав, и Володин с Данелией правы, а Гоголь нет. За ними наша теперешняя жизнь, а за Гоголем готический роман и всякая гофманиана, призраки-мстители, вырастающие из древней идеи справедливости, которая должна свершиться, должна, вы же понимаете, иначе же нельзя! Можно. Акакия Акакиевича снесут на кладбище. Алла Рыбакова останется одна. Генерал будет себе получать дальнейшие звезды. Бузыкин, глядишь, литературную премию заслужит. И пойдет на ее вручение под ручку с законной женой. Где там Пташук, кстати? Вдруг он тоже уже женился? Тогда простая, не метафорическая шинель (лучше, если от Шанель) вновь становится актуальной.

Блоггерша Эмма Кант (дальняя родственница известного калининградского философа) написала поэму «Шанель»:

Она купила пальтишко от Chanel в кредит

кремовое,

мягкое,

легкое,

с серебристыми пуговицами,

на которых гордо скрещивались две буквы С

пусть удавятся эти, из соседнего отдела

которые оглядывали ее презрительно с головы до ног

потом пошла в боулинг, на корпоратив

а после в гардеробе ей выдали нечто

никак по виду не напоминающее ее невесомую обновку

и сказали: Девушка, вы чё?

и мать опять скажет ей: так тебе и надо

а эти, из соседнего отдела,

будут рады, сволочи

а еще год кредит выплачивать

целый год

вы представляете?

Новое офисное племя ждет своего исследователя и певца, внимательного и сострадающего. Как Гоголь. Ну, в крайнем случае, как Володин и Данелия. Дождется ли оно своей Неёловой? В любом разе двойной юбилей подоспел вовремя. Социальные корни литературного явления под названием «маленький человек» вновь лезут из земли, узловато и упрямо. Не споткнуться бы.

Сексуальность и экономический рост

29 июня 2001 года, в пятницу, в 23 часа 59 минут (именно так, чтобы не спутать дату), в кинозале «Пушкинский» ожидался некий сюрприз в рамках Московского кинофестиваля. Обещали гвоздь и шлягер предыдущего (то есть Каннского) киносмотра. Показали «Пианистку».

Зрители выходили усталые и недовольные. Даже, можно сказать, злые. Но они молчали, вот что дорого. Разве что ворчали чуть-чуть. Про патологию, про непристойность и вообще – искусство ли это? Но, повторяю, негромко. Почти никто не обсуждал режиссуру и актеров, хотя поговорить на разъезде было о чем. Поразительно прекрасная – в обоих смыслах – исполнительница главной роли. Почти незаметная, растворенная в страстях героев, но весьма мощная работа режиссера. Музыка Шуберта как еще один разворот сюжета. Но народ – весьма, кстати, просвещенный и искушенный, как это бывает на ночных фестивальных просмотрах, – народ безмолвствовал. Наверное, это означало, что «здесь кончается искусство, и дышат почва и судьба». Ну, ладно, не вся почва, а одиночный пузырь земли, из которого вылезла рыжеватая и веснушчатая сорокалетняя дамочка с бритвой в руке и уселась на край ванны.

Комната дочери

Фильм австрийского режиссера Михаэля Ханеке (р. 1942) «Пианистка» по одноименному роману Эльфриды Елинек (р. 1946), опубликованному в 1983 году (руский перевод 2001), получил в 2001 году в Каннах три первых приза – Гран-при, за лучшую женскую (Изабель Юппер) и лучшую мужскую (Бенуа Мажимель) роли.

Правда, самый главный приз фестиваля, «Золотую пальмовую ветвь», получил фильм Нанни Моретти «Комната сына». Это – про семейные ценности. Мол, даже смерть любимого ребенка не страшна, когда в большой семье хорошие отношения, все дружат, все друг друга поддерживают, сочувствуют и сопереживают. Добрый фильм – как говорилось в добрые старые времена.

О «Пианистке» этого не скажешь.

Сорокалетняя преподавательница Венской консерватории по классу фортепиано Эрика Кохут (профессор Кохут, как зовут ее коллеги) живет вдвоем с мамой. Маму играет старая, морщинистая, корявая и патлатая Анни Жирардо (дополнительный шок для российско-советского зрителя). Мама пьет горькую – а куда денешься? Муж скончался, а дочь хоть и профессор, но странная старая дева, тайком покупающая себе проститучьи наряды.

Мама и дочка все время ссорятся – до драки. Они таскают друг друга за волосы. Они живут, как насекомые, впившиеся друг в друга и уже съевшие друг друга процентов на пятьдесят. Это, кстати, образ из другого романа Эльфриды Елинек – «Любовницы».

Но потом они взаимно каются и целуются. Мама обожает талантливую дочь, лучшую специалистку по Шуберту во всей консерватории.

Эрика Кохут спит в одной постели с матерью – на отцовской половине двуспальной кровати – и в конце концов свою маму насилует. Кажется, успешно – в той степени, в какой успех может сопутствовать одной женщине, насилующей другую.

Она ходит в порновидеосалоны, бесстыдно занимая очередь за разными прыщавыми похабниками. Расширенными глазами впившись в порноклип, она страстно нюхает оброненный предыдущим посетителем платочек, мокрый сами понимаете от чего.

Она подсматривает за парочкой, которая занимается любовью в машине, и от возбуждения тут же присаживается пописать, так, что ее глаза – через стекло автомобильной дверцы – чуть ли не вровень с потной рожей парня. Заметив ее, он выскакивает и с криком «Сука!!! Кайф мне поломала!!!» гонится за ней, на ходу натягивая штаны. Она в сладком ужасе убегает.

В Эрику Кохут влюбляется молодой и прекрасный Вальтер Клеммер, аристократ и богач, судя по всему. Аристократ – потому что блестяще играет на фортепиано и умно рассуждает о Шуберте, будучи студентом-технологом. И знакомятся они в аристократическом салоне его дяди, коллекционера скрипок и меломана. Богач – потому что, влюбившись в профессора фортепиано, он бросает Технологический институт и поступает в консерваторию. К ней.

Инструкции в письменной форме

Перешагнув порог класса, он сразу объясняется ей в любви. Она тоже влюблена в него. Поэтому она сама себя лишает невинности посредством безопасной бритвы, закатав юбку и присев на краешек ванны, меж тем как мама кличет ее к столу – ужин поспел! Она замывает кровь и идет. На ноге осталось. Мама замечает, но думает, что это нечто другое.

Она любит. Но не в силах сойтись со своим возлюбленным, что называется, обыкновенным способом, она делает с ним «это» в формах, которые обыденное сознание третирует как извращенные. Хотя речь идет о вещах, в общем-то, банальных. Но ему так не нравится. Ему нужно попросту. По-мужски, по-молодому.

Еще не устали?

Она пишет ему письмо, в котором описывает свои садомазохистские желания. Зазывает его к себе домой и заставляет прочесть письмо вслух – много страниц убористым почерком и без полей. Лучшая сцена во всем фильме – как она, не шевелясь, сидит и слушает скрупулезно описанные собственные фантазии, они же инструкции («Ты будешь долго бить меня…» и так далее). Потом она вытаскивает из-под кровати коробку с разными наручниками и хлыстами. Молодой и прекрасный убегает в страхе и омерзении.

Наконец, профессор Эрика Кохут отдается ему в спортивной раздевалке – точнее, умоляет-соблазняет-заставляет взять ее. Но опять-таки «в извращенной форме». Потом она крупным планом блюет.

Теперь-то уж точно устали? Ничего!

Ее ученица, нескладная еврейская девица Анна Шобер, должна – всего-то! – аккомпанировать тенору, исполняющему песни Шуберта на юбилейном концерте. Но профессор Эрика Кохут незаметно проникает в раздевалку и кладет этой девушке в правый карман плаща раздавленный стеклянный стакан. Та калечит себе руку. До того проф. Кохут страшно издевалась над нею, а после того – лицемерно сочувствует ей и ее мамаше.

Но и это еще не все. Терпите!

Молодой и прекрасный Вальтер Клеммер заявляется к ней домой, избивает ее – причем на полном серьезе, ногами по лицу, – а потом насилует. Чтобы доказать ей три вещи. Первое – он нормальный мужчина, а не объект садомазохистских фантазий. Второе – эти самые фантазии хороши на бумаге, а в натуре все очень больно и гадко. И третье. Она, конечно, блестящая музыкантша, его обожаемая учительница, объект страстей и вожделений, но при всем при том она – полное ничтожество, разночинка, инородка и вообще шваль. Актерка. На прощанье он говорит ей: «Не советую обращаться в полицию». Намек – у нас все схвачено.

Происшедшее, впрочем, не мешает ей запудрить синяки и явиться на юбилейный концерт, а ему – приветливо с ней раскланяться.

Но в сумочке у нее кухонный нож.

Оставшись одна, она всаживает этот нож себе в грудь.

А потом выходит из дверей консерватории, исчезая за кромкой кадра. Конец фильма. И совершенно непонятно, кто будет аккомпанировать тенору. У фройляйн Анны Шобер искалечена рука. У профессора Эрики Кохут (тоже фройляйн, между прочим) – нож в груди. Наверное, выручит Вальтер Клеммер. Здоровый мужчина блондинистой наружности – вот спасение.

Толкование совпадений

Спасение от расово неполноценных феминисток и извращенок. О нет, конечно же фильм не про это и не ради этой тоталитарно-патриархальной морали. Но ничего не бывает просто так.

Например, фамилия героини – Кохут – славянская (словацкая). Конечно, Вена – многонациональный город еще со времен Австро-Венгерской империи. И однако же как-то так вышло, что морально здоровому арийцу противостоит неарийская женщина с воспаленными эротическими фантазиями.

Итак. Он – аристократ, богач, немец, молодой и «нормальный». Она – плебейка, небогатая, славянка, старая, «ненормальная». Герои не сходятся по всем параметрам – от сословной и этнической принадлежности до возраста. Не говоря уже о сексуальных пристрастиях.

Если бы этот фильм был социальной драмой о барьерах на пути влюбленных, авторы оставили бы героям хоть узкую форточку, через которую они могли бы дышать навстречу друг другу, проклиная жестокое общество и злые обстоятельства.

Но здесь – трагедия полной, принципиальной, изначальной невозможности соединения. Единственная площадка взаимодействия – фортепьянный класс и Шуберт, да и то они понимают его по-разному. Для него это прекрасная музыка, и всё тут. Для нее – высокое безумие, шепот или крик при отсутствии середины. Отчего так? Подсказка опять же в фамилии героини. Хайнц Кохут (1913—1981) был одним из столпов психоанализа. У его однофамилицы-пианистки – проблемы известного рода. Фаллическая женщина. Мужик в юбке, проще говоря.

Можно уйти в прямое толкование слов. «Кохут» значит «петух», а эта птица всегда и везде (за исключением советского тюремного обычая) была символом мужской активности. «Клеммер» означает «воришка» – дословно «щипач». Басня о нахальном крикливом петушке, которому перехватил горло деревенский вор. Петух оказался курицей-трансвеститом. Забавно.

Но главное – в другом. Недаром Эрика Кохут спит на отцовской половине кровати. Вот корень, в который предлагается зреть зрителям фильма.

Все начинается и кончается нашими эмоциями, нашими глубокими, не всегда нам самим понятными переживаниями любви и ненависти. Потому что все барьеры и стенки – внутри нас. Если бы Эрика и Вальтер подходили друг другу эмоционально, по направленности чувств – то все социальные барьеры были бы взяты, сломаны, опрокинуты. И даже если бы в фильме судьба разлучила влюбленных – то у зрителя все равно осталась бы «затитровая», так сказать, надежда на то, что где-то все же сбудется. Чапаев выплывет. Ромео и Джульетта разберутся, где яд, а где снотворное.

И вот эта надежда, вот это желание «дать отдушину» придает многим произведениям искусства дополнительный и совершенно излишний характер инструкции по поведению в чрезвычайных обстоятельствах. Правильно расставлять часовых, проверить пульс у человека, лежащего без чувств, и так далее. Звонить 01, а до приезда пожарных законопатить дверь мокрыми полотенцами.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.