книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Борис Тропин

Заносы

Много есть троп, дорог и путей,

Но великий Путь не найти на карте.

Много разных учений, суждений, рекомендаций,

Но это всего лишь слова.

Симментальский взгляд

Мой друг – замечательный парень, но его постоянно заносит. И никакие перемены здесь ни при чем. Даже в те далекие времена, когда мы в едином строю двигались навстречу Светлому Будущему и ни на шаг из строя выйти не смели, его уже заносило.

Вечером ехал с работы, познакомился с девицей. А поскольку он человек общительный, а девица недурна, разговорились. Та поведала ему о судьбоносном решении – вдвоем с мужем они собираются покинуть столицу и уехать жить в деревню простой и естественной жизнью. Будут выращивать овощи и пасти корову. Тогда мода была такая – хотеть жить в деревне простой и естественной жизнью.

Ощутив с этой девицей, которая оказалась такой интересной женщиной, духовную близость, отпустить ее просто так он уже не мог. Допоздна они гуляли, говорили о прошлом и будущем, о городе и деревне, о душевном разладе, а потом, купив три бутылки вина, друг поехал ее провожать. В полночном трамвае они, опустошив одну, закрепили духовную близость телесной и стали почти родными. Просто так среди ночи она его отпустить уже не могла.

– Вот, Андрей, – сказала с порога, – познакомься! Это Юра. Он тоже едет в деревню. С семьей. Может, еще и вместе надумаем. Все-таки веселей будет и полегче. Ты поговори с ним, – добавила серьезно. – У него есть, чему поучиться.

Ошарашенный муж подал руку. Друг с чувством пожал ее и выставил свои бутылки.

– Насчет коровы решили? – деловито осведомился. – Какую хотите брать?

– Да-а мы еще не определились, – растерянно сказал муж Андрей. – Есть хорошая порода… Симментальская. Очень много молока дает. Такая большая и добрая. Эле она тоже нравится. Сейчас покажу, – и потянулся к книжной полке.

– Вы что! – друг изумленно перевел взгляд с Андрюши на Эльвиру. – Огород на ней пахать собираетесь?!

– А что?! – удивились те.

– Сена не напасешься! Надо брать или черно-пеструю, или костромскую. Зальет молоком! И сена в два раза меньше съест.

– Нда-а, – неопределенно сказала Эльвира, задумчиво и отстраненно оглядывая обоих мужчин, словно прикидывая, с кем будет лучше в деревне.

Хотя разговор затянулся, быстро выяснилось, что Андрюша в сельском хозяйстве – дятел дятлом. И на вино слабоват. «Как он там, в деревне, будет самогон пить?!» – долго потом удивлялся Юра.

И наверное, чтобы не чувствовать себя одиноко и беспомощно средь лугов и полей, муж Андрей сказал, опрокинув очередной стакан:

– Юра, а па-эдим с нами!

– Вам проще, – вздохнул друг, – а у меня двое детей. – И задумался. – А вообще что-то делать надо! – сказал решительно. – Осточертело уже в этом маразме телепаться! – кивнул за окно. – Хоть мужиком себя почувствовать наконец! Хозяином на своей земле! А то мотаешься, как говно в проруби!

Он разлил остатки портвейна по стаканам.

– Ну, поехали!

– Сейчас?! – вздрогнул Андрей, всем своим видом демонстрируя абсолютную неготовность к передвижениям.

– В смысле – по последней, – успокоил Юра.

Андрей кивнул, поднял стакан, но, натолкнувшись на ждущий взгляд знатока деревни, нахмурился. Что-то дремуче-лохматое, подозрительное и гораздо большее, чем противоречие между городом и деревней, вдруг заворочалось в нем несогласно, поднялось, как медведь, разбуженный среди зимы непрошенными гостями. Андрей нахмурился и уперся в Юру испытующе-недоверчивым взглядом.

– А все-таки, – сказал медленно и с большим чувством, – симментальская корова очень хорошая сама по себе! И взгляд у нее такой добрый, доверчивый… Сим… Синь… Сентиментальский.

Друг чуть ни подавился своим портвейном. Помолчал, затравленно озираясь, почесал затылок.

– Да, – кивнул вежливо и серьезно. – Ты, вообще, это верно заметил про взгляд.

Остаток ночи Юра проспал у переселенцев на кухне. Поутру они обменялись телефонами и расстались, чтобы уже не встречаться ни в городе, ни в деревне.

За мясом

В другой раз жена послала его за мясом. Он в ближний магазин – а там уже одни кости. Он в дальний – а там последний кусок сала мухи облепили со всех сторон и никому не отдают. Тогда он пару остановок на автобусе – а там перед самым гастрономом драка вовсю. И непонятно почему: то ли из-за мяса, то ли опять солнечная активность усилилась, то ли бананы привезли. За бананами тогда давились по-страшному – народ уже потянулся к новому, непробованному. И, в конце концов, интересно, за что их обезьяны любят.

– Так, в чем дело? – деловито сказал Юра и, не мешкая, устремился в эпицентр.

Тут же и милиция подъехала. Но Юру не забрали. Как я со временем и к немалому своему удивлению убедился, он был словно заговоренный от милиции и даже комплексовал из-за этого.

А вот скорая помощь забрала и увезла. Челюсть ему сломали у того злополучного гастронома. Даже и выяснить ничего не успел. Хотел сначала разнять драчунов, а те не поняли.

Домой он вернулся из больницы. Без мяса. Но привел с собой какого-то Васю с радиодеталями. И этот Вася за два часа отремонтировал им уже полгода как вышедший из строя черно-белый «Рекорд».

Увидев, что телевизор заработал, жена друга Юля занервничала, заходила по комнате и стала вдруг одевать младшую дочь, чтобы идти гулять, хотя, вроде, и не время. Но муж и Вася, как флажками, обложили ее печальными со справедливым укором взглядами.

– Ну что, что?! – вскричала она.

Муж взял ее под локоток и вывел на кухню.

– Не стыдно тебе? – спросил тихо и проникновенно. – Человек работал, старался…

Со слезами на глазах она выделила им из семейного бюджета на одну бутылку красного. Они умудрились принести две: одну явно, другую тайно. Так же и выпили. Закуска, правда, была скромной, но по телевизору так и сказали, честно и без прикрас – да, мол, по мясу мы пока еще отстаем, по маслу тоже… Но, несмотря на некоторое отставание, уже понемножку начинаем опережать…

Юра вздохнул, а скромный Вася неожиданно спросил:

– А кого мы начинаем опережать?

– Ну-у, есть такие страны… Экзотические. У них табу на мясо. Давние вегетарианские традиции.

Вася хотел спросить, где находятся эти страны и что такое «табу», но застеснялся.

– Мне пора, – вздохнул.

Юра пошел провожать тихого Васю и пропал на два дня.

– Надо было поддержать человека морально, – объяснил жене по возвращении. – Это ты у меня можешь понять, если захочешь, а у Васи жена – такая пробка!

Разве можно обижаться после таких слов!?

– Ну, а с мясом-то как? – все же спросила.

– Да принесу я это чертово мясо! – махнул рукой Юра.

– Да уж не до деликатесов, кормилец ты наш! Хотя бы простой говядины.

– Принесу! – твердо пообещал. – Сейчас некогда, а на будущей неделе обязательно!

И слово свое сдержал. Накануне вечером кому-то звонил, о чем-то договаривался. Потом взял нож, надел телогрейку и ушел в ночь.

Утром принес три килограмма хорошего мяса, а к вечеру заболел.

Я заглянул к ним, чтобы вернуть книжку, которую брал почитать.

Юра кашлял, Юля хмурилась.

– От мяса придется отказаться, – сказала озабоченно.

– А что такое?

– Юра совсем простыл. Кашляет, хрипит. Обойдемся!

– Странно, – говорю. – Я, когда мясо ем, не кашляю.

– А мне что-то нездоровится, – вздохнул Юра. – То челюсть сломают, то простужусь.

– Инфицированное, что ли, мясо, или в очереди долго стоял, замерз?

– Ты как маленький! – вздохнул Юра.

– А что!?

– Не понимаешь.

Оказывается, той ночью в телогрейке и с ножом он ни на кого не нападал и магазины не грабил. Вместе с друзьями они честно грузили говяжьи туши. Перетаскивали их из вагона в морозильные камеры. Работа тяжелая, и перед тем как ее закончить, каждый честно отрезал себе от полюбившейся туши по хорошему кусищу, а то и по несколько. Упаковали их в полиэтиленовые пакеты, спрятали под одеждой и пошли получать зарплату. Но с деньгами получилась задержка. Пришлось долго ждать с холодным мясом на разгоряченном после разгрузки теле. Все и простудились. Едят теперь мясо, хрипят и кашляют.

– В очередях время терять мы не можем, – сказала Юля, – а так – тоже не дело! Уже вторую неделю больной из-за этого мяса! Провались оно! Ничего, проживем. Рыбу будем есть. Она для мозгов полезна. А там, может, что-нибудь как-нибудь и наладится. Не пропадем!

– Много вы его там грузили? – поинтересовался я.

– Полно! Всю ночь телепались!

– Значит, оно все-таки есть. И кто-то его ест.

– Угу, – кивнул Юра. – Ест и не кашляет.

Запишите в протокол!

Несмотря на заносы и хождения за мясом Юра успевает больше, чем многие другие. Работает на двух работах, дочек воспитывает, посещает различные мероприятия, общается со множеством интересных людей, да еще и добровольно стал «моими университетами».

– Вообще, ты, не обижайся, – пенек в смысле образования. Но это поправимо. Надо больше читать, думать, анализировать. Только с газетами поосторожней!

– Да я их совсем не читаю!

– Нет, понемногу можно, – разрешил, – только избирательно.

Он сам дает мне интересные книжки, а потом спрашивает, что и почему понравилось, а что и почему нет. Знакомит с интересными людьми и водит на полуофициальные мероприятия. Раздвигает мой кругозор в разные направления и в разных плоскостях.

За пенька я не обижаюсь, потому что, действительно, учился как-нибудь, а чему – уж и сам плохо помню, так как без отрыва от работы и жизни. Тяжело было, что там говорить, оттого и пробелы в образовании. И спасибо Юре за то, что он взял надо мной добровольное шефство! Такое время.

Я на своем заводе тоже шефствую над двумя пьяницами. Но меня заставили. Эти двое, Иван и Серега, – такие же стропальщики, как и я, но два раза в месяц их, как правило, заносит. Шефство мое признали, прислушиваются, совета иной раз спрашивают, но все равно пьют. Поэтому на «пьяной комиссии» мне приходится держать ответ вместе с ними.

Получили аванс. Иван вместе со мной работает – он под контролем. А Серегу я сразу предупредил:

– Смотри! Ты обещал. Не позорь меня!

Серега подумал и говорит:

– А давай так: забирай мой аванс и не отдавай! Я буду просить, клянчить, а ты не отдавай! Вечером баба подойдет, если ее с работы отпустят, заберет. Или завтра утром мне отдашь.

– Нет, – говорю, – не надо этого делать! Потом разбирайся с тобой!

– А тогда я напьюсь, – обреченно говорит Серега. – Разве тут устоишь?! Один – давай, другой – давай, третий… С этими алкашами, – кивнул на цех, – не удержишься! А нас потом обоих на комиссии ругать будут. Я ж тебе сочувствую – ты партейный и не виноват, а тебя ругают. Это ж неправильно! И меня баба пилит.

Отмахнулся я от этого предложения, но через десять минут Серега опять подходит. Тычет пухлый комок своих денег мне в грудь.

– Или бери, – грозит, – или я все пропью и на работу завтра не выйду!

Вижу, он уже слегка поддал и на себя не надеется. Боится и впрямь загудеть. Просили же бухгалтерию сколько раз не давать деньги среди недели! Что делать!?

– Бери, – Серега кричит, – а то хуже будет! Я вот только пятерочку отсюда возьму и все. Больше ни рубля мне не давай, ни копейки!

Деваться некуда. Взял я эти деньги, стал пересчитывать на глазах у Сереги. Он рукой махнул – я тебе доверяю – и ушел на другой склад грузить машину.

Я спрятал деньги в карман отдельно от своих, пошел понюхал Ивана – что-то он мне подозрительным показался.

– Не волнуйся, – он успокоил, – я потом.

Через полчаса Серега снова объявился.

– Ты это… не волнуйся… Дай еще пятерочку! И все! И больше не давай! Ни за что! Я буду подходить, клянчить, грозить, в драку лезть, а ты не давай! Посылай меня!.. Только пятерочку! Мы там с ребятами по чуть-чуть. И все! Даже не думай – сильно не будем!

– «Сильно не будем»! Да ты уже хорош! Ты ж обещал!

– Да где хорош!? Еще и не начинали по-хорошему! Ну, давай скорей, а то работа стоит, люди ждут!

– Нет, Сергей, хватит! Давай работать!

– Как это «нет»?! – удивился Серега. – Это ж мои деньги!

– Твои. Завтра утром и получишь. Жена подойдет – ей отдам.

– Да ты не понял! Мне не все. Одну пятерочку!

– Ни рубля! Иди работай и больше не подходи! Как мы с тобой договорились!?

– Как это так?! Забрал мои деньги и «не подходи»? Да я… Да я…

Побежал к своим дружкам советоваться.

Вернулся и говорит решительно:

– Не имеешь права! Или отдавай мои деньги, или я на тебя в милицию заявлю!

– Заявляй, куда хочешь!

– Это что ж такое! – закрутился Серега. – Собственные деньги не отдают!

Побежал в лабораторию, попросил у женщин лист бумаги и ручку. Те спросили, зачем. Серега рассказал. Они его выгнали. Тогда он – в котельную. А там такие кумушки сидят – вообще все про всех знают. Серега еще рассказать не успел про свою беду – так турнули, что он пробкой из этой котельной выскочил. Но успокоиться уже не мог, да и дружки поторапливали. Поперся в дальний цех, где декорит делают, и там нашел сочувствующих. Те завозмущались – как, мол, так? Среди белого дня на территории завода у рабочего аванс отобрали!? Что ж это такое творится?! Куда начальство смотрит?! Только про себя думают, а до рабочего класса дела никому нет! Не только бумагу и ручку дали, но и помогли написать заявление в милицию «об отобрании денег». На этой волне народного гнева Серега с решительным лицом вновь появился передо мной и замахал листком.

– Вот! Заявление! Или отдавай мои деньги по-хорошему, или я сейчас же иду в милицию!

Вижу: не шутит. Настроен серьезно. И впрямь попрется с пьяной мордой в милицию, где его тепленького и сграбастают. А я виноват буду – собственного подшефного в вытрезвитель отправил! Зло меня взяло и на Серегу, и на всю эту шефскую систему.

– На, – говорю, – твои деньги! Хоть залейся! И ко мне больше не подходи!

Серегу как ветром сдуло. И два дня где-то носило. Разные люди видели его у разных магазинов. А потом, когда разбирали на «пьяной комиссии», он меня же во всем и обвинил.

– Товарищи комиссия! – говорит и на меня пальцем показывает. – Я его по-хорошему просил: дай пятерочку! А он мне все деньги бросил – «хоть залейся, и ко мне больше не подходи!» Разве так можно?! Он же мой наставник! Я его слушаться должен. И что мне после этого оставалось?! А дал бы пятерочку, как я просил, и все бы в ажуре: и деньги целы, и прогулов не было, и баба не ругалась! И вы бы меня здесь не разбирали!

– Вообще-то он прав, – усмехнулся председатель комиссии Селиванов.

– Конечно! – обрадовался Серега и снова показал на меня пальцем. – Он неправильно поступил. Это надо записать в протокол!

– Может, ему другого наставника подыскать? – то ли в шутку, то ли всерьез обратился Селиванов к членам комиссии.

– Не, зачем, – заступился Серега. – Этот тоже ничего. Только ему надо объяснить, чтоб он так больше не делал. Человека ж воспитывать надо! Вы его на своем партсобрании поругайте – он исправится. Он же не дурак! Тверже надо быть! – обратился уже ко мне. – Дал слово – держи!

– Хорошо, – сказал Селиванов, – мы с ним разберемся. А вот с тобой что делать?

– А я обещаю: этого больше не повторится! И прошу мне поверить.

– Тебе сколько уже верили?

– В последний раз!

Люди смеялись, с Серегиной зарплаты сняли пятьдесят процентов премии, а я виноватый.

– Как же это ты своему подшефному – «хоть залейся»? Нельзя так! – пожурил Селиванов. – К наставничеству нужно относиться серьезней! Надо больше времени уделять своим подшефным, разговаривать с ними почаще, жизнью интересоваться… Перевоспитывать!

– Кого перевоспитывать, Василий Сергеевич?! Человек на двадцать лет старше меня!

– Но Ивана же перевоспитали!

– «Перевоспитали»! Через час его нюхаю!

– Ну и правильно! Он чувствует за собой контроль и держится. Так и надо!

Селиванов ушел к своим арматурщикам, а передо мной Серега маячит.

– Ты… это… извини! Но ты же сам виноват.

– И не подходи! – говорю. – Из-за тебя одни неприятности.

Серега вздохнул сочувственно, потоптался.

– А ты это… стакашку пропусти – полегчает, – от души посоветовал. – Я ж понимаю. Хочешь, сейчас сбегаю?

Огнеопасная история

У Юры с наставничеством гораздо лучше получается. Я, по его словам, успехи делаю на нелегком пути интеллектуального развития, за что ему благодарен. Чтобы не прерывать надолго процесс моего образования, пригласил меня в музей – он его по ночам сторожит – да вдруг спохватился:

– А ты кто вообще?

– В смысле? – не понял я.

– Ну, западник, почвенник, сионист, антисемит, фашист, анашист, буддист, монархист, православный, мусульманин? По убеждениям кто?

– Не знаю! – честно признался я, пожав плечами для убедительности. – Я на заводе работаю, материальную базу создаю.

– Тогда ладно, – махнул рукой, достал пухлый ежедневник. – Я на всякий случай. А то у меня были как-то ребята из «Памяти», сидели квасили. Вдруг Аркаша с Димкой заявились. Тоже выпить не дураки, но совсем другого содержания. То ли я ошибся – не тот день им назначил, то ли они сами пришли, не согласовав. Слово за слово – получился мордобой. На хрена мне это надо! А раз ты не определился, тогда все равно, – полистал свой кондуит. – Та-а-ак… В понедельник у меня – поэты, в среду – татары, а в пятницу зэк один придет. Удивительный человек! Умный начитанный. Пятнадцать лет отсидел…

Интересно, кто у него на этот раз будет.

Спускаюсь в подвал. В комнате кроме Юры человек в длинном кожаном пальто и неопределенного цвета, словно жеваной беретке – точь-в-точь, как у меня была, но неизвестно куда делась.

– Гена историк. Боря гегемон, – представил нас Юра друг другу.

Гена историк тут же отпустил интеллигентную шутку в адрес рабочего класса – «движущей силы революции». Оказывается, он в своих трудах доказывает, что рабочий класс – вовсе не гегемон и движущая сила, и уж тем более не мог быть таковым в России 1917 года. Мысль по тем временам крамольная, а потому заслуживающая внимания, и мне следовало бы как-то ответить, подискутировать, защищая братьев по классу… А никак! Смотрю я на эту его беретку и не могу отделаться от мысли, что она моя! Ну точь-в-точь такая у меня была – словно той же коровой жеваная, трудно определимого цвета и формы. Всякий раз, когда я ее надевал, жена морщилась – тогда я еще женатым был – и спрашивала с брезгливой гримасой: «На какой помойке ты ее отыскал?» Вещь, конечно, не парадная, но необходимая и очень удобная. И однажды я ее не обнаружил на месте.

– Где беретка? – спросил.

– Где ты ее нашел, туда и отнесла!

И вот нашлась пропажа! Один к одному!

Глядя на Гену и проникаясь к нему почти родственными чувствами, я, вместо того чтобы защищать братьев по классу от нападок гнилой интеллигенции, невольно улыбаюсь: рукописи не горят, беретки – символ творчества – бесследно не пропадают.

Но дальше началось странное.

– Тебе «Мастер и Маргарита» не нужна? – вдруг ни с того ни с сего спросил Гена. – Состояние хорошее. Не дорого.

Я опешил. Как может интеллигентный человек, да еще и в такой беретке продавать такую книгу?! Если только он занимается книготорговлей.

– У тебя их несколько, что ли? – спросил удивленно.

– Почему?! – тоже удивился Гена. – Одна. Это моя книга.

Ничего не понимаю!

– Бери! – сказал Юра. – И не думай! На черном рынке она восемьдесят стоит, а Гена тебе ее за шестьдесят отдаст. Я б и сам взял, да денег сейчас нет.

Конечно, я взял эту книгу. И она действительно была в хорошем состоянии. Но…

– Почему он ее продал?! – я не мог успокоиться.

– Да он там много чего распродает, – безразлично бросил Юра.

– Почему?

– Разводится.

– Разве это повод, чтобы остаться без лучших книг?! Их и так почти не осталось! А вдруг вообще запретят!

Это «почему» мне долго не давало покоя, но увидеться с Геной не удавалось.

– Как он там, закончил свой исторический труд? – спросил я как-то Юру.

– Не знаю, – он пожал плечами. – Мы сейчас не встречаемся.

А через полгода Гена прислал письмо из Парижа.

Так благодаря Юре у меня появилась замечательная книга и первый и пока единственный знакомый за границей. Одновременно я понял, почему люди, которые заново пишут историю СССР, а то и просто стихи, рассказы и повести, вдруг начинают распродавать даже самые необходимые вещи.

Есть в этом и другая сторона – беретка «моя» по Парижу гуляет! Кто бы мог подумать?! Жеваная, страшная, простая советская беретка! И в самом Париже!

Леша викинг

С Лешей Юра познакомил меня по пути на полуофициальную лекцию. Знания – сила. Поэтому мы спешили набираться их повсюду, где только можно и где нельзя. Но добывать знания было так же непросто, как и хорошее мясо. И даже еще трудней. И тоже нужны были связи, знакомства…

Выбравшись из метро на Кропоткинской, Юра уверенно повел нас улочками-переулками, рассекая часпиковые косяки вечно спешащих москвичей, а мы с Лешей в его фарватере разговорились. Он мне сразу понравился. Сотрудник какого-то НИИ, вечерами учится на курсах по социологии, большой любитель бардовской песни и непременный участник Грушинских фестивалей. Коренной москвич, живущий интересной насыщенной жизнью, которая только в столице и возможна.

Но, оказалось, несмотря на все это, его сильно заносит. Один раз даже на Камчатку. А на Кольский полуостров чуть ни каждый год. И вообще, как я понял, его в основном к северу тянет. Я тоже очень люблю путешествовать, но это не мое направление. Мне юг нравится – и море теплое, и фрукты спелые.

– Естественно, – бросил Юра, краем уха подхвативший наш разговор, – Леша у нас шведскоподданный. Тяга к северным морям у него в крови.

Я понял так, что у Леши в роду были шведы. Может, из тех, что в царские времена у нас оказались, а может, еще те варяги, что на Русь с Рюриком пришли. Я даже представил на миг Лешу в дракаре среди дружины древних викингов. И он, светловолосый, голубоглазый, с лицом, дубленным северными ветрами, вполне туда вписался.

Пока шли, Леша рассказал, как, будучи на Камчатке, он уговорил друзей пограничников побывать на Командорах, посмотреть лежбище морских котиков-братиков.

Командорские острова – это как бы продолжение цепи Алеутских, но мы их пока не продали, и они считаются нашими. И открыл их знаменитый русский путешественник Витус Беринг, который, как известно, был датчанином, а плавал на кораблях голландского флота. Так бы он и плавал, и никто бы о нем не знал. Но Петр Первый его сманил, и он стал знаменитым русским путешественником.

Леша со своими друзьями: татарином Равилем и Николаем из Рязани (оба, закончив Голицынское погранучилище, оказались в тех краях не по своей воле) – побывали на острове Беринга. И что интересно: Равиль подвернул себе ногу, Николай рассек ладонь и потерял зажигалку. Что касается самого капитана-командора Витуса Беринга, то он, как известно, там и погиб, на этом острове. А Леше хоть бы хны! «Какая же там красота! – сказал. – Дух захватывает!»

В другой раз Леша побывал на Новой Земле и прошел по следам экспедиции бесстрашного полярного исследователя Георгия Седова.

Интересно, что Георгий Седов родился и жил на Азовском море. Прекрасное место, здоровый климат, рыбы полно, черешня изумительная. Жить бы да жить! Ан нет, понесло на Крайний Север. Мечтал об открытиях, о величии Родины, а о себе вообще не думал. Там и погиб этот очарованный северным сиянием человек. Никогда мне, наверное, не понять, почему людей так Север притягивает. Холодно же! И ни за грош пропасть можно. А Леша просто влюблен в Север. Побывал на Новой Земле у могилы Георгия Седова и вернулся жив-здоров. Даже не простудился.

А недавно, оказывается, Леша вернулся с Таймыра. Это путешествие было организовано Географическим обществом и ЦК комсомола. Существовало предположение, что именно там могли отыскаться следы экспедиции Русанова. В 1912 году Владимир Александрович Русанов на судне «Геркулес» отправился в высокие широты и пропал. До сих пор никто не знает, что случилось с судном и людьми, но постепенно сложилась небезопасная традиция – идти по его следам.

На самолете ребят забросили в Хатангу. Не дай Бог вам туда попасть! Из Хатанги вертолетом – на берег озера Таймыр. Оттуда они уже где пешком, где на надувном плоту стали шастать по всему полуострову. Два месяца бродили, искали следы пропавшей экспедиции, попутно вели какие-то метеонаблюдения, снимали фильм. Спали в палатках, готовили на костре.

– Бр-р, холодрыга, наверное, – предположил я. – Да и тяжело. Такие трудности каждый день преодолевать!

– Какие трудности, – спокойно ответил Леша, – идешь себе да идешь. Ни машин, ни начальников – кайф!

– А как же комары?

– Ну, это есть. Там их полно. Человек впереди идет, а вместо четких очертаний – какая-то непонятная копошащаяся масса! Но меня они как-то особо не донимали. Да и комар там не такой зловредный, как подмосковный. Хотя меня и наши комары не очень трогают. Не знаю, почему, – пожал плечами. – Неудобство только в том, что они в нос попадают, в глаза. В рот лезут. Дышать мешают. А так ничего. Терпимо. Интересные вещи там со временем происходят.

– Как это?

– Наши биологические сутки как-то автоматически и независимо от планов и желаний растянулись до 40–42 часов. Солнце не садится – идешь себе да идешь, и постепенно режим экспедиции вошел в такую колею: 20 часов идем и около 20 – на разбивку лагеря, приготовление пищи, сон. И такой распорядок постепенно устаканился у нас на все время экспедиции. Думаю, это неспроста, и Земля раньше все-таки медленнее крутилась. А Север сейчас – это как бы заповедник замерзшего прошлого планеты. И время там другое, и мамонта можно найти, и много еще чего.

Из этого Лешиного наблюдения я впоследствии целую теорию вывел о разной структуре времени в разных частях света на протяжении истории Земли. Получилось то же самое – ускорение. С каждым веком время летит все быстрей. Как у человека, оно с годами ускоряется. У маленького время тянется медленно, у взрослого – как бы норма, а в старости время летит все быстрей и быстрей… И улетает. Это не кажется. Это так и есть. Кроме большого общего времени планеты, у которого мы все в плену, у каждого из нас свое время. Индивидуальное. И оно у всех разное. Главное – успеть в отведенный нам срок подняться на новую ступень эволюционной пирамиды. А если не поднялись – какого хрена, спрашивается, небо коптили, продукты переводили?! У нас их и так мало!

Прокайфовали они так около тысячи километров и на берегу Ледовитого океана вдруг обнаружили, что у них все кончилось. Все! Остался только шоколад по плитке на брата и немного муки.

– Рацион небогатый, – вспомнил Леша и засмеялся. – Один блин в день!

Беда не приходит одна. Рация вышла из строя, кайф кончился, и над всей экспедицией нависла серьезная опасность. Ребятам оставалось только гадать, заберут их оттуда до того, как они съедят шоколад и последний блин, или кто-то другой когда-нибудь пойдет по их следам.

Таймыр – место особое. Северная окраина Евразии. И если на первый взгляд там ничего, кроме вечной мерзлоты, нет, то на самом деле все наоборот. На этом замороженном полуострове, как утверждают геологи, зарыта вся таблица Менделеева! И мяса там полно. Как свежего парного, так и мороженого. В свое время для изучения Таймыра очень много сделал знаменитый русский путешественник Эдуард Васильевич Толль. Потом он отправился на поиски Земли Санникова и пропал вместе с ней.

А Леша хоть бы хны! Не успел доесть свой шоколад, как за ними прилетел вертолет, и экспедиция благополучно завершилась.

Несколько позже, заинтересованный Лешиным рассказом, я заметил некоторые странности в той истории. Дело в том, что найти следы экспедиции Русанова на Таймыре было маловероятно, так как еще в 1934 году их обнаружили на островах в Карском море. Там же, скорее всего, экспедиция и погибла. А потом и сам Леша пролил свет на реальную или, по крайней мере, параллельную цель их поисков. И хотя Леше в первую очередь интересна сама Природа, а не следы на ней, он все же обмолвился, что какие-то следы они там нашли. Мы еще не были хорошо знакомы, и он не стал распространяться. Но кое-что я выяснил и сам.

В истории полярных исследований был такой феномен, как Земля Санникова. Загадочная и странная, желанная и недосягаемая, как наше «светлое будущее». Первым о ней рассказал русский промышленник Яков Санников, а ему не верить было нельзя, так как он уже открыл несколько островов. К тому же Землю Санникова видели и другие. Годами и десятилетиями ее искали, рискуя здоровьем и жизнью, разные люди. Кому-то она открывалась за льдами и водами, едва расступались туманы, но никому никогда не удавалось подойти вплотную и ступить на ее твердь. Она словно дразнила людей – то ли мираж, то ли реальность, то ли нечто третье. Место ее нахождения было приблизительно известно, но труднодоступно, и загадка ее существования продолжала будоражить умы.

Известный русский исследователь Эдуард Васильевич Толль увидел ее неясные очертания с острова Котельный. И с тех пор Земля Санникова стала его путеводной звездой и гибелью. Пока Эдуард Васильевич занимался своими исследованиями в Средиземном море, все шло хорошо. После этого он защитил диссертацию, поработал в университете, и вдруг его понесло на Север! Дикий холод! Люди там не живут. Не место это для цивилизованного человека. А вот поди ж ты! Может, потому Север и интересен, что люди там еще не напакостили. Ни машин, как сказал Леша, ни начальников! Но главное, наверное, все-таки не в этом. Север – это кладовая знаний по истории нашей планеты, но замороженных. Он надежно хранит не только природные ресурсы, но также информацию о прошлом Земли. Для кого и с какой целью, нам пока не дано знать. Ну, и мяса там полно, как я уже упоминал.

В 1890 году Российская академия наук послала Эдуарда Васильевича Толля за мамонтом, которого обнаружили в тундре к востоку от устья реки Яны. Мамонта этого надлежало срочно доставить в столицу, где солидные ученые и просто жители могли бы познакомиться с ним поближе, чтобы лучше представлять историю своей страны. Россия, как известно, – родина слонов, только лохматых – в смысле, мамонтов, что давно доказано и чем мы гордимся наряду с достижениями в науке и искусстве. К сожалению, когда экспедиция Толля прибыла на место, от мамонта уже почти ничего не осталось. Кто его растащил, куда – черт их знает!

Но главным для Толля был не мамонт – его неодолимо влекла Земля Санникова.

Весной 1901 года группа во главе с Толлем высадилась на Таймыре. Маршрут оказался очень тяжелым. Продукты и керосин быстро убывали. Обессилевшие собаки отказывались двигаться. Но напросившийся в экспедицию лейтенант-гидрограф фактически вытащил людей из ледяных лап гибели, подавая личный пример мужества и дальновидности. Толль отметил его заслуги, назвав именем лейтенанта остров у берегов Таймыра.

На следующий год новая экспедиция под руководством Толля отправилась в высокие широты, но уже без лейтенанта-гидрографа. С тех пор их никто не видел. Лейтенант предпринял попытку отыскать следы экспедиции своего бывшего начальника, но она чуть ни закончилась трагедией для него самого. Не удалось ему выполнить и завет Толля – найти легендарную Землю Санникова.

Нам тоже не удалось обнаружить ни большого смысла, ни информации в той полуофициальной лекции. Споры о том, есть ли жизнь на Марсе, кто полезней – лирики или физики, и может ли быть добро с кулаками, нас уже не интересовали.

– Добро должно быть с атомной бомбой, ежу понятно, – буркнул Юра.

– Точно, – кивнул Леша. – А с кулаками – это не добро, а хулиганство.

Экспедиция Толля действительно оставила на Таймыре свидетельства своего пребывания. Именно ее следы, а не Русанова и обнаружили ребята. Более того, у них, оказывается, и карта была с отмеченными стоянками экспедиции Толля. Однако широкой огласки находки эти не получили, потому что человеком, вытащившим на себе таймырский маршрут экспедиции Толля, был лейтенант Колчак, которого на сломе эпох уже в адмиральском чине забросило в другие широты. Закончилось это, как известно, трагически. Остров его имени стал островом Расторгуева – не Коли, которого все знают, а какого-то другого, – а образ очарованного странника русского севера, брошенного в пекло гражданской войны решать судьбу России, дошел до нас в виде карикатуры. Но Леша и тогда относился к нему как к замечательному ученому, внесшему большой вклад в изучение дорогих его сердцу северных льдов, скал и морей. Когда мы познакомились ближе, он так и сказал: «Колчак – это наш человек».

Я даже вздрогнул и насторожился. Но Леша, как выяснилось, никаких вещей не распродавал и никуда не собирался.

И стало ясно: в Москве ли, в Париже, в согласии или конфронтации с властями, несмотря ни на какую огнеопасную ситуацию, История СССР пишется заново, и этого уже не остановить. А Леша, по следам каких бы пропавших экспедиций ни шел, – ничего с ним не случится. Потому что он человек хороший. Спокойный и доброжелательный ко всему живому. На камчатской речке с медведем столкнулся нос к носу – и хоть бы хны! Никто никого не обидел. Комары его не трогают, звери не кусают, змеи не жалят, даже люди – и те хорошо относятся. Человек такой! Только вот, почему его постоянно и так далеко заносит? Может, в семье неладно?

Выяснилось также, что Леша, несмотря на то, что он «шведскоподданный» и внешне очень похож на скандинава, любит все русское народное. Дружит с ансамблем Покровского, крещен в православную веру и считает, что только она и есть вера истинная.

А Швеция, насколько я знаю, страна лютеранская.

Южный берег

Я с детства мечтал увидеть Черное море. Самое синее в мире, как пелось тогда в известном кинофильме. В школе учился – мечтал, в институте… Но не получалось: то мать не пускала, то денег не хватало, то времени. А тут вдруг моего приятеля Шурика Апрелова забирают в армию и отправляют не куда-нибудь, а в Крым! Бывает же! Не успел Шурик учебку закончить, как пишет: уже и купался, и загорал, и абрикосы ест бесплатные. Я к армии до этого настороженно относился, а тут вижу: благодать какая – море, трехразовое питание и фрукты на холяву! Другого такого случая не будет.

В августе сам прихожу в военкомат. Так, мол, и так, хочу послужить Родине! Где-нибудь на берегу Черного моря. В Крыму. Вполне возможно, говорят, из нашего района сейчас как раз туда и берут. Ждите повестку!

Осенью повестка не пришла, и я забеспокоился. Пришел на прием к военкому – хочу послужить Родине где-нибудь в Крыму, нельзя ли это как-то устроить?

– Молодец! – говорит военком. – Сам изъявляешь желание. А то некоторые начинают – тут болит, там болит! Хвалю! А какие войска больше нравятся?

– Да мне все равно, – говорю, – лишь бы Крым!

– А почему так?

– Я в детстве обморозился. И теперь чуть похолодает – у меня сразу пальцы рук и ног, нос и уши замерзают. Так что, если уж откровенно, я для средней полосы в зимнее время фактически не пригоден.

– А медкомиссию вы прошли?

– Да, но я им про это не говорил, чтоб не забраковали. Я хочу в армию. И друг у меня в Крыму служит – говорит, нравится. Его мать недавно благодарность получила от командира части. Я в Крыму тоже буду хорошо служить – там же морозов нет.

– Что ж, – солидно кивает военком, – вполне возможно. Мы уже два призыва в Крым отправили и сейчас третий готовим. Наши ребята хорошо там себя зарекомендовали. Командование ими довольно. Хотят теперь вообще брать только из нашего района. А ваше пожелание мы обязательно учтем.

Расстались мы почти друзьями, и с тех пор я нашу Советскую Армию сильно зауважал и стал говорить о ней только хорошее, надеясь в недалеком будущем покупаться, позагорать, фруктов поесть за ее счет – в общем, Родине послужить.

Пока ждал, купил новые красивые плавки. Хотел еще и ласты с маской, но передумал – старики отберут.

Второго мая принесли повестку. Подошла, наконец, и моя очередь пожить в Крыму на холяву.

Набор выдался очень маленьким – всего пять человек. Четверо «сознательных» – с высшим образованием, а пятого нам в нагрузку дали. Военком еще раз и уже окончательно пообещал мне южный берег Крыма и даже позавидовал – какая там сейчас благодать! Но взамен обратился с просьбой: мы – вам, вы – нам.

– Вы люди сознательные. Из-за пяти человек автобус гонять нет смысла, так что доедете сами. Ваши документы в этом пакете. С ним и обратитесь к дежурному. А он скажет… Но у меня к вам большая просьба и от себя лично, и от всего райвоенкомата. Прошу вас как будущих защитников Отечества доставить до Железнодорожного ЭТОГО Фетисова хотя бы на своих, то есть его двоих. И сдать на призывном пункте. Мы его уже третий раз призываем, а сдать не можем! Берем, вроде, трезвого, доезжаем до Железнодорожного – готов! Первый раз двое человек его под руки взяли, хотели все-таки сдать. Номер не прошел. Нам такой скандал устроили – вспомнить стыдно. Второй раз мы за ним специально следили. Водка, у кого была – у всех отобрали, чтоб уж наверняка. Посадили – вроде, держится. Подъехали к призывному пункту – готов! Мы его даже из автобуса выносить не стали. Так что на вас вся надежда! Может, он хоть своих товарищей послушает. А мы со своей стороны его предупредили: не возьмут в третий раз – отдадим под суд! Должен бояться, если не дурак! Только до областного пункта довезите и сдайте, а там он пусть хоть вусмерть упьется!

Фетисов этот не дурак: окончил шоферские курсы от военкомата, но в Армию не спешил – а куда она денется. Мы вошли к нему в доверие. Секрет напивательства оказался нехитрым. Бутылка водки, которую у него опять отобрали, была вовсе и не водкой. Просто вода, только умело запечатана. А вот компот в трехлитровой банке, хоть в нем и плавали черносливки, яблочки, изюм, – вовсе не компот, а самогон. Мы его разоблачили, поговорили по-хорошему, банку отняли и как огурчика вместе с самими собой сдали на призывном пункте. Фетисов сначала расстроился, но мы ему банку вернули, и он философски махнул рукой – чему бывать, того не миновать.

Трое суток провалялись на деревянных топчанах в ожидании, а потом пришел и наш «покупатель». Вызвали по фамилиям, посадили в автобус и повезли.

Девятое мая. В Москве раннее утро. Травка зеленеет, тюльпаны распускаются. Солнышко. Тепло. Праздник. На душе хорошо и тревожно. Тем не менее, обещания обещаниями, но надо уточнить.

– Далеко едем? – у сопровождающего лейтенанта спрашиваю.

– Внуково, – отвечает лаконично, как спартанец.

– А потом? – продолжаю потихоньку выпытывать. – На юг?

Посмотрел на меня как-то подозрительно, кивнул.

– На юг.

Ну и хорошо. Сели в самолет. Я поближе к лейтенанту. Летим.

– Мы с районным военкомом, считай, друзья, – рассказываю. – Я ему сразу сказал – только в Крыму служить согласен! А если нет – справку возьму, что обмороженный и мать одна пенсионерка. Но он мужик нормальный – сделаем, говорит, южное побережье!

Лейтенант снова посмотрел на меня подозрительно и странно.

– Точно, – кивнул, – южное побережье. – Отвернулся к иллюминатору и вздохнул: – Век бы его не видать!

Ишь ты, думаю, Крым Крымом, а условия, выходит, разные! А может, ему там уже надоело или он больше север любит? Есть люди, которые жару плохо переносят. А мне, наоборот, солнышко нравится, море, фрукты…

Час летим, два, три… Я в иллюминатор – Крым не показался? Облака под нами были плотной пеленой – кончились. Солнце яркое. А внизу все бело! Что такое?! Я снова к лейтенанту:

– Мне военком Крым обещал! – говорю. – Черное море. А там внизу все белое!

– Не в тот самолет сел, – отвечает.

Спартанец хренов!

– Вы же сами сказали – южное побережье!

– Правильно, южное. Только море не Черное.

– А какое?

– И полуостров не Крым.

– А какой?!

Тут уже все остальные – а нас там почти полный самолет, и не все «сознательные» с высшим образованием, даже просто трезвые далеко не все – ка-ак заорут:

– Куда летим, так растак?!

И сразу ясно, что подмосковные ребята все как один хотят служить Родине в Крыму. Лейтенант вскочил.

– Товарищи призывники, успокойтесь! Места очень красивые. Вы таких еще не видели. Условия просто курортные! Питание усиленное! Да и служить-то всего пару суток!

– Не понял! – отвечает народ.

– Ну-у, день-ночь, день-ночь – полярные. Не успеете оглянуться – и домой!

– Што-о-о?! Какие полярные?! Куда летим, мать твою!..

– Чукотка. Но берег южный. Там гораздо теплей, чем на северном. Эх, какие вам спецовочки выдадут! Шикстра класс! Вы таких и не видели. Никто не замерзнет, даже и не думайте! Красота неописуемая! На обед – красная рыба. Ну где еще такое найдешь?! Не пожалеете, ребята, честно говорю!

И у всех все упало. А из самолета не выпрыгнешь.

– Лучше б мы твоего компота нажрались! – говорю Фетисову.

– Я предлагал, – справедливо напомнил он. – А где эта Чукотка?

– Какая теперь разница!

В Москве, как я уже упоминал, травка зеленеет, солнышко блестит, а в Анадыре – снег, ветер, холод! Как на другой планете. Но и там нас не оставили. Из Ил-18 пересадили в Ил-14, и дальше на восток. Никогда меня так далеко не заносило! И главное зачем?! Это вообще не мое направление! К тому же я не пригоден для службы на севере – у меня пальцы рук и ног, нос и уши мерзнут! Я же предупреждал!

Часа три, пока летели, бортпроводница всем настойчиво навязывала пакеты. Какие пакеты?! Мы половину земного шара облетели – никому никаких пакетов не понадобилось. А она не унимается:

– Приземление сложное. Возьмите, пожалуйста!

И что такая настойчивая! Мы как «сознательные» взяли для приличия, исключительно чтобы не обижать девушку, а многие отмахнулись.

Ил-14 перелетел через горную гряду и резко пошел на посадку. Тут уж все сами начали эти пакеты хватать. Она бедная разносить не успевает. Коля, земляк мой и приятель, аккуратно воспользовался сначала своим пакетом, потом моим. Сашка одним обошелся. А я ничего, так справился. Другие – несознательные, их большинство – заблевали весь самолет. У всех резко и сильно заболели уши, кому-то стало плохо. Выползли из самолета, думали, полегчает на свежем воздухе – дышим-дышим, а его нет! Не хватает на всех!

– Не волнуйтесь! – успокаивает сопровождающий лейтенант. – Умереть никто не должен. Просто здесь кислорода меньше, чем на материке. Говорят, процентов на тридцать. И еще чего-то не хватает. Но вы не берите в голову – может, и врут.

Немного очухались, думали, нас автобус заберет. Какой автобус?! Они там на вездеходах ездят, а нас вообще пешком повели.

Пока летали, ходить отвыкли, уши болят, еле плетемся. Растянулись чуть ни на километр. Ведет нас лейтенант вдоль берега какого-то залива и все хочет, чтоб мы колонну изобразили. На черной воде громадные белые льдины, а на них развалились какие-то странные животные – как те, что на обложке шоколада «Цирк» мяч носом поддают. А здесь без мяча, просто на льдинах катаются. Мы к берегу, строй сломался.

– Смотрите! Смотрите! Кто это?!

«Морские львы», – по колонне пронеслось.

Лейтенант нас подровнял и дальше ведет. Вдруг совсем рядом, у самого берега, из воды круглая голова выскакивает, усатая, смешная, смотрит на нас круглыми глазами, удивляется – видно, мы ей очень странными показались.

Мы к берегу. Строй снова сломался.

– Кто это?! Кто это?! Смотрите!

Лейтенант бегает, нас выстраивает. Даже пот прошиб бедного.

– До чего же москвичи народ дикий! – удивляется. – Нерпу не видели! Прямо папуасы какие-то!

Построил, дальше ведет. А над заливом птицы огромные.

– Дикие гуси! – заранее и погромче кричит лейтенант. – Обыкновенные дикие гуси. Видите, как красиво идут – строем, ровненько! Вот и нам так надо!

Что за зоопарк, думаю, куда нас занесло? Может, заповедник какой охранять будем?

Люди стали попадаться.

– Где мы? – кричим, не выходя из строя. – Как это место называется?

«Бухта Привидений»! – прошел по колонне тревожный ропот. Значит, еще и привидения будут!

– А где эта бухта Привидений находится?!

– Если на ту сопку залезть, – снизошел до ответа парнишка школьного возраста в яркой нейлоновой куртке, – можно увидеть остров Святого Лаврентия!

– А зачем?

– Америка, салаги!! – бросил с гордым презрением в нашу сторону.

И по всему строю: «И-е-о-о-о!..» Так далеко никого из нас не заносило!

Ландшафт здесь своеобразный, животные диковинные, а люди какие-то странные. Ходят настороженно, смотрят исподлобья. Из рваных замасленных телогреек точат грязные куски ваты. Шапки какие-то несуразные – одно ухо вдвое больше другого. Если зеки, то почему без охраны, если бомжи, то почему так много? Хотя охрана, вроде, есть, но без оружия и одеты по-разному. Кто, как и положено, в обычной солдатской шинели, кто в спецовке, на ком шапка разноухая, а на ком обычная солдатская фуражка. Но все чистенькие, выглаженные, аккуратные. Гуляют, разговаривают, покуривают. К ним время от времени эти бомжи или зеки подбегают, что-то докладывают и снова спешат куда-то, ссутулившись. Что-то тащат, где-то копают, сарай какой-то строят. Скоро выяснилось, что и те, и другие – наши советские воины-пехотинцы. Те, кто ходят быстро, смотрят исподлобья и одеты в рванье – это первогодки. А та рвань, что на них – это северная спецодежда. И нам такую дадут. То есть нам дадут новую, но они ее у нас отнимут и отдадут свою. И это справедливо, потому что у них ее тоже в свою очередь отняли. А те, кто одет прилично, никуда не спешит, ходит, природой любуется, – это дедушки, дембеля. Им уже армия не страшна и даже в кайф.

Сказали, что лето здесь тоже бывает, но наступит еще не скоро – в конце июля. Тем не менее, форму нам выдали сразу летнюю. А чтобы не замерзли, по плацу стали гонять целыми днями. Прапорщик, правда, хороший попался, заботливый. Только на моржа очень похож. Подойдет к строю, поинтересуется:

– Ну, как дела? Привыкаем потихоньку?

– Холодновато!

– Ну, тогда кросс – пять километров по пересеченной местности!

– А вопрос можно?

– Давай! Спрашивайте, не стесняйтесь.

– Зубы чистить нечем! В магазине паста кончилась.

– Ваши зубы здесь никого не волнуют! – отвечает прапорщик. – Все равно они скоро выпадут. И волосы тоже. Здесь вам не южный берег Крыма! Главное для солдата, чтоб сапоги блестели! Ясно?

– Так точно!

– Щетки, гуталин в магазине есть?

– Так точно!

– Ну, тогда вперед! Пять километров по пересеченной местности, а потом сапоги чистить! И чтоб сияли!

Бегаем, прыгаем, чтоб согреться, уши трем, чтоб не обморозить, лета ждем и к местной жизни приглядываемся. Оказывается, на этой Чукотке даже картошка не растет! И вообще ничего! Ни деревца, ни кустика! Обледенелая экзотика. Правда, трава, сказали, кое-где все-таки появляется. Летом обещали даже сводить на экскурсию, показать.

Странное это место, разговорились мы с Колей как-то после обеда. Из обычных нормальных существ здесь только люди, но и с ними не все в порядке. Остальное – экзотика в стадии метаморфоз. Существа эти – морские львы, моржи, нерпа – не рыба, не звери, а что-то среднее. Живут в воде, а дышат легкими. Не лапы у них и не плавники – ласты. То ли они раньше рыбами были, а теперь в животных превращаются, то ли, наоборот, из животных в рыбу. Трава, которую обещают показать, тоже, говорят, странная – как искусственная. И даже с людьми творится что-то непонятное. Прапорщик наш – он, как мы выяснили, дольше всех здесь служит – до того на моржа похож, что оторопь берет! Мутации какие-то, решили мы с Колей, климат такой. Природа. А против Природы не попрешь. Хорошо, нам служить здесь всего «двое суток». Но проблемы с ушами уже начались и с носами тоже. Чуть защиплет ухо или нос, мы их тут же тереть начинаем, чтоб не обморозить. А это, оказывается, неправильно. Прежде чем тереть, сориентироваться надо на местности. Если ухо в тени – правильно, три его, а если на солнце – ни в коем случае! Воздух разреженный, и солнечные лучи пронзают его без труда, так что, если защипало ухо, которое на солнце, – значит, оно обгорает и надо срочно на него надвинуть пилотку. Поначалу с непривычки путали, и к лету все уже бегали по пересеченной местности и топали по плацу с распухшими красными ушами, носами. Сами краснощекие, и погоны красные – настоящие воины-красноармейцы.

Замполит пригласил нас, «сознательных», к себе на беседу. Посидели, поговорили о том, как сделать жизнь лучше, веселей – не вообще, конечно, а в отдельно взятом батальоне, – прикинули трудности, которые придется для этого преодолеть, и мирно разошлись, довольные друг другом. Перед уходом я ему признался, что попал на Чукотку по ошибке, так как для службы на севере не пригоден – в детстве обморозился. Замполит вздохнул: «Да все мы тут слегка примороженные! А что делать! Долг Родине надо отдавать? Надо! Вот и служим».

Тогда я решил по-другому. Написал рапорт командиру батальона и, как смог, объяснил, что я не пригоден к военной службе на таком далеком севере по причине обморожения. Но главное – Родина на мое обучение затратила больше средств, чем на прочих. Поэтому у меня и долг перед ней больше. И если я буду целыми днями то по плацу, то по пересеченной местности, – не успею рассчитаться. А я не люблю в должниках ходить, а то мало ли что. Долг отдал – и гуляй Вася! Нельзя ли как-нибудь поставить на службу мое образование, пусть и не очень высокое, но и заметно не среднее, чтоб от меня больше пользы было! Владею (правда, с двумя словарями) английским, немецким, знаю несколько слов по-французски, по-итальянски, по-китайски и один, но очень важный иероглиф по-японски. Торжественно обещаю отдать все силы и способности на службе Родине где-нибудь на южном берегу южной части пусть уж, если так получилось, Дальневосточного военного округа.

Через пару недель сообщили, что моя просьба удовлетворена и мне надлежит быть в полной готовности и с вещами у штаба после обеда. Двое нас таких оказалось полиглотов. Второй, Игорь, написал, что владеет английским и французским. Собрали мы вещи и пошли на обед.

– Далеко отправляют? – поинтересовался дед-сержант, заведовавший столовой.

– Батальон осназ! – гордо сказали мы.

– В Озера что ли?

– Да-а! – удивились мы, откуда начальник столовой знает военные секреты.

– Влипли вы, ребята! – сочувственно сказал сержант. Вздохнул и пошел к раздаче. Вернулся с полной миской мяса. – Ешьте лучше! И мяса побольше! Там холодно. И вообще место гиблое. У нас хоть цивилизация, а там вообще ничего!

Проводил он нас, как покойников. Сели мы в вездеход и поехали. Думали, в аэропорт – нет, совсем в другую сторону. Едем-едем, и с каждым километром все жутче становится. Бухта Провидения уже раем представляется. Там, на ее берегах уже и снег кое-где сошел, и живности всякой, хоть и странной, полно, а здесь вдоль дороги снежные стены двухметровой высоты громоздятся. Вездеход идет, как в тоннеле. Впереди евражка бежит, свернуть, бедная, никуда не может. А вездеход все выше и выше ползет. Въехали на перевал. Снега меньше стало. Кое-где голые скалы проглядывают, камни. Бескрайняя горная тундра. То тут, то там какие-то кости, выбеленные непогодами, оленьи рога из-под снега торчат. Вдали таинственно и недобро темнеют кратеры давно остывших вулканов. Мертвое царство. Ни деревца, ни кустика, ни зверушечки! Евражка – и та стремглав к берегам бухты ускакала, только хвост рыжий мелькнул. Лунный пейзаж. И только огромный черный океан за дальними сопками вздыхает могуче и недобро. Вездеход остановился на перевале, и сопровождавший нас лейтенант сказал громко и не без пафоса:

– Здесь кончается Родина! А там, – показал в сторону океана, – начинается противник! Мы на передовой международного фронта двух систем!

Фантастика какая-то! Словно вынесло нас с Игорем напрочь из реальности в какое-то доисторическое прошлое Богом забытой во времени и пространстве планеты.

Второй раз меня армия жестоко обманула!

С горящим факелом

Главное здание музея пребывало во тьме и молчании. Жаркие искры, летевшие по всей России от некогда бушевавшего творческого вулкана, медленно остывали, надежно собранные и охраняемые от неправильного понимания и ложной интерпретации. Великий русский писатель и общественный деятель, неуемный буян и супротивник всему официально-общепринятому Лев Николаевич Толстой, казалось, навечно импринтирован(?) в наше сознание как русский гений, недопонимавший классовой сути развития общества.

Как можно не понимать таких простых вещей?!

Во дворе какие-то люди деловито и неуклюже топтались вокруг сложенного в кучу деревянного хлама, пытаясь развести свой костер. Весело ругались и зубоскалили.

Как бы музей не подожгли, подумалось, за сто метров видно, что пьяные!

Нажав кнопку звонка, подождал. Кто там у него сегодня? На окованной металлом двери засветился глазок. Лязгнул запор.

– Меня тут проверяют время от времени, – пояснил Юра, пропуская меня внутрь.

– Там какая-то пьянь костер разводит, – предупредил его на всякий случай.

– Это пожарники, – успокоил. – Все нормально.

В подвале у него дым коромыслом. Но, как известно, Лев Николаевич тоже буянил в юности. Да и потом тихим нравом не отличался, хоть и перешел на рисовые котлетки. Так что преемственность сохраняется.

– Боря, гегемон, – представил меня Юра и достал из-под лавки здоровенную квадратную бутылку без опознавательных знаков. – Спирт, – предупредил, – неразбавленный. – Налил в мензурку грамм пятьдесят, объясняя, как врач больному, что это нужно выпить сразу. – Штрафная. Иначе с тобой разговаривать никто не будет.

Я спорить не стал. Порядок есть порядок. Это на заводе я обязан за пьяницами следить и напиванию препятствовать. А здесь я сам подшефный, и, если наставник говорит «надо», значит, надо!

– Товарищ игемон, – заплетающимся языком вдруг обратился ко мне совершенно пьяный мурлик, кулем сидевший в тени у стеночки, – когда революцию будем аса… усу…щесвлять? Ситуация назрела. Верхи уже не могут, а низы хотят… Но им не дают!

– Стасик что-то сегодня совсем! – бросил Юра. – Не обращай внимания!

А мне понравилось, что человек даже в таком состоянии проявляет заботу о завтрашнем дне страны.

– В девять ноль-ноль! – сказал ему строго. – Сбор у Призрака. И чтоб ни в одном глазу! А то опять хрен чего получится!

– Поэл, – кивнул Стасик и снова привалился к стеночке.

В центре помещения, похожего на тюремную камеру, под самой лампочкой с самодельным картонным абажуром, оживленный парнишка с горящими глазами рассказывал, как он провел лето. Точнее, они. Сам рассказчик Алик, его приятель Вася, который сидел рядом, и Наташа. Она сидела у самой стены рядом с озабоченным судьбой родины Стасиком, и самодельный абажур затенял их почти целиком. Стасик время от времени отклеивался от стеночки и вставлял свои реплики – то смешил, то раздражал. Пить ему больше не давали, хотя, может, и зря – выпил бы и успокоился. Юра скромно, как гость, сидел у своего стола и помалкивал, что было совершенно на него не похоже. Вдохновенно жестикулирующий Алик в ярком сиянии 100-ваттной лампочки, хоть и в центре комнаты, хоть и в перекрестье взглядов, оставлял какое-то странное, но знакомое впечатление – что-то вроде ширмы, за которой главное. А что – непонятно. Словно конферансье, заполняющий паузу, он, завершая репризу, уже другим, торжественным голосом вот-вот объявит выход известного артиста или сногсшибательный трюк. Но Алик, никого не объявляя, продолжал повествовать.

Приняли еще по мензурке. Я перестал анализировать и принялся веселиться, но не вписался в ситуацию и автоматически был сброшен в отстойник пассивных слушателей.

С сигаретой между пальцами Алик, округляя глаза на резких поворотах сюжета, рассказывал, как они втроем вышли в Белое море на байдарке. Тоже, оказалось, любители высоких широт. И чего понесло?! «Самоубийцы, что ли?» – недоумевали местные жители, пытаясь отговорить от опасной затеи. Но ребята, загоревшись, уже не могли погаснуть. Счастливо избежав беды, они добрались до острова, разбили палатку и жили, как робинзоны. Алик и Вася ловили рыбу, Наташа готовила на костре.

Алик, сразу видно, парень хороший и совсем простой. Неожиданно сделав паузу, искренне удивился, что название и реальный цвет моря находятся в вопиющем несоответствии.

– Совершенно! – объявил он, обводя присутствовавших круглыми глазами, да еще и плечами пожав.

– Это ты верно заметил, – вынырнул я на поверхность разговора, как водяной из тины. – Мутация! Белое море относится к категории морей-мутантов. Так же как и Черное, которое в последнее время сильно посинело и тоже перестало соответствовать своему названию. И даже Красное море сегодня утратило свое отношение к мировому коммунистическому движению.

Алик сбился с ритма и с раскрытым ртом уставился на меня.

– Боря так шутит, – успокоил Юра. – Продолжай!

После очередной мензурки я начал кое-что понимать. Алик явно павлинился перед девушкой, а Юра ему это позволял, бережно охраняя от необдуманных выпадов гегемона. Остальные почему-то поддерживали эту игру. Вася, демонстративно не претендуя на лидерство, краткими репликами дополнял Аликово красноречие. Реплики Наташи были еще более редкими и краткими. Но, когда она говорила, становилось тихо, а в душной атмосфере комнаты будто проскакивали электрические искры. И после ее слов еще некоторое время звучала напряженная тишина. Только Стасик время от времени бухал что-нибудь несусветное, когда ему удавалось на миг отлепиться от стенки. Прислоненный, он, по-видимому, говорить был не в состоянии.

– Хорошие ребята! – сказал я другу, когда мы вышли проветриться. – Завидую! Все им ново, все интересно.

– Ага, – кивнул Юра, застегивая ширинку, – только задолбали уже! Третий час подряд рассказывает!

– Удивительно, что ты это покорно терпишь. А что за девушка? Чья она?

– Алика. Не понял, что ли? Жениться собрались.

– Алик хороший парень. А эта Наташа, кто она?

– Наташа, – как-то странно сказал Юра и замолчал. Выпрямился, посмотрел в апрельское небо, по сторонам. – Наташа, – повторил, – разве ей Алик нужен!..

– А кто? – поинтересовался я не без ехидства.

Юра смерил меня сочувствующим взглядом с головы до ног.

– Не ты.

– А я при чем?! Пусть выходит, за кого хочет! Я ее даже не рассмотрел. Свадьба скоро?

– Сами не знают.

– Не решили?

– Ну-у… Сначала, вроде, решили – давно дружат. – Юра хмыкнул. – А в начале лета у меня с ней роман вспыхнул. Да так, что она и Алика забыла. Ну, мы с ней переспали, а теперь они разбираются. Разобраться не могут.

– Алик знает?

Юра пожал плечами.

– Догадывается, наверно.

– Надо было тебе лезть в их отношения! – осуждающе сказал я.

– Не понимаешь! – он вяло махнул рукой и снова огляделся по сторонам.

Костер в глубине двора полыхал вовсю. Пьяные люди колготились вокруг него с песнями и криками. Сквозь раскрытые форточки в ярко освещенных окнах низкого корпуса напротив неслась громкая музыка.

– Пожарники гуляют! – уважительно сказал Юра. – Эти водку не пьют. Только коньяк. Закусывают шоколадом. Богатые! У них там стереомузыка.

– Вообще-то, пожарные должны гасить огонь, – заметил я. – А потом, откуда у них деньги?! Это же не высокооплачиваемая работа.

Юра неопределенно пожал плечами, и мы отправились в подвал.

«А мы разведе-ом костер на снегу!» – во всю глотку орали пьяные пожарники. Их рев вместе с яркими искрами костра поднимался в ночное небо столицы предвестием отчаянного сумасбродства.

Мы вернулись к ребятам, но оказалось, что Алик уже все рассказал и начинает повторяться. Скоро он и сам это заметил. Да и время позднее. Наташа поднялась и вышла на свет.

Наваждение!!!

Вася быстро подал ее пальто, помог надеть. С благосклонностью принцессы приняла она помощь.

Вот он, гвоздь программы!

Я даже не мог встать, хотя все уже, кроме Стасика, были на ногах. Не в силах оторвать глаз, как прикованный смотрел, не понимая, как это вообще возможно!

Я «узнал» ее! Полумиф-полуреальность – девушка, танцующая на развалинах Персеполя с горящим факелом в руке. Обманчиво мерцающий образ, для которого нет границ во времени и пространстве. Мне он явился из романа Ивана Ефремова «Таис Афинская» и поначалу вызвал недоумение – греки же совсем не такие, подумалось. Потом я решил, что писатель просто наделил свою героиню чертами женщины, которую любил, – пошел на поводу чувств вопреки исторической достоверности.

А через год, словно сошедшая со страниц книги, Таис материализовалась в Москве. На этот раз ее звали Маргарита. А мне как раз предложили должность мастера на нашем заводе. Добросовестный крановщик, я вовремя ходил на работу и с работы, грузы переставлял аккуратно и получку приносил домой. По выходным вместе с женой посещал родственников и знакомых, по вечерам – театры. Нас называли идеальной парой. У нас были понятные цели и реальные планы. Будущее просматривалось вполне определенно и на много лет вперед.

Но явившаяся из азиатских далей Маргарита словно активизировала заложенную в моих генах программу, о которой я и не подозревал. Вдруг оказалось, что такое мое существование ущербно и неполно, что главная часть меня, словно незаконно репрессированная, уже годы томится в глухой камере без права голоса и переписки, и сам я – лишь половина человека – убогий раб обстоятельств, сам того не осознающий.

Словно неземной свет для обитателя серой мглы, даже внешне она была другой. Ее серые глаза в зависимости от времени дня и настроения могли вдруг стать голубыми, зелеными и даже светло-карими! Завораживающая магия живого калейдоскопа! А когда я узнал, что Маргарита гречанка, всерьез повеяло мистикой. И я понял, как зыбок и непрочен мир вообще и мой собственный в частности, если в него вдруг божественной походкой входит девушка с горящим факелом в руке.

По судьбе потянуло запахом гари. Когда мы расстались, многое изменилось. Рука потянулась к перу, перо – к бумаге… Болезнь приняла необратимую форму.

И вот Наташа!

Те же нездешней красоты и пластики движения, тот же пылающий факел в руке. Видит ли его бедный Алик? Она сожжет его и не заметит! Скорее всего, именно из-за нее они отправились в свое рискованное путешествие на байдарке. Повезло – вернулись живыми. А дальше?

Юра пошел провожать гостей, а я, как тупой робот, тяжело поперся за ними, гадая, как история, литература и жизнь смыкаются в реальном пространстве. Нет, это не совпадение, это что-то другое – Таис, девушка Александра Македонского, ставшая после его смерти женой фараона Египта, Маргарита, гречанка из Джамбула… Наташа. Это не совпадение. Это единая сущность. И что теперь? Они все от нее без ума. А для нее одним умалишенным больше, одним меньше – без разницы.

– До свидания! – полуобернулась Наташа и скрылась во тьме.

Туда же под обе рученьки Алик и Вася поволокли Стасика. Еще одна жертва неземного обаяния!

А костер полыхал, искры летели вверх, гремела музыка, и пьяные голоса неслись над ночной Москвой. «Кто ночь раздвигал плечом туды и сюды, тот знает, они почем, такие костры!» – орали под музыку богатые пожарники.

Мы вернулись в подвал. Сели к столу. Двое и квадратная бутылка.

– Да-а-а… – сказал я ошарашено.

– То-то и оно, – буркнул Юра.

Больше рассуждать на эту тему не стали. Приняли по чуть-чуть, только чтобы сбить стресс. Помолчали, думая об одном, но каждый по-своему.

– Ладно, – сказал я. – Веди!

Такие игры!

По ночам в пьяном виде он играет в тюремного надзирателя. Пожарники научили. Они же арестовывают и приводят всех, кто им под руку подвернется. Не дай Бог к ним попасть! Но мне все равно деваться некуда – сдаюсь добровольно. Я странный бомж – без определенного места жительства, но с определенным местом работы и даже общественными нагрузками и подшефными. Заводские знают: где бы я ни был, в положенный час исправно появлюсь на своем рабочем месте. Буду цеплять, отцеплять, ровнять деревянные прокладки, наставничать и еще много чего. Закончится смена – пропаду неизвестно где, и вновь появлюсь и надену спецовку, и снова куда-то исчезну. Никто не знает, где я живу. Некоторые думают, что это – тайна. Вовсе нет, просто я и сам не знаю заранее, куда меня занесет. Сегодня точно у Льва Николаевича остановлюсь, потому что искать другой ночлег уже поздно, а завтра – неизвестно.

Мой адрес – не дом и не улица, а столица необъятного и непонятного государства Москва – огромный странноприимный дом!

И нищий, и бездомный – мы все сюда идем.

Приходим и…

– Встать! Руки за спину! Смотреть перед собой! Вперед марш!

Делаю, как велят.

– Шаг влево, шаг вправо – попытка побега. Прыжок на месте – попытка улета. Присел – пендаля за попытку провалиться сквозь землю!

Это понятно. Идем по узкому ярко освещенному коридору. Обоих слегка покачивает. Но мы уже не друзья, а заключенный и надзиратель.

– Стой! Налево! Лицом к стене!

Подчиняюсь без пререканий. Как знать, глядишь, и такой опыт сгодится когда-нибудь.

Гремя связкой ключей, Юра отпирает окованную металлом дверь, и, получив жесткий толчок в спину, я влетаю в кромешную тьму камеры прямо к высвеченному лучом коридорного света матрасу на полу. Железная дверь, глухо лязгнув, захлопывается. Снаружи звякают ключи, слышится сопение и ругань – ключ выпал из скважины, а пьяный надзиратель никак не может вставить его обратно. Наконец легкий щелчок замка и глухое ворчание за дверью: «Десять лет за антисоветский образ мыслей и за 101-й километр гусей пасти!»

Сегодня приговор построже, отмечаю, – не понравилось, как я на Наташу уставился.

Шаги удаляются и замолкают. Но тут же звонок и глухие удары в наружную дверь.

– Юр, открой! – орут явно нетрезвые люди.

Громкий стук резко открывшейся двери, возня, пыхтение.

– Сюда его! Давай-давай!

Какое-то напряженное топтание и вдруг сдавленный крик:

– Куда вы меня тащите?! Не имеете права! Я что, преступник?

– Разберемся!

– Право у прокурора!

– Ну, мужики, кончайте! Поймите по-человечески! Сил больше не было! Штраф возьмите! Зачем сажать!? У меня червонец с копейками. Отпустите, а!

– Разберемся!

– Комендант, составьте опись изъятого! Так, десять рублей, пятьдесят четыре копейки и ручные часы «Слава». А ты, парень, давай! Не будешь нарушать! Здесь тебе не деревня Зюзино!

– Ну, мужики!

Рядом со скрежетом металлической обшивки по бетонному полу раскрывается дверь соседней камеры, снова возня и пыхтение. Дверь захлопывается, замок щелкает два раза, и вот уже кто-то изнутри колотит в нее кулаками.

– Отпустите! Мне завтра на работу с утра.

– Заткнись и сиди тихо! Будешь хорошо себя вести – завтра утром выпустят, а нет – срок дадут.

– Что он натворил? – спрашивает «комендант» Юра.

– Антисоветчик! Ссал на памятник Фридриху Энгельсу! – и заржали в три глотки. – Разбирайся, а мы пойдем еще кого-нибудь посмотрим, – и затопали к выходу.

Юра закрыл за ними дверь и вернулся к камере с новым заключенным.

– Так, новенький, фамилия, имя, отчество, год и место рождения! Быстро!

– Сразу фамилия! Что я такого сделал?! Другие вон чего – и то ничего!

– Будешь кочевряжиться – тебе же хуже!

– Смолин моя фамилия. Евгений Сергеевич. 1953-го года рождения.

– Вы хоть догадываетесь, куда попали, Евгений Сергеевич? – официальный голос из коридора не предвещает ничего хорошего, и в соседней камере становится тихо. – Нам неоднократно сообщали, что вы систематически и целенаправленно ведете антисоветскую пропаганду. Критикуете наш строй, негативно отзываетесь о руководстве Партии и государства. Вам сделали скидку на молодость, но вы и не думали исправляться. Из сопливого критикана вы превратились в махрового антисоветчика!

– Я ничего не превращался! – испуганно донеслось из соседней камеры. – Никого не критиковал! Че, у нас все нормально. Я доволен.

– А кто говорил, что из-за этих старых пердунов мы скоро все с голоду подохнем?! Все, мол, дорожает, с мясом перебои, продукты пропадают! Это чьи слова?!

– Это… это не я! – испуганно залепетал Евгений Сергеевич. – Я так не говорил!

– А кто так говорил?

– Откуда я знаю?! Мало ли кто! Любой мог сказать. А я при чем?

– Тебе, щенок, советская власть не нравится?! Демократии захотел? Многопартийной системы? Родину готов продать за импортную тряпку! Ты хоть понимаешь, гаденыш, на кого свою письку поднял?! – с гневным пафосом проревела охрана.

– Да я на него почти не попал! – отчаянно закричал «антисоветчик». – В основном на клумбу.

– Ты оскорбил все мировое коммунистическое движение! Страну опозорил!

– Но никто же не видел!

– Родина все видит, слышит и знает! И никто не уйдет от наказания! Дай волю, вы и самого Владимира Ильича Ленина обоссыте!

– Начальник, что вы!? Разве можно?! Ленин – это святое! Что же я, не понимаю? Просто невмоготу стало! Я исправлюсь, честное слово! Я ж не виноват, что в туалет захотел!

– Невиноватых у нас нет.

– Но я же ничего особо вредного не сделал! Я даже сразу и не понял, что это Фридрих Энгельс. Стоит себе мужик – ну, думаю, и хрен с ним! А так я, наоборот, за нашу советскую власть!

– Родина тебя кормила, поила, воспитала, образование дала! Ты перед ней в вечном долгу! Как вы не понимаете?! Мы и так со всех сторон во вражеском окружении, а тут еще свои вредители гадят на каждом шагу! Каленым железом будем выжигать!

Как пугающе быстро мы перевоплощаемся! Как легко нас заставить играть даже в сомнительные игры, только бы роль получше, только бы с привилегиями! Иллюзорное бытие. Утратившие истинный облик и подобие мы ищем себя там, где нас нет, перебирая всевозможные скоморошьи маски своего времени. И, заигравшись, перешагиваем невидимую черту. Кошка играет – мышка плачет. В общем, Смолина надо поддержать.

Я поднимаюсь с матраса и устремляюсь к узкой полоске света под дверью, по пути зацепив что-то левой рукой. Изо всей силы стукнув кулаком по железу, вступаю в это странное действо.

– Всех не пересажаете! – ору во всю глотку. – Россия вспрянет ото сна! Темницы рухнут, и мы вас самих на хер перевешаем!

Увы, проявленная мной солидарность повергает Смолина в ужас.

– Ой, бля, куда я попал!? – скулит он в отчаянии. – Ну, ни за что! Ни за что!

– Ма-а-алчать! – орет охрана. – Ты этого врага народа не слушай! Ему терять нечего! Завтра на Колыму отправляется. А ты еще можешь выйти, если будешь хорошо себя вести!

– Начальник! Я готов искупить свою вину! Клянусь! Я для Родины все сделаю! Я все подпишу! Может, что и ляпнул, когда спьяну! Клянусь, больше этого никогда не повторится! Я и сам ненавижу этих диссидентов проклятых! Они же все на подачки Запада живут и вредят. А мне скрывать нечего. Это Леха говорил про пердунов! Я вспомнил. И что с мясом перебои. А я нарочно поддакивал. Интересно, думаю, диссидент он или нет!

– Ну и как?

– Вроде, нет, но недовольный сильно. И то ему не так, и это. Строит из себя! И мастеру про меня настучал, будто я пьяный на работу пришел в понедельник. А я ни в одном глазу был. Есть в нем что-то такое – не наше.

– А почему сразу не сообщил?

– А я не знал, куда.

– Ладно, молодец, давай рассказывай, что, где, когда! Все подробно.

– Мне скрывать нечего. Честно! Я все расскажу! – клянется Смолин и начинает свое хитровато-бестолковое повествование о трудовых буднях сборочного цеха ЗИЛа и об Алексее Ивановиче Смирнове, который «умный больно – в начальники лезет, а сам еще вчера в своей деревне щи лаптем хлебал».

«Нет, Смолин мне не друг, не товарищ и не брат, хоть мы и сидим в соседних камерах, – тупо разговариваю сам с собой, опершись обеими руками о железную дверь. – Не пойду с ним в разведку».

Длинное и нудное признание Евгения Сергеевича утомляет Юру. Он даже принес из своей комнаты стул и поставил его рядом с дверью, за которой томится Смолин. Но тот, наконец, заканчивает.

– Начальник, меня выпустят? – спрашивает жалобно.

– Выпустят-выпустят, – успокаивает подобревший надзиратель и от души зевает на весь коридор. – А вообще, пиздишь много! Обоих на Колыму! Надоели, козлы! – забирает стул и уходит к себе, бросив на прощание: – Шутю!

Моя рука, скользнув по стене с правой стороны двери, неожиданно натыкается на выключатель. Щелчок. Поворачиваюсь. Прямо на меня, побелевший от негодования, смотрит великий русский писатель Лев Николаевич Толстой! За ним еще один, дальше и по сторонам еще, еще, еще… Господи! Я же столько не пил! Левее и тоже в мою сторону хмурится черный, как эфиоп, Александр Сергеевич Пушкин. За ним другой, но совсем белый!..

В черепной коробке что-то щелкнуло и заскрипело. Финиш. Определив направление, я ринулся к матрасу, рухнул на него и сразу же провалился в гулкое черное пространство.

Весь остаток ночи мне снился поход Александра Македонского, пожар в Персеполе и девушка с горящим факелом на развалинах. Богатые пожарники ходили вокруг и пели странные песни. А потом из-за угла высунулся Смолин с копьем в руке и заорал: «Подъем!»

Хмурое утро встретило запахом гари, то ли от сгоревшей столицы персов, то ли от потухшего костра пожарных особого назначения.

– А этот хрен где? – кивнул я на соседнюю камеру.

– Еще до шести выпустили, – усмехнулся Юра. – Бежал, как заяц по метели. Так и не понял, по-моему…

Повезет не каждому

Советская Армия, вместо того чтобы призвать меня в Крым, дважды обманув, послала куда подальше. Приземлился я на холодном Севере и таком дальнем Востоке, что еще шаг – и на Западе очутишься! Но тогда, конечно, это и в голову никому не могло прийти – Родину сильно любили, а боялись еще сильней.

Место гиблое. Ничего живого вокруг. Лед, снег, скалы и ветер. Горная тундра. Ни деревца, ни кустика! И мы в котловине, чтобы никто не увидел. Рассказали, что раньше, когда собирались воевать с Америкой, здесь стояла армия Рокоссовского, набранная в основном из бывших заключенных. Увидеть их в этой котловине никто не мог, да и страшно было показывать. Сидели и ждали, чтобы потом по сигналу – ура-а-а! даешь Америку! – вернуть Аляску, Алеуты, Калифорнию, захватить Голливуд и начать пропагандировать преимущества социалистической системы. Тогда, после Великой Победы, боевой дух силен был. Но появилась атомная бомба, и самим стало страшно. Тем не менее, с той поры остались у нас постройки и порядки зэковские. Постройки пообветшали, а порядки ужесточились, так, по крайней мере, считают люди, которым есть что с чем сравнивать.

Мишке, моему новому знакомому, в жизни здорово «повезло» – мало того, что он срок отсидел за хулиганку, так его еще и в армию загребли после этого. Угрюмый, но прямой и уважающий правила, подходит Мишка к старику-сержанту и говорит:

– У меня сегодня день рождения. Вроде бы как свободный день положен?

– Молодец! – похвалил сержант. – Хорошо, вовремя напомнил. Значит так: лопату в руки и на уголек! Сутки свободен. И чтоб батареи в казарме – не дотронься!

Здоровенной совковой лопатой кидает Мишка уголек в топку и бурчит про Советскую Армию нехорошие слова. Никто ему не возражает и не мешает – полная свобода.

– Что это тебя не меняет никто?! – удивился я вечером.

Оперся Мишка на большую, черную от угля лопату, вздохнул.

– Не знаем мы своего счастья! – говорит. – Сидел – думал, на зоне плохо, а в армии хорошо будет. Молодой был, дурак! – плюнул в уголь и снова за работу. – Там хоть порядок был, а здесь бардак!

Так что, если Мишка прав, то, можно считать, я тоже свой срок отмотал, причем авансом, и теперь, если что, прошу меня не беспокоить!

Одна беда – не пригоден я для службы в таких холодных условиях. В Уреликах – это на берегу бухты Провидения, где мои земляки остались, – там хоть лето большое, до трех недель иной раз, если с погодой повезет, а здесь его я вообще не вижу! Снова рапорт писать? Но очень уж странная и нехорошая тенденция выявилась – чего я у этой армии ни попрошу, она все наоборот делает!

Вот если бы мы не поспешили продавать Калифорнию, тогда другое дело. Потому как, с учетом отношения ко мне Советской Армии – в смысле, послать куда подальше, – служил бы я сейчас не на холодной Чукотке, а на берегу теплого океана под Сан-Франциско. Вино, фрукты и кино! Да и шпионить оттуда удобней.

Лежу после отбоя, думаю, как быть. И вдруг сон.

Летим мы на вертолете в каком-то ледяном сумраке. Все военные. Офицеры. Человек семь. И я почти рядовой. Как сказал старик-сержант нашей роты, задумчиво глядя на мои новенькие, но одинокие лычки: «Лучше сестра проститутка, чем брат ефрейтор!» Думаю, он не прав. Летим очень низко. Командует нашей группой полковник. Очень серьезный и озабоченный, все что-то по карте сверяет, приборы у него какие-то, никому не доверяет. Наконец вертолет садится на небольшую площадку среди торосов и снежных наметов. Нас там уже ждут. Тоже наши военные. Человек пятнадцать. Какая-то странная техника.

Подбегает майор.

– Лунку пробурили, товарищ полковник, – докладывает. – Точно в соответствии с указанными координатами. Диаметр, как и приказывали, восемьдесят пять сантиметров. Греем, чтоб не замерзла.

– Раскройте! – приказал полковник.

Подошел, посмотрел. Аккуратная лунка в непроглядной толще ледяных масс.

– Минут через пятнадцать должны подойти, – определил полковник.

– А попадут? – осторожно спросил майор. – Диаметр не маловат?

Полковник строго и мудро оглядел окружающих.

– Попадут – будут жить. Не попадут – станут героями!

– Да-а, – вздохнули все с пониманием.

Постепенно из обрывистых реплик я начинаю понимать, что происходит, где мы и зачем.

Оказывается, мы находимся в двух километрах от Северного полюса и ждем нашу подводную лодку. Она вышла из Мурманска и под прикрытием ледяного щита направляется к Америке. Но что-то случилось. Поступила тревожная радиограмма, что у них воздух кончается. Для того эту лунку и выдолбили, чтобы они подзаправились. А моя задача в нее маячок опустить, по сигналам которого они на нее и выйдут.

Опускаю-опускаю, а до отметки на тонком троcике с проводом еще черт знает сколько.

– Какая же здесь толщина льда?! – удивляюсь.

– Здесь-то как раз небольшая, – говорят. – Специально место выбирали. Один километр девятьсот семьдесят четыре метра.

– Ничего себе «небольшая»!

Опустил, наконец, на нужное расстояние. Ждем. Полковник в наушниках и с каким-то прибором. Что-то слушает внимательно, следит за показаниями. И вдруг командует:

– Быстро вытаскивай!

– Есть! – кричу и скорее тащу маячок обратно.

Вытащил, а минут через пять из далеких глубин труба поднимается. Сантиметров тридцать в диаметре. Как в фантастическом фильме. Даже как-то жутковато стало. Полковник вздохнул облегченно и посмотрел на часы.

– Молодцы! – говорит. – Попали. И точно по графику.

И все радостно захлопали. А полковник вертолетчику:

– Неси ключ!

Тот пошел к вертолету. Вернулся с ключом. Отвинтили крышку, и полковник постучал по трубе условным стуком.

– Как вы там, ребята? – кричит.

Оттуда тоже – тук-тук – нормально, мол, живые пока. Служим Советскому Союзу!

– Вы там поэкономней с воздухом! – полковник кричит. – А то мы задолбались уже с этими спецлунками!

А те оттуда:

– Да мы и так одной ноздрей дышим!

И так мне холодно в этом сне стало, так жутко, что проснулся.

Три часа ночи. Казарма спит, лишь двое молодых пол драят. Сап, храп, родные запахи. И так мне хорошо стало! Господи, думаю, повезло-то как! Лежу себе в тепле под двумя матрасами… Нет, один с меня свалился – от того и сон такой холодный. Затащил его снова на себя. Красота! Валенки новые, бушлатик на все пуговички застегнут, шапка – одно ухо вдвое больше другого и тесемочки завязаны. Ну чего еще дергаться?! От добра добра не ищут! Ну, подумаешь, снег сквозь щели в полу наметает – ничего страшного! Больше месяца я здесь, и никто за это время не замерз. Ни один человек! Правда, один застрелился, а двоих комиссовали. Но это же совсем другое дело. Застрелиться и в Крыму можно, а уж заболеть тем более. Абрикосов объелся немытых – дизентерия! Тридцать процентов кислорода не хватает – да и хрен с ними! Семьдесят-то наши – дыши себе! Правильно Мишка сказал – не знаем мы своего счастья! Напишу еще рапорт – а вдруг пошлют на Северный полюс лунки бурить или, того хуже, в подводную лодку законопатят! Как вспомнил, что там воздуха только на одну ноздрю хватает, аж слезы выступили. Господи, думаю, спасибо, что ты меня сюда определил – в мой родной батальон осназ! И жить здесь можно, и служба приличная. Сержант так и сказал:

– Здесь тебе не пехота! У нас войска серьезные. Головой надо думать, а не бегать с красной мордой по пересеченной местности! И погоны смени! Ходишь, как пожарник! Ты теперь войсковая элита – батальон особого назначения! Гордиться должен!

Так я и сделал. Стариков надо слушать. Сменил погоны красные на черные, завязал с беготней, начал гордиться и служить Родине головой.

Не каждому еще так повезет!

Шпионское дело

Боевую задачу мне поставили сложную, но почетную – за американцами присматривать, потому что их тоже заносит. Умудрились у нас под носом на нашей бывшей территории свой ядерный полигон устроить! Совсем оборзели! Мы свои бомбы у себя дома испытываем и никому не мешаем. А если там какая овца или чабан, колхоз или район под облако попали, или их волной сдуло, или школьники больно умные появились – с двумя головами, – так это наша страна и наши внутренние дела, вмешиваться в которые мы никому не позволим! А народ наш сознательный и понимает – если надо, значит надо! Янки же со своими бомбами в Мировой океан лезут, и из-за их испытаний всем неприятности. То японских рыбаков радиоактивным облаком накрыло, то по океану след широкой полосой. Запросто можно вляпаться. Нельзя так с природой! Земляки мои из пехотного батальона бежали здесь на лыжах по пересеченной местности, и Коля рассказал, что прапорщик в Уреликах – вообще! – от моржа не отличишь. Совсем толстый стал, глаза красные, ходит вперевалку и хрюкает – ну точный морж, только в военной форме! И у нас Леша старлей все больше на тюленя смахивает. Наверняка из-за их радиации! Мы все тоже опасаемся – три месяца не мылись, уже чукчами стали, и как бы дальше в кого не превратиться. Рыбу-то из океана едим. Так что мы все как один категорически против ядерных испытаний Соединенными Штатами Америки и другими государствами блока НАТО в Мировом океане. И чуть что – сразу всем докладываем. Всему миру! Чтобы люди знали, кто виноват.

Ну а они, естественно, на нас валят – испытываем, мол, потому, что русских сильно боимся. Чушь какая! Мы совсем не страшные. Старики иной раз свирепствуют, а так мы нормальные.

Освоил я аппаратуру военную, слежу за полигоном и вообще за всем островом. Скоро мне эта Амчитка как родная стала. Людей много знакомых появилось среди персонала полигона – заочных, разумеется. И только я разобрался с их делами, освоился, привыкать стал понемногу – объявляют, что решили этот полигон ликвидировать. «Как же так? – всполошились офицеры-разведчики. – А с нами что теперь будет?!» Мне это тоже не понравилось – нельзя так сразу. Доложил начальнику – он не удивился.

– Слух был, – сказал задумчиво, – но откуда мы знаем, что это не дезинформация? Может, они эту утку нам специально подбрасывают. Следи внимательно! – приказал строго. – Мы должны выяснить, правда это или нет.

Слежу, выясняю. Что-то и в самом деле не так. Непонятно. Из далекого Вашингтона к нам на Амчитку приехал полковник с инспекцией, и через некоторое время заговорили по-другому – вопрос, мол, окончательно не решен и в настоящее время находится в стадии рассмотрения.

А на материке тем временем у скаутов учения начались. Мне работы сразу прибавилось. В национальной гвардии на Аляске – районе, который я курирую, служат местные жители, эскимосы, и время от времени им учения устраивают. Как у нас военные сборы, но похуже. Выдают им снаряжение, сажают на вертолет и выбрасывают в голой тундре. Задача – выйти к определенному пункту в точно указанный срок. Так и называется – испытание на выживание. Капиталистическое общество – волчьи законы плюс расовая дискриминация – эскимосов не жалко. Но с другой стороны – ни стариков, ни начальников. Красота! Иди себе да иди!

Майору доложил: так, мол, и так, идут по тундре из пункта «А» в пункт «Б» и при этом стараются выжить.

– Следи дальше, – приказал. – Потом доложишь, выжили или нет!

И другим интересно, выживут эти скауты или как. А я им, признаться, даже сочувствую, особенно когда себя на их месте представлю. С одной стороны – хорошо: воздух свежий, никто не мешает, а с другой – в ватном бушлате и ватных штанах, к тому же у меня валенки сели, да так сильно, что пальцы жмут (брал – велики были, а сейчас сидеть в них еще можно, а ходить – уже никак). Спят они как – тоже непонятно. Мы ночью только под двумя матрасами и спасаемся! Но ведь еще и под себя надо! Представить только – с четырьмя матрасами по горной тундре двести километров – даже самому смешно стало.

Но скоро выяснил, что никаких матрасов они с собой не несут, а спальные мешки у них из пуха и почти невесомые. Одежда меховая. И вообще, снаряжение у них такое, чтобы удобно было действовать, а не просто выживать. Но самое интересное – климат. К своему огромному удивлению узнал я, что их Аляска по сравнению с нашей Чукоткой – курорт! Оказывается, там гораздо теплее. Почему? Одна широта, находятся рядом, омываются одним морем, а климат разный! При их температурах даже я мог бы там спокойно служить. Почему такая несправедливость?! Крепко я задумался над этим вопросом, и странная мысль пришла в голову – а не играет ли здесь определенную роль некий этно-социальный фактор? Неспроста ведь бытует пословица – «хорошо там, где нас нет». Интересно только, кто ее придумал – мы сами про себя или кто-нибудь про нас. В англо-русских словарях пословицы «хорошо там, где русских нет» я не нашел. Но, может, ее немцы придумали или французы. Может, чехи в 1968-м году или поляки уже после. Да мало ли кого мы могли обидеть за тысячу лет своей истории! Некоторые страны очень злопамятные. Но дело даже и не в этом. Кто бы ее ни придумал, ведь точно сказано. Действительно, хорошо там, где нас нет! Даже в отношении климата. Я уже не говорю о продуктах, одежде, бытовой технике и так далее.

Если бы мы Аляску не продали, было бы там сейчас так же дико и холодно, как на Чукотке? Или, допустим, мы бы им продали не Аляску, а Чукотку – стало бы на Чукотке лучше, или как?

Ну почему, действительно, хорошо там, где нас нет?! Мы же самая великая страна в мире. По размерам и по страху, который на всех нагоняем. У нас была самая великая революция. Мы спасли мир, одержав Победу над фашистской Германией! Мы первыми запустили человека в космос, и он вернулся! И улыбается открытой русской улыбкой. Мы почти сами изобрели атомную и водородную бомбы и много чего еще. Мы перекрываем реки, у нас вместо безработицы уверенность в завтрашнем дне, у нас лучший балет и, говорят, много икры… Но климат холодный, с продуктами перебои, вместо меховой одежды ватная и валенки жмут. Почему?

Почему хорошо там, где русских нет?!

Пока я бился над этой проблемой, сообщили, что какой-то ученый по фамилии Мур собирается плыть к нам на лодке с теплой Аляски на холодную Чукотку с письмами дружбы. Я сначала подумал, что у них первое апреля в июле. Нет. В самом деле. Собирается. Ничего себе, думаю, а разве так можно?! Сам решил, сам собирается, ни у кого не спрашивал, ни с кем не согласовывал. Может, здесь так принято?!

– Ребята, – обращаюсь в растерянности к офицерам-разведчикам, – какой-то американец собирается к нам в гости! Вы его приглашали?

– Как это?! – все удивились.

Я рассказал.

– Чушь! – заявили в один голос. – Этого не может быть. Ты что-то напутал.

– Да ничего не напутал! Какой-то их ученый по фамилии Мур собирается плыть к нам с письмами дружбы. А здесь и плыть-то всего ничего.

– Дело не в расстоянии. Государственная граница! – четко объяснил Толик. – И никто не позволит ее нарушать. Ишь, кот ученый!

– Его погранцы на полпути завернут, – подтвердил Витя. – Кто это ему позволит плыть сюда со своими письмами?! А вдруг там антисоветчина!

Саша Матвиец подошел, послушал.

– Ничего не понимаю! – говорит. – Разве так можно – запросто собраться и поплыть?! Только он не ученый, – поправил. – Это его имя так звучит: «ленид» – Леонард.

– Правильно, – согласился Володя. – Ученый бы до этого не додумался.

– Я такого мудака, как этот ваш Мур, еще не видел, – всласть потянулся Толик на своем стуле. – Так что мне даже интересно.

– Какой он наш?! – дистанцировались мы с Сашей. – Он американский.

– Не шумите! Никто его сюда не пустит, – спокойно сказал Большой Леша, продолжая увлеченно оформлять схему.

У него ответственный момент – заканчивает работу над справкой по системе связи «Белая Алиса». К этой работе Леша относится добросовестно и с увлечением, а к самой «Белой Алисе» даже с любовью, за что товарищи над ним слегка посмеиваются. Достал цветные фломастеры, ватман. Старается. В левом верхнем углу изобразил симпатичную девушку, похожую на Красную Шапочку с конфетного фантика, – Белая Алиса. Посмотреть приятно, хотя и не положено. Леше не до Мура. С Толиком обсуждать эту тему бесполезно – «торпеду ему в борт, коту ученому, и никаких проблем!». Мы с Сашей даже возмутились – нельзя же так сразу торпеду! Надо человека спокойно встретить, арестовать за нарушение государственной границы, отвести, куда надо, хорошенько допросить – выяснить, шпион он или просто дурачок, а потом уже думать, куда отправить – в тюрьму или психушку. Как обычно это делается!

Посудачили мы о «коте ученом», как Толик его окрестил, и забыли. А после обеда, только я из столовой вернулся, влетает начальник разведки, товарищ майор Бубновский по кличке Буба, и сразу ко мне.

– Информация есть? Пограничники сообщили, нам янки какого-то диверсанта засылают! Лодка специально без мотора, чтобы по-тихому пробраться. Маскируется под какого-то ученого. Наверно, потомок белогвардейский.

– Да нет, товарищ майор, – я его успокаивать. – Это не диверсант! Просто, извините, мудак американский! Нашей жизни не знает. Да он и не ученый даже. Зовут его так – Леонард Мур. Собрал тысячу писем дружбы от жителей Аляски и везет нам. Говорит, визит дружбы. И человек, вроде, не молодой – около пятидесяти ему, а не понимает!

– Почему сразу не доложил?! – рассердился Буба.

– Так он же не военный, я думал, и не надо!

Товарищ майор выдал мне по первое число и по второе. Во-первых, докладывать надо сразу! Во-вторых, не надо думать – это не мое дело, а надо, опять же, сразу докладывать!

– Наши бойцы пограничники на ушах стоят – не знают, что с этим Муром делать: топить, арестовывать или встречать хлебом-солью! А ты тут сидишь думаешь! Каждый час информацию мне на стол!

– Есть! – сказал я. – Так точно! – и шмякнул валенком об валенок.

– Следи за ним в оба!

– А за Амчиткой?

– А за Амчиткой – в три! – хлопнул дверью и вышел.

Я циклоп или кто? А делать нечего – служба! Тем более, про Амчитку ничего не слышно, а про Мура новость за новостью. Слежу я за ним и наудивляться не могу – ну ладно, один сумасшедший, а остальные-то куда смотрят?! Приветствуют его инициативу, помогают снарядить лодку, проверяют надежность. Провожать вышли! И не только простые зеваки, а даже кое-кто из официальных властей маленького городка на побережье. А среди них, между прочим, мой знакомый – командир местного подразделения скаутов! Ага! Может, он и правда шпион, этот Мур?!

Иду к майору, докладываю:

– Гребет к нам, шпионская морда!

– Молодец! Следи дальше.

А дальше, хоть мне и не положено, не могу удержаться – думать начинаю. И не как положено ефрейтору батальона особого назначения, а по-своему. Понять не могу, из-за чего, вообще, сыр-бор! Ну, встретят его пограничники, заберут эти письма, скажут, сами передадим, вали обратно. Или приконвоируют к нашему берегу и, может, даже не арестуют и не посадят, а позволят вручить эти злосчастные письма какому-нибудь секретарю райкома по идеологии, у которого их тут же заберет КГБешник. Поговорят о дружбе, устроят банкет, напоят Мура в стельку и отправят домой. В КГБ эти письма изучат и похоронят в своем архиве. Никто никогда их больше не увидит. Эти странные жители Аляски то ли в самом деле не понимают, то ли прикидываются. Ведь никакой нормальный человек у нас эти письма в руки не возьмет – себе дороже! Нет у нас адресатов для писем дружбы, а если где вдруг и заведется – сразу начнут лечить. Мы другая система! И если кто-то что-то везет нам без разрешения – идеологическая диверсия! У нас это каждому школьнику известно.

А Мур гребет! И всем интересно, что с ним будет. Этот маленький Мур в своей маленькой лодочке с веслами, как первый подопытный кролик глобального эксперимента, и на берегах двух континентов люди спешат узнать, как он там! И вообще, можно так или нельзя.

Интерес отнюдь не служебный. У каждого из наших офицеров свое направление и своя тематика. Мур там не значится. Он вообще к военным делам отношения не имеет. Просто интересно, что с ним будет. Однако, вижу, нашим ребятам прямо спросить об этом что-то мешает. Толик время от времени посмотрит на меня, брови вскинет – ну как, мол, там кот ученый плывет? И Володя бросает вопросительные взгляды, и Витя. Даже Большой Леша, который похож на тюленя, и он оторвется от своей Алисы и покашливает вопросительно. Но он же меня и предупредил – поосторожней с Виктором! Из Одессы, где тот служил, сообщили, что Виктор постукивает. Но я-то от себя ничего не выдумываю. Просто рассказываю, что янки вытворяют, и сам наудивляться не могу.

– Представьте, – говорю, – кто-нибудь из нас собрал здесь, на Чукотке, письма дружбы и поплыл с ними к Аляске.

– Да, – подхватил Толик. – Виктор, вот представь, что ты собрал письма и плывешь с ними к американцам…

– Почему это я?! – ни с того ни с сего вдруг взвился Витя. – Сам плыви! Мне там делать нечего!

– Так это же вы с женой ходили в выходной на океан любоваться, дальние берега фотографировать.

– Какой океан, какие берега! – закричал Витя. – Что ты плетешь?! Мы на свои сопки смотрели! И вообще, иди ты!..

– Не хочешь – как хочешь, – пожал плечами Толик. – Я же тебя не заставляю.

Удивительно, почему этому чудаку Муру такое внимание со всех сторон. У него же в лодке ни динамита, ни автомата. По крайней мере, так говорили.

И что в этом визите опасного?

Американские военные самолеты постоянно залетают в наше воздушное пространство – и никакого шума! «F-15 A» шмыг сюда, шмыг обратно. Наши ребята отметили – залетал, мол, во столько-то, и все тихо. «F-111» отмечали, а это вам не планер какой-нибудь, а тактический истребитель, который, кроме прочего, может нести на борту атомную бомбу. Ну залетел, ну вылетел – отметили и гуд бай. «Дельта-Дарт» только вчера задел крылом наше воздушное пространство – это перехватчик. Ему-то что у нас делать?! Кого он здесь перехватывать собирался? И никакого шума. Наши «МиГи» шнырь туда, шнырь обратно – попробуй поймай! А не пойман – нечего и шуметь!

Так мы тренируем друг друга и проверяем бдительность. Мы великие державы и нам положено весь мир держать в напряжении. Одновременно мы как бы взаимообучаемся, чтобы в нужный момент квалифицированно и на высоком профессиональном уровне уничтожить друг друга. Остальным остается только ждать, когда мы сцепимся, чтобы потом уже без оглядки на нас спокойненько обтяпать свои делишки.

А Мур, будто вчера родился, – собрал письма, купил лодку и гребет. То ли он в детстве головкой ушибся, то ли это и впрямь хитроумная диверсия?

Природа, как всегда, оказалась мудрее людей, государств и систем. Не удалось Леонарду Муру даже войти в наши территориальные воды. Туман! Ничего не видно. Сбился с курса и, опасаясь напороться на айсберг, повернул обратно. Но, вернувшись, заявил, что обязательно повторит свою попытку и письма дружбы доставит. И снова я следил за ним в оба уха, докладывал начальнику и рассказывал коллегам-лейтенантам.

Но и вторая попытка не удалась. Северное лето, не успев начаться, кончилось. Погода испортилась, и снова пришлось ему возвращаться. А потом нашлись, наверно, и на Аляске понимающие люди и объяснили ему, что нельзя к нам ни с письмами, ни с подарками и вообще никак нельзя. Больше о нем мы ничего не слышали. Не пришло еще, видно, время для таких визитов. Хотя интересно, как там люди живут и что они написали. Может, и у нас кто-нибудь захотел бы ответить. Что здесь такого?! Военные тайны, если кто их знает, конечно, не выдавать, а просто про жизнь…

Но не положено. К тому же письма пишут на бумаге, которая легко превращается в вещественное доказательство. Так что, если уж кому невтерпеж – пиши на здоровье и прячь подальше. Не пришло еще время для писем дружбы.

Саша Матвиец заскочил.

– Про Мура ничего не слышно?

Покрутил ручку настройки приемника, наткнулся на свою любимую песню и застыл, о чем-то задумавшись.

Night’s in white satin

Never reaching the end.

Letters are written

Never meaning to send, —

тихо зазвучала печальная мелодия.

– Сделай погромче! – попросил Толик.

Мне тоже очень нравится эта песня. Словно про нас и бесконечную полярную ночь над одно шестой частью суши. Словно Земля остановила вращение вокруг своей оси и, как Луна, плывет в космическом пространстве одной стороной к солнечному свету, а другой к марксистско-ленинской идеологии.

Ответный визит

Дурной пример заразителен, и, хотя Леонард Мур до нас не доплыл, решили мы сами к американцам наведаться. А поскольку мы люди скромные, шума из этого делать не стали и писем дружбы не собирали. Но намерения тоже хорошие, дружественные – поближе узнать, какие у них новости на полигоне, как релейная связь на Алеутах работает, где пеленгаторы стоят и прочее. Называется это – маневренная разведгруппа, и возглавить ее предстояло Толику. Старшему лейтенанту Егорову. Попал в эту группу и мой земляк из Голицыно Игорь, с которым мы вместе из пехоты сбежали. И сразу возгордился, заважничал – такое ответственное дело не каждому доверят. Но на всякий случай поинтересовался:

– Старший лейтенант Егоров, он как? Что за человек?

– Толик, – говорю, – мужик нормальный. С ним не соскучишься.

– Это хорошо, – кивает Игорь.

Игоря, надо сказать, взяли в мангруппу в качестве переводчика. Но английский он знает неважно, хоть и написал в рапорте: «владею». «Зато, французским – в совершенстве», – похвастал. Французскому его научила бабушка аристократка, и сам он с завидной твердостью и постоянством демонстрировал аристократические манеры: сидел с прямой спиной, говорил не спеша, в движениях не суетился, а курил, оттопырив мизинец. Тем не менее, все трудности армейского быта принимал спокойно и с мягким юмором. Ни разу я его не видел раздраженным или недовольным. Игорь был одним из немногих, кто собирался поступать в военное училище, но не в абы какое, а в голицынское, где у него даже кто-то из родственников преподавал. «Погранучилища подведомственны КГБ, а это служба в белых перчатках», – любил он лишний раз напомнить, загадочно улыбаясь своему будущему.

Подошел срок. Переодели их всех троих в гражданское, посадили на рыболовный траулер, и вперед – вы плывите, мы вас подождем. Прошли они мимо острова Святого Лаврентия, вежливо обогнули Святого Матфея и дальше на юг, не забывая при этом рыбу тралить. У Игоря портативный магнитофон. Толик командует. Старик Еременко – техническое обеспечение. Никого лишнего и все при деле.

Маршрут знают только три человека: капитан, первый помощник и Толик. Идут они по Берингову морю, шарят по эфиру, что-то записывают, что-то полавливают. И в один прекрасный день Толик вызывает на палубу своих разведчиков. Обозрев в бинокль туманную даль, строго и проникновенно сообщает:

– Мы входим в территориальные воды Соединенных Штатов Америки, и я обязан познакомить вас с секретной инструкцией «А-7».

Младший сержант Еременко сигарету за борт и по стойке смирно. Игорь делает то же самое, даже еще и каблуками щелкнул.

– Бойцы, – говорит Егоров, – мы находимся на острие противостояния двух систем, и каждое неверное движение грозит международным конфликтом. Ежесекундно наша страна ведет напряженную скрытую борьбу с капиталистическим миром. Сегодня мы авангард этой борьбы. Никто, кроме нашего непосредственного начальства, не знает, что мы здесь, и не должен знать. Инструкция «А-7» гласит: «При обнаружении плавсредства с маневренной разведгруппой на борту в территориальных водах иностранной державы и задержании плавсредства представителями вооруженных сил данной державы или береговой охраной все участники мангруппы обязаны покинуть борт вместе с оборудованием». Объясняю простыми словами: если нас обнаружит береговая охрана или военный корабль США, мы обязаны выполнить свой последний долг перед Родиной, как и положено советскому солдату. Надеюсь, – старший лейтенант сурово оглядел своих бойцов, – мы это сделаем достойно!

– Служу Советскому Союзу! – рявкнул Еременко.

– Служу Советскому Союзу! – удивленным эхом отозвался Игорь.

– Есть вопросы? – Толик посмотрел на Игоря.

– Товарищ старший лейтенант, может, я не понял, но товарищ майор говорил только про аппаратуру, когда инструктировал!

– А что он сказал в заключение?

– Остальные инструкции на месте от вас.

Толик подошел к Игорю, посмотрел ему в глаза и по-отечески положил руку на плечо.

– Такие вещи, воин, заранее не говорят, – сказал сурово и проникновенно. – Крепись! Такова наша доля. Ты ведь из пехоты в разведку по своей воле пришел. И правильно сделал. Начальство это оценило. Здесь ты узнаешь такое, о чем в пехоте и не мечтают! Посмотришь дальние моря, чужие берега – это не каждому дано. Инструкция «А-7» на крайний случай. Мы же не будем нарываться. Может, еще и обойдется. Ладно, все по местам! – Толик поднес бинокль к глазам, внимательно всматриваясь в недобрые серые дали. – Пока, вроде, никого.

Игорь в растерянности замешкался поодаль.

– Ты что, молодь гребаная, на курорт сюда приехал?! – цыкнул Еременко. – А ну, вперед!

В радиорубке Игорь надел наушники и снова загулял по эфиру. Еременко завозился со своими проводами и приборами. Заглянул Егоров, полистал свой блокнот, сам настроил приемник на нужную частоту.

– Сиди на этой волне! – приказал. – Будет информация – записывай! – И снова ушел на палубу.

Игорь приступил к записи. Но информация шла с перерывами, и во время пауз, чтобы экономить пленку, магнитофон выключался.

– Ты хоть с ребятами попрощался? – неожиданно спросил Еременко.

– Не-ет, – Игорь поперхнулся.

– Я со всеми корефанами попрощался перед отплытием, – вздохнул тот. – Родным письма послал. Если что, мол, долг свой выполню. Три года назад мангруппа погибла, старики рассказывали. Туман, ничего не видно. Подошли к Кадьяку чуть не вплотную и носом к носу столкнулись с эсминцем! Не повезло ребятам! Зато потом всех наградили. Посмертно. Даже молодого. Хотя с ним столько мороки было! За лебедку уцепился – «Не хочу!» – кричит. Мало, что не хочешь, козлиная морда, ты присягу давал – ключом по башке и в воду. А старик с лейтенантом службу знают – эти сами!.. Хотя, если по-честному, то на хрена бы эти медали – лучше б живым остаться! Правильно я говорю?

Игорь с готовностью закивал.

– То-то и оно. Ладно, пиши. Схожу наверх.

Минут через двадцать заглянул первый помощник, что-то участливо спросил, но в помещение как сумасшедший влетел Еременко и истерично заорал:

– Румянцев! Три минуты на запись! Частота прежняя! Кассету отдашь радисту! И с магнитофоном на палубу! Без фокусов! Ну надо же, бля, влипли! Как чувствовал! – схватил сумку со своими проводами, приборами и выскочил.

Игорь включил магнитофон, достал блокнот, вырвал из него лист и что-то лихорадочно стал писать. Потом свернул и снова написал.

Первый помощник посмотрел вслед Еременке, покачал головой.

– Он что у вас, всегда такой нервный? – спросил Игоря.

Но тот вместо ответа протянул ему сложенный листок и срывающимся голосом попросил при первой возможности отправить письмом по указанному адресу.

Первый пом взял листок, пожал плечами и, ничего не понимая, пошел наверх. По пути развернул записку – «Валерия, любимая, прощай! В эту последнюю минуту я думаю о тебе!..»

«Что за х.!?» – удивился первый пом. Подошел с этим листком к Толику.

– Старлей, что у вас творится? Один бегает, орет как сумасшедший. Другой весь белый, трясется, предсмертную записку написал.

Толик прочитал послание.

– Во ё, какой впечатлительный!

Забрал эту записку и направился к Игорю. А он уже сам навстречу идет. Походка какая-то странная, как у робота. В руке магнитофон, а лицо, как смерть, совершенно белое. Глаза огромные. Будто с того света уже смотрят. Толик даже сам перепугался.

– Да не ссы ты! – говорит. – Пошутил я. Мы еще и в территориальные воды не вошли, – вернул Игорю записку. – Ну, ты что!? Ну! – похлопал его по щекам. – Закури лучше! – дал сигарету: одну в зубы, другую за ухо, спичку поднес.

Игорь затянулся, выдохнул, медленно стал приходить в себя.

– Ну и шуточки у вас, товарищ старший лейтенант! – говорит. – Я уж думал, и правда…

К вечеру он был уже в форме и делал свое дело. И все бы нормально, да Еременко, гад, заставил его пол в каюте драить полночи, мотивируя это тем, что разведчик в последнюю минуту должен думать о Родине, а не о бабах. Козел!

Зато потом все пошло как по маслу и даже лучше.

Берингово море – оно как бы наше с Америкой внутреннее. С севера, запада и востока – Чукотка с Аляской, а с юга – Командоры с Алеутами. И никаких третьих стран. Шастали они по этому советско-американскому морю, рыбу ловили и шпионили по мере сил. Километрах в трехстах от моей родной Амчитки Игорь сделал несколько записей на указанных частотах. Толик послушал, нахмурился.

– Ничего не перепутал? – строго спросил.

– Никак нет, товарищ старший лейтенант! Все, как вы сказали. Информация явно с полигона. Несколько раз слово «Амчитка» звучит.

Толик забрал кассету и попросил всех выйти. Куда-то кому-то докладывал, крутил запись, а утром после очередных переговоров вызвал ребят.

– Рядовой Румянцев! – сказал торжественным голосом. – Командование батальона объявляет вам благодарность за отличную службу!

– Служу Советскому Союзу! – рявкнул Игорь, сияя радостными глазами.

Толик взял его за плечи.

– Спасибо, солдат! Молодец! – сказал проникновенно, и тихо на ушко: – К званию тебя представили! Ну, и нас с Еремой не забыли. Молодец! Так держать!

– А ты, вообще, молоток, хоть и молодой! – тоже оценил Еременко и стал обращаться с Игорем после этого как с равным.

Весь остаток плаванья Игорь провел, как в раю. Даже поправился.

Судно доставило их в бухту Провидения и ушло долавливать свою рыбу. А Толик после эмоционального разговора по телефону подозвал Игоря.

– Румянцев, поздравляю вас с присвоением звания сержанта Советской Армии!

– Ни хрена себе! – с завистью воскликнул Еременко. – Это ты теперь главней меня!

– Спасибо, товарищ старший лейтенант, – смущенно улыбнулся Игорь, – но это ведь вы правильно частоту определили.

– Меня тоже не забыли, – успокоил Толик. – Еременко, позаботься, чтобы парень прибыл в батальон соответственно!

– Бу сделано! – уверил тот.

Обменяли гражданскую одежду на свою армейскую. Еременко у стариков-пехотинцев раздобыл лычки и даже помог Игорю по-быстрому пришить их на бушлат и на гимнастерку.

В батальоне Игорь объявился сержантом. «За мангруппу дали, – завидовали молодые. – Может, еще и отпуск получит. Везет же!» Старики приняли Игоря почти за своего.

А через три дня капитан Хайкин выстроил роту.

– Рядовой Румянцев, три шага вперед!

Игорь сначала замялся, потом вышел.

– На каком основании вы произвели себя в сержанты? – спросил Хайкин.

– Я… это не я. Меня начальство произвело, – опешил Игорь. – Я думал, вы в курсе.

– И за какие же такие заслуги из рядовых сразу в сержанты?

– За успешное выполнение ответственного боевого задания в составе мангруппы.

– Еременко, – спрашивает Хайкин, – чем это вы там отличились в мангруппе? Что-то я не слышал.

И этот гад пожимает плечами.

– Не знаю, товарищ капитан. Ничего особого, вроде, не было. Кассету, правда, одну потеряли. Но мы их с запасом брали.

Кассету они не потеряли. Этот гад ее присвоил и принес мне, чтобы я ему песни американские записал.

– Так кто, я не понимаю, присвоил Румянцеву звание сержанта?

– Товарищ капитан, ума не приложу! Я сам удивился: рядовой, рядовой – и вдруг сержант! Так же не бывает! А он как старший по званию притоварил меня лычки ему пришивать.

– У-у-у, борзой! – зароптали старики. – По-до-жди-и!

– Товарищ капитан, – Игорю от такой подлости аж нехорошо стало, – командир мангруппы старший лейтенант Егоров получил распоряжение штаба о присвоении мне сержантского звания. Он меня поздравил. Спросите его!

– Старший лейтенант Егоров сегодня отбыл в отпуск. А вам, товарищ «сержант», два наряда вне очереди и лычки снять сейчас же!

– Почему так мало?! – вознегодовали старики. – И так молодь распоясалась. Вконец оборзели! Скоро нами начнут командовать!

Но капитан их обрезал:

– Пошутили над парнем. Знаю я Егорова!

– У-у, борзой, ты у нас еще помаслаешься!

Из рая Игорь попал в ад. Сначала его послали на говно, потом по воду, потом в столовую, потом в кочегарку, снова на говно, в столовую… По ночам у него началась активная половая жизнь – часами драил пол в казарме, караулке, клубе… Но Игорь не сломался и не обозлился. Даже манер своих аристократических не растерял. И когда пик его страданий миновал, пришел ко мне, сел – спина прямая, нога на ногу, как на светском приеме, – закурил только что найденный бычок, как дорогую сигарету.

– Да-а, – вздохнул, – со старшим лейтенантом Егоровым не соскучишься!

Записи, которые привезла мангруппа, я прослушал и ничего интересного в них не нашел. Так и сказал майору. Буба засопел недовольно и ушел к себе. А через пару недель говорит:

– Мы новую мангруппу организовываем. Хочешь поехать?

– Я, – говорю, – с удовольствием! Люблю путешествовать.

– На самолете полетите. С метеорологами.

– Отлично!

– Ну, тогда готовься!

А что готовиться, я уже готов!

Гуляю по эфиру, слежу за американцами, как бы они чего не натворили, интересуюсь, как идут дела в Сиэтле, Номе, Анкоридже, слушаю песни и жду самолет.

One way ticket

One way ticket

One way ticket to the moon…

Из-за этих песен я от своего начальства уже второй нагоняй схлопотал. Офицеры просят: «Сделай погромче», ну я и сделал, да так, что стены ходуном.

Dark lady played black magic till the clock stop on the twelve.

She told me more about me then I knew myself.

Бубин заместитель как вскочил, как устроил разнос. Все в свои справки уткнулись, а я один виноватый. Но песня классная! И что интересно, после того разноса я ее больше никогда и нигде не слышал. Странно.

Очередная песня неожиданно оборвалась на полуслове, и вдруг сообщают, что на остров Святого Лаврентия сел наш самолет!

«Что такое?! Как?! Почему?!» – начал было я думать, но вспомнил – не положено, и скорей к начальнику: так, мол, и так, товарищ майор, наш самолет сел на их территории.

Буба глаза вытаращил.

– Что?! Где?! Как?! Почему?!

– Никто еще ничего не знает. Сообщили только, что наш метеоразведчик «Ил-14» приземлился в Гамбелле.

– Мангруппу, выходит, без меня отправили? – спрашиваю с тихим укором.

Он медленно повел головой вправо-влево.

– Не-ет, – сказал озабоченно, – наши все дома. – Подумал-подумал: – Может, из РТП ребята?

Позвонил в радиотехнический полк. Нет, они тоже никаких мангрупп не организовывали.

В чем же дело? Уж не перебежчики ли?!

– Все фиксируй! – приказал майор. – Это дело серьезное. И полный подробный отчет!

Вернулся я на свое место и снова нечаянно думать начал. В принципе, в армии тоже думать можно, только чтоб начальство не знало.

Поскольку на северном побережье Берингова моря мы, главные шпионы, в смысле советские разведчики, никаких мангрупп к янкам не засылали, значит, вполне возможно, эти метеорологи – и в самом деле перебежчики, в смысле перелетчики – предатели Родины! Я в своей жизни ни разу не видел настоящего предателя Родины! С Героем Советского Союза лично знаком – его за переправу через Днепр во время войны наградили, а предателя Родины ни одного не знаю. Интересно бы на них посмотреть! Но даже и представить страшно, если бы наша мангруппа с ними полетела! Они бы, гады, нас янкам сдали – вот, мол, мы вам русских шпионов, а вы нам прописку, квартиры, машины, спецпайки…

«Да, – думаю, – все-таки ходить с мангруппой – дело рискованное».

Но, оказалось, прав Буба: не надо мне думать на рабочем месте. Не мое это дело. У наших ребят и в мыслях не было к американцам бежать – не маленькие, знали, у Родины руки длинные, осерчает – нигде не спрячешься! Мотались они между Чукоткой и Аляской и что-то там разведывали, исследовали, замеряли… То ли силу ветра, то ли скорость звука, то ли смотрели, не появились где летающие тарелки. Янки на них просто помешаны – то здесь, то там, говорят, видели. А мы – ни разу. Может, мы их сами запускаем? В общем, занимались ребята своим делом, и все шло нормально. А потом, может, выпили по чуть-чуть, может, в преферанс заигрались, черт их знает, и не заметили, как метеоусловия, за которыми они и должны были в первую очередь наблюдать, вдруг резко изменились. Задул сильный западный ветер и стал теснить их на восток. Да так, что они и не заметили, как на Западе очутились. Скорее домой – а никак! Лобовой ветер удвоил расход горючего. Болтаются над океаном – и ни туда, ни сюда. А погода все хуже, ветер все яростней. Дождь, снег, стихия воет и свистит, не поймешь не только, где запад, где восток, но и пятый океан с Тихим перепутались. Внизу острова. Много их. И сам черт не разберет в такую погоду, чьи они. Одни раньше нашими были – потом стали американскими, другие были японскими – стали нашими. Все так быстро тусуется! Может, у них карта старая была, может, они с перепугу вообще запамятовали, чей он – остров Святого Лаврентия, тем более что родного берега уже не видно, а горючее на исходе. Вот и сели. А уже когда сели, поняли – не наш!

В Гамбелле ЧП – русские прилетели! Народ отовсюду бежит на них посмотреть. Мужчины, женщины, старики… Взрослые детей с собой тащат, дети – собак, чтоб и им русских показать. Давно мы не были на этом острове – вот народ и соскучился. Весь остров сбежался, а потом и с материка любопытные потянулись, благо погода начала восстанавливаться.

Ну, думаю, сейчас наших ребят под белы рученьки и в кутузку. И снова ошибся. Никто их не арестовывает и не ведет на допрос! Удивительно! Из Нома корреспондент местного радио приехал, прямой репортаж ведет. Не понимаю!

Майор вошел в нашу комнату, взял свободный стул и подсел ко мне.

– Ну, как они там?

– Сидят, – говорю, – товарищ майор, в самолете.

– Правильно! – одобрил Буба. – А американцы что?

– Не арестовывают! – удивляюсь. – Зовут в гостиницу!

Майор нахмурился.

– В ресторан зовут встречу отметить! – не могу скрыть своего изумления.

У Бубы даже пальцы побелели, как он в стул вцепился.

– А они?!

– Сейчас… Плохо слышно. Ага! Говорят: не пьют на работе!

– Молодцы! Правильно себя ведут! – похвалил Буба. – А американцы?

– Смеются, товарищ майор.

– Почему?

– Говорят, русских, которые не пьют, не бывает.

– Этот Гамбелл – глухая провинция! – возмутился Буба. – Откуда они знают, пьют или не пьют?! Там русских уже сто лет не было! Может, они вообще евреи!

А в Гамбелле праздник. На аэродроме полно народа. Телевидение, газетчики и просто любопытные. По нескольким каналам идет прямой репортаж вперемежку с песнями. Бубе и это интересно – разведчик!

– А о чем они, интересно, поют? – спрашивает.

А поют они:

Welcome to the hotel California

Such a lovely place, such a lovely face…

– Добро пожаловать в гостиницу, – перевожу. – Прекрасное место.

– Чувствуешь, какая пропаганда! – Буба даже подскочил на стуле. – Вроде бы шуточки! А наших ребят потом КГБ затаскает! Записывай все подряд! – приказал. – И все записи хранить до особого распоряжения! Все подряд! – повторил. – Ничего не стирать! У них, видишь, и песни со смыслом. Тонко работают!

– Подряд – может пленки не хватить, – говорю осторожно.

– Пленки сколько надо, столько и принесут! – сурово сказал майор. – Вся информация об этом самолете должна быть зафиксирована и сохранена! Ясно?

– Так точно.

Назаписывал я пять здоровенных катушек – что надо и что не надо. Еще принесли целую охапку. Мне даже дурно стало. Их же еще надо переписать на бумагу, да на двух языках! Больше, чем «Война и мир», получится! Я до конца службы не успею! И главное зачем?! Там же много ненужного! А мне еще и за Амчиткой присматривать, и ребятам офицерам последние американские новости рассказывать.

Пригорюнился я над этими кассетами – как быть?! А в батальоне переполох. Солдаты носятся как сумасшедшие, территорию убирают. В чем дело?! Офицеры строят различные предположения, а Буба что-то знает, но молчит. Приказал только, чтобы у всех на столах был порядок.

Ближе к вечеру, когда офицеры уже начали расходиться, врываются мои корефаны, оба Саши из Благовещенска и Биб, и давай столы сдвигать, один на другой ставить, а на них еще и стулья.

– К нам едет генерал! – шепнул на ухо Саша Белов.

Разобравшись с мебелью, ребята принялись пол драить. Причем на совесть, а не абы как. Биб тряпкой повозил-повозил и сразу устал. Не успевает за ребятами. Они его послали маленькую комнату мыть, а он там в тишине на стол завалился и уснул. Сашки вдвоем моют. Закончили, пошли в маленькую.

– Биб, кончай угорать! Совсем приборзел! Нам еще коридор мыть.

Растолкали его. Поднялся Биб, вздохнул, улыбнулся виновато, тряпку в руки и давай возить обреченно. Физиономия примятая, с синими пятнами. Вымыли они комнаты, коридор, столы и стулья расставили по местам и ушли. А я как прикованный к острову Святого Лаврентия – слежу, что дальше будет.

Наши из самолета не вылезают, а американцы, вместо того чтобы их арестовывать, сувениры тащат. Обмен завязался монетами, сигаретами, значками и прочей мелочью. Но в отель все равно заманить не удалось. Так и ночевали в самолете.

Всю ночь информацию ловил и записывал. Утром голова гудит, а батальон совсем свихнулся – разведчики, как паршивая пехота, с песней маршируют по плацу! Наверное, специально вывели, чтобы гаркнуть на всю Чукотку: «Здравия желаем, товарищ генерал!» А он задерживается. Обеденное время подошло. И только солдат распустили, два вездехода несутся на всех газах. У трибуны остановились. Вышел генерал, сопровождающие офицеры. Им навстречу наш комбат, начальник штаба, начальник разведки и замполит – выбрит, выглажен и ни в одном глазу. Генерал козырнул небрежно, поздоровался, что-то спросил у подскочившего к нему Бубы и прямиком к штабу. Остальные за ним. Мы все живо по своим местам и изо всех сил напряженную работу изображаем. Буба рядом с генералом бежит, дорогу показывает, что-то объясняет. И вся эта многозвездная толпа прямо к моему столу. Буба шустрый, бочком прошмыгнул вперед.

– Кассеты с самолетом! Быстро! – шипит.

Я ему всю стопку – прямо в руки. Он ее хвать, ловко так разворачивается, прямо как в кино, и генералу, как хлеб с солью, преподносит.

– Вот, товарищ генерал! Здесь все подробно. Я лично проследил.

– Только они еще не переведены, – говорю на всякий случай.

Генерал на меня даже не взглянул. Сграбастал кассеты, передал сопровождавшим, и ни «спасибо», ни «пожалуйста» – повернулся и вышел. Ну и я ему тоже в струнку не вытягивался и честь не отдавал – специально шапку снял на тот момент. С видом медведя, которого до весны разбудили, генерал покинул штаб, десяти минут в батальоне не побыл и уехал. Ребята стали обсуждать генерала – то ли он какой-то непроспавшийся, то ли неопохмелившийся, а я стою и счастью своему не могу поверить – кассеты-то уехали! Не возиться мне теперь с ними! Красота!

Скоро и ситуация с самолетом разрешилась. Американцы никого не арестовали! Самолет заправили и отпустили, а метеорологам этим еще и сувениров понадавали.

«Ил-14» благополучно взлетел. Без происшествий преодолел незначительное воздушное пространство между континентами и невидимую, но внимательно охраняемую границу между государствами, плавно сел на родной аэродром…

И как сквозь землю провалился. Больше о нем никто ничего не слышал.

Биб

В батальоне тихая радость – Шевкова нашли. Он пропал несколько месяцев назад, и никто не знал, где он и что с ним, но уже и тогда молодые радовались – сволочь был еще та и садист. Скорешились они, несколько стариков, и издевались над молодыми в свое удовольствие. Браги напьются, и понеслась: первый взвод – вспышка слева, третий взвод – вспышка справа, второй взвод – отбой! И второй взвод сапогами по лежащим – быстрей, быстрей. А потом первый взвод по второму и третьему, а потом третий по первому и второму. И с каждым разом все быстрее и злей – отставших бьют и вообще всех, кто чем-то не понравился. И так до часу до двух ночи. Двоих, рассказывали, комиссовали после их побоев. И вдруг Шевков пропал. Не стало его.

«Хоть бы замерз где! – молили Бога молодые. – Или караульный пристрелил пьяного! Или в Провидении зарезали! Только б не вернулся!»

Поискали его, поискали – никаких следов. Ни в батальоне, ни в Уреликах, ни в Провидении. Словно растворился. Сам собой возник слух, что его молодые убили за издевательства, а тело надежно спрятали. Старики насторожились, и в батальоне на какое-то время стало потише.

И вот Шевков нашелся. Он лежал рядом с дорогой на Урелики. Когда снег начал потихоньку стаивать, его и обнаружили. Сохранился неплохо. У нас тут все хорошо сохраняется, что надо и что не надо. Только губы у него распухли и посинели, и от этого он стал походить на вурдалака. Жутковатое зрелище.

Со стороны батальона к расследованию привлекли одного из молодых по фамилии Бригадир. Удивительный человек! Когда он в строю, в роте истерика – будто Гулливера призвали в лилипутскую армию. И сам Бугор стоит – физиономия смущенная, неловко, что он такой большой, а народ вокруг такой мелкий. И народу не по себе. Особенно старикам – на молодого приходится снизу вверх смотреть. Не должно так быть! И офицерам как-то не по себе. Ни о чем серьезном перед таким строем начальство говорить не может. И вообще, он своим видом тревожит всех нас, как представитель другой расы, неизвестного вида гомо сапиенс, от которого не знаешь, что ожидать. И чукотский климат здесь ни при чем. Его из Благовещенска таким призвали. Однако привлекли его к расследованию не за рост, а за то, что до армии он успел поработать следователем в милиции. Но не испортился. Отличный парень. И вообще, я пришел к выводу, что в Благовещенске неплохой народ живет. Оба моих новых корефана Саши тоже оттуда и тоже отличные ребята.

– Ну, и к какому выводу пришли? – спросил я Бугра, осмотрев сделанные им фотографии мертвого ефрейтора-вурдалака.

– Насильственных следов смерти не обнаружено, – сказал он. – Наверное, пьяный был, пошел за чем-то в Урелики и по дороге замерз.

– Значит, версия с убийством отпадает?

– Да, – кивнул Бугор, – эта отпадает. Но другая подтверждается.

– Какая?

– Что Бог есть и все видит. Даже то, что творится на Чукотке.

То, что Бог есть и видит, что творится в батальоне, это хорошо – замполит наш совсем спивается. Но таких, как Шевков, у нас еще несколько, и они пока живут и свирепствуют.

За месяц до моего появления в столовой сделали брагу, нажрались и устроили тотальный мордобой. Специально в воспитательных целях – чтобы молодым служба раем не казалась. А на этой неделе ДПЧ обнаружил кан с брагой на пеленгаторе. Она еще не забродила как следует. Конфисковали. Но наверняка этот же самый кан уже снова где-то в укромном месте стоит.

В самой службе ничего плохого нет. И когда мы ее несем, то еще как-то на нормальных солдат похожи в нормальной армии. А когда служебные обязанности заканчиваются или забрасываются – старик раскрепощается, а молодой съеживается.

В одиннадцать, как положено, отбой, свет гаснет, казарма погружается в сон. ДПЧ, заглянув, наблюдает неукоснительное соблюдение устава и, довольный, уходит. Я появляюсь в казарме после двенадцати – спектакль уже в полном разгаре.

Взвод молодых выстроен в шеренгу. Тянутся по стойке «смирно», одеты наполовину – нижнюю. Перед ними с важной физиономией вышагивает младший сержант Левченко. Остальные со своих коек наблюдают. Все, вроде, по уставу – старослужащие наставляют новобранцев. Причем круглосуточно.

– Ну что, молодь гребаная, как сейчас на гражданке? – с интересом спрашивает Левченко.

– Нормально, – неуверенно отвечают молодые, не зная, чего ожидать дальше.

– И чем вы там занимались? Нам интересно, что за смена пришла. Можно из вас настоящих воинов сделать или вы все маменькины сынки. Водку-то хоть пить умеете, или только газировку?

– Водку, конечно… Умеем…

– Может, вы такие орлы, что уже и девочек успели потрахать? Да и не по одной? Вот ты, Морев, сколько девочек трахнул?

– Я не помню, – опасливо бурчит Морев.

– Две? Три? Пять? Десять? Сколько? – допытывается Левченко.

– Не помню. Я не считал.

– Во как! Значит, без счета, – разводит руками сержант. – Посмотрите на этого полового гиганта! – обращается к публике, на глазах превращаясь из благожелательного наставника в оскорбленного турецкого султана, в чей гарем проник рядовой Морев. – Пока мы гнили на этой долбанной Чукотке, давились синей картошкой, замерзали в стужу, охраняя рубежи нашей Родины, этот гад наших девочек трахал без счета!

Старики даже привстают на своих койках, чтобы получше рассмотреть этого негодяя Морева.

– У-у, гад! – зловеще гудит казарма.

И по морде.

Действие второе. Те же и Морев с разбитой губой.

– Рядовой Глазко!

– Я.

– Значит, пока мы Родину защищали, ты на гражданке наших девочек трахал?

– Никак нет, товарищ младший сержант! – бойко отвечает Глазко. – Разве можно! Они вас ждут. Мы их сами не трогали и другим не разрешали.

– Слыхали?! – растерянно поворачивается Левченко к публике. – Это что же творится?! Мы здесь последнее здоровье теряем, гнием заживо! Кислорода не хватает! Сгущенки не хватает! Мы отсюда импотентами вернемся! – и, взывая к справедливости, свирепеет до покраснения. – Наши девочки тоскуют! Им, бедненьким, трахаться надо, а не с кем! Они страдают! А этот козел – сам не ам и другим не дам!

– У-у, гад! – гневно гудит казарма.

И по морде, и по морде!

Действие третье. Те же, Морев с распухшей губой, у Глазко из носа идет кровь и под глазом наливается спелым цветом фингал.

– Рядовой Ю! Бубон на хую! Чем на гражданке занимался?

– Мы лук выращивали, товарищ младший сержант.

– А девочек трахал?

– Работы очень много было, товарищ младший сержант! То прополка, то поливка, то погрузка, то разгрузка… Уставали очень.

– И это наша смена! – ужасается старик, обхватив голову руками. – Кого прислали?! Кто будет Родину защищать?! Это же не воины, а толпа мудаков! Как их перевоспитывать?!

– Масла-а-ать! – грозно гудят старики с коек. – Маслать!

– Мы здесь загибаемся, жизнь проходит, о доме вспомнишь – слезы на глаза наворачиваются, а тут еще ты со своим луком!

– Это он, гад, нарочно! – гудят старики. – На зло нам.

– Ты что, и правда нарочно? А-а?!

– Никак нет, товарищ младший сержант, – витамины!

– Арбузы надо выращивать, мать твою!..

И по морде.

Напряженная воспитательная работа с новобранцами о взаимоотношениях полов, сельском хозяйстве, науке, политике – обо всем, что интересно солдату, добросовестно ведется каждую ночь. Так что наш замполит может спокойно пьянствовать, чем он и занимается.

На прошлой неделе с пристрастием обсуждали странный, на взгляд всей казармы, поступок Джордано Бруно. Пришли к выводу, что он дурак. Какая, хрен, разница, что вокруг чего вертится! Самый умный, что ли?! Кто главней, вокруг того все и вертятся, ежу понятно! А если ты не главный – слушай и говори: «Есть! Так точно!» А то начал выпендриваться! Вот и поджарили. Правильно сделали!

Так и постановили: Галилей и Коперник умные, а Бруно – дурак. «Умные на костер не ходют!» – веско завершил дебаты каптерщик Петренко. И, казалось бы, можно спать. С наукой все ясно. Как бы не так!

В три часа ночи вдруг вспыхнул философский спор о том, что было бы, если бы на голову Исааку Ньютону упало не яблоко, а груша или кокосовый орех! Воины с большим интересом отнеслись к этой теме, включили свет и начали обсуждать. Много неожиданных вещей прозвучало, но вывод последовал варварский. По мнению старослужащих батальона особого назначения получалось, что для стимуляции научного и технического прогресса необходимо ученых бить по головам. И неученых тоже. Увидел: человек задумался – и по голове!

Но меня подкосило другое.

В казарме бывают часы, когда и поспать можно. Важно только, в какой ситуации очутишься, когда проснешься. И здесь главное – понять, что происходит, и успеть подготовиться. Потому как иной раз у нас происходят вещи запредельные. Просыпаюсь как-то от странных звуков. Четыре часа ночи. В казарме полумрак, на редкость тихо. Огляделся. Через проход и тоже на третьем ярусе один из молодых, приподнявшись на кровати, выпучил глаза и как-то странно водит головой. Что это с ним, думаю. Может, лунатик? Но он вдруг начинает корчиться. Нет, думаю, наверно, эпилептик. Как же это его в армию призвали такого?! Интересно! Я ни разу не видел эпилептических припадков. Но если он с третьего яруса брякнется, то наверняка покалечится. Я тоже приподнялся и уставился на этого типа. Жду, что будет дальше. А он уже извивается, глаза безумные из орбит лезут, рот раскрыт. И какие-то странные звуки издает. Словно пытается что-то сказать, но не ртом, губами и голосовыми связками, а всем телом. Что-то странное происходит с человеком, а что – непонятно. То ли он увидел, что я на него смотрю, и тоже повернулся в мою сторону, чтобы что-то сказать или попросить о помощи, то ли он в своем странном состоянии вообще ничего не видел и не понимал – трудно сказать. Двое нас бодрствующих в спящей казарме – даже дневальный прикемарил. Не могу я понять, что творится с человеком! Может, в его тело злостные космические пришельцы вселились! Жду, что будет дальше.

И дождался.

Вонючая теплая волна хлестнула мне в лицо и накрыла с головой по пояс. Я даже представить не мог, что простой советский солдат может блевать на такие расстояния!! А он еще и еще! Но уже не достал.

Если вас никогда не облевывали, вам не понять. Омерзительнейшее ощущение, когда чужая блевотина стекает по лицу, груди! И до смерти обидно – ну почему в меня?! Полно народа вокруг, и гораздо ближе лежат, причем большинство внизу, что намного удобней – блюй на кого хочешь! Так нет, сволочь, через весь проход, да на такой же высоте!.. Правильно старики говорят – таких надо маслать! Скорее всего, этот придурок сухой картошкой обожрался, хотя даже самому тупому ясно, что ее нельзя много есть. Но таким баранам, как этот, лишь бы брюхо набить!

Испытав сильнейший стресс, ушел я из казармы насовсем. Оборудовал себе ночлег на рабочем месте. Самый большой Лешин стол облюбовал себе под кровать. На ночь обставляю его рефлекторами – никаких матрасов не надо. И утром хорошо – постель не застилать.

Тихими вечерами, когда офицеры в своем ДОСе, солдаты в казарме, а на ПЦ и пеленгаторах идет круглосуточное боевое дежурство, можно и музыку послушать. Хорошие у американцев песни, а у нас слышимость. На том берегу есть маленький город Ном, а в нем аж две радиостанции. И все мы здесь: штатские и военные, офицеры и рядовые, разведчики, пехота, пограничники и моряки на северном побережье Берингова моря – любим американские песни, хоть и не положено, записываем их и развозим пленку по всему Союзу, чтобы и дома слушать.

If we make it through December

God plans inner warmer time, I know.

It’s the coldest time of winter

And I shiver, when I see the falling snow, —

донеслось с другого берега.

Вот уж, действительно, про нас песня! Нам бы, советским воинам-первогодкам, декабрь пережить, а дальше легче будет. И вообще, как я заметил, у американцев много песен про нас. Хотя, казалось бы, откуда они знают, как мы здесь живем и чем дышим? Удивительно! Американские песни помогают советским воинам выживать в Советской Армии!

Но не всем.

День начался, как обычно. Офицеры – кто корпел над своей справкой, как добросовестный Леша, кто глазел по сторонам, кто курил. Все было спокойно. Приближался обед. И вдруг что-то случилось. Словно шелест какой-то прошел в нашей разреженной кислорододефицитной атмосфере. Потом офицеры побежали на улицу. Тут же в приоткрытую дверь заглянул Саша Белов.

– Биб застрелился! – шепнул и исчез.

Он застрелился прямо перед штабом. На своем боевом посту. Поставил автомат на очередь, упер его прикладом в землю, навалился на дуло и какой-то щепкой надавил на курок. Ему прошило левую сторону груди тремя пулями. Это случилось совсем рядом, но мы даже не услышали выстрелов.

Ни для кого не было секретом, почему он это сделал. Все всё знали. Два месяца его систематически избивали и не давали спать. Он пытался вздремнуть при любой возможности, иной раз даже в самых неподходящих условиях и позах. За это избивали еще сильней. Он постоянно ходил в синяках, как сомнамбула, с трудом передвигая конечности, и уже не мог выйти из этого круговорота служебных обязанностей, унижений, побоев и бессонницы. Реальность стала принимать какие-то новые странные качества.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.