Даниэла Стил

Верить в себя

Все придет к тебе, если душа твоя будет чиста. Дао дэ Цзин

Этот роман я посвящаю моей матери Норме, которая не прочла ни одной моей книги, но – смею надеяться – все равно гордилась бы мною.

Моя книга – о сложных взаимоотношениях между матерями и дочерьми, об упущенных возможностях, о добрых намерениях, которые ни к чему не привели, а также о любви, которая неизменно торжествует, какой бы скверной ни была – или казалась – ситуация.

Сама я потеряла мать, когда мне было шесть лет. Нет, она, к счастью, не умерла, но я лишилась всего, что было связано в моих тогдашних представлениях с материнской любовью и заботой. Никто больше не расчесывал мне волосы по утрам, чтобы в школе я не выглядела неряхой, и это было очень грустно. Только с годами мы обе начали понимать друг друга, хотя были совсем разными – как и наши взгляды на жизнь. Впоследствии именно это и стало причиной множества разочарований, но мы не оставляли попыток узнать друг друга лучше.

Этот роман я посвящаю матери, которую мне всегда хотелось иметь, – матери, которая когда-то пекла мне блинчики и готовила фрикадельки по-шведски. Той матери, какой сама Норма хотела быть даже после того, как ушла. Той матери, которую я любила, которой сострадала и которую простила, ибо в конечном итоге именно Норма научила меня, как стать такой матерью, какой я в конце концов стала. Так пусть теперь Всевышний улыбнется тебе, мама, и приблизит тебя к Своему престолу, и да обретешь ты радость и мир.

Я люблю тебя, мама...

Д. С.

Глава 1

Тихое и солнечное ноябрьское утро медленно вступало в свои права. Кэрол Барбер оторвалась от экрана компьютера и, откинувшись на спинку кресла, устремила взгляд на деревья в саду своего дома в Бель-Эйр. В этом большом, отличавшемся несколько хаотичной планировкой особняке она жила уже пятнадцать лет. Стеклянная стена переоборудованной под кабинет оранжереи выходила на фонтан, окруженный кустами роз, которые Кэрол когда-то посадила здесь. В неподвижной воде декоративного пруда отражалось чистое голубое небо.

В доме тоже царили мир и тишина, но на душе Кэрол было совсем не безоблачно. За прошедшие полтора часа она не прикоснулась к клавиатуре, и это серьезно ее беспокоило. Наконец-то она решила взяться за написание книги, но застряла серьезно и безнадежно, практически едва начав писать. Это был ее первый опыт подобного рода. И даже вся ее долгая и успешная карьера в кино, на что она очень надеялась, ничем не могла ей помочь – книга не шла.

Раньше Кэрол тоже пробовала писать, но свои короткие рассказы она никогда не публиковала. Тем не менее она считала, что написать книгу ей вполне по силам. Однажды она даже написала сценарий. Кэрол и ее покойный муж Шон всегда хотели сделать фильм вместе, но, к сожалению, дальше разговоров и планов дело не пошло. Оба они были слишком заняты своей основной работой и не имели ни одной свободной минуты для других проектов.

Шон был известным продюсером и режиссером-постановщиком, а Кэрол – актрисой. И не просто актрисой, а кинозвездой первой величины. Слава пришла к ней рано – после первого же фильма, в котором она снялась в восемнадцать лет. Два месяца назад ей исполнилось пятьдесят. Почти тридцать лет она плодотворно и успешно работала в кинематографе и лишь в последние три с небольшим года почти не снималась. Это было ее собственное решение. И хотя Кэрол по-прежнему оставалась ослепительно красивой, возраст все же сказывался – интересных ролей уже не было, а размениваться на ерунду она считала ниже своего достоинства.

Сниматься она прекратила, когда тяжело заболел Шон. После его смерти Кэрол два года путешествовала, подолгу живя то в Лондоне, то в Нью-Йорке у своих уже взрослых детей. Кроме того, Кэрол участвовала во многих общественных движениях и проектах, касавшихся главным образом прав женщин и детей, что, в свою очередь, подразумевало частые поездки в Европу, Китай и некоторые страны Африки и Азии. Несправедливость, бедность, политические преследования всегда вызывали у Кэрол негодование и протест, и она не жалела себя, бросаясь на защиту несчастных и обездоленных. Свои впечатления от поездок Кэрол аккуратно заносила в свои записные книжки-дневники, надеясь, что они помогут ей в работе над будущей книгой.

Кроме этих записей, Кэрол вела еще один, сугубо личный, не предназначенный для чужих глаз дневник, каждая строчка в котором дышала горечью и страданием. Она начала записывать свои мысли и чувства за несколько месяцев до смерти мужа и закончила сразу после его кончины. Ей казалось, что эти записи вряд ли войдут в ее книгу, но Шон, с которым она часто говорила об этом даже в его последние дни, считал иначе. Ему очень нравилась сама идея книги, и он не уставал торопить Кэрол с осуществлением этого ее проекта. Увы, за книгу она взялась только через два года после его смерти, но никакого особого прогресса не добилась, хотя работала над ней уже несколько месяцев.

В чем причина, Кэрол не понимала совершенно искренне. Ей всегда казалось, что роман – будь он художественным или отчасти документальным произведением – поможет ей высказать свою точку зрения на вещи, которые были важны лично для нее. Кроме того, Кэрол хотелось заглянуть в себя глубже, чем позволяло ремесло актрисы. Ей было что сказать людям, и Кэрол часто мечтала, как поставит последнюю точку, как отнесет рукопись своему агенту, и тогда случится чудо – те, кто видел в ней лишь кинозвезду, прочтут ее роман и узнáют Кэрол Барбер как человека. Но до окончания работы было по-прежнему далеко, что-то мешало ей, не позволяя оторваться от земли. Каждую строку Кэрол приходилось буквально вымучивать, но результат ее по-прежнему не удовлетворял. Она была совсем неопытным писателем, и ей было невдомек, что это классический авторский «затык»; вот почему, вместо того чтобы сделать перерыв и немного отвлечься, Кэрол продолжала чуть ли не силой усаживать себя за компьютер. Сдаваться она не собиралась, ей очень хотелось написать эту книгу, прежде чем она вернется к работе в кино. Кэрол даже чувствовала себя обязанной сделать это, и не только ради Шона, который так в нее верил, но и ради себя самой.

Не далее как в августе Кэрол отказалась от весьма многообещающей роли в фильме, который был обречен на успех. Его снимал знаменитый режиссер, сценарист был отмечен несколькими высокими наградами, да и партнерами Кэрол должны были стать известные актеры, работать с которыми ей было бы интересно, но, когда она познакомилась со сценарием, он не затронул в ее душе ни единой струнки. И тогда она отказалась от контракта – отказалась самым решительным образом. Кэрол уже давно пообещала себе, что не станет сниматься, если роль не заинтересует ее, к тому же она была одержима своей книгой. Размышления над тем, что и как следует написать, могли помешать ответственной и вдумчивой работе над ролью, к тому же Кэрол считала, что нельзя браться за новое дело, не закончив старое. Сначала она должна закончить свой роман – роман-размышление, как Кэрол называла его про себя, который действительно мог стать голосом ее души.

Когда Кэрол только начинала работу над книгой, она вовсе не собиралась писать о себе. Но как-то незаметно вышло так, что задуманная ею главная героиня воплотила в себе довольно много присущих Кэрол черт и особенностей характера. Как вскоре выяснилось, в этом-то и заключалась главная трудность. Чем подробнее и глубже пыталась она воссоздать внутренний мир своей героини, тем труднее шла работа. Можно было подумать, что Кэрол боится взглянуть в лицо самой себе. В результате за несколько недель напряженной работы она не смогла написать ни одной главы, ни одного мало-мальски приемлемого абзаца.

А ведь казалось – все должно быть предельно просто. Героиней книги была женщина ее возраста, которая исследует и анализирует прожитую жизнь, однако, описывая мысли и переживания своей героини, Кэрол все больше погружалась в раздумья о себе, о своей судьбе, о своих близких и о тех непростых решениях, которые ей приходилось принимать в тех или иных жизненных обстоятельствах. Садясь за рабочий стол, Кэрол уносилась мыслями в прошлое, но на экране компьютера не появлялось ни строчки. Прошло довольно много времени, прежде чем ей стало ясно: давние события продолжают подспудно тревожить и смущать ее, и она не сможет написать ни слова, пока не решит все накопившиеся за десятилетия недоразумения и проблемы. Эхо прожитой жизни продолжало звучать у нее в ушах, и Кэрол знала: чтобы сдвинуться с мертвой точки, ей необходим ключ к дверям, ведущим в прошлое, ключ, который она никак не могла подыскать. Все вопросы, все сомнения, которые она когда-либо испытывала, оживали снова и снова, и Кэрол безнадежно вязла в анализе своих прошлых поступков. Почему она сделала то-то и то-то, правильное ли приняла решение, добилась ли желаемого или результат был прямо противоположным? Какую роль играли в ее жизни те или иные люди? Были ли они друзьями или врагами и не ошиблась ли она, приблизив одних и оттолкнув других? Была ли она справедлива и добра к окружающим или же сиюминутная выгода заставила ее совершить подлость? Раз за разом Кэрол задавала себе эти вопросы и не находила ответов. А главное, она не могла понять, почему дела минувших дней сейчас стали казаться ей такими важными. Лишь в одном у нее не было сомнений – все это действительно оченьважно, и она вряд ли сможет написать стóящую книгу, пока не разберется в себе и в своей жизни. Работа эта и сама по себе была непростой, но куда больше Кэрол пугала необходимость анализировать свои желания, побуждения, мотивы. Ничего подобного она прежде не делала. Больше того, Кэрол всегда старалась избегать бесплодного, как ей казалось, самокопания, но теперь она была вынуждена погружаться в прошлое, вспоминая, выискивая истинные причины своих поступков. А это было непросто. Прежде всего подобная кропотливая работа требовала невероятного напряжения памяти. Лица тех, с кем сводила ее жизнь, продолжали возникать перед мысленным взором Кэрол даже по ночам, когда, утомленная сверх всякой меры, она подолгу лежала без сна. Но и во сне воспоминания не давали ей покоя, и по утрам она вставала совершенно разбитая.

Чаще всего Кэрол думала о Шоне, и не только потому, что память о нем была так свежа в ее сердце. В нем она была уверена, твердо зная, кем он для нее был и что значил. Их отношения с самого начала были ясными, честными и чистыми. Но в ее жизни были и другие мужчины, и с ними все обстояло куда сложнее. К ним у Кэрол и сейчас имелись вопросы. Только Шону она верила полностью, только его поступки и побудительные мотивы были ей понятны. Кроме того, Шону очень хотелось, чтобы она написала свою книгу, и теперь Кэрол чувствовала себя обязанной довести начатое дело до конца. Это был ее долг, ее последний подарок любимому человеку, который ушел так рано. Наконец, Кэрол хотелось просто доказать себе, что эта задача ей по плечу, однако страх перед возможной неудачей до такой степени парализовал все ее силы и способности, что она растерялась. Когда ее замысел только начинал зреть, Кэрол была уверена, что справится, но сейчас ей все чаще казалось, что никакого писательского таланта у нее нет. Однако отступать было, пожалуй, поздно, да она и не могла себе этого позволить. О книге Кэрол мечтала уже больше трех лет, и теперь ей просто необходимо было знать, есть ли у нее чтó сказать людям или ее жизнь, ее мысли неинтересны и не нужны людям.

Все эти соображения и заставляли ее снова и снова возвращаться к компьютеру, к воспоминаниям, к Шону. Она была уверена, что писать о нем будет проще всего. «Мир» и «покой» – вот какие слова приходили Кэрол на ум каждый раз, когда она думала о Шоне. Он был человеком щедро одаренным в душевном плане – любящим, мудрым, справедливым. С самого начала он принес в ее жизнь спокойствие и порядок, и уже вместе они без труда заложили прочный фундамент своей совместной жизни. Шон никогда не стремился главенствовать или безраздельно владеть ею. Со стороны могло показаться, будто их жизни вовсе не соприкасаются, и это действительно было так или почти так. Они сознательно не вмешивались в дела друг друга, точнее – не навязывали друг другу своей воли и не лезли с советами, которые невозможно исполнить. По жизни они шли рука об руку, и эта жизнь была такой светлой и радостной, что даже смерть Шона выглядела так, словно он не исчез навсегда, а просто перебрался в иное измерение, в другое пространство бытия, поэтому Кэрол не могла его видеть. Влияние, которое он всегда оказывал на нее, было таким мощным, что она еще долгое время продолжала ощущать рядом его присутствие. В смерть Шона она поверить просто не могла. Да и сам он воспринимал то, что неизбежно должно было с ним случиться, как переход в новую жизнь, как возможность увидеть и узнать что-то удивительное и новое. Шон был таким всегда; что бы ни случалось с ним в жизни, с чем бы ни довелось ему столкнуться, из всего он умудрялся извлечь урок. Даже собственная смерть стала для него еще одним непройденным опытом, еще одной стороной бытия, узнать которую он смог только сейчас.

С тех пор как он умер, прошло уже два года, но Кэрол все еще скучала по нему. Ей не хватало его смеха, его голоса, его блестящих умозаключений и тонких шуток, не хватало их долгих вечеров вдвоем и неспешных прогулок вдоль побережья, когда они чаще всего не произносили ни слова, ведя безмолвный, но понятный им разговор. Все это осталось в прошлом, но и теперь Кэрол не оставляло ощущение, что Шон не покинул ее, что он по-прежнему находится где-то рядом и его незримое присутствие осеняет каждый день ее жизни. Так она чувствовала себя, пока он был жив, и точно так же Кэрол чувствовала себя сейчас. Их встреча, произошедшая десять лет назад, стала для нее настоящим подарком судьбы, хотя они и прожили вместе сравнительно недолго. Другого такого человека не было, наверное, в целом свете. Уже стоя одной ногой в могиле, Шон думал не о собственной неизбежной кончине, а о ней, о Кэрол; стараясь облегчить грядущее расставание, он не уставал напоминать ей о том, как много она должна успеть сделать. Написать книгу и вернуться в кино – такова была ее задача на ближайшее время, и Кэрол не имела ничего против этого плана. Она верила, что сможет его исполнить. Ее короткие рассказы Шону всегда нравились; кроме того, за несколько лет совместной жизни она посвятила ему несколько десятков стихотворений, которыми он очень дорожил. Примерно за полгода до его смерти Кэрол перепечатала их набело и отдала в переплет. С этой книгой Шон не расставался до самого конца, снова и снова перечитывая дорогие его сердцу строки. Кэрол была уверена, что и сейчас для нее не составит труда написать короткий рассказ или стихотворение, но всерьез засесть за большую вещь у нее никак не получалось. Сначала ей не хватало времени, потому что заболел Шон и она сама ухаживала за ним. Ради этого она сделала годовой перерыв, отказываясь от всех контрактов, чтобы выхаживать его после курса химиотерапии. Последние несколько месяцев она тоже провела с ним. Шону было очень плохо, но он держался молодцом. Буквально за день до его смерти они в последний раз отправились на прогулку вдоль пляжа. Шон очень ослаб и не мог идти долго; он часто присаживался отдохнуть, и Кэрол тоже опускалась рядом с ним на песок. Как и всегда, они почти не разговаривали – только держались за руки и смотрели на горизонт, где над океаном догорал узкой полоской закат. Когда погас последний луч солнца, Шон беззвучно заплакал, и Кэрол почувствовала, что по ее щекам тоже текут слезы. Они оба знали, что конец уже близок.

На следующий день Шон умер у нее на руках. Перед смертью он не мучился – лишь в последний раз взглянул на нее и чуть слышно вздохнул. Потом глаза его закрылись, и Шона не стало. Можно было подумать, он уснул – такой мирной и безболезненной была его кончина. Он принял смерть покорно, без борьбы; должно быть, поэтому Кэрол почти не чувствовала горя, когда вспоминала его. К тому, что Шон уйдет, она была внутренне готова, насколько вообще можно подготовиться к подобному событию. Да и сам Шон знал, что конец его близок. Когда его не стало, Кэрол словно окутала звенящая пустота, которую она ощущала до сих пор. Эту-то пустоту она и попыталась заполнить, копаясь в себе и своих чувствах. Книга, которую она наконец начала, должна была помочь ей в этом. Желание ее не иссякло, напротив – стало сильнее, превратившись в потребность, да и Шон всегда верил в ее способности и талант. Единственное, чего боялась Кэрол, это обмануть его ожидания. Шон – пока он был жив – служил для нее неиссякаемым источником вдохновения и уверенности; он дарил ей спокойствие, радость, душевное равновесие, но с его смертью она всего этого лишилась. Вновь обрести почву под ногами оказалось невероятно трудно, должно быть, поэтому она так безнадежно застряла на первых же главах, но работы не бросила.

Кэрол нисколько не жалела, что за последние три года не снялась ни в одном фильме. Всю жизнь она работала, не жалея себя, поэтому еще до того, как заболел Шон, у нее начали появляться мысли об отдыхе, о перерыве. Кроме того, Кэрол казалось, что небольшой отдых поможет ей по-новому оценить и переосмыслить все, что она уже сделала, и, когда она вернется в кино, ее работы приобретут иное, более высокое качество. За свою кинокарьеру Кэрол снялась в нескольких очень интересных лентах, которые были признаны классикой Голливуда; не отказывалась она и от ролей в коммерческих фильмах, и картины с ее участием неизменно становились настоящими хитами проката. Любому другому человеку этого было бы вполне достаточно, чтобы почивать на лаврах до конца жизни, но Кэрол всегда отличалась повышенной требовательностью к себе и к окружающим. Теперь, когда она достигла определенного уровня, ей хотелось привнести в свою актерскую игру что-то новое – нечто, чего в ней раньше не было. Глубина постижения образа – вот как это называлось, и Кэрол отлично понимала: чтобы перейти на новый качественный уровень, ей, помимо таланта, понадобится весь ее жизненный опыт и вся ее житейская мудрость, которые, к сожалению, приходят к большинству людей лишь с возрастом.

Кэрол не считала себя старой. Просто годы, прожитые ею с тех пор, как она узнала о смертельной болезни Шона, окрасили ее жизнь неведомыми ранее переживаниями и тревогой за близкого человека. Они научили ее мудрости и смирению, с которыми она приняла неизбежное. Все это непременно должно было отразиться на ее игре, и Кэрол с нетерпением ждала возможности взяться за новую серьезную роль. Но сначала она должна закончить книгу! Задуманный роман представлялся ей чем-то вроде символа – символа освобождения или, может быть, зрелости. Только написав его, Кэрол смогла бы почувствовать себя окончательно сформировавшейся женщиной, одержавшей победу над обстоятельствами и призраками прошлого. Столько лет она изображала других женщин – настала пора явить миру подлинную себя! Она должна начать новую жизнь, которая не будет зависеть от того, какой ее представляли – или воображали – другие люди. Что ж, отныне она принадлежит только себе и сумеет стать такой, какой ей хотелось быть.

В ее жизни было время – и Кэрол хорошо его помнила, – когда она принадлежала мужчине как какая-то вещь, но оно закончилось еще до того, как она повстречала Шона. Он, к счастью, оказался не таким, как большинство мужей-собственников. Шон и Кэрол были свободные души и, даже сойдясь вместе, относились друг к другу с уважением и не остывающей любовью. Их жизни текли как бы параллельно, не переплетаясь и не пересекаясь, в полном соответствии с законами равновесия и гармонии. А ведь сначала Кэрол боялась, что, как только они поженятся, начнутся проблемы: что Шон захочет «владеть» ею и в конце концов они оба станут в чем-то ограничивать и стеснять один другого. К счастью, этого не произошло. Еще в самом начале их совместной жизни Шон пообещал, что никогда не посягнет на ее независимость и свободу, – и сдержал слово. Теперь Кэрол вспоминала восемь прожитых с ним лет как сказочный сон, как чудо, как нечто уникальное и неповторимое. Ни с кем другим подобное было бы невозможно. Шон был единственным в своем роде.

Должно быть, поэтому Кэрол не могла и представить, что снова кого-то полюбит или еще раз выйдет замуж. Она была убеждена, что ни один мужчина в мире не сможет сравниться с Шоном. Кроме того, она продолжала думать о нем, как о живом; ей не хватало его, но она его не оплакивала. Любовь Шона по-прежнему наполняла ее до краев, согревала душу, поэтому даже без него Кэрол продолжала чувствовать себя счастливой. В их отношениях не было ни боли, ни мук, хотя, как и все супружеские пары, они время от времени спорили и даже ссорились. Но и самые темные тучи уносились прочь, как быстрая летняя гроза, снова проглядывало солнышко, и они принимались смеяться над тем, как вели себя всего несколько минут назад. Ни Шон, ни Кэрол не были злопамятны, и размолвки не оставляли в их душах никакого следа, никак не сказываясь на их отношениях.

На протяжении всех восьми лет супружества Кэрол и Шон оставались нежными любовниками и добрыми друзьями. Когда они познакомились, ей уже исполнилось сорок, а ему было тридцать пять, однако, несмотря на такую разницу в возрасте, Шон во многих отношениях стал для нее примером для подражания. Карьера Кэрол по-прежнему была на подъеме: она снималась сразу в нескольких фильмах, хотя и считала это не совсем разумным. Согласие на съемки Кэрол давала скорее по привычке, так как на протяжении многих лет вела именно такую жизнь – жизнь звезды, которая принадлежит не столько себе, сколько зрителям, жаждущим ее появления в новых лентах. Лишь за пять лет до встречи с Шоном Кэрол вернулась из Франции в Лос-Анджелес с намерением проводить больше времени с собственными детьми, но ей это удавалось плохо. Продюсеры рвали ее на части, предлагая принять участие в очередном многообещающем проекте, да и самой Кэрол бывало порой трудно отказаться от какой-нибудь особенно яркой роли. Какие там дети! За пять лет после возвращения из Франции у Кэрол не было ни одного романа. На это у нее просто не хватало времени, да и особого желания выстраивать с кем-то долговременные отношения она не испытывала. Кэрол, конечно, встречалась с мужчинами, но это был просто флирт – непродолжительный и несерьезный. Да и поклонниками ее были в основном коллеги – сценаристы, режиссеры, продюсеры, а также представители других творческих профессий – музыканты или архитекторы. Все они были интересными мужчинами, но ни в одного из них она так и не влюбилась. Кэрол совершенно искренне считала себя неспособной полюбить кого-то по-настоящему, и только появление Шона изменило все.

Они встретились в Голливуде, на конференции, посвященной текущим проблемам и тенденциям киноиндустрии. На этой конференции оба выступали с докладами о современных фильмах; это и послужило поводом для знакомства. А потом все завертелось... Кэрол никогда не смущало, что Шон был на пять лет младше – ни для нее, ни для него возраст не имел значения. Главным, что оба они ощутили практически сразу, было удивительное родство душ, настроенность на одну и ту же волну. Всего через месяц после знакомства они вместе отправились на уик-энд в Мексику, а еще три месяца спустя Шон переехал к Кэрол, чтобы остаться навсегда. Через полгода они поженились. Инициатива в данном случае исходила от Шона – он убедил ее, что так будет лучше для обоих, и оказался прав, хотя поначалу Кэрол была настроена против. Ей казалось, что специфика их работы может привести к семейным конфликтам, что плачевным образом отразится на браке, к тому же когда-то Кэрол уже была замужем и не хотела во второй раз наступать на те же грабли. Но Шон пообещал, что все будет хорошо, она поверила – и не разочаровалась. Их союз оказался настолько близким к идеалу, насколько это вообще возможно.

В то время дети Кэрол жили с ней, и это было для нее еще одной причиной для беспокойства. Но волновалась она напрасно. Шон, у которого не было своих детей, обожал ее сына и дочь. Общего ребенка они решили не заводить – обоим казалось, что они слишком заняты, и им элементарно не хватит времени, чтобы растить и воспитывать малыша. Всю свою любовь и нежность они отдавали друг другу, оберегая свой неправдоподобно счастливый брак. Когда они поженились, дети Кэрол были подростками, и именно поэтому она в конце концов решилась оформить свои отношения с Шоном официально. Во-первых, Кэрол хотела дать понять детям, насколько серьезны их с Шоном отношения, впрочем, Энтони и Хлоя были целиком и полностью за. Шон им нравился, они хотели видеть его как можно чаще, и он не обманул их ожиданий, став для обоих добрым другом и заботливым отчимом.

Теперь Энтони и Хлоя выросли и жили самостоятельно. Кэрол подчас жалела об этом – и тут же обвиняла себя в родительском эгоизме. Жалеть, по большому счету, было не о чем. Хлоя закончила Стэнфорд и поступила на первую в своей жизни работу – она была ассистентом заместителя редактора отдела аксессуаров в модном лондонском журнале. Денег эта работа приносила немного, но считалась весьма престижной. Кроме того, Хлое явно нравилось помогать стилистам, устраивать фотосессии, исполнять разнообразные поручения и числиться сотрудником британской редакции «Вог». Полезный опыт она все же приобретала, и Кэрол надеялась, что в дальнейшем ей это пригодится. Природа наделила Хлою яркой, как у матери, внешностью, и она легко могла бы стать фотомоделью, но девушка предпочла иную стезю, к тому же Лондон пришелся ей по душе. Хлоя была общительной и остроумной девушкой, и ей очень нравилось встречаться с самыми разными представителями британского высшего общества и богемы, чего требовала ее работа. Конечно, она скучала по матери, но ей было достаточно общения с Кэрол по телефону.

Что касалось Энтони, то он пошел по стопам своего отца и пытался сделать карьеру в финансовом мире. Закончив Гарвард, он получил степень магистра делового администрирования и начал работать в преуспевающей фирме, штаб-квартира которой находилась на знаменитой нью-йоркской Уолл-стрит. Энтони всегда был серьезным и ответственным, и Кэрол очень гордилась сыном. Как и Хлоя, он был очень недурен собой, хотя в юности ему мешала некоторая стеснительность, казавшаяся Кэрол чрезмерной. Но за последние пару лет Энтони изменился – он встречался со многими интересными, привлекательными девушками, но ни одной из них так и не удалось оставить в его сердце сколько-нибудь глубокий след. Карьера явно значила для него намного больше, чем успех у женщин. Поставив себе ясную и конкретную цель, он ни на минуту о ней не забывал, не позволяя себе отвлекаться на такие «пустяки», как свидания. Упорства и настойчивости ему было не занимать, поэтому довольно часто случалось, что Кэрол, звонившая ему поздно вечером на мобильник, заставала сына на рабочем месте.

Энтони и Хлоя очень любили мать. Они росли любящими детьми, поэтому в доме Кэрол всегда царила дружеская, теплая атмосфера. Появление Шона ее нисколько не нарушило, как не нарушали ее случавшиеся время от времени ссоры между Хлоей и матерью. В отличие от сына, дочь требовала от Кэрол больше внимания и заботы: каждый раз, когда мать уезжала на съемки, она без стеснения выражала свое недовольство. Особенно острой ситуация стала, когда Хлоя училась в старших классах. Ей хотелось, чтобы ее мать, как и матери других девочек, всегда была рядом, и каждый раз, когда она высказывала матери свои претензии, Кэрол чувствовала себя виноватой, хотя и делала все, что могла, чтобы дети не чувствовали себя брошенными. Даже когда ей приходилось сниматься за границей, она частенько вызывала их к себе, но эта мера срабатывала только с Энтони. Он, впрочем, всегда был намного спокойнее сестры, и у Кэрол не было с ним никаких проблем. А вот Хлоя не упускала возможности попенять матери за то, что она «уделяет родным детям так мало внимания», неизменно приводила в пример отца, которого обожала. Кэрол, впрочем, считала, что отношения между матерью и дочерью всегда более сложные, чем отношения между матерью и сыном.

Но теперь все эти проблемы, похоже, остались в прошлом. Ее дети покинули родное гнездо и зажили каждый своею жизнью, и Кэрол поняла – настало время наконец-то взяться за работу над книгой. Увы, начало вышло довольно обескураживающим: как Кэрол ни билась, она не могла сдвинуться с места. Работа не шла, и ей даже стало казаться, что она взялась не за свое дело. Быть может, думала Кэрол, она совершила ошибку, когда отказалась от роли, которую ей предложили в августе. Что, если она вообще не способна к писательскому труду и ей не стоило прекращать сниматься ради осуществления проекта, который неожиданно вызвал столь серьезные затруднения? Ее импресарио Майкл Аппельзон, очевидно, считал именно так, ибо, регулярно названивая ей по телефону, не скрывал своего раздражения. Ему было непонятно, почему его любимая мега-звезда Кэрол Барбер отвергает одну за другой весьма выгодные роли, продолжая бормотать что-то о книге, которая, по всей видимости, никогда и не будет написана.

А Кэрол и сама уже не верила, что ее планам суждено воплотиться в жизнь. Персонажи выходили слишком плоскими, двухмерными и противно-назидательными, сюжет не выстраивался и представал словно в тумане. Нет, что-то порой мелькало у нее в голове, но Кэрол никак не удавалось ухватиться за кончик ниточки и распутать весь клубок. Что бы она ни делала, как бы ни напрягала измученный ум, все ее усилия ни к чему не приводили. Вдохновение бежало ее, а призрак неминуемой неудачи лишал ясности мышления, оставляя одно лишь разочарование и злость на собственное бессилие.

Но каждый раз, когда Кэрол уже готова была сдаться и признать себя полной бездарью, взгляд ее невольно останавливался на двух «Оскарах» и «Золотом глобусе» – престижнейших наградах, которые она получила незадолго до болезни Шона. Значит, думала Кэрол, что-то она все-таки может! И действительно, в Голливуде о ней еще помнили, хотя Майкл Аппельзон не раз предсказывал, что, если в ближайшее время она не снимется в новом фильме, продюсерам надоест ее упрашивать, и они поставят на ней жирный крест. И все же Кэрол не спешила возвращаться в кино, хотя у нее почти не осталось отговорок, с помощью которых она объясняла свое нежелание сняться в той или иной картине. Самой себе она дала обещание начать работу над книгой до конца года, но вот уже до Рождества осталось каких-нибудь два месяца, а Кэрол и с места не сдвинулась. В результате каждый раз, когда она садилась за стол и включала компьютер, ее охватывала тихая паника; мысли разбегались, руки тряслись, и Кэрол была не в состоянии написать ни одной стóящей строчки.

Все эти мысли крутились в ее голове, когда позади нее тихо открылась дверь. Кэрол обернулась. Никакого раздражения из-за того, что ее прервали, она не испытывала – напротив, она была только рада возможности отвлечься. Вчера, например, вместо того чтобы работать над книгой, Кэрол затеяла уборку в кладовке, без труда убедив себя, что никто, кроме нее, не в состоянии с этим справиться. Позавчера она тоже нашла себе какое-то неотложное дело. Любое занятие годилось – лишь бы не возвращаться к столу, где ждала ее неначатая книга.

Кэрол увидела свою ассистентку и секретаршу Стефани Морроу, которая неуверенно остановилась в дверях. Пятнадцать лет назад, вернувшись со съемок в Париже, Кэрол наняла эту миловидную школьную учительницу на одно лето, чтобы та помогла ей справиться со свалившимися на нее делами. В тот год Кэрол купила этот особняк в Бель-Эйр, дала согласие сниматься сразу в двух лентах и участвовать в одной бродвейской постановке. Кроме того, она продолжала активно участвовать в общественных акциях за права женщин, рекламировала новые фильмы со своим участием и остро нуждалась в толковой помощнице. Стефани сразу впряглась в работу; она трудилась не покладая рук и в результате осталась с Кэрол навсегда. Сейчас ей было уже тридцать девять, но, насколько было известно Кэрол, ни о браке, ни о детях она никогда не помышляла. В жизни Стефани был мужчина, но она так и не вышла замуж. Она шутила, что ее ребенок – это Кэрол. В ответ Кэрол – тоже в шутку – называла ее своей нянькой. Истина же заключалась в том, что Стефани была для нее незаменимой помощницей, умевшей держать в узде даже прессу и способной договориться с кем угодно и о чем угодно. Порой Кэрол казалось – на свете нет ничего, что было бы не по силам ее секретарше.

Впрочем, Стиви, как Кэрол привыкла ее называть, давно перестала быть для Кэрол просто наемной служащей, хотя на людях они и поддерживали определенную дистанцию. Когда заболел Шон, она делала для него все, что только могла. И не только для него, но и для детей Кэрол. Когда Шон умер, Стиви помогла Кэрол выбрать гроб и организовать похороны. Несмотря на одиннадцатилетнюю разницу в возрасте, две женщины стали близкими подругами, совершенно искренне уважавшими и ценившими друг друга. Стиви нисколько не завидовала славе и богатству Кэрол, напротив, она искренне радовалась ее успехам и переживала, когда Кэрол сталкивалась с какими-то проблемами. Свою работу она любила и встречала каждый новый день с юмором и терпением.

Кэрол тоже была очень привязана к Стиви. Не раз она заявляла во всеуслышание, что без своей помощницы она бы пропала – и при этом нисколько не преувеличивала. Как и подобает идеальной секретарше, Стиви всегда ставила проблемы Кэрол на первое место, забывая о своих делах и личной жизни. Кроме того, она просто любила Кэрол и буквально жила ее жизнью, находя последнюю куда более интересной и яркой, насыщенной удивительными событиями, о которых большинство обычных людей не имели никакого понятия.

Стиви была высокой, больше шести футов, с прямыми черными волосами и большими темно-карими глазами. В неофициальной обстановке она предпочитала носить джинсы и просторную футболку, которая ее несколько полнила. Стиви вообще была склонна к полноте, и борьба с лишним весом занимала чуть ли не все ее свободное время.

– Принести чаю, Кэрол? – шепотом спросила она сейчас.

– Лучше разведи мне крысиного яду, да побольше! – простонала Кэрол, откидываясь на спинку кресла. – Не могу я писать эту проклятую книгу! Мне словно что-то мешает, а я не знаю что. Может быть, это просто страх, а может, в глубине души я знаю, что мне это не по силам. Не знаю, с чего мне вообще взбрело в голову, будто я смогу что-то написать?

– Ты сможешь, Кэрол, – уверенно отозвалась Стиви. – Мне только кажется, что ты слишком торопишься. Говорят, что самое трудное – это начать, а дальше все пойдет само. Подожди немного, и у тебя все получится, вот увидишь.

За прошедшие две недели Стиви помогла Кэрол разобрать вещи в кладовках и стенных шкафах, прибраться в гараже и даже изменить планировку сада. Кроме того, они решили переоборудовать кухню. Кэрол проявляла завидную изобретательность, выдумывая новые и новые предлоги, позволявшие ей не садиться за стол. Это продолжалось уже почти два месяца, поэтому Стиви нисколько не удивлялась, что работа над книгой до сих пор не сдвинулась с места.

– Быть может, тебе следует сделать перерыв, – предложила Стиви, и Кэрол испустила мучительный стон.

– Вся моя жизнь в последнее время – сплошной перерыв! – заявила она. – Но рано или поздно мне придется либо написать эту проклятую книгу, либо вернуться к работе в кино. Майкл уже намекал, что у него есть для меня неплохой сценарий. И если я снова откажусь, он меня просто убьет.

Майкл Аппельзон был ее агентом на протяжении тридцати двух лет. Это он «открыл» Кэрол, когда ей было восемнадцать, и своей блистательной карьерой она была обязана именно ему. Тогда – миллион лет назад, как ей казалось, – Кэрол была всего лишь девушкой из захолустья. В Голливуд из своего родного штата Миссисипи она приехала скорее из любопытства, чем всерьез желая добиться каких-то высот в шоу-бизнесе. Но Майкл Аппельзон обратил внимание на ее длинные светлые волосы и большие глаза редкого зеленоватого оттенка и пригласил сняться в небольшой эпизодической роли. У Кэрол, однако, оказался врожденный драматический талант; первый ее опыт в кино оказался весьма удачным, и предложения посыпались на нее как из рога изобилия.

Так начиналась ее карьера, и с тех пор она добилась многого. Теперь Кэрол Барбер была одной из самых знаменитых голливудских актрис, получавшей баснословные гонорары за съемки в картинах известных режиссеров. О таком успехе можно было только мечтать, так чего ради она взялась за роман? Кэрол задавала себе этот вопрос снова и снова, хотя прекрасно знала ответ. Сейчас, в пятьдесят, ей необходимо было разобраться в прожитой жизни, выяснить, кем она стала и кем была для окружающих. Только в этом случае, казалось Кэрол, она сможет прожить остаток жизни достойно, в согласии с собой.

Последний день рождения – ее юбилей – произвел на Кэрол неожиданно сильное действие. Полувековой рубеж казался ей важной вехой на жизненном пути – особенно теперь, когда она осталась одна. Нет, умирать Кэрол не собиралась, и все же она была уверена: пора подвести некоторые итоги, разобраться в себе, проанализировать все черты и черточки своего характера, на которые в спешке и суете не обращала внимания. Когда она поймет, чтó в ней есть, она сумеет лучше разобраться в себе, стать цельной, и тогда ее жизнь обретет ясный и конкретный смысл. Пока же никакой ясности у нее не было. Кэрол считала себя, в общем-то, неплохим человеком, однако нередко ей казалось: многое из того, что случилось в ее жизни, носило случайный характер. Особенно в молодости. Везение и неудачи (первого, впрочем, было больше), невероятный, по все меркам, взлет ее карьеры, рождение детей, развод с первым мужем, встреча с Шоном... Все это казалось игрой каких-то таинственных сил, но Кэрол почему-то не хотелось рассматривать собственную жизнь как вереницу случайных событий – счастливых и не очень. За свои пятьдесят лет она приняла немало важных решений, однако сейчас они казались ей всего лишь реакцией на действия и поступки других людей, а не ее сознательным выбором. И как узнать, были ли эти решения правильными или из всех возможных вариантов она выбирала не самый лучший? Ну, допустим, размышляла Кэрол, каким-то образом она сумеет верно оценить все, что когда-то совершила. А что потом? Ведь исправить-то все равно ничего нельзя! Прошлого не изменишь, как ни старайся, зато попытаться изменить ход своей будущей жизни она могла. И именно этого Кэрол хотелось больше всего. Теперь, когда Шона не стало, ей казалось, что она обязана подходить к решению любых вопросов и проблем с особой ответственностью. Только так она сумеет сама управлять своей жизнью, а не ждать, пока что-то случится с ней.

Но для этого, подумала Кэрол, ей нужно точно знать, чего же она хочет. С книгой все более или менее ясно – она хочет ее написать и сделает это во что бы то ни стало. Но что она будет делать дальше? Отчего-то Кэрол была уверена, что, как только она закончит свой роман, будущее станет для нее ясным. Она поймет, какие именно роли ей хочется играть, кем ей хочется быть и какой след она хотела бы оставить в мире после себя. Ее дети выросли, настал и ее черед стать по-настоящему зрелой, стать мудрой и ответственной.

Стиви бесшумно удалилась и вскоре вернулась с подносом, на которой стояла чашка с декофеиновым чаем с запахом ванили. Она заказывала этот сорт у известной французской фирмы «Марьяж Фрер». Кэрол привыкла к этому чаю, когда снималась в Париже, и не захотела отказываться от него, когда вернулась в Лос-Анджелес. Ароматный напиток согревал и успокаивал ее, и чашечка горячего чая сейчас была как нельзя кстати. Ведь, подумала Кэрол с усмешкой, нельзя же требовать, чтобы я одновременно пила чай и работала.

– Быть может, ты права, – сказала Кэрол, поднося чашку к губам. При этом она внимательно посмотрела на Стиви. Они редко расставались, потому что каждый раз, когда Кэрол уезжала на съемки, она брала секретаршу с собой. Стиви была, что называется, «пробивной»: проблем для нее не существовало. Делать жизнь Кэрол спокойной и приятной она стремилась не только по обязанности, но и потому, что ей очень нравилось все устраивать, улаживать, организовывать. Свою работу Стиви обожала, воспринимая каждый день как новую вершину, которую необходимо было покорить. В течение пятнадцати лет она ни разу не пожаловалась на то, что ей что-то наскучило. Часто Стиви говорила, что самое привлекательное в ее работе – разнообразие. Работать у знаменитой Кэрол Барбер нравилось ей именно потому, что каждый день она сталкивалась с чем-то неожиданным и новым.

– Насчет чего я права? – уточнила Стиви, усаживаясь в удобное кожаное кресло в углу кабинета. Они с Кэрол часто сидели здесь, обсуждая какой-нибудь важный вопрос, планируя очередное рекламное мероприятие или просто разговаривая обо всем на свете. Кэрол, ценя практическую смекалку своей помощницы, всегда прислушивалась к ее мнению, хотя поступала порой по-своему. Впрочем, в большинстве случаев советы Стиви оказывались дельными. В свою очередь, Стиви считала Кэрол кем-то вроде мудрой тетушки или старшей сестры, чей жизненный опыт она бесконечно уважала. Как и подобает близким подругам, обе женщины часто обменивались мнениями по самым важным вопросам, причем на многие вещи, в том числе и на мужчин, их взгляды сходились.

– Насчет перерыва. Мне нужно оторваться от этого стола. Отправлюсь-ка я в путешествие – смена обстановки может мне помочь... – Говоря так, Кэрол вовсе не изобретала очередной предлог, чтобы уклониться от работы; напротив, она совершенно искренне полагала, что поездка поможет ей расколоть орех, который упрямо не желал поддаваться ее усилиям.

– Ты хочешь навестить детей? – уточнила Стиви. Она хорошо знала Кэрол и часто угадывала ее желания, но сейчас интуиция ей изменила.

– Нет. – Кэрол покачала головой. Она всегда с радостью навещала сына и дочь, поскольку сами они бывали у нее довольно редко. Энтони было трудно оторваться от работы даже на время, и все же каждый раз, когда Кэрол приезжала в Нью-Йорк, он находил возможность повидаться с ней, как бы ни был занят. Да и Хлоя, любившая мать не меньше брата, готова была бросить все и сопровождать Кэрол куда бы та ни направилась. Материнская любовь и внимание были для нее важнее всего на свете, и она буквально расцветала всякий раз, когда Кэрол приезжала к ней в Лондон.

– Нет, я уже была у них несколько недель назад, – сказала Кэрол и снова задумалась. – Не знаю, может быть, мне стоит предпринять что-нибудь особенное... побывать где-то, где я еще ни разу не была. Я всегда хотела съездить в Прагу или еще куда-нибудь. В Румынию. Или в Швецию.

Кэрол вздохнула. На земле оставалось не так много мест, где она никогда не была. Ей приходилось выступать на конференциях женского движения и в Индии, и в Пакистане, и в Пекине, и в африканских странах. Работала она и с представителями ЮНИСЕФ, встречалась с главами многих государств и дважды выступала в Сенате Соединенных Штатов.

Стиви знала, куда лучше всего поехать Кэрол, но медлила, выжидая, пока подруга сама заговорит об этом. Париж... Это был очевидный выбор. Париж нравился Кэрол больше всех других городов на свете. Когда-то она уже жила там в течение двух с половиной лет, но за последние полтора десятилетия побывала в любимом городе всего два раза. Она утверждала, что в Париже не осталось ничего, что было бы ей дорого. В последний раз Кэрол ездила туда вскоре после того как вышла замуж за Шона; именно с Парижа они начали свое свадебное путешествие, но Шон терпеть не мог французов, и они довольно скоро отправились в Лондон.

А до этого Кэрол была в столице Франции, когда продавала свой дом на рю Жакоб, или, точнее, в узком переулке неподалеку от этой старинной улицы. Произошло это лет за пять до ее знакомства с Шоном. Стиви тогда ездила с ней и была очарована небольшим, но очень уютным особняком, укрывшимся в тени старых густых каштанов и дуплистых яблонь. Она даже спросила Кэрол, не стоит ли ей оставить дом за собой, но та ответила, что не видит в этом большого смысла: в Голливуде ей предстояла большая работа, и она твердо решила обосноваться в Лос-Анджелесе. И все же Кэрол было тяжело расставаться с ее парижским домом. Когда Кэрол приехала в Париж с Шоном, она побывала на рю Жакоб еще раз. В тот раз они остановились в «Ритце». Шон откровенно скучал в Париже, он скучал и постоянно жаловался. Шон любил Италию и Англию, а все французское, по его собственному выражению, «не переваривал».

– А как насчет Парижа, Кэрол? – осторожно спросила Стиви. Она знала, что с этим городом у Кэрол были связаны какие-то глубокие переживания, но Стиви казалось, что пятнадцати лет вполне достаточно, чтобы демоны прошлого наконец успокоились. Кроме того, восьмилетний брак с Шоном должен был излечить Кэрол от любых душевных ран, полученных в романтической Столице Любви. Но что бы там ни произошло с Кэрол в Париже, она говорила о нем с неизменной нежностью.

– Даже не знаю... – ответила Кэрол неуверенно. – Сейчас ноябрь, в Париже в это время идут холодные дожди. После Калифорнии мне будет трудно к этому привыкнуть.

– Насколько я могу судить, наше калифорнийское солнце не очень-то помогает тебе в работе над книгой, – с улыбкой заметила Стиви. – Впрочем, на Париже свет клином не сошелся. Отправляйся в Вену, Милан, Венецию, Буэнос-Айрес, Мехико или на Гавайи. Может быть, тебе нужно просто поваляться на пляже, погреться на солнышке…

– Звучит заманчиво. – Кэрол кивнула, как бы соглашаясь с секретаршей. И она, и Стиви знали, что погода в данном случае ни при чем. – Надо подумать, – добавила Кэрол, вставая из-за стола.

Несмотря на возраст, она по-прежнему была стройной и по-девичьи гибкой, хотя и не такой высокой, как Стиви. Кэрол, конечно, поддерживала физическую форму, но дело было не столько в занятиях, сколько в наследственности. Именно гены отца и особенно матери позволяли ей сохранять отличную фигуру, пышные волосы и упругую, гладкую кожу. Выглядела Кэрол лет на десять моложе своего истинного возраста – и это несмотря на то, что она до сих пор не прибегала к услугам пластической хирургии и не сделала ни одной подтяжки.

Словом, Кэрол Барбер была полной сил, очень красивой женщиной. Ее длинные, светлые волосы, которые она обычно собирала в «конский хвост», еще не начинали седеть, что приводило в неизменный восторг парикмахеров и стилистов, работавших с нею на съемочных площадках. Глаза у нее были большие и зеленые, ресницы – длинные и густые, скулы – высокие, черты лица – тонкие. Осанке Кэрол могла позавидовать любая манекенщица, а ее манера держаться говорила об уверенности, спокойствии и умении владеть своим телом. Двигалась она с изяществом танцовщицы, чему в немалой степени способствовали и врожденная грация, и занятия балетом, которые Кэрол по условиям контракта с одной из киностудий посещала на заре своей карьеры.

Косметикой она почти не пользовалась. В основе стиля, который Кэрол избрала для себя, лежали простота и естественность, делавшие ее совершенно неотразимой. Стиви, к примеру, была потрясена, когда, придя наниматься на работу, впервые увидела знаменитую мисс Барбер вблизи. Тогда Кэрол было тридцать пять, а сейчас – пятьдесят, но поверить в это было невероятно трудно, так как за прошедшие годы она изменилась очень мало. Да и на сорок она, пожалуй, не выглядела. Даже Шон, который был на пять лет моложе Кэрол, выглядел старше ее. Его, впрочем, сильно старили намечающаяся лысина и склонность к полноте, которая давала о себе знать как только из-за занятости он начинал пропускать занятия в фитнес-центре. Кэрол же без особого труда сохраняла фигуру двадцатилетней девушки. Лишь в последнее время она начала следить за тем, чтó она ест и сколько, да и то больше из-за приверженности идее здорового питания, чем из необходимости в чем-то себя ограничивать. Здоровая наследственность продолжала сказываться, несмотря на полвека, прошедшие с ее рождения.

– Мне нужно кое-что сделать, – сказала Кэрол, когда несколько минут спустя вышла к Стиви в белом кашемировом джемпере и с сумочкой из крокодиловой кожи от «Гермес». Кэрол всегда питала слабость к простой и качественной одежде, особенно французской. В свои пятьдесят она напоминала молодую Грейс Келли – в ней была та же грация, та же аристократическая элегантность, хотя выглядела она не столь недоступной и холодной. В Кэрол не было никакой надменности, что было вдвойне удивительно, учитывая, что она была самой настоящей знаменитостью. И Стиви – как и всем – это очень нравилось. Кэрол не кичилась своей славой и ни перед кем не задирала нос, хотя Стиви считала, что кое с кем из репортеров ей следовало разговаривать пожестче.

– Я могу чем-нибудь помочь? – спросила она.

– Напиши за меня книгу, пока меня не будет. Тогда завтра я отправлю ее своему агенту. – Кэрол действительно обзавелась литературным агентом, но, к сожалению, ей пока было нечего ему предъявить.

– Заметано. – Стиви усмехнулась. – Буду держать оборону здесь, пока тебя не будет. Ты, наверное, на Родео-драйв?

– Вот и нет, – возразила Кэрол. – Я собиралась присмотреть новые стулья для гостиной. По-моему, нам давно пора обновить обстановку. Собственно говоря, мне самой не помешал бы легкий косметический ремонт, но у меня на это пока не хватает духа. Наверное, это не очень приятно – проснуться утром и увидеть в зеркале малознакомое лицо. За полвека я привыкла к тому, чтó у меня есть, и мне не хочется менять внешность. Думаю, моего нынешнего лица хватит мне еще лет на десять, а там... там видно будет.

– Если ты имеешь в виду подтяжки, то они тебе совершенно не нужны! – с горячностью воскликнула Стиви. – Ты прекрасно выглядишь.

– Спасибо на добром слове, но буквально на днях я заметила у себя несколько новых морщин, которые, увы, вряд ли похожи на следы былых улыбок.

– Да у меня морщин еще больше, чем у тебя, а ведь я намного тебя моложе! – Стиви нисколько не преувеличивала. Как у большинства ирландок, у нее была тонкая светлая кожа, которая с возрастом стала суше. Стиви активно пользовалась кремами и масками, но они не особенно помогали, и в конце концов она решила, что тут уж ничего не поделаешь. Не всем же быть такими красивыми, как Кэрол.

Через пять минут Кэрол уже отъехала от особняка в своем громоздком универсале, который был у нее последние шесть лет. В отличие от большинства голливудских звезд она не хотела покупать ни «Бентли», ни «Роллс-Ройс». Универсал ее вполне устраивал, а поскольку водителем она была аккуратным, он до сих пор сохранял товарный вид. Кэрол вообще не терпела показуху и не стремилась пускать пыль в глаза. Единственным украшением, которое она носила, были бриллиантовые сережки-гвоздики. Пока был жив Шон, она носила еще обручальное кольцо, но прошлым летом она его сняла и больше не надевала. «Я не новогодняя елка, чтобы увешивать себя гирляндами и мишурой», – говорила она, поэтому когда Кэрол предстояло появиться на презентации нового фильма, продюсерам приходилось брать драгоценности для нее напрокат. Изредка, правда, она надевала золотые часы, которые подарил ей Шон, но случаи эти можно было пересчитать по пальцам. Впрочем, Кэрол не нуждалась в украшениях, потому что украшением была она сама.

Вернувшись два часа спустя, Кэрол застала Стиви в кухне, где та ела огромный сандвич. Секретарша часто шутила, что ее рабочее место находится слишком близко от холодильника, и она не в силах справиться с искушением. Работая, Стиви постоянно что-нибудь жевала, а по вечерам подолгу упражнялась в тренажерном зале, пытаясь минимизировать ущерб повышенными физическими нагрузками.

– Ну как, закончила мою книгу? – улыбнулась Кэрол. Похоже, настроение у нее заметно улучшилось.

– Почти. Осталась последняя глава, – ответила она. – Дай мне еще полчаса, и все будет готово. А как стулья? Нашла что-нибудь подходящее?

– Одни мне понравились, но они не подходят к нашему обеденному столу. Другой стиль... – Кэрол поморщилась. – Впрочем, выход есть: нужно купить новый стол.

Уловив в ее голосе знакомые нотки, Стиви чуть заметно покачала головой. Похоже, Кэрол затевала новый проект, а ведь они обе знали, что в самое ближайшее время ей нужно было либо заканчивать книгу, либо возвращаться к работе в кино. Праздность была не в ее характере. Всю жизнь она работала практически без перерывов, без отпусков, и теперь, когда она осталась одна, ей нужно было найти себе какое-то серьезное занятие.

– Я, кажется, решила последовать твоему совету, – проговорила Кэрол, отвечая на невысказанный вопрос Стиви, и с торжественным видом опустилась на стул.

– Какому? – удивилась Стиви, которая уже почти забыла, о чем они говорили несколько часов назад.

– Насчет путешествия. Похоже, мне действительно нужно проветриться. Компьютер я могу взять с собой. Быть может, когда я буду сидеть в гостиничном номере и смотреть на бесконечный дождь за окном, меня осенит вдохновение и я все-таки начну эту идиотскую книгу. Начну с самого начала, потому что то, чтó у меня есть, мне совершенно не нравится.

– А мне кажется, первые две главы вполне ничего... Я хотела сказать – они не так уж плохи. Ты можешь опираться на них и работать дальше, а когда закончишь книгу – перепишешь наново. Мне кажется, сочинять роман – это все равно что карабкаться на гору. Главное, не оглядываться и не смотреть вниз, пока не доберешься до вершины.

Кэрол задумалась. Совет был неплох, но она уже почти убедила себя в том, что будет куда лучше, если она начнет свою книгу заново, в буквальном смысле – с чистого листа.

– Я попробую, – сказала она. – Может, так и сделаю. Но сначала мне необходимо как следует проветрить мозги. – Кэрол вздохнула. – Закажи мне на послезавтра билет на парижский рейс. Здесь мне все равно нечего делать: до Дня благодарения еще три с лишним недели, так что я вполне успею смотаться туда и обратно до того, как приедут дети. Похоже, все складывается как нельзя удачно, – заключила она, вздохнув на этот раз с облегчением. Решение было принято, теперь Кэрол могла действовать.

Стиви удовлетворенно кивнула. Она была убеждена, что подруге будет только полезно вырваться из привычной обстановки и побывать в городе, который она всегда любила.

– Да, – негромко сказала Кэрол, словно отвечая своим собственным мыслям. – Теперь я готова туда вернуться. Кстати, забронируй мне номер в «Ритце», о’кей? Шон ненавидел «Ритц», а я любила там останавливаться.

– Сколько времени ты собираешься быть в Париже? – уточнила Стиви уже совсем другим, деловым тоном.

– Пока не знаю. Забронируй номер на две недели, чтобы он оставался за мной все это время. Я думаю, Париж будет служить мне чем-то вроде базового лагеря, откуда я буду совершать вылазки в... в общем, куда захочу. Быть может, я все-таки наведаюсь в Прагу или в Будапешт – там я тоже никогда не была. Хочу немного поболтаться по Европе, посмотрю, как буду себя там чувствовать. Раз уж я – вольная птица, нужно этим пользоваться. Вдруг новые впечатления помогут мне с книгой... Ну а если захочу вернуться, я так и сделаю. На обратном пути я даже могу заглянуть к Хлое в Лондон и пожить там пару дней. Если у нее не будет никаких срочных дел, мы можем даже вместе вернуться в Лос-Анджелес к Дню благодарения. Хлое ведь будет приятно, правда? Что касается Энтони, то он все равно собирался приехать ко мне на праздник, так что в Нью-Йорк заезжать незачем.

Каждый раз, когда Кэрол куда-нибудь ездила, она всегда старалась повидаться с детьми, если у нее и у них было свободное время, но это путешествие было особенным. На этот раз Кэрол отправлялась в путь ради себя, поэтому посещение Лондона и Нью-Йорка не было включено в обязательную программу.

Стиви быстро сделала несколько пометок в своем блокноте и улыбнулась.

– Как чудесно снова побывать в Париже, – сказала она. – Ведь четырнадцать лет прошло с тех пор, как я была там с тобой, когда ты продавала дом.

Лицо Кэрол вытянулось. Похоже, она неясно выразилась, и теперь ей нужно было как-то исправить допущенную ошибку.

– Чувствую себя такой дрянью, но... – начала она. – Ты же знаешь, мне ужасно нравится путешествовать с тобой, но в эту поездку я отправлюсь одна. Мне необходимо разобраться в себе, в своих мыслях и ощущениях. Если ты поедешь со мной, мы будем все время обмениваться впечатлениями, болтать о разных разностях, какой уж тут самоанализ! Понимаешь, Стиви, у меня такое чувство, будто я потеряла что-то очень важное и должна это найти, вот только я до сих пор не представляю, что это такое. Возможно, я потеряла себя... – Тут Кэрол смущенно улыбнулась. Кто бы мог подумать, что суперзвезда Кэрол Барбер – такая знаменитая и уверенная – может сомневаться, колебаться и даже испытывать страх. А между тем это было именно так, и, чтобы вернуть себе почву под ногами, ей необходимо было заглянуть в собственное прошлое. Там, считала Кэрол, найдется ключ и к ее многострадальной книге, и ко всей ее жизни – и прошлой, и будущей. Ей надо было вернуться к прошлому и разобраться в том, что она так упорно пыталась забыть.

Слова Кэрол удивили, но не обидели Стиви. Улыбнувшись, она покачала головой:

– Все нормально, Кэрол. Я просто беспокоюсь, как ты будешь путешествовать одна. Ты же к этому не привыкла.

Кэрол действительно редко путешествовала без своей верной секретарши, с легкостью решавшей любые проблемы с билетами, отелями, сопровождающими. Именно поэтому ее идея не привела Стиви в восторг.

– Да я тоже беспокоюсь, – призналась Кэрол. – К тому же в последнее время я стала ленива как... как не знаю кто. Ты меня совершенно избаловала. Я терпеть не могу иметь дело с портье, коридорными, заказывать чай в номер. А вообще-то, мне будет только полезно некоторое время пожить одной, без моей любимой нянюшки. – Она ласково улыбнулась Стиви. – Впрочем, какие проблемы могут возникнуть у меня в «Ритце»?

– А если ты все-таки решишь поехать в Восточную Европу? Мне было бы куда спокойнее, если бы там тебя кто-нибудь сопровождал. Я, наверное, смогу нанять надежного человека через службу безопасности отеля, и все же... – Когда-то Кэрол действительно преследовал один неуравновешенный поклонник, но это было очень давно. Ее знали и узнавали, в конце концов, она была просто красивой женщиной, путешествующей в одиночестве. В случае каких-то непредвиденных обстоятельств Кэрол всегда могла рассчитывать на быструю помощь. Все это было верно, однако Стиви продолжала волноваться. Что, если Кэрол простудится? Или у нее украдут кредитную карточку? Да мало ли что может случиться в далекой, чужой стране! Всегда, когда Кэрол собиралась уезжать куда-то одна, в Стиви просыпался материнский инстинкт. Она и представить не могла, что та, кому она так долго и преданно служила, может обойтись без нее. А заботу о Кэрол Стиви считала не только работой, но и главным делом своей жизни.

– Мне не нужен сопровождающий. Все будет хорошо, уверяю тебя. И потом, я уже большая и умею себя вести... – Кэрол рассмеялась. – Я понимаю, ты боишься, что меня будут узнавать на улицах, но ведь этого можно избежать. Как говорила Кэтрин Хепберн, главное – как можно ниже опускать голову и стараться никому не смотреть в глаза.

Стиви неохотно кивнула, соглашаясь. Она до сих пор удивлялась, насколько эффективным был этот, в общем-то, нехитрый трюк. Если Кэрол, оказавшись на улице, не встречалась взглядом с окружающими, ее почти никто не узнавал. Многие голливудские знаменитости пользовались этим приемом, и, хотя он срабатывал не всегда, все же это был выход.

– Я сразу прилечу к тебе, если ты вдруг передумаешь, – сказала Стиви, и Кэрол улыбнулась. Она знала, что ее секретарша вовсе не набивается в попутчицы. Стиви беспокоилась за нее совершенно искренне и бескорыстно, и это трогало Кэрол до глубины души. Она давно убедилась, что ее помощница – идеальный работник, который стремится предвидеть любые неприятности и предотвратить их.

– Обещаю, что сразу позвоню тебе, даже если просто почувствую себя одиноко, – с чувством сказала Кэрол. – Ты только пойми меня правильно: не хочу заранее что-то планировать. По-моему, гораздо приятнее жить без всякого плана и делать все, что тебе заблагорассудится. Кто знает, быть может, я решу вернуться домой уже через несколько дней. Скорее всего, так и будет, но мне бы не хотелось связывать себя какими-то обещаниями.

За свою жизнь Кэрол много раз выезжала то на натурные съемки, то в рекламные туры. Вся ее жизнь была расписана не по дням, а буквально по часам. Раньше она никогда не могла позволить себе вот так сорваться с места. Впрочем, эта идея Кэрол казалась Стиви весьма неплохой, хотя и необычной.

– Я буду постоянно держать при себе мобильник, чтобы ты могла связаться со мной даже ночью, – пообещала Стиви. – И если будет нужно, я вылечу к тебе первым же рейсом, хорошо?

Кэрол кивнула, хотя и знала, что не позволит себе звонить Стиви посреди ночи. Она вообще очень хорошо представляла себе, что можно, а что нельзя, что допустимо, а что нет, и строго придерживалась этих правил на протяжении всех пятнадцати лет, что Стиви у нее работала. Кэрол считала, что ее помощница имеет право на личную жизнь, и хотя та клялась, что «личная жизнь» ей даром не нужна, врожденная деликатность не позволяла Кэрол злоупотреблять любовью и преданностью секретарши. Стиви в свою очередь платила Кэрол той же монетой, и довольно скоро обе убедились, что взаимное уважение только облегчает их совместную работу и общение.

– Сейчас позвоню в авиакомпанию и в отель, – сказала Стиви, доедая сандвич и ставя тарелку в посудомоечную машину. Кэрол уже давно сократила свой домашний штат до одной женщины, которая приходила по утрам пять раз в неделю, покупала продукты и убиралась в доме. Теперь, когда не стало Шона и разъехались дети, она практически не нуждалась в том, чтобы кто-то помогал ей справляться с домашними делами. К чему ей, к примеру, повар, если можно просто открыть холодильник и достать, что тебе хочется? Водить машину Кэрол предпочитала сама, поэтому шофер ей тоже был не нужен. Многие звезды содержали целый штат прислуги, включая специально подготовленного дворецкого, совершенно искренне считая, что этого требует занимаемое ими положение, но Кэрол никогда не разделяла подобных предрассудков. Куда больше ей нравилось жить как все нормальные люди и самой обслуживать себя.

– А я начну собирать вещи, – ответила Кэрол и вышла из кухни. Она поднялась к себе и стала укладывать чемодан. Сборы не заняли много времени: Кэрол взяла с собой несколько пар брюк и джинсов, одну юбку, несколько свитеров, пару удобных туфель для ходьбы и – на всякий случай – туфли на высоком каблуке. Из верхней одежды Кэрол решила захватить теплый жакет и плащ, а еще шерстяное пальто с капюшоном, которое она решила взять с собой в самолет. И, конечно, ноутбук. Кэрол не исключала, что вдохновение может ее и не посетить, однако портативный компьютер был нужен ей не только для работы над книгой, но и для связи с агентом, который мог неожиданно прислать на ее электронную почту новый сценарий, копию контракта или какой-нибудь другой важный документ.

Кэрол как раз закрывала чемодан, когда Стиви, заглянув к ней в комнату, сообщила, что билет заказан, а номер в отеле зарезервирован. Лететь в Париж Кэрол предстояло послезавтра. Что касалось отеля, то администрация предоставила ей один из лучших номеров, выходящий окнами на площадь Вандом. В аэропорт отвезти Кэрол собиралась Стиви. Итак, все приготовления к путешествию Кэрол на поиски самой себя в Париже или где-то еще были завершены. А если Кэрол решит отправиться в какой-то другой город, она сможет заказать номер в отеле уже из Европы.

При мысли о предстоящем путешествии Кэрол почувствовала приятное волнение. Совсем скоро она снова окажется в Париже – своем любимом городе, где она в последний раз была много лет назад. Кэрол уже решила, что обязательно съездит на Левый берег, на рю Жакоб и поглядит на свой бывший дом, в котором она прожила вместе с детьми два с половиной года. Как же давно это было! Тогда Кэрол была моложе, чем Стиви сейчас, и многое воспринимала иначе, но за прошедшие годы ее отношение к Парижу почти не изменилось: она по-прежнему жаждала побывать там, где когда-то чувствовала себя такой счастливой.

Да, несмотря ни на что, во Франции Кэрол было хорошо, но не так относились ее дети к жизни в чужой стране. Когда они впервые приехали в Париж, где Кэрол снималась в очередном фильме, Энтони было восемь, а Хлое – четыре. Должно быть, именно в силу возраста сын Кэрол долго не мог освоиться на новом месте и все время рвался домой, в Штаты; дочь, напротив, быстро заговорила на французском, подружилась с французскими детьми, поэтому, когда настала пора уезжать, ей было жаль расставаться со своими подружками. Впрочем, они задержались в Париже надолго: съемки заняли что-то около восьми месяцев, однако Кэрол не торопилась возвращаться на родину. Более того, она купила в Париже дом и прожила там с детьми еще почти два года. И для Энтони, и для Хлои это время стало значительным периодом в их юных жизнях, да и Кэрол порой казалось, что за эти наполненные самыми разными событиями и переживаниями месяцы что-то в ней неуловимо изменилось.

И вот теперь она возвращалась в собственное прошлое. Кэрол понятия не имела, чтó она там обнаружит и чтó будет чувствовать, но ей уже не терпелось скорее уехать. Да и в работе над книгой эта поездка могла ей помочь. Кэрол надеялась, что возвращение в Париж позволит ей раскрепоститься, избавит от шор, которые мешали ей посмотреть на свою собственную жизнь новым взглядом, и отворит двери, которые до сих пор оставались крепко запертыми. В том, что у нее вряд ли что-нибудь получится, если она будет сидеть, запершись в четырех стенах своего особняка в Бель-Эйр, Кэрол уже убедилась, но, быть может, когда она окажется в Париже, шлюзы в ее мозгу откроются сами собой.

Она, во всяком случае, очень на это рассчитывала.

И действительно – одного сознания того, что послезавтра она уже будет во Франции, оказалось достаточно, чтобы Кэрол смогла писать. После того как Стиви ушла домой, она просидела за компьютером больше четырех часов. А когда на следующее утро секретарша вернулась, Кэрол, наскоро позавтракав, снова вернулась к работе.

Перед самым отъездом она, впрочем, посвятила несколько часов и своим текущим делам. Кэрол продиктовала несколько писем, оплатила счета и дала Стиви несколько распоряжений относительно того, чтó следует сказать садовнику и чтó сделать с вещами, которые она заказала и которые должны были доставить, пока она будет в отъезде.

По дороге в аэропорт они оживленно болтали о разных пустяках. Уже паркуясь на стоянке, Стиви спросила у Кэрол, что передать детям, если они вдруг позвонят.

– Просто скажи им, что я уехала, – ответила она, открывая дверцу машины.

Стиви последовала за Кэрол и достала из багажника ее небольшой чемодан. Кэрол всегда предпочитала путешествовать налегке, а на этот раз она и вовсе взяла с собой минимум необходимых вещей, чтобы чемодан, если ей вдруг придется таскать его самой, был как можно легче.

– А если они спросят куда? – уточнила Стиви. – Могу я сказать, что ты улетела в Париж?

Как и подобает хорошей секретарше, она строго хранила любую конфиденциальную информацию, касающуюся Кэрол. Даже Энтони и Хлое она сообщала не больше того, что разрешала ее хозяйка.

– Конечно, можешь, – кивнула Кэрол. – Я не собираюсь делать из этого никакой тайны. Я и сама им позвоню, если мне захочется. С Хлоей-то я свяжусь в любом случае – я ведь собираюсь заглянуть к ней в Лондон на обратном пути. Просто я еще не знаю когда.

И она улыбнулась. Ощущение свободы пьянило не хуже молодого вина. Кэрол уже предвкушала, как она будет делать все, что захочется, как будет сама планировать свое время и свои поступки. Подобная возможность выпадала ей нечасто, и она была полна решимости ею воспользоваться.

– Только дай мне знать о своих планах, – попросила Стиви. – Я ведь волнуюсь за тебя.

Она действительно переживала за свою хозяйку, переживала, быть может, даже больше, чем дети Кэрол. Они, конечно же, любили свою мать, но, несмотря на то что Энтони и Хлоя были уже взрослыми, они подсознательно считали, что это Кэрол по-прежнему должна о них заботиться. А вот Стиви, напротив, питала к Кэрол чувства, которые были сродни материнским. Прожив бок о бок с Кэрол полтора десятка лет, она хорошо ее изучила и знала, насколько уязвимой и ранимой та могла быть. Со стороны Кэрол казалась сильной и сдержанной, но душа у нее была трепетной и отзывчивой.

– Я пошлю тебе сообщение по электронной почте, как только войду в свой номер в «Ритце», – пообещала Кэрол. – Но не волнуйся, если после этого ты некоторое время ничего от меня не получишь. Если я все-таки соберусь в Вену или Прагу, я, скорее всего, оставлю компьютер в «Ритце» – мне бы не хотелось возиться с электронной почтой, пока я буду в дороге. Впрочем, я могу послать тебе оттуда почтовую открытку. Я так давно не писала писем и открыток от руки – это будет даже интересно. Ну а если мне вдруг понадобится твоя помощь, я тебе просто позвоню, о’кей?

– О’кей, – кивнула Стиви. – Ну, счастливо тебе добраться... – С этими словами она крепко обняла Кэрол. Стиви и в самом деле чувствовала себя так, словно провожала собственную дочь или любимую племянницу.

– Постарайся как следует отдохнуть, пока меня не будет, – улыбнулась Кэрол. – Потому что, когда я вернусь, я, скорее всего, завалю тебя работой, – добавила она и кивнула носильщику, который подошел забрать ее багаж и билеты. Тот дважды прочел написанную в билете фамилию, потом взглянул на Кэрол и широко улыбнулся.

– Добрый день, мисс Барбер, как поживаете? – проговорил он. Носильщик давно обслуживал пассажиров, путешествовавших первым классом, но звезд такой величины еще не встречал.

– Прекрасно, благодарю вас, – отозвалась Кэрол и улыбнулась в ответ. Ее зеленые глаза сверкнули, озаряя лицо, и носильщик несколько раз моргнул, сраженный ее красотой и обаянием.

– Летите в Париж, мисс? – поинтересовался он. В жизни Кэрол Барбер оказалась еще красивее, чем на экране, к тому же держалась она на удивление приветливо и дружелюбно.

– Да, в Париж, – подтвердила Кэрол и снова улыбнулась. Ей было очень приятно произносить эти слова вслух, словно Париж был живым и ждал ее.

Она дала носильщику щедрые чаевые, и он в ответ почтительным жестом поднес два пальца к своей форменной фуражке. Два других носильщика, узнав Кэрол, устремились к ней в надежде получить автограф. Кэрол с улыбкой подписала протянутые ей листки и, в последний раз помахав Стиви, двинулась к распахнутым дверям терминала, на ходу надевая большие темные очки. В толчее аэропорта никто не обратил на нее внимания, никто ее не узнал. В очках, в джинсах, в теплом сером пальто, с дорожной сумкой на плече, с волосами, собранными в «конский хвост», Кэрол ничем не выделялась. Она была всего лишь одной из пассажиров, проходящих контроль и регистрацию на очередной рейс компании «Эр Франс».

Самолет взлетел точно по расписанию. Кэрол рассчитывала за время полета попрактиковаться во французском, который и спустя пятнадцать лет помнила очень неплохо. Она достала приготовленную для этого случая книгу на французском и углубилась в чтение. Но вскоре и сама не заметила, как уснула. За сорок минут до посадки, как она и просила, ее разбудила стюардесса. Кэрол успела умыться и почистить зубы, привела в порядок волосы и даже выпила чашку ванильного чая. Когда самолет приземлился, Кэрол посмотрела в иллюминатор и почувствовала, как сердце ее подпрыгнуло от сладостного волнения. Она снова была в Париже, и даже дождливый ноябрьский день за окном не казался ей унылым и серым. По причинам, которые она сама не могла понять, Кэрол совершила это небольшое путешествие во времени, и теперь за бортом самолета ее ожидал не просто город, который она любила. Она как будто вернулась домой – вернулась после долгих скитаний в чужих краях.

Глава 2

Ее номер в «Ритце», как она и надеялась, был уютным и красивым. Мягкая мебель была обтянута тисненым атласом, а обои имитировали голубой королевский шелк с бледно-золотой вышивкой. В гостиной стоял антикварный письменный стол в стиле Людовика XV, на котором Кэрол тотчас установила свой ноутбук. Подключившись к Интернету, она отправила Стиви письмо и стала ждать заказанные в коридорной службе круассаны и чайник с кипятком. Трехнедельный запас ванильного чая Кэрол прихватила с собой из Лос-Анджелеса. Правда, везти во Францию ее любимый чай было не слишком разумно, поскольку Стиви заказывала его именно в Париже, зато так Кэрол не нужно было лишний раз выходить из отеля, чтобы купить любимый сорт чая.

В письме она сообщила, что добралась благополучно, что перелет прошел нормально и что в отеле ей предоставили «просто роскошный» номер. Еще Кэрол написала, что в Париже идет дождь, но это ее нисколько не огорчает. Она предупредила Стиви, что намерена отключить компьютер и в ближайшее время не будет посылать писем. Если возникнет проблема, пообещала Кэрол, она позвонит.

Она подумала о том, чтобы позвонить детям, но в конце концов решила этого не делать. Ей нравилось разговаривать и с Энтони, и с Хлоей, но у них уже давно была своя жизнь и свои дела, а это путешествие касалось только ее. Кэрол чувствовала, что должна сама осуществить задуманное не ради кого-то, а ради себя самой. Быть может, когда-нибудь потом она поделится с детьми своими переживаниями и чувствами, но не сейчас. Кроме того, им могло показаться странным, что мать вдруг решила отправиться в поездку по Европе, да еще в одиночестве. Со стороны, и Кэрол сама это понимала, это ее решение выглядело нелепым, необъяснимым и даже жалким, как будто ей больше нечем было заняться или у нее не было никого, с кем она могла бы совершить это путешествие. И то и другое было, в общем, верно, но Кэрол не испытывала по этому поводу ни малейшей неловкости или смущения. Она-то знала, что ключ к роману, который она пыталась написать, находится где-то в ее прошлом, а окунуться в него она могла только здесь. Кроме того, она не хотела, чтобы дети волновались, узнав, что она отправилась в Европу без сопровождения. Как и Стиви, они прекрасно понимали, насколько знаменита их мать. Сама же Кэрол старалась по возможности не обращать внимания на собственную громкую славу.

Круассаны и кипяток принес официант в фирменной тужурке отеля. Серебряный поднос он опустил на кофейный столик, где уже стояли цветы, огромная ваза с фруктами, несколько коробок с печеньем и конфетами, а также бутылка превосходного французского шампанского в ведерке со льдом. Это был знак внимания со стороны администрации отеля, которая считала необходимым выказать почтение своей знаменитой гостье. Теперь, глядя на всю эту роскошь, Кэрол чувствовала себя неловко. Получалось – управляющий признателен ей за то, что она остановилась именно в «Ритце», тогда как на самом деле это Кэрол следовало благодарить администрацию отеля, где о ней так хорошо заботились. «Ритц» всегда ей нравился, и не только потому, что с годами здесь почти ничего не менялось. Просто это был очень красивый отель – лучший из всех, в которых она когда-либо останавливалась.

Когда официант ушел, Кэрол встала и, подойдя к окну, стала смотреть на площадь Вандом, которую хлестал унылый осенний дождь. Ее самолет приземлился в одиннадцать часов, таможенные формальности не заняли много времени, и в отель она приехала около полудня. Сейчас на часах было только половина первого, и в ее распоряжении был практически весь день – достаточно для того, чтобы отправиться на первую прогулку по Парижу, несмотря на непрекращающийся дождь. Кэрол незаметно для себя размечталась о том, куда отправится в первую очередь. О том, куда она поедет, когда Париж ей наскучит, Кэрол еще не думала. Быть может, никуда. Она была счастлива просто от того, что снова видит знакомые улицы и дома на площади. Пожалуй, лучше Парижа не может быть ничего, а раз так, то и ехать никуда не надо. Она останется здесь, в этом лучшем на земле городе, и будет наслаждаться им до тех пор, пока не приведет в порядок свои мысли и воспоминания и не разберется в себе раз и навсегда.

Отойдя от окна, Кэрол распаковала чемодан и повесила в шкаф те немногие вещи, которые привезла с собой. Еще около получаса она нежилась в огромной ванне, потом вытерлась мягким розовым полотенцем. Одевшись потеплее, в половине третьего она спустилась в вестибюль отеля. Ключ от номера Кэрол оставила на стойке – у него была слишком тяжелая латунная бирка, поэтому носить его с собой в кармане было неудобно, а Кэрол, отправляясь на прогулку, почти никогда не брала с собой сумку. С сумками вечно возникали какие-то проблемы, к тому же ей нравилось, когда руки были свободны.

И вот, накинув на голову капюшон, она засунула руки глубоко в карманы пальто и, низко опустив голову, выскользнула на улицу через вращающуюся дверь. Выйдя из отеля, Кэрол сразу надела темные очки. Дождь к этому времени ослабел, превратившись в легкую морось, ложившуюся ей на лицо, пока она пересекала площадь Вандом. Никто не обращал на нее внимания, никто не узнавал. Сейчас Кэрол была одной из многих тысяч женщин, шагающих по парижским улицам. Дорога была ей хорошо знакома; скоро Кэрол уже шла по улице, которая должна была привести на Левый берег Сены. Путь предстоял неблизкий, но Кэрол это не пугало. Впервые за много лет она могла делать все, что заблагорассудится. Ей больше не нужно было ни выслушивать жалобы Шона, ни развлекать детей: в Париже Кэрол была совершенно одна, и ничто не могло помешать ей получить удовольствие от обретенной свободы. Похоже, она не ошиблась, когда решила все бросить и приехать сюда. Ее не раздражали даже дождь и пронизывающая сырость: пальто надежно защищало от холода, а туфли на удобной непромокаемой подошве не давали ногам промокнуть.

Остановившись на перекрестке, Кэрол ненадолго подняла голову к затянутому облаками небу и улыбнулась, думая о том, что Париж прекрасен в любую погоду. Островерхие крыши возносились к жемчужно-серому небу, похожему на серебристое покрывало, в воздухе сильно и пряно пахло опавшей листвой, и она полной грудью вдохнула этот опьяняющий воздух, от которого у нее даже слегка закружилась голова.

Она миновала отель «Крийон» и вышла на площадь Согласия с ее фонтанами, статуями и неумолчным шуршанием шин по мокрой мостовой. Здесь Кэрол простояла довольно долго, словно впитывая в себя дух города, и только потом двинулась дальше – к Левому берегу. Рукам ее было тепло в карманах пальто, и Кэрол мимолетно подумала о том, что поступила совершенно правильно, не взяв с собой сумочку, сейчас она бы ей только мешала. Несколько евро, необходимых, чтобы перекусить в кафе или заплатить за такси, если она не рассчитает силы и заберется слишком далеко от «Ритца», лежали во внутреннем кармане пальто, а больше ничего ей не было нужно.

Кэрол всегда нравилось гулять по парижским улицам, и она делала по городу довольно большие концы пешком еще в те времена, когда жила здесь с детьми. Они побывали чуть ли не во всех музея и галереях, осмотрели все достопримечательности и могилы знаменитых людей на мемориальных кладбищах. Несколько раз она возила их гулять в Булонский лес, в сад Тюильри, Багатель и в Люксембургский сад. От этих прогулок у Кэрол сохранились самые приятные воспоминания, которыми она очень дорожила, и жалела только о том, что ее дети так и не смогли в полной мере разделить восхищение и любовь, которые сама она питала к легендарному городу. Хлоя, впрочем, была еще мала, а Энтони слишком рвался домой, в Штаты, чтобы суметь по достоинству оценить красоту архитектурных памятников и непередаваемую, волшебную атмосферу парижских вечеров, когда город буквально утопал в огнях. Все два с лишним года он тосковал по бейсболу, гамбургерам, десятицентовой молочной болтушке, американскому телевидению и матчам Суперкубка и был счастлив, когда они наконец вернулись домой. Кэрол так и не удалось убедить сына, что жизнь в Париже гораздо привлекательнее, чем в Америке. Очевидно, он оказался просто не чувствителен к тому тончайшему волшебству, которое вместе с запахом цветущих каштанов разливалось над парижскими улочками.

Пожалуй, единственным, что дало Энтони пребывание во Франции, было знание языка. Даже сейчас, пятнадцать лет спустя, он понимал французскую речь и мог объясниться. Как ни странно, Хлоя, которая когда-то говорила по-французски гораздо лучше брата, почти все забыла. Сама Кэрол помнила язык довольно хорошо, в чем она еще раз убедилась, пообщавшись со стюардессами и персоналом гостиницы. Когда-то она без труда изъяснялась по-французски; сейчас из-за отсутствия практики беглость ушла, и все же Кэрол говорила на этом языке почти свободно, хотя и делала характерные для американцев ошибки в употреблении артикля мужского и женского рода. Она, однако, пообещала себе, что не будет слишком из-за этого переживать: Шон как-то сказал, что овладеть французским в совершенстве может только тот, кто вырос в этой стране, и она была с ним полностью согласна. Но тогда все знакомые французы Кэрол в один голос утверждали, что для человека, который прожил в стране два с небольшим года, она говорит просто прекрасно.

На Левый берег Кэрол перешла по мосту Александра Третьего, миновала Дом инвалидов и вышла на набережную, где, как она помнила, раскладывали свои товары антиквары. Улица Сен-Пер вывела ее к улице Жакоб. Кэрол вернулась сюда – совсем как почтовый голубь, который возвращается домой. Дойдя до перекрестка, она свернула в узкий переулок, где стоял принадлежавший ей когда-то дом. Сначала по приезде в Париж Кэрол с детьми поселилась на частной квартире, которую сняла для нее студия, но там им было тесновато, поскольку для Хлои пришлось пригласить няню (Энтони уже ходил в школу при американском посольстве), и в конце концов они перебрались в отель. Когда съемки закончились, Кэрол решила задержаться в Париже и нашла этот дом. Он очаровал ее с первого взгляда – настоящая маленькая жемчужина, спрятавшаяся в зелени небольшого ухоженного сада. Несмотря на скромные размеры дома, все они отлично разместились в нем: дети и няня поселились в мансарде – в комнатах с овальными слуховыми окнами, выходившими прямо на крышу, а спальня Кэрол на втором этаже была достойна самой Марии-Антуанетты. В ней были высокие потолки, глядящие в сад створчатые окна, прекрасно сохранившийся дубовый паркет восемнадцатого века, резные филенчатые панели на стенах и отделанный розовым мрамором камин, который можно было топить дровами. Рядом со спальней был кабинет, гардеробная и туалетная комната с ванной, которая своими размерами напоминала небольшой бассейн. Хлоя, во всяком случае, устраивала в ней настоящие заплывы, да и Кэрол любила свободно вытянуться в горячей воде, к которой она добавляла ароматные масла или пену. На первом этаже находились столовая, гостиная и кухня, дверь из которой вела прямо в сад. Летом и весной, в хорошую погоду, они часто обедали в саду, под огромной цветущей яблоней, которая осенью приносила множество мелких, но вкусных плодов. Этот восхитительный дом был построен в восемнадцатом веке, скорее всего, для какой-нибудь придворной куртизанки. Кэрол так и не удалось узнать, кому он принадлежал в те далекие времена, однако она была уверена, что с ним связана какая-то романтическая история. Для нее, во всяком случае, старинный дом с самого начала был чем-то бóльшим, чем просто жилищем.

Сейчас она легко отыскала его и даже вошла в сад, благо ворота были гостеприимно распахнуты. Несколько минут Кэрол постояла, глядя на окна своей бывшей спальни и гадая, кто живет здесь теперь, счастливы ли эти люди, сбылись ли их мечты. Сама она была счастлива здесь целых два года, хотя тогда все закончилось довольно грустно, и Париж Кэрол покидала с тяжелым сердцем. Да, и сейчас, вспоминая те давние события, она почувствовала, как заныло в груди. Казалось – явившись сюда, она словно приоткрыла дверь в прошлое, которая уже полтора десятка лет оставалась закрытой наглухо, и теперь на нее вдруг нахлынули полузабытые запахи, звуки и ощущения. Да, она была счастлива здесь с детьми, счастлива, потому что каждый день ее ожидало что-то новое и неожиданное, как всегда бывает, когда начинаешь строить новую жизнь. Но потом все закончилось, и Кэрол вынуждена была вернуться в Штаты. Решение далось ей нелегко; оно было сопряжено с болью серьезной потери, но в конце концов она все же сделала над собой усилие и покинула Париж. До сих пор Кэрол гадала, верно ли поступила и как сложилась бы ее жизнь, если бы она осталась. Сейчас, когда она стояла на лужайке перед своим бывшим домом, ей казалось, что она все сделала правильно и что возвращение в Штаты принесло пользу если не ей самой, то ее детям. Быть может, и она тоже от этого выиграла, вот только что? Даже пятнадцать лет спустя Кэрол не взялась бы ответить на этот вопрос.

Потом ей пришло в голову, что она знает, чтó привело ее сюда сегодня. Ей снова нужно было убедиться, что тогда она сделала правильный выбор. Когда она будет уверена в этом на сто процентов, ей будет проще разобраться в себе и найти ответы, без которых она не могла писать свою книгу. Задуманное ею путешествие по карте собственной жизни начиналось именно здесь; только повторив – пусть и в воображении – свой путь, она сможет сказать, что же с ней случилось и случится. Правда, свой роман Кэрол задумывала как произведение художественное, однако, чтобы написать его, ей нужно было знать правду, которую она потом сумеет преобразовать в вымышленную историю. Увы, слишком долго она избегала этой самой правды, но теперь первый шаг был сделан, и Кэрол порадовалась собственной храбрости.

Задумчиво опустив голову, она двинулась к выходу из сада и едва не столкнулась с мужчиной, который как раз входил в ворота. Увидев ее, он удивленно приподнял брови, но Кэрол извинилась перед ним по-французски, и мужчина, кивнув, двинулся к дому уверенной хозяйской походкой.

Проводив его взглядом, Кэрол поспешила выйти за ворота и отправилась бродить по улицам и переулкам Левого берега, заглядывая в попадавшиеся по пути антикварные лавчонки. Потом она зашла в кондитерскую, куда когда-то часто приходила с детьми. Там Кэрол купила пакетик миндальных печений и ела их на ходу. Она хорошо знала этот район, и теперь он навевал ей множество горьких и сладостных воспоминаний о давней счастливой поре. Один вид этих мокрых после дождя домов, этих луж на асфальте всколыхнул в ее душе столь многое, что Кэрол почувствовала желание как можно скорее вернуться в отель и засесть за книгу. Похоже, теперь она знала, какой должна быть ее книга и как будет развиваться сюжет, а главное – ей было ясно, с чего следует начать. Те полторы главы, которые она вымучивала целых два месяца, никуда не годились. Их следовало переписать заново, и теперь Кэрол представляла, как это сделать. Она просто начнет с самого начала и двинется дальше...

И, продолжая думать о своей книге, Кэрол остановила проезжавшее мимо такси.

Забравшись внутрь, Кэрол назвала отель. Машина тронулась, и Кэрол, откинувшись на спинку сиденья, снова погрузилась в воспоминания о своем доме, о Париже, о том, как сильно изменился город за прошедшие пятнадцать лет. Она заметила это, пока шла от отеля до рю Жакоб и бродила по Левому берегу, разглядывая обновленное убранство улиц. Когда она приезжала сюда с Шоном, многое здесь выглядело иначе – не говоря уже о тех днях, когда Кэрол прилетала в Париж, чтобы оформить продажу дома. Тогда, впрочем, ее одолевали слишком сильные чувства, поэтому Кэрол было не до красот. Дом ей продавать не хотелось, но и оставлять его за собой не было смысла. Из Лос-Анджелеса во Францию не налетаешься, к тому же тогда Кэрол очень много снималась, почти не делая перерывов между съемками. А самое главное – у нее не осталось сколько-нибудь веских причин возвращаться в Париж. Эта страница ее жизни была закрыта навсегда (так, во всяком случае, она думала), и дом был последним, что связывало Кэрол с любимым городом.

Дом она решила продать примерно через год после своего возвращения в Штаты. Тогда они со Стиви прилетели во Францию буквально на два дня: Кэрол подписала необходимые бумаги и сразу вернулась в Лос-Анджелес. Ни времени, ни желания предаваться ностальгическим воспоминаниям у нее не было, но теперь ситуация изменилась. Времени у нее было сколько угодно, да и воспоминания не пугали и не ранили ее так сильно, как когда-то. Пятнадцать лет – достаточный срок для того, чтобы прошлое перестало причинять боль, и теперь она, возможно, была готова обратиться к прошлому. После того как умер Шон, никакие потери ее больше не страшили.

Кэрол так глубоко задумалась, что не заметила, как напротив Лувра такси свернуло в тоннель и оказалось в дорожной пробке. Лишь четверть часа спустя она обратила внимание, что машина почти не движется, и с удивлением огляделась. То, что они застряли надолго, ей стало ясно сразу, но Кэрол это нисколько не обеспокоило. Она никуда не спешила, к тому же долгая пешая прогулка, да еще предпринятая сразу после перелета через несколько часовых поясов, утомила ее. Добраться до отеля, поужинать, поработать над романом и пораньше лечь спать – таков был ее план на остаток сегодняшнего дня.

Она продолжала размышлять о своей книге, когда такси проехало еще несколько ярдов, потом резко дернулось и снова встало. В Париже был час пик – кто-то возвращался с работы домой, кто-то ехал за город. В это время движение на основных городских магистралях всегда было затруднено, но Кэрол напрочь об этом забыла. Подняв голову, она бросила взгляд в окно на остановившийся рядом автомобиль и увидела на переднем сиденье двух парней, которые что-то кричали, смеялись и сигналили пыхтевшей впереди машине. Из машины высунулся молодой человек и, словно старый знакомый, махнул им рукой. Парни в легковушке ответили на этот жест еще одной серией пронзительных гудков и новым взрывом хохота, и наблюдавшая за ними Кэрол тоже улыбнулась. Судя по черным как смоль волосам и смуглой, цвета кофе с молоком, коже, это были марокканцы или выходцы из Северной Африки, и она подумала о том, что пятнадцать лет назад такие лица встречались на парижских улицах гораздо реже.

Потом она обратила внимание еще на одного молодого человека, сидевшего на заднем сиденье легковой машины. Он не смеялся и, казалось, не разделял веселья своих товарищей. Судя по нахмуренным бровям, напряженному взгляду и нервным, чуть суетливым движениям, он был чем-то встревожен, может, даже напуган. На мгновение его глаза встретились с глазами Кэрол, и она невольно пожалела его – до того несчастным он выглядел.

Такси, в котором была Кэрол, все еще стояло на месте, но соседний ряд потихоньку двинулся вперед. Двое арабов на переднем сиденье легковушки все еще смеялись, но парень, сидевший сзади, внезапно распахнул дверцу, выпрыгнул из машины и побежал назад, к выходу из тоннеля. Удивленная его странным поступком, Кэрол даже обернулась, чтобы проводить его взглядом. Парнишка ловко лавировал между машинами; вскоре он пропал из вида, и почти в то же самое мгновение где-то впереди раздался громкий хлопок. Кэрол посмотрела в ту сторону и увидела, что и машина с арабами, и другая легковушка превратились в оранжевый огненно-дымный шар. В следующее мгновение весь тоннель задрожал от грохота еще нескольких взрывов, и из глубины его рванулась навстречу такси плотная стена огня.

Первым побуждением Кэрол было выскочить из такси и броситься прочь, но она не успела даже пошевелиться. Чудовищная сила вырвала пассажирскую дверцу, и Кэрол почувствовала, что летит куда-то над замершими в тоннеле автомобилями. Вокруг бушевало пламя, оно уже поглотило и такси, и несколько десятков других машин, превратив их в оплавленные обломки. Словно в замедленной съемке Кэрол видела, как исчезают в огне люди и автомобили, как взлетают в воздух, нелепо разбросав руки и ноги, горящие тела. Потом она ощутила сильный удар по голове, и все вокруг погрузилось во мрак.

Глава 3

На протяжении нескольких часов тоннель напротив Лувра был перекрыт грузовиками и машинами специальных служб. На место происшествия прибыли пожарные, полицейский спецназ, подразделения Республиканских отрядов безопасности, саперы, следователи и многочисленные бригады «Скорой помощи». Полицейские оттеснили прохожих как можно дальше и организовали оцепление, саперы разыскивали не сработавшие взрывные устройства, а пожарные и спасатели пытались проникнуть в тоннель, в котором продолжал бушевать огонь. Оставшиеся под землей автомобили продолжали взрываться, и вывести наружу пострадавших было почти невозможно. Участок тоннеля, который удалось отвоевать у огня, был сплошь усыпан оплавленными обломками машин и человеческими телами. Отовсюду доносились стоны раненых, время от времени из клубов дыма появлялись те, кто еще мог идти или ползти. У многих обгорели волосы, брови и ресницы, а одежда во многих местах тлела. К несчастным тотчас бросались пожарные с огнетушителями, санитары и репортеры, сумевшие просочиться через оцепление. Раненых помещали в машины «Скорой помощи» и увозили в ближайшие больницы. От полученных страшных ожогов большинство из них умерло еще в пути. Как позже стало известно, ни одна из террористических групп не взяла на себя ответственность за происшедшее. По свидетельству очевидцев, допрошенных по горячим следам, в тоннеле, несомненно, сработало несколько мощных взрывных устройств.

Было далеко зá полночь, когда представители полиции объявили, что из тоннеля эвакуированы все уцелевшие. В искореженных машинах еще оставались тела, но извлечь их оттуда не представлялось возможным, поскольку справиться с огнем пожарным до сих пор не удалось. Двое спасателей, пытавшихся вытащить тела людей из застрявшего в тоннеле автобуса, погибли, когда рядом взорвался бензобак машины; еще несколько пожарных, врачей и спасателей получили ожоги или отравились продуктами горения, пытаясь пробраться сквозь завалы к блокированным среди обломков раненым, среди которых были мужчины, женщины, дети. И количество жертв продолжало расти. Тех, кого удавалось извлечь из огня живыми, в срочном порядке отправляли в больницы – сначала в ближайшие, а потом и в более отдаленные. Два специализированных ожоговых центра оказались переполнены уже через два часа после поступления первых раненых, поэтому тех, кто пострадал не так серьезно, везли в специальный военный госпиталь, расположенный в парижском предместье. Штатные врачи и дополнительный медицинский персонал, вызванный из частных и университетских клиник, буквально сбились с ног, стараясь справиться с потоком раненых. Как заметил в выпуске новостей один из комментаторов, работа по эвакуации и спасению людей была четко организована и скоординирована, но масштаб и место катастрофы обусловили большое число жертв. В том, что это именно теракт, уже никто не сомневался. Сила взрыва была такова, что бетонные перекрытия тоннеля не выдержали и местами обрушились, похоронив под собой десятки людей. Еще больше человек пострадало от пожара, который продолжал бушевать в тоннеле.

Кэрол еще повезло: взрывной волной ее отбросило в глубокую техническую нишу в стене, которая и защитила ее от огненного шквала. Спасатели, вступившие в тоннель, нашли ее одной из первых. У Кэрол была рассечена кожа на скуле и сломана рука. Огнем ей опалило плечо и шею, но самым страшным было сильное сотрясение мозга. Она была без сознания, когда ее поместили в машину «Скорой помощи», чтобы везти в больницу Ля Питье Сальпетриер, куда доставляли самых тяжелых больных. Ожоги, которые получила Кэрол, принимавшего ее врача не встревожили – множество людей были обожжены гораздо сильнее, но травма головы оказалась серьезной и могла угрожать ее жизни. Несмотря на спешку, перед отправкой в больницу санитары все же попытались найти в карманах изодранного и опаленного огнем пальто Кэрол хоть что-то, что могло бы помочь установить ее личность, но ничего не обнаружили. В карманах не было даже денег. Впрочем, рассудили санитары, деньги и документы могли выпасть, когда жертву отбросило взрывной волной. Что касалось сумочки, которую пострадавшая могла иметь с собой, то она наверняка осталась в машине и, скорее всего, сгорела.

Так Кэрол превратилась в неопознанную жертву террористического акта. Лицо ее было залито кровью и почернело от копоти, поэтому невозможно было узнать в ней звезду мирового кино, да и кто, пребывая в здравом уме и твердой памяти, мог предположить, что звезда экрана Кэрол Барбер окажется в парижском тоннеле в момент взрыва. Отправляясь на прогулку, она не взяла с собой даже ключа от номера в отеле; ее американский паспорт тоже остался в «Ритце», и никто не знал, где она и что с ней.

Так и не пришедшую в сознание Кэрол погрузили в «Скорую помощь» вместе с мужчиной, которого извлекли из тоннеля одновременно с ней. У мужчины было обожжено восемьдесят процентов тела, и парамедики сомневались, что сумеют довезти его до больницы живым. Завывая сиреной, «Скорая» сорвалась с места и помчалась по парижским улицам, но мужчина – чего и опасались медики – скончался по дороге в больницу. А Кэрол была жива, и ее тотчас перенесли в приемное отделение, где дежурила бригада специалистов. Там ее уложили на стол и начали комплексное обследование. Ожоги шеи и плеча не представляли серьезной опасности, рана на скуле перестала кровоточить. На сломанную руку следовало наложить гипс, но сначала необходимо было определить, насколько серьезна полученная Кэрол травма головы. Но прежде чем врачи успели сделать компьютерную томографию, у Кэрол внезапно остановилось сердце. В работу немедленно включилась реанимационная бригада, и сердце Кэрол снова заработало, но резко упало кровяное давление. Больше часа одиннадцать врачей вели отчаянную борьбу за ее жизнь; в течение этого времени в больницу поступали новые пациенты, но состояние Кэрол было самым тяжелым. Наконец врачам удалось сделать компьютерную томограмму. Было очевидно, что необходима операция, но делать ее немедленно было невозможно: на данном этапе пациентка ее бы не перенесла. Оставалось одно – ждать.

Врачи обработали ее ожоги, загипсовали руку, зашили рану на скуле. Пока они проделывали все необходимые процедуры, Кэрол перестала дышать, и ее пришлось подключить к аппарату искусственного дыхания. Все это заняло порядочно времени, поэтому в палату интенсивной терапии она попала только под утро. Здесь нейрохирург провел повторный осмотр и пришел к выводу, что операция все еще невозможна, хотя гематома пациентки очень его тревожила. Определить, насколько силен был удар, приведший к образованию гематомы, было невозможно. Нельзя было и спрогнозировать последствия удара – при условии, что пациентка выживет. Нейрохирург предпочел бы не спешить с хирургическим вмешательством. И главный врач травматологического отделения больницы был с ним вполне согласен. Оба врача предпочитали избегать операции, если это было возможно, поскольку любое хирургическое вмешательство само по себе достаточно травматично. Жизнь Кэрол висела на волоске, и никто не мог сказать, как все обернется.

– Ее родные приехали? – мрачно поинтересовался нейрохирург. Он полагал, что родственники пациентки захотят пригласить к ней священника перед смертью. Обычно члены семьи поступали именно так.

– Нет, мсье. При ней не было никаких документов, – объяснила дежурная сестра. Накануне ночью в Ля Питье привезли несколько человек, чьи личности до сих пор не были установлены. Вскоре родные или друзья начнут разыскивать пропавших, и тогда этот вопрос разрешится, но на данный момент имена не имели значения. Любой пациент вне зависимости от принадлежности к той или иной социальной группе получал в Ля Питье самую лучшую медицинскую помощь, какую только мог оплатить городской муниципалитет. Все, кто попадал сюда, были для врачей пострадавшими или больными, которых нужно было спасти. К сожалению, удавалось это не всегда. Пятеро из числа жертв теракта уже скончались, в том числе – трое детей. Нейрохирург видел их тела – все они были изуродованы и обожжены до неузнаваемости. Террористы, кем бы они ни были, какие бы цели ни преследовали, совершили страшное преступление, за которое должны были понести самое суровое наказание.

Отдав необходимые распоряжения, врач сказал, что снова зайдет через час, и отправился дальше с обходом. Сделать на этом этапе он все равно ничего не мог. В отделении реанимации, где находилась Кэрол, целая бригада медиков прилагала все силы, чтобы поддержать жизнь в пациентке, по-прежнему балансировавшей на грани жизни и смерти. Если бы не техническая ниша в стене, куда ее отбросило взрывной волной, Кэрол погибла бы. Каменные своды ниши защитили ее от огня, а образовавшийся в ней воздушный пузырь не позволил задохнуться в копоти и дыму. Если бы не это обстоятельство, Кэрол заживо сгорела бы в тоннеле, как это случилось со многими.

В полдень нейрохирург позволил себе немного вздремнуть. В противном случае он бы наверняка свалился сам – за прошедшие шестнадцать часов в отделение травматологии поступило почти пятьдесят человек из числа жертв теракта; сорок два из них выжили и требовали неусыпного внимания. По данным полиции, в результате взрыва серьезно пострадало сто девяносто два человека; семьдесят человек извлекли из тоннеля мертвыми, но еще больше трупов все еще оставалось внутри. Долгая, страшная ночь давно закончилась, но спасатели только-только начали разбирать завалы.

Через четыре часа нейрохирург в очередной раз зашел в палату Кэрол и с удивлением обнаружил, что она жива. «Без изменений», – сказала ему медсестра. Дышать самостоятельно Кэрол все еще не могла, но еще одна томограмма показала, что гематома в ее мозге не увеличивается. Это было уже неплохо, однако, повреждение стволового отдела головного мозга по-прежнему угрожало жизни. К каким последствиям это может привести, не смог бы сказать никто. Кора головного мозга тоже пострадала – гематома давила на отдельные ее участки, что было чревато потерей памяти и нарушением двигательных функций.

Рану на щеке Кэрол привели в порядок, и теперь, глядя на нее, нейрохирург подумал, что эта неизвестная женщина когда-то была очень красива. В этом тонком, правильной лепки лице ему чудилось что-то смутно знакомое, хотя он и был уверен, что никогда прежде ее не видел. Выглядела она лет на тридцать пять, самое большее – на сорок. Было поистине удивительно, что о ней никто до сих пор не справлялся, никто ее не разыскивал. Впрочем, подумал он, если по каким-то причинам она жила одна, может пройти несколько дней, прежде чем ее хватятся. Бесспорно было только то, что рано или поздно ее опознают, а может, она придет в себя и сама расскажет, кто она и откуда.

Следующий день был субботним, но все врачи отделения травматологии продолжали оставаться на своих местах. Кое-кого из пациентов перевели в другие отделения больницы, нескольких человек отвезли в ожоговые центры. Кэрол, однако, оставалась в списке самых сложных случаев. В Ля Питье в таком тяжелом состоянии она была одна, но в других парижских больницах еще несколько человек отчаянно боролись за жизнь.

В воскресенье ее состояние неожиданно ухудшилось – у Кэрол поднялась температура, однако врачи ожидали чего-то подобного. Ее организм понемногу оправлялся от травматического шока и включался в борьбу.

Температура продержалась до вторника, а потом резко снизилась почти до нормальной. Гематома в мозге уменьшилась, но врачи продолжали пристально наблюдать за состоянием пациентки, которое оставалось стабильно тяжелым. В сознание она так и не пришла. Ее голова и плечо были забинтованы, сломанная рука покоилась в лубке. Рана на щеке почти затянулась, хотя шрам, конечно, останется. Все это, однако, были поверхностные повреждения. Больше всего врачей беспокоило состояние мозга пациентки. На нее продолжали воздействовать седативными препаратами. Кэрол находилась в глубокой коме, и невозможно было предсказать, когда она очнется. Никто из врачей не мог бы даже гарантировать, что она выживет. Грозившая Кэрол опасность еще не миновала – до этого было еще очень и очень далеко.

Среда и четверг не принесли никаких изменений – Кэрол по-прежнему балансировала на грани жизни и смерти. В пятницу, ровно через неделю после трагедии, компьютерная томограмма показала некоторое улучшение, что привело всю медицинскую бригаду в приподнятое настроение. Но за все это время в больнице так и не появился никто из родственников. Насколько было известно врачам, все остальные жертвы теракта – и живые, и мертвые – были к этому моменту уже опознаны, и только их пациентка по-прежнему оставалась безымянной.

В тот же день горничная, убиравшая комнаты Кэрол в отеле «Ритц», сообщила в администрацию, что постоялица уже неделю не ночует в номере. Ее сумочка и паспорт были на месте, одежда – тоже, но постелью за все это время она ни разу не воспользовалась. Создавалось впечатление, что гостья исчезла в тот же день, когда зарегистрировалась. В администрации, впрочем, не усмотрели в этом ничего необычного: богатые постояльцы часто вели себя довольно экстравагантно. Например, снимали комнату или апартаменты в городе, чтобы тайно встречаться с любовницей, а в отеле появлялись сравнительно редко – или вообще не появлялись, если что-то не складывалось. Пожалуй, единственное, что было действительно необычно, это наличие в номере сумочки и паспорта. Судя по всему, всю прошедшую неделю Кэрол Барбер действительно отсутствовала. На всякий случай об этом сообщили в отдел регистрации, там сделали пометку в журнале, но не обеспокоились: номер был снят на две недели, своевременную оплату гарантировали данные кредитной карточки мисс Барбер. Вот если бы срок заказа истек, тогда были бы причины для тревоги, да и то не много. Старший менеджер был прекрасно осведомлен, кто такая Кэрол Барбер, насколько она знаменита и богата, и не допускал мысли, что она попытается скрыться, не заплатив. Быть может, рассуждал он, мисс Барбер с самого начала не собиралась жить в отеле, а номер сняла для каких-то своих целей. Кинозвезды и прочие знаменитости часто бывали с причудами. Не исключено, что Кэрол преспокойно живет в другом отеле или у знакомых. Старшему менеджеру и в голову не пришло связать ее исчезновение со взрывом в тоннеле. Все же он сделал в журнале регистрации запись о том, что мисс Барбер не пользовалась номером с даты прибытия. Эта информация, однако, носила служебный характер, поэтому пресса могла пронюхать о ней только случайно. В «Ритце» заботились о репутации отеля и хранили сведения о частной жизни постояльцев в строжайшем секрете. В конце концов, ее исчезновение, если это было именно исчезновение, могло быть связано с любовной интрижкой или чем-то подобным; в таком случае она, конечно же, постаралась бы избежать любой огласки, и администрация отеля готова была пойти ей в этом навстречу.

Как и большинство солидных отелей, «Ритц» заботился о своей клиентуре, поэтому информация горничной еще некоторое время не имела никаких последствий. Лишь в понедельник что-то стало меняться, да и то не во Франции, а в Америке. Началось с того, что Стиви позвонил Джейсон Уотермен – первый муж Кэрол и отец ее детей. Он и Кэрол расстались довольно давно и сохранили добрые отношения, хотя встречались и разговаривали нечасто. Джейсон пожаловался Стиви, что уже неделю пытается дозвониться бывшей жене на мобильный телефон, но она постоянно находится вне зоны доступа и не отвечает даже на голосовые послания. В выходные он звонил ей домой – и снова никто не взял трубку.

– А ее нет, она уехала, – объяснила Стиви. За время своей службы у Кэрол она встречалась с Джейсоном всего несколько раз, но он неизменно бывал с нею любезен и вежлив. Кроме того, она знала, что ее хозяйка поддерживает с бывшим мужем нормальные отношения – отчасти из-за детей, отчасти из-за врожденной нелюбви к конфронтации. Не исключено было, что свою роль сыграло и время, сгладившее острые углы, хотя в чем была причина развода, Стиви могла только догадываться: с мужем Кэрол рассталась года за три до того, как Стиви поступила к ней на работу. Сама Кэрол никогда не обсуждала с ней свой первый брак и развод, а Стиви никогда не пыталась узнать подробности, уважая частную жизнь Кэрол. Единственное, что было ей известно, это то, что Кэрол развелась с Джейсоном восемнадцать лет назад во время своих парижских съемок, после которых прожила во Франции еще два года.

– Мобильный телефон у нее с собой, но, быть может, за границей он не работает. Или нужно набирать номер как-то по-особенному, – добавила Стиви. – Кэрол улетела десять дней назад. Думаю, скоро она сама мне позвонит.

В последний раз Стиви получила весточку от Кэрол в тот день, когда та прилетела в Париж. В своем сообщении она предупредила, что какое-то время связи с ней не будет, поэтому Стиви не особенно волновалась. Она была уверена, что Кэрол с головой ушла в работу и ей не хочется, чтобы ее что-то отвлекало. Сама Стиви ни за что бы не решилась первой побеспокоить хозяйку без серьезной причины. Кэрол сама позвонит, когда захочет, рассуждала она. Кроме того, она обещала предупредить, если отправится в путешествие по Европе, а раз нет звонка, значит, Кэрол либо гуляет по Парижу, либо сидит в своем номере и прилежно работает над книгой.

– Кэрол уехала за границу?! – удивился Джейсон. – Но когда? Куда? Ты знаешь, где она сейчас?

В его голосе прозвучала легкая обида, смешанная с раздражением, и Стиви невольно улыбнулась. Это было так по-мужски! Пусть не по личному опыту, но она хорошо знала: большинство бывших мужей абсолютно убеждены, будто сохраняют какие-то права на женщину, которая когда-то была их женой. И не имеет никакого значения, что с тех пор прошло почти два десятилетия...

– Кэрол собиралась в Париж, но не исключено, что ей захочется побывать где-нибудь еще, – пояснила Стиви, и Джейсон решил, что у Кэрол появилось какое-то новое романтическое увлечение. На нее это было, во всяком случае, очень похоже. Впрочем, задавать прямой вопрос Стиви он не стал.

– А что, что-нибудь не так? – спросила Стиви, начиная беспокоиться. Ей вдруг пришло в голову, что что-то могло произойти с Энтони или Хлоей. В этом случае она, конечно же, сразу позвонит в «Ритц» и попросит срочно разыскать хозяйку. Кэрол не простила бы ей, если бы в подобной ситуации Стиви побоялась нарушить ее уединение.

– Да нет, все в порядке, – успокоил ее Джейсон. – Просто я хотел уточнить, чтó Кэрол собирается делать на Рождество. Я знаю – дети собирались прилететь к ней на День благодарения, но... С Хлоей и Энтони я уже говорил, они тоже ничего не знают наверняка. Дело, собственно, в том, что на праздники мне предложили домик в Сент-Барте, и я хотел бы взять с собой детей, но мне не хотелось нарушать ее планы.

Стиви машинально кивнула, в полной мере оценив предусмотрительность Джейсона. Теперь, когда Шона не стало, Кэрол особенно дорожила праздниками, которые она могла провести с детьми. Джейсон знал об этом и всегда старался сделать так, чтобы Энтони и Хлоя лишний раз побыли с матерью, хотя тоже очень любил обоих. У него, правда, были еще две дочери, родившиеся от женщины, на которой он женился вскоре после развода с Кэрол, однако этот скоропалительный брак оказался крайне неудачным и вскоре распался. Сейчас обе дочери Джейсона жили в Гонконге вместе с матерью и ее новым мужем, поэтому он виделся с ними не чаще одного-двух раз в год. Энтони и Хлоя были ему гораздо ближе, да и к Кэрол Джейсон питал теперь самые дружеские чувства.

– Я попрошу ее связаться с тобой, как только она мне позвонит, – пообещала Стиви. – Думаю, это произойдет уже скоро – завтра или послезавтра.

– Надеюсь, ее не было в Париже, когда произошел этот ужасный взрыв в тоннеле, – проговорил Джейсон. – Судя по газетам, это был сущий ад!

Теракт во французской столице подробно освещался всеми американскими газетами. Стало известно, что ответственность за взрыв в конце концов взяла на себя исламская экстремистская группировка, что вызвало взрыв возмущения и в арабском мире. Ни одной мусульманской стране не хотелось, чтобы ее каким-то образом ассоциировали с убийцами.

– Да, ужасная трагедия! – согласилась Стиви. – Я видела репортаж по телевидению. Сначала я испугалась за Кэрол, но потом подумала – ведь в этот день она только-только прилетела в Париж. Вряд ли она отправилась бродить по городу, едва зарегистрировавшись в отеле. Скорее всего, в тот день Кэрол решила отдохнуть после перелета и осталась в отеле. Да и что ей там делать, в этом тоннеле?

– А ты не пробовала связаться с ней по электронной почте? – поинтересовался Джейсон.

– Кэрол отключила свой компьютер от Интернета. Ей хотелось побыть одной – так, чтобы ничто ее не отвлекало, – объяснила Стиви.

– Скажи мне, где она остановилась? – требовательно спросил Джейсон. В его голосе прозвучала тревога, и Стиви почувствовала, что начинает волноваться все больше. Конечно, она была уверена, что с Кэрол все в порядке, и все же... Очевидно, искренняя озабоченность Джейсона подействовала и на нее.

– В «Ритце», – ответила она.

– Хорошо. Я позвоню в отель и попрошу передать ей сообщение.

– Я же говорила – не исключено, что Кэрол отправилась в поездку по Европе. Она сама сказала, что хочет на пару дней съездить в Прагу или Будапешт, так что, мне кажется, волноваться еще рано.

– Ну, вряд ли мое сообщение испортит Кэрол настроение. Мне действительно нужно знать, что планировала Кэрол. Я должен дать ответ в ближайшие дни, иначе домик передадут кому-нибудь другому, а мне очень хотелось пожить там немного с детьми. Если, конечно, они согласятся приехать, а это зависит от Кэрол.

– Я все поняла, – сказала Стиви деловым тоном. – Если Кэрол мне позвонит, я ей все передам.

– А я попробую связаться с ней через администрацию отеля. Ну, до свидания... – Он дал отбой. Стиви тоже положила трубку и долго сидела в раздумье за столом в своем крошечном кабинете. Ей по-прежнему казалось невероятным, что с Кэрол что-то случилось, поэтому она приказала себе не беспокоиться. Вероятность того, что ее хозяйка стала жертвой террористической атаки, была один к миллиону. Нет, не может быть, чтобы Кэрол оказалась в этом идиотском тоннеле именно тогда, когда какие-то подонки вздумали привести в действие свою адскую машину.

И, усилием воли выбросив из головы все тревожные мысли, Стиви вернулась к работе, которой занималась, когда позвонил Джейсон. Она собирала для Кэрол материалы о правах женщин в современном мире. Собственно говоря, эти материалы давно должны были быть готовы, но Стиви все время отвлекалась на текущие дела и запустила эту работу. Теперь нужно было нагонять. Через месяц Кэрол предстояло выступление по этой теме в ООН, и Стиви очень хотелось написать для нее самую лучшую речь.

А Джейсон, едва закончив разговор со Стиви, сразу позвонил в парижский «Ритц» и попросил соединить его с Кэрол Барбер. Его попросили подождать. Некоторое время телефонистка пыталась дозвониться до номера Кэрол, чтобы предупредить о вызове, – Кэрол, живя в отелях, всегда просила администрацию извещать ее, кто звонит, и только потом – соединять. Наконец она ответила, что Кэрол, по-видимому, нет в номере, и переключила Джейсона на аппарат дежурного администратора. Это было необычно, и Джейсон с нетерпением ждал, чтó скажет ему служащий отеля. Но тот только предупредил, что соединит его с помощником управляющего гостиницей. Джейсон ждал. Наконец он услышал приятный мужской голос с сильным британским акцентом. Мужчина осведомился, с кем он говорит, и Джейсон снова почувствовал укол беспокойства.

– Мое имя – Джейсон Уотермен, – представился он. – Я – бывший муж мисс Барбер и к тому же постоянный клиент ваших отелей. В чем дело? Где мисс Барбер?

Он старался говорить спокойно, но от нехорошего предчувствия у него вдруг засосало под ложечкой.

– С ней что-то случилось?

– Я уверен, что с мисс Барбер все в порядке, сэр, – ответил помощник управляющего. – Возможно, она просто отправилась в поездку или остановилась у кого-нибудь из своих друзей.

– С чего вы взяли? – перебил его Джейсон.

– Видите ли, сэр... – В голосе администратора впервые прозвучали неуверенные нотки. – Несколько дней назад ко мне поступило сообщения от руководителя коридорной службы. Он сообщает, что мисс Барбер не пользовалась своим номером с того дня, когда зарегистрировалась в нашем отеле. Все ее вещи, по-видимому, на месте, включая сумочку и паспорт, но... Похоже, что на протяжении всех десяти дней мисс Барбер в своем номере не появлялась. Подобные вещи изредка случаются, поэтому я бы не стал бить тревогу, но раз вы забеспокоились...

– Черт!.. – перебил Джейсон. – И что, за все эти дни ее никто в отеле не видел?

– Насколько мне известно – нет. Но, повторяю, мисс Барбер, возможно, могла остановиться у своих родственников или знакомых. Если хотите, мы можем навести все необходимые справки от вашего имени и сделать нужные звонки. Скажите только, куда и кому мы должны позвонить?

Джейсон похолодел. Он прекрасно знал, что в таких отелях, как «Ритц», никогда не выдавали посторонним – пусть даже бывшим мужьям – никакой информации о клиентах. Но факт оставался фактом: помощник управляющего только что сообщил ему, что Кэрол десять дней не появлялась в отеле. И это могло означать только одно – администрация отеля тоже обеспокоена ее отсутствием.

– Хорошо, – сказал он. – Быть может, вам это покажется безумием, но я хотел бы, чтобы вы связались с полицией, а также обзвонили все больницы, где находятся пострадавшие во время взрыва в тоннеле. Позвоните также в морги... – Последнее слово далось ему с трудом, но он все-таки заставил себя его произнести. Джейсон и мысли не допускал, что Кэрол могла погибнуть, но беспокойство охватывало его все больше, и он уже не мог с ним справиться. Он должен быть уверен, что среди неопознанных жертв теракта Кэрол нет! Джейсон все еще любил свою бывшую жену – она и дети были для него самыми близким на свете людьми, и он от души надеялся, что с ней ничего не случилось. Но если Кэрол не было в тоннеле, когда там взорвалась бомба, тогда где же она, черт побери?

Потом Джейсон подумал, что Стиви знает больше, чем говорит, и Кэрол действительно могла поселиться у любовника – могла даже отправиться с ним в путешествие по Европе. После смерти Шона она снова стала свободной женщиной, и ничто не мешало ей проводить время так, как она считала нужным. Но если так, почему она все-таки не воспользовалась своим номером в «Ритце»? Почему оставила в номере сумочку и не взяла паспорт? Неужели с ней все-таки случилось что-то плохое?

Нет, нет и нет, твердил себе Джейсон. Не может быть. Скорее всего, она живет у своего нового друга, а не лежит в одной из парижских больниц или даже хуже...

– Пожалуйста, сделайте, как я прошу, – сказал он в трубку. – И перезвоните мне, когда будет какой-то результат. Любой результат.

– Хорошо, сэр, – сказал помощник управляющего. – Оставьте, пожалуйста, ваш номер.

Джейсон продиктовал номер своего мобильного и служебного телефонов и дал отбой. По его расчетам, в Париже сейчас было что-то около семи вечера, и он решил, что получит какие-то известия не раньше завтрашнего дня. Настраиваясь на длительное ожидание, Джейсон сидел за своим рабочим столом и думал о Кэрол, когда двадцать минут спустя секретарша сообщила ему о звонке из Парижа.

Джейсон схватил трубку. На линии был тот же мужчина с британским акцентом, с которым он недавно беседовал.

– Ну что, удалось вам что-нибудь выяснить?! – выкрикнул Джейсон.

– Кое-что есть, хотя это может быть и не она. Мы узнали, что в парижской больнице Ля Питье Сальпетриер находится неизвестная женщина, которую привезли сразу после взрыва. Это высокая, хорошо сложенная блондинка лет сорока – сорока пяти. Ее никто не разыскивал, никто из близких не появился в больнице. – Он говорил о Кэрол как о забытом в метро чемодане, и Джейсон почувствовал, как от гнева у него перехватило горло.

– Она жива? – спросил он, едва сдерживая волнение.

– Жива, но врачи считают ее состояние критическим. У этой женщины серьезная травма головы; за десять дней она так и не пришла в сознание, поэтому ее и не удалось опознать. Сейчас она находится в отделении реанимации под наблюдением врачей, которые делают все возможное, чтобы сохранить ей жизнь. В результате взрыва она получила перелом руки и несколько ожогов второй степени, но только гематома в одном из отделов мозга по-настоящему опасна... Послушайте, мистер Уотермен, быть может, это вовсе не мисс Барбер! Лично я считаю, что даже во Франции ее бы наверняка кто-нибудь узнал – ведь она так знаменита. Скорее всего, эта неизвестная женщина – простая француженка, которая приехала в Париж откуда-то из другого города, и...

– Если у нее обожжено лицо, ее могли и не узнать, – перебил Джейсон, который с замиранием сердца слушал скорбный перечень полученных неизвестной женщиной увечий. – Кроме того, врачи и предположить не могли, что она окажется в тоннеле... Никто не ожидал. Но, быть может, это действительно не она. Я очень надеюсь, что это не она! – Его голос прервался, а перед глазами все расплылось от подступивших слез.

– Я тоже надеюсь, – отозвался помощник управляющего. – Но если хотите, я могу послать в Ля Питье кого-нибудь из наших сотрудников – человека, который видел мисс Барбер у нас, и сможет ее опознать.

– Не нужно никого посылать, я прилечу сам! – резко перебил Джейсон, с трудом взяв себя в руки. – Шестичасовым рейсом – думаю, на него я успею. Завтра в семь утра я буду в Париже, еще час мне понадобится, чтобы добраться до больницы. Как, вы говорите, она называется? Ля Питье? О’кей, я записал. У вас найдется для меня номер? Зарезервируйте на мое имя. Думаю, мне придется пробыть в Париже несколько дней... – Джейсон лихорадочно соображал, все ли он учел или нужно сделать что-то еще? Ему хотелось как можно скорее оказаться в Париже, но он знал, что раньше шести часов он отправиться в путь не сможет: в последнее время Джейсон часто летал в Париж и знал, что утренний рейс уже вылетел, а других в нью-йоркском аэропорту не было.

– Номер мы вам зарезервируем, мистер Уотермен, – сказал помощник управляющего. – И все же я надеюсь, что это не мисс Барбер.

– Я тоже надеюсь. Но мне нужно знать наверняка.

Закончив разговор, Джейсон неподвижно сидел за столом, не в силах пошевелиться. Ужасная новость ошеломила его. Этого просто не могло случиться! Не могло! И именно с ней, с Кэрол... Он даже думать об этом не мог, а между тем нужно было без промедления действовать. Собравшись с духом, Джейсон позвонил Стиви в Лос-Анджелес и рассказал все, что услышал от помощника управляющего отелем.

– Боже мой! – ахнула секретарша. – Но ведь это не Кэрол, правда?

– Надеюсь, что нет, – мрачно ответил Джейсон. – Но я должен быть уверен, поэтому я полечу в Париж и все узнаю. Если... если Кэрол вдруг позвонит, перезвони мне. И ничего не говори детям... пока не говори. Энтони я скажу, что мне пришлось срочно вылететь в Чикаго, в Бостон или еще куда-нибудь. Не хочу пугать их раньше времени, – закончил он твердо.

– Я тоже... тоже полечу в Париж, – в панике пробормотала Стиви. – Я... мне... – Меньше всего ей хотелось торчать в Лос-Анджелесе, терзаясь неизвестностью и тревогой. И все-таки она еще не могла поверить, что с Кэрол случилось что-то страшное, и живо представляла себе, какими дураками они с Джейсоном будут выглядеть, когда застанут ее в «Ритце» живую и невредимую, только что возвратившуюся из поездки в Будапешт или Вену. Кэрол в больнице? Что за бред! Этого просто не могло быть. Наверняка она жива и здорова, путешествует по Австрии или Венгрии, наслаждается видами и знать не знает, что они тут сходят с ума от беспокойства.

– Может быть, тебе есть смысл подождать, пока я все выясню на месте? – предложил Джейсон. – Возможно, тот парень из отеля прав и это действительно не она. Не могу поверить, что кто-то мог ее не узнать.

– Это как раз возможно, – возразила Стиви. – Без косметики, без стильной прически и прочих киношных ухищрений Кэрол выглядит довольно просто. Да и кому в этом госпитале могло прийти в голову, что их безымянная пациентка – знаменитая американская кинозвезда. – Стиви подумала еще о том, что, если лицо Кэрол обезображено ожогами, вряд ли кто-нибудь мог узнать ее.

– Все равно не понимаю, как можно было ее не узнать, – с сомнением произнес Джейсон. – Ведь Кэрол – звезда с мировым именем. Ее хорошо знают во многих странах, в том числе и во Франции.

– Ты прав, конечно, но... – Джейсону не удалось убедить Стиви, да он и сам, похоже, до конца не верил своим собственным словам. Он боялся того же, что и она – что лицо Кэрол изуродовано ожогами и ушибами.

– В Париже я буду не раньше десяти вечера по местному времени, – сказал Джейсон. – Разумеется, из аэропорта я сразу поеду в больницу, но пройдет, наверное, не менее двух часов, прежде чем я что-то узнаю. У тебя в это время будет уже ночь...

– Все равно позвони мне, как только будут какие-то новости, – перебила Стиви. Она так волновалась, что не заметила – она разговаривает с Джейсоном не как секретарша его бывшей жены, а как близкий человек. – Я все равно не смогу уснуть, пока не узнаю... – Стиви запнулась. – Запиши номер моего мобильника. Даже если мне вдруг захочется прилечь, я не стану его выключать. Буду держать его в руке, чтобы звонок наверняка меня разбудил.

Джейсон записал номер и, пообещав Стиви позвонить, как только доберется до больницы, дал отбой. Сразу после этого он вызвал свою секретаршу и распорядился отменить все встречи, запланированные на сегодняшний и завтрашний дни. Объяснив, куда он улетает и зачем, Джейсон велел секретарше ничего не сообщать детям, если они вдруг позвонят. Для всех, кто будет его спрашивать, он вылетел в Чикаго на срочное совещание.

Пять минут спустя Джейсон спустился на улицу и остановил такси. Через двадцать минут он был уже в своей квартире в Верхнем Ист-Сайде. Там Джейсон побросал в чемодан бритву, туалетные принадлежности и одежду и посмотрел на часы. Было только два, а чтобы успеть на шестичасовой рейс, ему нужно было выехать из города в три. Необходимости спешить не было, но Джейсон не мог выдержать пустого ожидания.

В аэропорту было еще хуже. Пока Джейсон ждал посадки в зале для пассажиров первого класса, его не покидало ощущение, будто все это происходит не с ним, а с кем-то другим. Это не он, бросив все дела, мчался сломя голову в Париж, чтобы взглянуть на лежащую в коме женщину, которая могла оказаться его бывшей женой. В глубине души Джейсон не переставал молиться, чтобы это была не она, не Кэрол. С тех пор как они расстались, прошло восемнадцать лет, и четырнадцать из них Джейсон твердо знал, что развод был самой большой в его жизни ошибкой. Он бросил Кэрол, увлекшись двадцатилетней русской топ-моделью, которая представлялась ему сошедшим с небес ангелом, но на поверку оказалась прожженной авантюристкой. Кэрол в те времена была на вершине славы, и это означало, что ей приходилось каждый год сниматься в двух, а то и в трех фильмах. Она то уезжала на натурные съемки, то отправлялась в рекламное турне, и Джейсон ее почти не видел. Сам он к тому моменту тоже сумел кое-чего добиться и слыл «золотым мальчиком» Уолл-стрит, но по сравнению с карьерой Кэрол его успех не стоил даже упоминания. За два года до того как они расстались, Кэрол получила одного за другим двух «Оскаров», и это подействовало на Джейсона гораздо сильнее, чем он готов был признаться. Его самолюбие жестоко страдало: Кэрол была ему хорошей женой, однако рядом с ней он не чувствовал себя личностью, а неизменно оставался на вторых ролях. Желание избавиться от этого комплекса было таким жгучим, что он сам не заметил, как начал совершать одну глупость за другой. Он связался с Наташей. Позволил себе влюбиться в нее. Не сразу Джейсон понял, что ее обожание было притворным. На словах она преклонялась перед его талантами, но как только он «клюнул», поведение Наташи изменилось так быстро, что Джейсон ничего не успел понять. Она ободрала его как липку и бросила ради другого мужчины.

Да, эта русская топ-модель была, пожалуй, худшим из всего, что только могло с ним случиться, хотя в первое время после знакомства с ней он был безмятежно счастлив. Наташа забеременела всего через несколько недель после того, как начался их роман, и Джейсон оказался перед необходимостью выбирать между ней и Кэрол. Увы, к этому моменту русская модель совершенно вскружила ему голову; она была так молода, так красива и так бесконечно его обожала, что Джейсону не потребовалось слишком много времени, чтобы принять решение. Он развелся с Кэрол и женился на Наташе. У них родилась дочь, а вскоре после рождения второй дочери Наташа ушла от Джейсона, предпочтя ему человека более состоятельного. С тех пор она еще дважды побывала замужем, пока не вышла за одного из крупных финансовых воротил. В настоящее время Наташа и обе дочери Джейсона жили в Гонконге, куда он летал дважды в год, чтобы увидеть детей – но не ее. Впрочем, особенного смысла в этих визитах не было: Джейсон и девочки, которые были очень похожи на свою красавицу-мать, были практически чужими друг другу, и с каждым годом разделявшая их пропасть становилась все глубже. Кроме того, Наташа не разрешала дочерям бывать у Джейсона в Нью-Йорке, и даже американский суд не мог ее к этому принудить.

Словом, его бывшая жена оказалась настоящей стервой. Развод с ней обошелся Джейсону в небольшое состояние, да и от алиментов она не отказывалась. Что касалось Кэрол, то он был уверен, что потерял ее навсегда, поскольку, вернувшись из Парижа, она не захотела оставаться в Нью-Йорке, а переехала в Лос-Анджелес, забрав с собой Хлою и Энтони. Сама Кэрол объясняла свое решение тем, что ей необходимо жить как можно ближе к Голливуду, но Джейсон подозревал, что дело было не только в этом. Он предал ее, и Кэрол больше не хотела иметь с ним никаких дел. Все же Джейсон надеялся убедить ее попробовать начать все сначала, но понял, что из этого ничего не выйдет. Она так и сказала ему, когда Джейсон пытался объяснить: он-де связался с Наташей только потому, что переживал что-то вроде кризиса среднего возраста. И он действительно влюбился в нее, когда ему было сорок один год. Увы, лишь в сорок пять Джейсон в полной мере осознал, какого свалял дурака, но было уже поздно.

Кэрол понадобилось несколько лет, чтобы простить Джейсона, но по-настоящему они наладили отношения, только когда она вышла замуж за Шона. Наконец-то Кэрол была счастлива, и ей хотелось, чтобы все вокруг чувствовали себя так же. Джейсон был рад принять ее дружбу. На большее он не рассчитывал, хотя так и остался холостяком. Сейчас ему исполнилось пятьдесят девять, он достиг успеха и был весьма состоятельным человеком, однако наслаждаться жизнью ему мешали так и не померкшие за восемнадцать лет воспоминания о том, как реагировала Кэрол, когда он сказал, что уходит к другой женщине. У нее сделалось такое лицо, будто он выстрелил ей прямо в сердце. Тысячи раз Джейсон воспроизводил в памяти этот мучительный момент и понимал, что до сих пор не может простить себе совершенного предательства. Теперь он желал только одного: чтобы Кэрол была жива и здорова и чтобы это не она лежала в муниципальной больнице в далеком Париже. Все, что угодно, только не это! Во время перелета через Атлантику Джейсон даже молился за Кэрол, хотя в последний раз обращался к Богу когда был одиннадцатилетним мальчиком. Но сейчас он был готов на все, на любую сделку с Богом или с дьяволом, лишь бы неопознанной жертвой теракта оказалась не Кэрол. А если это все-таки она, то пусть она как можно скорее поправится.

Путешествие в Париж заняло несколько часов, но за это время Джейсон не сомкнул глаз, думая о Кэрол, вспоминая, как она радовалась, когда родился их перевенец, а потом – Хлоя. На память Джейсону пришел день, когда они познакомились. Кэрол тогда было двадцать два, и она была юной и прекрасной. И такой же она оставалась для него даже сейчас, двадцать восемь лет спустя. Они прожили вместе десять чудесных, удивительных лет, но он сам все испортил, вообразив, будто с Наташей ему будет лучше. Теперь Джейсон понимал, что повел себя как отъявленный эгоист; он даже не подумал, каково будет Кэрол узнать о его предательстве. Она как раз снималась в Париже, и он – болван этакий! – специально прилетел во Францию, чтобы сообщить ей о своем уходе. Тогда Джейсон тоже летел к Кэрол ночью, но у него была цель: поскорее поставить точку в их браке и жениться на Наташе. Теперь же он молился о том, чтобы Кэрол выжила.

К моменту посадки в парижском аэропорту Шарль де Голль Джейсон почувствовал себя выжатым как лимон. По местному времени было без малого семь утра – самолет прибыл на несколько минут раньше положенного. Моросил дождь, и все вокруг было расплывчатым и серым. С паспортом в руках Джейсон первым покинул самолет. Ожидание становилось все невыносимее, и он чувствовал себя как на иголках. Больше всего ему хотелось как можно скорее добраться до Ля Питье и увидеть наконец лицо этой безымянной женщины.

Глава 4

С собой Джейсон захватил только небольшой чемоданчик с дорожными вещами и кейс с деловыми бумагами. В самолете он рассчитывал поработать, но не сумел к ним даже притронуться. На протяжении нескольких часов он был поглощен воспоминаниями и мыслями о своей бывшей жене и не мог сосредоточиться ни на чем другом.

Самолет, на котором Джейсон прилетел в Париж, остановился на отдаленной полосе. Пассажиры спустились по трапу и, ежась от сырости, забрались в ожидавший автобус, который неторопливо покатил к зданию терминала. У Джейсона была только ручная кладь, поэтому он прошел таможенный досмотр одним из первых и уже в половине восьмого сидел в такси. Французским он владел не очень хорошо, но ему все же удалось объяснить водителю, что ему нужно как можно скорее попасть в больницу Ля Питье Сальпетриер. Джейсон знал, что она находится на бульваре Л’Опиталь в Тринадцатом городском округе – он даже записал адрес, чтобы не вышло никакой ошибки, и сейчас показал этот листок таксисту. Тот усмехнулся и кивнул.

– Хорошьё. Я поняль, – проговорил он. По-английски водитель объяснялся с таким сильным акцентом, что разобрать что-то было практически невозможно.

Поездка до больницы заняла более часа, и все это время Джейсон нервничал на заднем сиденье. Как и прежде, он пытался убедить себя, что раненая женщина, которую он вот-вот увидит, наверняка не Кэрол и что когда он приедет в «Ритц», чтобы позавтракать, то, скорее всего, увидит ее именно там. Если, разумеется, она уже вернулась в отель. Кэрол всегда обладала независимым, вольнолюбивым характером, и эта ее черта еще больше усилилась после того, как умер Шон. В последнее время она много раз ездила на различные конференции, посвященные правам женщин, и даже работала в составе специальных комиссий ООН, однако он и представить себе не мог, зачем ее понесло во Францию. В том, что причина приехать сюда у Кэрол была, Джейсон не сомневался – его бывшая жена никогда не любила тратить время зря. Он только надеялся, что какой бы ни была эта причина, она не привела Кэрол в тоннель в момент, когда там взорвалась бомба. Если бы ей хоть чуточку повезло, она оказалась бы в десятке миль от опасного места. Но даже если так, почему ее сумочка и паспорт остались в отеле? Почему Кэрол отправилась куда-то без документов, без мобильника, без кредитной карточки? В этом случае она действительно могла оказаться безымянной жертвой теракта.

Джейсон вздрогнул. Он хорошо знал, как ценила Кэрол уединение, как любила бродить по улицам одна. В Нью-Йорке или Лос-Анджелесе ей это удавалось редко – не раз во время таких прогулок вокруг нее собиралась целая толпа поклонников. В Париже Кэрол было проще остаться неузнанной. Но Кэрол Барбер хорошо знали во всем мире, и это обстоятельство было, пожалуй, единственным, подкреплявшим уверенность Джейсона в том, что раненая женщина в Ля Питье Сальпетриер – не она. Сам он даже представить не мог, что Кэрол могли не узнать. Это было невероятно, если только что-то не изменило ее до неузнаваемости. Чуть ли не впервые за все время Джейсон мысленно допустил, что взрыв мог опалить и изуродовать ее лицо, сжечь волосы. Тогда... Нет, решил он, не стану об этом думать, и все же ужасные мысли продолжали роиться у него в голове, и каждый раз Джейсон внутренне холодел и сильнее вжимался в подушки сиденья.

Наконец такси остановилось перед больницей, и Джейсон расплатился, оставив водителю щедрые чаевые, чему тот не удивился. В самом деле, если не считать осунувшегося от беспокойства лица, Джейсон выглядел как процветающий американский бизнесмен или финансист, кем он и был в действительности. Темно-серый английский костюм, кашемировое пальто, дорогие золотые часы... В свои пятьдесят девять Джейсон по-прежнему выглядел очень представительно.

– Merci! – крикнул из окна водитель и показал поднятый вверх большой палец. – Bonne chance!

Он желал Джейсону удачи, должно быть, поняв по выражению его лица, что удача может ему понадобиться. Как правило, люди, у которых все в порядке, не едут прямо из аэропорта в больницу, известную как крупный травматологический центр. Водитель это отлично понимал, кое-что подсказали ему и покрасневшие глаза и осунувшееся лицо пассажира. Американцу явно нужно было побриться, принять душ и как следует отдохнуть, но вместо этого он поспешил в больницу, где его, несомненно, ждали дела более важные.

Держа в руках кейс и чемодан, Джейсон вошел в вестибюль больницы и огляделся. Он надеялся, что кто-то из персонала говорит по-английски и сможет ему помочь. Помощник управляющего «Ритца» назвал ему имя и фамилию заведующего травматологическим отделением, и сейчас Джейсон обратился к молоденькой медсестре в регистратуре. Не надеясь на свой французский, он просто показал ей листок бумаги, на котором было написано имя заведующего. В ответ медсестра что-то прощебетала по-французски, и Джейсон покачал головой в знак того, что ничего не понял. Тогда она показала ему на дверь лифта.

– Troisième étage, – сказала сестра, поднимая вверх три пальца в объяснение того, что ему нужно подняться на третий этаж. – Rèanimation, – добавила она. Это последнее слово Джейсон понял, и оно ему совсем не понравилось. Тем не менее он поблагодарил сестру и быстрым шагом двинулся к лифту. Сердце его колотилось от волнения. Джейсон был на пределе, и ему хотелось как можно скорее покончить с неизвестностью.

В лифте он поднимался один и, выйдя на третьем этаже, огляделся по сторонам, чувствуя себя как человек, который заблудился. На стене Джейсон увидел нужный указатель и двинулся в ту сторону. Войдя в прозрачную дверь, на стекле которой было выведено то же самое слово, он оказался в стерильно-белом коридоре, застланном светло-бежевым линолеумом. В коридор выходили двери сразу нескольких боксов, где за занавесками жужжали и вздыхали сложные машины и лежали неподвижные пациенты, над которыми склонялись озабоченные врачи. Откуда-то доносились приглушенные стоны, а в воздухе витал стойкий запах лекарств, крови и страданий, от которого Джейсона слегка замутило.

У самого входа в отделение реанимации сидела за столом дежурная медсестра. Повернувшись к ней, Джейсон громко спросил:

– Говорит здесь кто-нибудь по-английски?

Она покачала головой, и он повторил свой вопрос по-французски:

– Anglais? Parlez-vouz anglais?

– Английски? Подождить минуточка... – Дежурная поднялась и пошла искать кого-нибудь, кто говорил бы по-английски. Вскоре она вернулась с женщиной в белом халате, бледно-зеленых хирургических брюках и такой же шапочке, похожей на купальную. На шее у нее висел стетоскоп. Женщина спросила, что ему угодно, и Джейсон с облегчением вздохнул. Он уже начал бояться, что здесь его никто не поймет, а самое главное – что он не поймет, чтó ему говорят. Но женщина, оказавшаяся дежурным терапевтом, говорила по-английски довольно сносно.

– Я только сегодня прилетел из Соединенных Штатов, – сказал Джейсон. – Мне нужен заведующий травматологическим отделением.

– Его сегодня не будет, – ответила женщина. – А что у вас за дело?

Торопясь и сбиваясь, Джейсон объяснил, что ему нужно видеть женщину, которая попала в Ля Питье сразу после теракта и до сих пор находится в коме.

– Я боюсь, что это может быть моя жена, – закончил он, забыв добавить слово «бывшая».

Женщина внимательно посмотрела на него. Джейсон выглядел вполне респектабельно. Кроме того, на его лице ясно читались волнение и тревога, с которыми он так и не сумел справиться. Однако Джейсон, восприняв ее молчание как признак сомнения, поспешил объяснить, что его жена таинственно исчезла из отеля, в котором остановилась, и с тех пор он ничего о ней не знает.

– Когда это было? – спросила врач, и Джейсон ответил, что Кэрол прилетела в Париж как раз в тот день, когда произошел взрыв в тоннеле.

– Значит, ваша жена отсутствует почти две недели, – заключила врач. Она явно удивилась тому, что Джейсон не забеспокоился раньше, но он только кивнул. Не было никакого смысла объяснять, что они с Кэрол давно развелись, раз в самом начале разговора он назвал ее своей женой. Кроме того, он боялся, что во Франции – как, впрочем, и во всем мире – бывшие мужья не имеют тех прав, которыми пользуются близкие родственники.

– Кэрол... моя жена путешествовала, так что это может быть и не она. Я, во всяком случае, на это надеюсь. Но поскольку я уже некоторое время не получал от нее никаких известий, мне показалось – лучше приехать и убедиться...

Врач одобрительно кивнула и что-то сказала, обращаясь к сестре, которая показала на закрытую дверь бокса.

– Идемте. – Врач жестом пригласила Джейсона следовать за собой. Открыв дверь бокса, она пропустила его вперед. Джейсон вошел – и не увидел даже больничной койки: ее заслоняли какая-то сложная медицинская аппаратура и спины двух медицинских сестер. Тяжело вздыхал аппарат искусственного дыхания, негромко гудели и попискивали электронные блоки и датчики. На взгляд Джейсона, аппаратуры здесь было даже слишком много, и на мгновение он растерялся, чувствуя себя как непосвященный, оказавшийся на какой-то тайной культовой церемонии. Ему казалось – все, что здесь происходит, не предназначено для его взгляда, и все-таки он должен был довести до конца то, ради чего перелетел океан. Он должен убедиться, что та, чью жизнь поддерживают эти сложные машины, – не Кэрол. Это был его долг не только перед ней, но и перед детьми, хотя вся ситуация и сейчас казалась ему абсолютно нереальной.

Джейсон двинулся за врачом и, обогнув большой мерно жужжащий аппарат, увидел узкую кровать, а на ней – неподвижную фигуру, до подбородка укрытую простыней. Фигура была совершенно неподвижна: голова забинтована, на щеке – пластырь, рука в гипсе. Бледное лицо почти не отличалось по цвету от простыни, нос был заклеен еще одной полоской пластыря, губы скрывала прозрачная полумаска аппарата искусственного дыхания.

С того места, где стоял Джейсон, рассмотреть лицо было трудно, он сделал еще один шаг вперед и вдруг почувствовал, как у него перехватило дыхание, а глаза заволокло слезами.

Это была Кэрол.

На несколько мгновений Джейсон застыл точно парализованный. Сбылись его худшие опасения, и он не знал, что теперь делать. Наконец он робко наклонился над лежащей, осторожно прикоснулся к торчащим из лубка пальцам. Они были синеватыми и очень холодными, и на мгновение ему показалось, что он прикасается к трупу. Кэрол не шевелилась. Она была в другом, каком-то очень далеком мире, и казалось, что уже никогда не вернется обратно. Жизнь еще теплилась в ней, но внешне это никак не проявлялось. Даже дыхание, от которого чуть приподнималась ее грудная клетка, было механическим, искусственным.

Не замечая слез, катившихся по его лицу, Джейсон смотрел и смотрел на измученное, похудевшее лицо Кэрол. То, чего он так боялся, случилось – каким-то образом Кэрол оказалась в тоннеле, когда там произошел взрыв, и на долгих десять дней превратилась в неопознанную жертву теракта. Все это время она боролась за свою жизнь, но никто из близких ничего не знал, никто из тех, кто любил ее, не приехал, чтобы хотя бы подержать Кэрол за руку.

С трудом оторвав взгляд от лица женщины, которую он когда-то любил и продолжал любить, Джейсон повернулся к врачу. Он был потрясен и не сразу обрел дар речи.

– Это она... – прошептал он наконец, и обе медсестры с сочувствием поглядели на него. Они не знали английского, но им было ясно, что Джейсон опознал в неподвижной фигуре близкого человека.

– Мне очень жаль, мсье, – покачала головой врач и движением руки предложила Джейсону выйти вслед за ней в коридор. – Это ваша жена? – проговорила она, хотя никакого подтверждения не требовалось: слезы на лице Джейсона говорили сами за себя. Да и сам он выглядел как человек, на которого обрушилось страшное несчастье. – К сожалению, когда ее доставили, при ней не было никаких документов, поэтому мы не смогли опознать ее и известить родных, – добавила врач, с сочувствием глядя на него.

Джейсон с трудом кивнул.

– Я знаю. Ее сумочка и паспорт остались в отеле. Кэрол... она не любит таскать с собой сумочку. Никогда не любила.

Он действительно хорошо помнил эту ее смешную привычку. Кэрол утверждала, что сумочка делает ее старше, и, засунув в карман джинсов десять или двадцать долларов, отправлялась бродить по улицам Нью-Йорка. Джейсон считал это не слишком благоразумным и пытался настаивать, чтобы она брала с собой хоть какое-то удостоверение личности, но Кэрол только смеялась в ответ. «Меня узнáют и без удостоверения, – говорила она, – а как раз этого я и хочу избежать!» И вот теперь, когда с ней стряслась такая беда, никто не знал, кто она, никто не опознал в этой тяжело раненной женщине знаменитую на весь мир кинозвезду.

– Кэрол – известная киноактриса, – добавил он зачем-то, хотя и понимал, что сейчас это не имеет значения. Для врача, да и для всех остальных тоже, его бывшая жена была теперь не суперзвездой, а пациенткой, жизни которой угрожала опасность и которую нужно было спасти.

– Вот как? – удивилась врач. – Вы говорите – она актриса?

– Да. Вы наверняка о ней слышали... Ее зовут Кэрол. Кэрол Барбер.

Джейсон знал, какое впечатление произведут его слова, и не ошибся. Женщина была потрясена.

– Кэрол Барбер? – повторила она с легким недоверием в голосе. – Мы не знали...

– Да, – подтвердил Джейсон. – Поэтому у меня к вам будет одна просьба... Мне бы не хотелось, чтобы репортеры о чем-то пронюхали. Наши дети... им еще ничего не известно, а я не хочу, чтобы они узнали о несчастье из новостных программ. Я должен сам им сказать.

– Конечно, я все понимаю, – согласилась врач. Огласка была ни к чему. Разумеется, врачи продолжали бы делать для Кэрол то же, что и раньше, когда она была просто неопознанной жертвой теракта, но больнице внимание прессы могло только повредить. Узнав о том, что случилось, репортеры и фотографы наверняка осадили бы Ля Питье, словно неприятельскую крепость, а это осложнило бы работу персонала. Пока Кэрол Барбер оставалась безымянной, все было намного проще. Присутствие в отделении реанимации одной из известнейших кинозвезд Соединенных Штатов могло серьезно осложнить жизнь всем.

– Рано или поздно информация все равно просочится, и тогда нам будет очень трудно сдержать любопытных и репортеров, – сказала врач, озабоченно хмуря брови. – А пока... Я даже не представляю, что можно сделать. Впрочем, можно зарегистрировать ее на вашу фамилию. Думаю, это поможет немного отсрочить неизбежное.

– Хорошо. Пусть в ваших бумагах она будет Уотермен. Кэрол Уотермен, – предложил Джейсон, думая о том, что когда-то так и было. Правда, зрители всегда знали ее как Кэрол Барбер – это имя служило ей чем-то вроде сценического псевдонима, но когда-то она носила и его фамилию. После развода Кэрол вернулась к своей девичьей фамилии, которую не стала менять, даже выйдя замуж за Шона. Его фамилия была Кларк, и сейчас Джейсон подумал, что правильнее было бы воспользоваться этим именем. Больше того, сама Кэрол наверняка предпочла бы его, но... Да какое это имеет значение теперь, оборвал Джейсон сам себя. Сейчас главное, чтобы Кэрол выжила.

– Скажите пожалуйста, Кэрол... она не... она поправится? – Он собирался спросить, не умрет ли Кэрол, но не смог заставить себя произнести страшные слова вслух. Впрочем, Джейсон и сам видел, что жизнь Кэрол висит на очень тонком волоске.

– Трудно сказать... – Врач слегка пожала плечами и поправила на груди стетоскоп. – Черепно-мозговые травмы часто сопряжены с серьезными последствиями, предсказать которые очень трудно. Томограммы показывают, что есть некоторый прогресс, однако оценить всю тяжесть ее состояния мы сможем только после того, как миссис Уотермен придет в себя. Через несколько дней мы планируем отключить аппарат искусственного дыхания, чтобы она начала дышать самостоятельно. Если все будет благополучно, то какое-то время спустя ваша жена выйдет из комы. До этого момента ничего определенного сказать нельзя. Кроме того, травмы мозга чреваты осложнениями, которые иногда проявляются только через несколько лет. Впрочем, я думаю, у миссис Уотермен ничего такого не будет, – поспешно добавила врач, перехватив испуганный взгляд Джейсона. – В любом случае говорить об этом еще рано. Возможно, вашу жену придется заново учить буквально всему: ходить, говорить, читать и так далее. Кроме того, опасность еще не миновала – есть опасность инфекции, возможны любые осложнения. Удар по голове был очень сильным, и... К счастью, ожоги довольно легкие, да и сломанная рука быстро заживет. Повторяю: на данный момент нас больше всего беспокоит травма головы.

Джейсон покачал головой. Он не представлял, как сообщит все это детям, но они должны знать... Хлоя, конечно, сразу прилетит во Францию, и Энтони тоже. В трудную минуту они оба захотят быть рядом с матерью, и Джейсон не стал бы им препятствовать, даже если бы захотел. У них было это право. Другое занимало его: а если Кэрол не выживет? Что они будут тогда делать?

Подняв голову, он повернулся к врачу:

– Скажите, что еще можно сделать? Быть может, есть какие-то другие... возможности?

Врач обиженно поджала губы.

– Мы сделали все необходимое, даже не зная, кто она. Для нас не имеет значения, кого мы спасаем – кинозвезду или.... Теперь нужно только ждать, – добавила она, несколько смягчившись. – Только время покажет, что еще необходимо будет сделать. При условии, конечно, что ваша жена выживет.

Этими словами врач хотела дать понять Джейсону, что еще ничего не ясно, и он кивнул, признавая ее правоту.

– А операция? Ей делали операцию?

Врач покачала головой:

– Нет, это было слишком рискованно. Мы решили не травмировать вашу жену еще больше и оказались правы: прогнозы утешительные. В данном случае консервативное лечение оказалось более эффективным.

Джейсон с облегчением вздохнул. По крайней мере, Кэрол не стали делать операцию на мозге. Возможно, со временем она все же придет в норму. Надежда – вот все, что у него оставалось. Ни от него, ни от врачей больше ничего не зависело. Умрет Кэрол или выживет – никто не может сейчас ответить на этот вопрос.

Все же Джейсон спросил, что собираются предпринять врачи. Сидеть и ждать было не в его характере – его натура требовала действия.

Врач слегка пожала плечами:

– Ничего. Пока ничего... Я уже говорила вам, процесс выздоровления будет длительным. Впрочем, в ближайшие дни что-то должно проясниться.

– Я понимаю. – Джейсон снова оглядел заставленную медицинским оборудованием палату. Он слышал, что в Париже есть Американский госпиталь. Быть может, стоит перевезти Кэрол туда? Впрочем, помощник управляющего, с которым он разговаривал по телефону, заверил Джейсона, что лучшей клиники для Кэрол, если это вдруг окажется она, ему не найти. Травматологическое отделение больницы Ля Питье Сальпетриер считалось одним из лучших в стране. Больные с самыми тяжелыми травмами получали здесь всю необходимую помощь.

– Сейчас я поеду в отель и позвоню детям, а после обеда вернусь, – сказал Джейсон. – Если что-то случится, позвоните мне, пожалуйста, в «Ритц». – И он продиктовал врачу телефон отеля, а также номер своего мобильного телефона. Оба номера одна из сестер тут же переписала в карту пациента, открытую на имя Кэрол Уотермен. Неопознанной жертвы террористического акта больше не было – Кэрол, сама того не подозревая, обрела новое имя и мужа. Это должно было помочь, но Джейсон знал: пройдет совсем немного времени, газеты узнают, что знаменитая киноактриса Кэрол Барбер находится в больнице Ля Питье, и тогда начнется кошмар. Правда, врач обещала, что сообщит подлинное имя Кэрол только заведующему травматологическим отделением, но Джейсон не особенно рассчитывал, что тайну удастся сохранять достаточно долго. Как только снимут бинты и отключат аппарат искусственного дыхания, Кэрол наверняка узнáет кто-нибудь из сестер или сиделок, и тогда от журналистов не будет спасения.

– Мы постараемся, чтобы репортеры ни о чем не узнали как можно дольше, – заверила его врач.

– Я тоже сделаю что смогу, – кивнул Джейсон. – После обеда я вернусь и... спасибо вам за все, что вы для нее сделали, – добавил он с искренней благодарностью в голосе. Он действительно был признателен врачам за то, что они спасли Кэрол, или, точнее, не дали ей умереть. Это было уже очень и очень много. Джейсон боялся даже подумать о том, что бы с ним было, если бы ему пришлось опознавать не Кэрол, а ее тело, лежащее на холодном металлическом столе в одном из парижских моргов. Судя по тому, что он узнал от врача, все могло быть именно так, и Кэрол выжила только чудом. Ей повезло.

– Можно мне еще разок взглянуть на нее? – спросил он, и врач кивнула. Ей нужно было идти по делам, и на этот раз Джейсон вошел в бокс один. Увидев его, медсестры посторонились, давая ему подойти ближе. Остановившись у самой кровати Кэрол, он долго смотрел на нее, потом осторожно коснулся ее щеки там, где был пластырь. Обожженная кожа уже почти зажила, но пластырь показался Джейсону слишком большим, и он невольно спросил себя, насколько глубока скрывающаяся под ним рана. Судя по тому, что врач упомянула о ней только вскользь, под пластырем не было ничего такого, с чем не мог бы справиться пластический хирург, и все же сердце его болезненно сжалось. Рассеченная скула, ожоги, сломанная рука и удар по голове – не слишком ли много для одного человека?

– Я люблю тебя, Кэрол, – прошептал он, чувствуя, как к глазам снова подступают слезы. – Ты обязательно поправишься, все будет хорошо, обещаю. Мы все тебя очень любим – и я, и Энтони, и Хлоя. Просыпайся скорее, и ты нас увидишь...

Но Кэрол никак не откликнулась на его горячую мольбу, исходившую, казалось, из самого сердца. Она по-прежнему лежала на койке холодная и безучастная, словно изваянная изо льда, и Джейсон едва сдержал рвущийся из груди стон отчаяния. Краем глаза он заметил, что обе медсестры отвернулись – на его лице было столько боли и отчаяния, что даже смотреть на него было тяжело.

Потом Джейсон наклонился, чтобы поцеловать Кэрол, и был поражен тем, как хорошо он, оказывается, помнит тепло ее кожи. Много лет прошло с тех пор, как они целовались в последний раз, и вот все вернулось. Воспоминания нахлынули на него подобно жаркой волне, и все они были светлыми. Все, что было между ними плохого, – все забылось, остались только нежность и любовь. И он надеялся, что Кэрол тоже не помнит – или старается не вспоминать – о том зле и той боли, которую он ей причинил. Общаясь друг с другом, они никогда не касались прошлого, а обсуждали только детей или события своей текущей жизни. Когда умер Шон, Джейсон искренне сочувствовал Кэрол и старался поддержать ее как мог. Эта смерть казалась ему особенно несправедливой еще и потому, что Шон ушел совсем молодым – ведь он был моложе Кэрол. В том, что он умер, когда ему не было еще и сорока пяти, было что-то неправильное, противоестественное. Тогда Джейсон и представить себе не мог, что пройдет всего два года, и Кэрол тоже окажется на волосок от гибели. Как тут было не подумать, что жизнь бывает порой и несправедливой, и жестокой. Ему, однако, было грешно пенять на судьбу – ведь Кэрол была жива, и, хотя ее состояние оставалось критическим, врачи считали, что у нее есть шанс. И это была, пожалуй, единственная хорошая новость, которую он мог сообщить детям.

– Я скоро вернусь, милая, – шепотом пообещал Джейсон, снова целуя Кэрол. Ее кожа была теплой, к тому же за время, что он пробыл в реанимационной палате, Джейсон перестал замечать пыхтение респиратора, и сейчас ему казалось – Кэрол просто спит.

– Я люблю тебя, – повторил он. – Поправляйся скорее...

И, едва сдерживая слезы, Джейсон быстро вышел из палаты. Он знал, что не имеет права на слабость – ради Кэрол и ради детей ему нужно быть сильным.

Покинув больницу, Джейсон пешком двинулся в сторону вокзала Аустерлиц, не обращая внимания на проливной дождь. Только основательно промокнув, он поймал такси и отправился в «Ритц». Чувствовал он себя отвратительно – словно в один день постарел на десятки лет, не меньше. Джейсон устал, издергался и отчаянно хотел спать, но не это было причиной его мрачного настроения. Он думал о Кэрол. Она не заслуживала того, что с ней случилось. Никто не заслуживал, но Кэрол – меньше всего. Она была красивой женщиной, хорошим человеком, отличной матерью, а еще раньше она была прекрасной женой и для Джейсона, и потом для Шона. Один оставил ее ради молодой обольстительницы, второй – безвременно умер. И в том и в другом случае на долю Кэрол выпали немалые страдания. А теперь и она сама оказалась на грани жизни и смерти. Джейсон не пожелал бы подобного и врагу, а тем более – Кэрол. Если бы он посмел, то гневался бы на Всевышнего за то, что подверг ее столь тяжким испытаниям. Но он не посмел. Слишком многое зависело сейчас от Него, слишком сильно нуждался Джейсон в Его помощи. Сидя в такси, которое повернуло к площади Вандом, он молился не только о Кэрол, но и о том, чтобы Бог облегчил ему разговор с детьми. Джейсон и представить себе не мог, как он сообщит им о том, что случилось с их матерью.

Джейсон вдруг вспомнил, что сначала он должен сделать еще один звонок, и, достав мобильный телефон, набрал номер Стиви в Лос-Анджелесе. На Западном побережье было сейчас что-то около полуночи, но Джейсон знал, что она не спит. Кроме того, он обещал позвонить, как только что-то прояснится.

Стиви ответила после первого же гудка. Она не спала, ожидая его звонка, – только прилегла на кушетку, хотя от беспокойства была сама не своя. Стиви рассчитывала, что Джейсон позвонит намного раньше, но он все не звонил, и она решила, что либо его самолет опоздал, либо случилось самое страшное, и неизвестная женщина в парижской больнице – Кэрол. Только это и могло помешать Джейсону позвонить раньше.

– Я слушаю, – сказала Стиви дрожащим голосом. – Ну что?!

– Это она. Кэрол, – ответил Джейсон. Он даже не назвал себя – Стиви и так знала, кто звонит.

– Боже мой! – ахнула Стиви. – Что с ней?! Как она? – Слезы хлынули у нее из глаз, и она вытерла их краешком пледа, которым укрывалась.

– Неважно, – мрачно сказал Джейсон. – Она на аппарате искусственного дыхания, но жива. Во время взрыва в тоннеле Кэрол получила серьезную черепно-мозговую травму и до сих пор не пришла в себя. Она в коме, Стиви. Врачи не решились делать операцию – боялись, что она умрет под ножом. К счастью, ситуация понемногу улучшается, но Кэрол все еще в опасности. Кроме того, они не знают, насколько сильно поврежден мозг и какие могут быть последствия. Вот все, что мне удалось узнать...

Он не стал смягчать выражения и выбирать обтекаемые формулировки. С детьми Джейсон собирался говорить иначе, но Стиви имела право знать правду.

– Какой ужас! – воскликнула Стиви. – Я лечу к ней, это решено. Первым же самолетом!

Но ближайший рейс до Парижа отправлялся из Лос-Анджелеса только в десять утра, к тому же против нее была девятичасовая разница во времени. Быть в Париже Стиви могла в лучшем случае завтра в конце дня.

– Ты уже сказал детям?

– Нет, я еще не вернулся в отель. Позвоню им оттуда. – Джейсон немного помолчал. – Не представляю, что ты сможешь сделать, – добавил он после небольшой паузы. – Имеет ли тебе смысл прилетать?

И в самом деле, сейчас Кэрол меньше всего нуждалась в услугах секретарши. Быть может, мрачно подумал Джейсон, секретарша ей вообще никогда больше не понадобится, а понадобится платная сиделка. С другой стороны, Стиви была подругой Кэрол, почти членом семьи, да и дети ее любили.

– Никто из нас ничем не может ей помочь, – добавил Джейсон, и голос его предательски задрожал.

– Я просто не представляю себя ни в каком в другом месте, – просто ответила Стиви. – Я должна быть с ней.

– Как и я. – Джейсон вздохнул. – Значит, скоро увидимся. Если хочешь, я забронирую тебе номер в «Ритце».

– Я могу пока пожить в номере Кэрол, – возразила Стиви. В личных делах она не отличалась практичностью, но деньги своей нанимательницы берегла как свои. Да и платить за два номера действительно не имело смысла.

– ...Если только ты сам не хочешь там поселиться, – добавила она, спохватившись.

– У меня уже есть номер, но нужно будет снять еще два для детей. Я постараюсь сделать так, чтобы их поселили на том же этаже, чтобы мы все были вместе. У нас впереди не самое легкое время – у нас, и у Кэрол тоже. Даже когда она поправится, ей может потребоваться несколько дней или даже недель, чтобы... чтобы прийти в себя. А если она не выкарабкается, я... я даже не знаю. – Джейсон вдруг поймал себя на мысли, что не желает Кэрол смерти даже в том случае, если ее мозг окажется необратимо поврежден. Раньше он всегда считал, что человеку лучше умереть, чем вести растительное существование, но теперь все изменилось. Кэрол должна жить в любом случае! Почему-то для него это было особенно важно. Да и для детей тоже. Они любили Кэрол, да и Стиви тоже, и ничто не могло этого изменить.

– Ладно, до завтра. Желаю тебе благополучного полета, – попрощался он и дал отбой. Джейсон ужасно устал, но у него оставалось еще немало дел. В Нью-Йорке сейчас было начало четвертого утра, но он все равно позвонил своей секретарше домой и распорядился отменить все запланированные встречи и переговоры.

– Я еще не знаю, когда вернусь, но боюсь, что это будет не скоро, – сказал он и извинился перед секретаршей за то, что разбудил ее среди ночи. Она, впрочем, прекрасно все понимала.

– Значит, это все-таки мисс Барбер? – проговорила она упавшим голосом. Секретарша Джейсона всегда была большой поклонницей Кэрол и как актрисы, и как человека. Разговаривая с ней по телефону, Кэрол была неизменно любезна.

– Да, это Кэрол, – подтвердил Джейсон мрачно. – Кстати, если позвонит Энтони, ничего ему не сообщай, и сама тоже ему не звони. Я постараюсь позвонить ему как можно раньше, но меня могут отвлечь какие-то новые обстоятельства. И пожалуйста, никому не говори о том, чтó я тебе сказал. Если пресса что-то пронюхает, здесь начнется столпотворение. Я зарегистрировал Кэрол в больнице под своей фамилией, но это, к сожалению, нас не спасет. В конце концов кто-нибудь ее узнает, и тогда... Впрочем, ты и сама все понимаешь.

– Мне очень жаль, мистер Уотермен... – едва слышно проговорила секретарша, и Джейсон понял, что она плачет. И в этом не было ничего удивительного: миллионы людей во всем мире обожали Кэрол и готовы были молиться за нее. И не исключено, подумал он, что это принесет ей пользу.

– Сообщите мне, если вам что-нибудь понадобится, – добавила секретарша, и Джейсон, поблагодарив, отключился. Такси как раз остановилось у входа в отель, и он, расплатившись, прошел в вестибюль. У стойки регистрации дежурил помощник управляющего – тот самый англичанин, с которым он разговаривал по телефону еще из Нью-Йорка. Как только Джейсон назвал свою фамилию, на которую бронировал номер, администратор пристально посмотрел на него и слегка кивнул головой.

– Я вас помню, мистер Уотермен, – проговорил он. – Быстро вы до нас добрались. Надеюсь, у вас хорошие новости?

Впрочем, по лицу Джейсона было ясно видно, что новости у него, напротив, скверные.

– Нет, к сожалению, – ответил он. – Это она, Кэрол. Только прошу вас – никому об этом ни слова. Мы не хотим огласки. – И он ловко сунул в руку мужчины две сложенные бумажки по сто евро. В сложившихся обстоятельствах в этом не было необходимости, но Джейсону казалось, что так будет надежнее.

– Да, конечно, я понимаю, – с достоинством ответил помощник, пряча деньги. – Мы приготовили для вас номер с тремя спальнями напротив комнаты мисс Барбер.

– Это как раз то, что нужно, – кивнул Джейсон и предупредил, что в бывшем номере мисс Барбер остановится ее секретарь, которая прилетит завтра.

Помощник сам проводил гостя в его номер. Правда, сначала Джейсон хотел заглянуть в номер Кэрол, но ему не хватило мужества – он был просто не в силах видеть ее вещи, молчаливо свидетельствовавшие о тех днях, когда она была цела и невредима. Посещение больницы подействовало на него удручающе: как бы он ни подбадривал себя, Кэрол, лежащая на койке под белоснежной простыней, была больше похожа на труп, чем на живого человека.

Оказавшись в своем номере, Джейсон без сил рухнул в кресло.

– Я могу еще чем-нибудь помочь? – деликатно осведомился администратор, входя следом.

Но Джейсон покачал головой, и служащий отеля оставил его одного, бесшумно прикрыв за собой дверь. Довольно долго Джейсон сидел неподвижно, глядя на телефонный аппарат, стоявший на небольшом столике. Он получил небольшую отсрочку, но через несколько часов ему все равно придется звонить Энтони и Хлое. Скрыть от них то, что произошло с их матерью, Джейсон не мог. Не исключено было, что Кэрол не доживет до их приезда. Нужно было позвонить детям как можно скорее, но он все оттягивал этот момент, вновь и вновь прокручивая в уме предстоящий разговор. Хлоя, жившая в Лондоне, была с ним в одном часовом поясе, но Джейсон уже решил, что сначала позвонит сыну. Ожидая, пока в Нью-Йорке наступит семь утра, он принял душ, побрился, а потом принялся нервно расхаживать по комнате.

В час дня по парижскому времени Джейсон снял трубку, показавшуюся ему невероятно тяжелой, и набрал номер сына. Энтони уже встал и собирался уходить на работу. Джейсон застал его в последнюю минуту.

– Привет, па. Как там Чикаго? – оживленно спросил Энтони. Он был прекрасным сыном, и Джейсон никогда не жалел, что взял его к себе на работу. Трудолюбивый, способный, Энтони все схватывал буквально на лету и был честным и порядочным молодым человеком. Во многих отношениях он походил на Кэрол; даже голоса у них были немного похожи, и сейчас Джейсон, чье восприятие было обострено под влиянием последних событий, вновь уловил это сходство. От отца Энтони унаследовал острый аналитический ум, и Джейсон не сомневался, что когда-нибудь его сын достигнет в бизнесе больших высот.

– Я не знаю, как там Чикаго, – честно признался он. – Я в Париже.

– Что ты там делаешь? – удивился Энтони. – У тебя же сегодня переговоры с...

– У меня не очень хорошие новости, сынок, – перебил Джейсон. Он только сейчас сообразил: Энтони ведь даже не знает, что его мать куда-то уехала. Кэрол решила отправиться в эту поездку уже после того, как в последний раз поговорила с сыном, а он в течение десяти дней был слишком загружен работой и наверняка не звонил матери, хотя это и было на него не похоже.

– Энтони... – Джейсон умолк, не зная, что сказать дальше, с чего начать. – С твоей мамой случилась беда. Она здесь, в Париже...

– Что с ней? Она в порядке? – встревожился Энтони.

– Нет, к сожалению. Две недели назад в Париже произошел теракт, пострадало много людей. Твоя мама тоже оказалась среди раненых. Сейчас она находится в больнице в тяжелом состоянии... – Джейсон резко втянул воздух сквозь стиснутые зубы, но его вздох прозвучал как всхлип. – Я... я сам узнал об этом буквально несколько часов назад. И никто не знал. Кэрол пропала из отеля как раз в тот день, когда произошел взрыв. Все это время она лежала без сознания, документов при ней тоже не было, поэтому ее не смогли опознать.

– О господи!.. – У Энтони был такой голос, словно на него обрушился потолок. – Ты говоришь – мама без сознания? Насколько серьезно она ранена?

– Очень серьезно. У нее несколько ожогов, перелом руки и тяжелая черепно-мозговая травма.

– Но ведь мама поправится, правда? – Этот вопрос прозвучал так, словно Энтони был не взрослым мужчиной, а пятилетним мальчиком. Судя по голосу, он с трудом сдерживал слезы.

– Надеюсь, что да. Врачи говорят, есть надежда, но опасность еще не миновала. Пока Кэрол даже дышать сама не может – они подключили ее к аппарату искусственного дыхания. – Джейсон упомянул об этом, чтобы хоть как-то подготовить Энтони к встрече с матерью. Он и сам испытал настоящее потрясение, когда увидел на лице Кэрол прозрачную пластиковую маску. Дело, собственно, было даже не в маске, а в ощущении особой уязвимости, хрупкости той жизни, которую поддерживал сопящий, вздыхающий аппарат.

– Но, па, как это могло случиться? – Энтони плакал, уже не скрываясь, и Джейсон почувствовал, что по его лицу тоже потекли слезы.

– Ей просто не повезло. Твоя мама оказалась не в то время и не в том месте. Пока я летел в Париж, я молился, чтобы это оказалась не она. Просто невероятно, что ее никто не узнал – ведь Кэрол очень известная актриса!

– А ее лицо не пострадало? – Энтони тоже не верилось, что кто-то мог не узнать его знаменитую мать.

– Нет, то есть – почти нет. У Кэрол обожжена щека и рассечена скула. Наверное, останутся какие-то следы, но хороший пластический хирург приведет ее лицо в порядок в два счета. Самое опасное – это травма головы. На данном этапе даже врачи не могут сказать, насколько это серьезно и какой прогноз на будущее.

– Я лечу к ней, – решительно заявил Энтони. – А Хлое ты уже звонил?

– Я решил сначала позвонить тебе. В аэропорту Кеннеди есть прямой шестичасовой рейс до Парижа. Если тебе удастся достать билет, завтра утром ты уже будешь здесь.

– Билет я достану, – твердо сказал Энтони, и Джейсон представил себе, какой долгий, мучительный день ожидает его сына.

– Сейчас же я соберу вещи и поеду в аэропорт прямо с работы, – добавил Энтони. – Увидимся завтра, да, пап?.. – Голос его снова задрожал. – Передай маме, что я ее люблю, хорошо?

– Ты сам скажешь ей это завтра, о’кей? – Джейсон тяжело вздохнул. – Сейчас Кэрол нуждается в нас больше чем когда бы то ни было. Ей приходится бороться за жизнь, а это не просто... Ну, до встречи.

На этом разговор закончился, и не потому, что Джейсону и Энтони нечего было сказать друг другу. Просто им обоим было очень тяжело говорить о Кэрол – о том, что с ней случилось и чем это может закончиться. Оба предпочитали не думать, что в любую минуту она может умереть, а они не успеют с ней попрощаться.

Разговор с Хлоей дался Джейсону еще тяжелее. Как только он сказал дочери, что ее мать лежит при смерти в парижской больнице, Хлоя разрыдалась, да так бурно, что не могла вымолвить ни слова. Джейсон дал ей выплакаться, а потом спросил, что она думает предпринять. Хлоя ответила, что прилетит первым же рейсом, благо полет из Лондона в Париж занимал всего час. Быть рядом с матерью – только об этом она могла думать.

В пять часов вечера Джейсон уже встречал дочь в аэропорту. Ее глаза распухли и покраснели, и она то и дело прикладывала к ним платок. Из аэропорта они поехали в больницу. Увидев распростертую на койке Кэрол, Хлоя снова разрыдалась и никак не могла успокоиться. Ей было невыносимо видеть мать в столь беспомощном состоянии, но, по крайней мере, теперь они были вместе. Как сказали Джейсону врачи, за последние несколько часов состояние Кэрол не изменилось, но он счел, что это тоже неплохо. Главное, она была жива.

Когда они вернулись в отель, Хлоя несколько часов проплакала в своей комнате, прежде чем Джейсону удалось уговорить ее лечь. От слез она так ослабела, что почти сразу заснула, а Джейсон открыл мини-бар и налил себе хорошую порцию скотча. Устроившись на диване в гостиной, он потихоньку потягивал виски и думал о детях и о Кэрол. То, что с ней случилось, было, пожалуй, самым тяжелым испытанием из всех, что выпадали на их долю. Помочь ей они ничем не могли. Им оставалось только надеяться, что организм Кэрол окажется достаточно крепким, чтобы справиться с последствиями травмы.

Джейсон так и заснул на диване в гостиной. На следующее утро он проснулся в шесть, принял душ и привел себя в порядок. Когда из своей спальни вышла Хлоя, Джейсон сразу увидел, что чувствует она себя ужасно, впрочем, и выглядела она так же: ее веки покраснели, лицо опухло, в глазах застыло растерянное выражение. Очевидно, она никак не могла до конца поверить в происшедшее.

В начале восьмого они встретили в аэропорту Энтони и вместе вернулись в отель, чтобы позавтракать. Несколько часов мучительных переживаний и беспокойства ясно отпечатались на лице Энтони – он выглядел мрачным и изможденным. Кроме того, ему не мешало бы побриться, но он, по-видимому, был не в состоянии думать ни о чем, кроме случившегося с матерью несчастья.

После завтрака они остались в своем номере, ожидая появления Стиви. Она добралась до «Ритца» в половине первого. Джейсон заказал для нее сандвичи, и в час они вчетвером отправились в больницу.

Энтони изо всех сил старался держаться, но стоило ему увидеть мать, и самообладание покинуло его. Хлоя снова расплакалась, и Стиви, обняв ее за плечи, прижала к себе, хотя по ее лицу тоже текли слезы. Единственное, что послужило им некоторым утешением, – это то, что за ночь состояние Кэрол немного улучшилось. Врачи даже планировали отключить ее от аппарата искусственного дыхания. Это решение выглядело достаточно обнадеживающим, хотя и было сопряжено с некоторым риском. Как объяснил Джейсону дежурный врач, в случае, если Кэрол не сможет дышать сама, аппарат подключат вновь, однако подобный оборот дела означал бы, что мозг травмирован гораздо серьезнее, чем они предполагали, и не может самостоятельно регулировать дыхательный процесс.

Услышав эти слова, Джейсон побледнел, а на лицах детей отразилась паника. А Стиви сказала, что останется с Кэрол, когда будут отключать аппарат искусственного дыхания. Энтони и Хлоя тоже захотели быть с матерью в этот критический момент, и Джейсон согласно кивнул. Он хорошо понимал, как много зависит от того, сможет Кэрол дышать самостоятельно или нет.

Потом они снова вернулись в «Ритц», чтобы пообедать, но есть никто из них не мог. Тревога, напряжение, усталость и разница во времени сделали свое дело, и они чувствовали себя совершенно разбитыми. С полчаса они просидели за столом, но так и не притронулись к еде. Ближе к вечеру все четверо отправились в госпиталь, чтобы быть рядом с Кэрол в решающий момент.

Никто из них не проронил ни слова, пока они ехали в такси в Ля Питье. Каждый был погружен в свои мысли и воспоминания. Врач объяснил им, что поврежденный участок стволовой части мозга отвечает за безусловнорефлекторную деятельность, в том числе за дыхание. Если Кэрол сможет дышать самостоятельно, значит, идет процесс выздоровления. Если же нет, это может означать все, что угодно, в том числе и необратимые повреждения мозга. Последнее означало, что Кэрол если и выживет, то останется полным инвалидом. Вот почему все они так страшились того момента, когда с Кэрол снимут прозрачную маску, вынут изо рта дыхательные трубки и выключат механический респиратор. Слишком многое от этого зависело.

По дороге в больницу Хлоя неотрывно смотрела в окно. Энтони крепко держал ее за руку.

– С мамой все будет в порядке, – прошептал он негромко, но Хлоя только покачала головой и вырвала у него руку. Она совсем упала духом. С тех пор как она узнала о несчастье с Кэрол, ее мир начал рушиться, и она не верила, что из-за туч когда-нибудь снова проглянет солнце. И для нее, и для Энтони Кэрол была опорой, осью, вокруг которой вращались их жизни. Какие бы разногласия ни возникали между ней и матерью в прошлом, сейчас это не имело значения. Как и в детстве, Хлоя нуждалась в Кэрол, в ее жизненной силе, в помощи и любви, согревавшей ее детей на протяжении всех лет. То же самое чувствовал и Энтони. В нынешней беспомощности Кэрол было что-то такое, что заставило их снова ощутить себя беззащитными детьми. Оба они теперь были взрослыми и самостоятельными, и все же страх и сознание собственной уязвимости терзали их как никогда прежде. Ни Энтони, ни Хлоя даже представить себе не могли, что Кэрол не станет. Да и Джейсон, который хотя бы в силу своего возраста отдавал себе отчет в том, что рано или поздно каждый человек умирает, не мог смириться с мыслью, что эта истина вплотную приблизилась к Кэрол.

– Она справится, – попытался он подбодрить детей. Джейсон старался говорить уверенно, но сам он тоже боялся худшего, и это чувствовалось.

– А если нет? – прошептала Хлоя, когда они уже подъезжали к больнице.

– Тогда ее снова подключат к аппарату искусственного дыхания и повторят попытку, когда она окрепнет, – ответил Джейсон.

Хлоя хотела возразить, но у нее не хватило мужества развить свою мысль. Вслух, во всяком случае, она ничего не сказала, понимая, что остальные волнуются не меньше ее. Все четверо со страхом ожидали момента, когда врачи отключат механический респиратор, но Хлое при одной мысли об этом становилось дурно. Она предпочла бы не спешить, выждать для верности еще сколько-то времени – но сколько? Кроме того, в конце концов решающий момент все равно наступит, и Хлоя не сомневалась, что будет точно так же бояться и переживать.

У больницы они вышли из такси и один за другим вошли в вестибюль. Последней шла Стиви. В ее жизни уже было нечто подобное: несколько лет назад ее отец перенес операцию на сердце, и она хорошо помнила, как трудно ей тогда пришлось. Стиви сама чуть не умерла от страха, пока ожидала окончания операции. К счастью, все обошлось: ее отец выжил и до сих пор чувствовал себя довольно сносно. Но случай с Кэрол представлялся Стиви несколько иным – хотя бы потому, что никто из врачей не мог сказать наверняка, насколько опасно поврежден мозг и какими могут быть отдаленные последствия перенесенной травмы. Не исключено, что Кэрол окажется неспособна дышать самостоятельно. Никогда. И это будет, наверное, страшнее смерти.

Поднявшись на лифте, все четверо вошли в палату Кэрол. Лица у них были бледные, но спокойные, и только глаза выдавали напряжение и тревогу. Лечащий врач еще не пришла, и они могли несколько минут побыть с Кэрол одни. Выглядела она точно так же, как утром: глаза закрыты, в лице ни кровинки, грудь медленно вздымается в такт движениям поршня в большом прозрачном цилиндре. Невозможно было определить, чувствует ли Кэрол себя лучше, и каждый из них невольно спросил себя, а что будет с ней без трубок и маски?

Наконец появилась лечащий врач Кэрол. Утром она уже объяснила, что и как она собирается делать, поэтому сейчас не стала тратить время на разговоры. Проверив показания мониторов и заглянув в карточку с результатами последнего осмотра, врач кивнула сестре, и та ловко отлепила пластырь, закрывавший ноздри Кэрол. До этого момента пациентка могла дышать только через трубку, которая проходила через маску и исчезала у нее во рту, но сейчас ее носовые отверстия оказались свободны.

Бросив быстрый взгляд в сторону родственников, врач что-то сказала второй сестре, и та сняла прозрачную маску, удалив вместе с ней подведенную к губам Кэрол дыхательную трубку. Почти в то же мгновение врач выключила компрессор, и в палате наступила тишина.

На протяжении нескольких секунд, показавшихся невероятно долгими, все смотрели на лицо Кэрол. Она не дышала, и врач шагнула вперед. Она уже готова была скомандовать сестре вновь надеть маску, но тут губы Кэрол дрогнули, чуть приоткрылись, и по комнате прошелестел чуть слышный, немного хрипловатый первый вздох. Она дышала, и Хлоя, не сдержавшись, радостно вскрикнула и тут же расплакалась. Слезы потекли и по щекам Джейсона, а Энтони сдавленно всхлипнул. Стиви смеялась и плакала одновременно, и гладила по волосам Хлою, которая бросилась в ее объятия. Даже врач улыбнулась.

– Прекрасно. Просто прекрасно, – сказала она по-английски специально для них. В какой-то момент ей тоже показалось, что Кэрол не справится, но, слава богу, этого не случилось.

– Она дышит, следовательно, ее мозг способен подавать команды. Это обнадеживающий признак, – добавила врач и снова ободряюще улыбнулась. Конечно, даже начав дышать самостоятельно, Кэрол могла пребывать в коме еще долго, однако, если бы сейчас она не сумела сделать первый вздох, ее шансы были бы равны нулю. Но теперь, похоже, Кэрол возвращалась к жизни.

Потом врач сказала, что дежурная сестра будет внимательно следить за Кэрол ночью, чтобы убедиться – она способна дышать самостоятельно. По ее мнению, однако, не было никаких причин считать, что ей снова может понадобиться аппарат искусственного дыхания. Состояние Кэрол с этой минуты давало робкую надежду на то, что все обойдется. Она по-прежнему не шевелилась и не подавала других признаков жизни, однако все они видели, что Кэрол дышит, и дышит сама, и это вселяло надежду.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания