Leo Vollmond

Карточный домик. Проклятье королей

От автора. Город мертвых Ангелов и оживших Бесов.

Притаившийся на прибрежных скалах, вечно окутанный туманом, мрачный и серый Нордэм никогда не претендовал на звание самого благополучного города страны. Ни в ее прошлом, ни в настоящем. Не в угоду отсутствия благ цивилизации, нет. Скорее, наоборот, из-за их запредельной концентрации. Во все времена здесь вертелись огромные деньги, сталкивались интересы представителей различных сфер влияния, чему благоволила сама судьба. По ее иронии в случае Нордэма можно сказать, что так исторически сложилось. Звучало бы издевкой, неумстной шуткой при утреннем включении региональной радиостанции, если бы не было правдой до последнего слова. Сама история появления города в его современных границах и с говорящем названием оказалась отнюдь неоднозначной.

Задолго до появления Соединенных Штатов как суверенного государства, во времена кровавых боев между странами-метрополиями за новые земли некогда крохотное поселение колонистов переходило из рук в руки от одних захватчиков к другим. В период колонизации Нового Света за небольшой клочок скалистых земель полегло множество невинных душ, начиная от коренного населения индейских племен, согнанных с обжитых земель на север Аппалачей, заканчивая подданными шведской и английской корон, воевавшие за удачно расположенный форт. Кровопролитные бои «друидов» против «викингов» шли почти два десятилетия, и причиной тому стала бухта возле барьерного острова в месте впадения реки Нордэм в воды Атлантики.

Отголоски той вражды слышны и по сей день. У жителей в подкорке отпечаталось, что плохо закрепленные границы можно подвинуть, а неумело удерживаемых власть – свергнуть. Вырвать земли с боем путем банального рейдерского захвата. Поделить, перекроить территорию подкупами и угрозами. Шедшие в ход методы дележки шкуры еще очень живого и густозаселенного мелкими блохами медведя не сильно различались у коррумпированных чиновников и банд с улиц неблагополучных районов. Разница состояла лишь в том, что одних защищал закон, а других – порох и пули. Деньги тоже шли в ход, но жизни людей все еще оставались самой конвертируемой в этом городе валютой.

В Нордэме опасно ходить по улицам, если за поясом не заткнут ствол. Нельзя показывать слабость и выставлять напоказ недостатки – всегда найдется, кто ищет Ахиллесову пяту. Здесь все и всегда начеку. Любая оплошность может стоить очень дорого. Выжить в проклятом городе – означает не расставаться с непроходившим чувством тревоги и надвигающейся опасности. Срастись, слиться с ним воедино, засыпать и просыпаться рядом, как с верным супругом. Как потрепанный, но надежный плащ всегда надевать при выходе за дверь, а еще лучше – не снимать и дома. В противном случае паскуда судьба не упустит возможности сыграть с вами злую шутку, после которой вас ждет печальный финал.

Устойчивое, перманентное чувство ожидания худшего, порой гнетущее, а порой отрезвляющее, передавалось здешним жителям из поколения в поколение как главная семейная ценность. Наследие равное таланту, что не пропьешь и паленым дешевым пойлом. Зараза, что не вытравишь самым губительным ядом, стальной девой захлопывало крышку и пускало внутрь шипы. Закрепилось на уровне популяции, постепенно перерастая в груз генов. Сформировало уникальный архетип, вылившийся в поведенческие особенности обитателей конкретного ареала – остывавшего сердца внутри скелета мастодонта Ржавого пояса. Коллективное бессознательное локальной группы перешло в менталитет и вылилось в устойчивую черту характера, отражавшуюся в мышлении, приоритетах и ценностях урожденных нордэмитов.

Здесь не приемли понятия фатум, рок и судьба. Это все отговорки для невнимательных и ленивых. Для всех бед, форс-мажоров и катаклизмом у местных только одно название – Нордэм. Проклятый город для проклятых душ. Нужно очень сильно испортить карму в прошлой жизни, чтобы переродиться нордэмитом. По крайней мере, большинство жителей города верили в это, потому что иного объяснения для попадания в ловушку бетонного лабиринта у них попросту не было, как и надежды выбраться из нее.

Вы скажите, что можно просто уехать, сменить место жительства, найти спокойный райский уголок и самому стать кузнецом своего счастья, и, возможно, будите правы, если бы ни одно «но». Нордэм. Это город никого не отпустит. Может быть, кому-то, действительно, повезет, но дастся это не так легко, как могло поначалу казаться. Нордэм всадит в душу острые когти нависавших с крыш горгулий, оплетет якорными цепями и колючей проволокой, осядет в легких металлической пылью, заронит в душу семена сомнений, что где бы вы ни были, Нордэм найдет вас. Он всегда будет с вами. Навечно.

Этот город никого не отпускает. Личный ад для каждого его жителя. Зачем устраивать из жизни гонку, если на финише все равно окажешься в преисподние, ведь безгрешными здесь не рождаются. Воплощают в реальность понятие первородного греха, что существует априори здесь и сейчас. Нордэму, как настоящему аду, присущи все атрибуты, чтобы считаться таковым по праву: запертые и разгневанные фурии, котлы с расплавленным металлом, истинное зло, притаившееся под личинами праведников и, конечно же, бесы. Их полчища, и имя им – Легион. Проклятый город для проклятых душ, пропитанных унынием, скорбью и апатией. Людям некуда бежать. Они уже в аду. Куда бы они ни пошли, ад последует с ними. Он внутри них: в головах, в мыслях, в сердце.

Пролог. Чистые руки.

Около тридцати лет назад…

Уличный холод, хлынувший в распахнутое окно темного номера отеля, вытеснил привычное тепло за считанные минуты. Тяжелый прохладный воздух быстро заполнил пространство, внося в помещение запахи железа и соли, и уже пробирал до костей разгоряченное минутами, проведенными в духоте, тело. Едва шагнувшее за порог лето подарило городу непривычно холодные ночи, сменяемые знойными днями. Оно играло с жителями на контрасте и вынуждало прятаться по домам в долгие дневные часы до поры, когда Солнце неглубоко ныряло за горизонт, остужая воздух полусумеречных и коротких ночей.

На пороге спальной комнаты возле открытого окна стоял застывший в потоке свежего воздуха мужчина и смотрел на колыхавшиеся от сквозняка занавески. Вздохнув полной грудью, он словно делал это впервые за долгое время, а может быть, так оно и было на самом деле, ведь уже несколько минувших минут он простоял возле окна, не двигаясь и не меняя позы. После глубокого вздоха голова сразу же закружилась от резкого притока кислорода. В висках моментально застучало, а сердце, колотившееся еще пару минут назад, как ненормальное, постепенно начало утихомириваться и успокаиваться, делая удары все реже, а промежутки между ними длиннее.

Очнувшись, наконец, от временного оцепенения, он огляделся вокруг, осматривая номер сквозь решетку упавших на лицо темно-русых волос, и стер тыльной стороной ладони пряди, прилипшие к потному лбу. В отсутствии света в самом номере уличного освещения из окон было достаточно для глаз, и, осмотревшись еще раз, он сморгнул в темноту, выходя из ступора с тем самым первым за долгое время вдохом, и прислушался к звукам, просачивавшимся в его сознание сквозь плотный непробиваемый кокон. В номере царила тишина. Звуки улицы влетали в открытый высокий створ и наполняли комнату жизнью. Отдаленные голоса, гул моторов и сигналящих машин, шорох тонкого тюля, звон металлических крючков, к которым крепилась почти невесомая материя и больше ничего. Ни единого звука, подтверждавшего, что в номере кто-то есть.

Простояв так еще с полминуты, мужчина уверенным шагом направился в ванную комнату и подставил затекшие кисти рук под струю ледяной воды из крана над раковиной. Холод обжог горячую загрубевшую кожу, но мужчина только настойчивее раскрывал для него ладони, ничуть не чураясь и принимая его как должное. С остервенением отмывая оставленные на руках следы, он внимательно следил, как темные змейки убегавших струй, стекают по краям раковины точно в сток и уносят с собой все, что было теперь ему так ненавистно. Массивное обручальное кольцо на безымянном пальце с жалобным звяканьем ударилось о край раковины и тускло заблестело в царившем вокруг сумраке от попавшей на металл воды, и мужчина продолжит тереть руки с двойным усердием.

Водяные змейки все бледнели в полумраке ванной комнаты и вскоре совсем не различались глазом на фоне краев белоснежного фаянса. Спустя пару минут смывы с рук стали кристально чистыми, но мужчина все продолжал тереть покрасневшие от холода кисти, словно хотел содрать с них кожу. Тер сильнее и настойчивее, будто пытался высечь руками искру. Он делал это отмахнувшись от ломоты в костях и сводивших мышцы судорог. Не замечая и намеренно игнорируя дискомфорт, механически намыливал ладони душистым мылом, предоставленным жильцу номера отеля, и вглядывался в дорогой фаянс, не видя перед собой ровным счетом ничего.

Завершив процедуру, он осмотрел дрожавшие ладони. Абсолютно чистые, но уверенности и спокойствия они ему не прибавляли. Паника начинала медленно подбираться с края сознания и постепенно захватывала разум, смещая заторможенность с доминирующих позиций. Наконец-то, выключив воду и оставшись в тишине, мужчина набрался храбрости и поднял глаза в висевшее над раковиной большое зеркало в роскошной резной раме. Белизна фаянса раковины, еще секунду назад стоявшей перед глазами, на мгновение ослепила, и, вглядевшись в темноту перед собой, он напряг зрение, боясь разглядеть хоть что-то.

Бояться было чего. Сквозь зеркальную гладь, обрамленную в красное дерево, на мужчину смотрел он сам собственной персоной. Не другой человек с затуманенным разумом, не местный сумасшедший, неотдававший отчета собственным действиям, не двойник, не подмена и не иллюзия. Чему удивляться, ведь он был не в доме кривых зеркал. Кусок отражающего стекла перед ним был совершенно обычным: безвольным и беспристрастным. Зеркало ничего не искажало, не скрывало и передавало все без прикрас. В нем виделось все, как есть на самом деле, и по этой же причине из непроглядной темноты отражения ванной комнаты на мужчину смотрел тот же человек, что стоял в тусклом свете, падавшем из приоткрытой двери.

Темно-русые волосы были едва тронуты сединой, но уже отмечены ею так, что этого нельзя было скрыть. Выразительные светлые глаза в обрамлении густых ресниц стали почти черными от расширившихся зрачков и смотрелись темными провалами вместе с тенями, залегшими на всем его худосочном лице. В ванной комнате, как и во всем номере, отсутствовал свет, но в отражении перед ним был именно он сам, а не кто-то иной, и самое страшное, что даже сейчас, бледный, испуганный, переполошенный он был узнаваем всеми и всюду.

Не выдержав ни секундой дольше этого затравленного взгляда из-под темных бровей, мужчина решил послать отражение в глубокий нокаут ударом по хрупкой и гладкой поверхности. С ненавистью, с гневом, со злобой. Вложил в твердую руку все оставшиеся силы, и звон стекла вместе с болью в разбитой кисти ничуть его не отрезвили. От отчаяния он заскулил, как побитый шелудивый пес, готовый поджать хвост и бежать к своему хозяину, но вот незадача. Хозяина у него больше нет, и искать защиты не у кого. Стая его не примет. Выгонит с позором, загрызет и раздерет, как свора возле течной сучки, хотя почему же как. Так оно и было в действительности.

Осколки зеркала со звоном осыпались на кафель, и в ванной стало еще темнее, чем было до этого. По руке с растекавшейся болью потекло что-то липкое и теплое. Тихое капанье воды из крана и почти бесшумное – крови из порезанной кисти. Больше никаких звуков. Здесь и при открытой двери не было слышно звуков улицы, носимых ветром в распахнутое окно гостиной. Здесь не было ничего. Темно и тихо и при распахнутых глазах, и при навостренном слухе. Только запахи железа и соли, и сожаление. Долгое, угнетающее, страшное.

Щелчок открывшейся входной двери почти неслышен. Он и не услышал бы его, не стой сейчас в абсолютной тишине, нарушаемой только тихим капаньем воды в сток раковины из неплотно закрытого крана. Наспех вытерев руку без сомнения кипенно белым полотенцем, он небрежно бросает его на пол и начинает путь перед встречей с неотвратимым по осколкам, осыпавшимся под ноги. Шорох шагов утопает в мягком ворсе ковра спальни, дверь в которую все еще приоткрыта. Через нее из гостиной со сквозняком доносятся звуки и запахи. Все тот же шум улиц, все тот же смог дымящего трубами города и еще один чужой. Раньше его тут не было. Тонкий, едва различимый запах ландыша, пробивавшийся сквозь стойкий запах железа и соли.

Мужчина неслышно приближается к дверному проему. Держа Кольт наготове, выставляет его вперед. Теперь он изгой, но сдавать без боя не намерен. «Со щитом или на щите», – и это его девиз, а дальше, хоть трава не расти. Вот только какая в их городе трава, когда газоны давно посыпаны многолетним слоем металлической стружки. Еще один шаг перед встречей с неминуемым. Еще один ярд пройден, чтобы столкнуться с реальностью, и, приоткрывая дверь, он видит ее, застывшую безмолвной статуей возле белой колышущейся занавески.

– Что ты наделал, Ал? – спрашивает она не с ужасом, а с болью, сдавившей ее тонкое горло. – Что ты наделал, – не поворачиваясь лицом, вопрошает к нему гостья и точно знает, что он здесь. Она застыла в потоке воздуха, окутанная белой пеленой прозрачного тюля, в котором ее тонкий стан мог легко затеряться, как и ее голос терялся где-то в шорохах, что делало его менее реальным.

Не веря до конца самому себе, он трясет головой, убеждаясь, что она не галлюцинация. Не призрак из прошлого, хоть это ближе к правде, чем только может быть. Смотрит широко открытыми глазами и вдыхает едкий запах ландыша, щекотавший ноздри и пропитавший комнату, стоило ей появиться здесь и переступить порог этого номера.

– Я не хотел, чтобы так вышло, Лотти, – сбивчиво извинился он, будто кто-то его вообще сейчас слушал.

За человека лучше всего говорят его поступки. Поступки Альберто красноречивее некуда. Они красноречивы настолько, что ковер под телом, лежавшим посреди гостиной, пропитался алым намного быстрее, чем Алу хотелось бы, и пятно стало куда больше, чем он запомнил его, уходя в ванную. Посмотрев на покрасневшие руки, Альберто сосчитал свой провал во времени. Того ушло значительно больше, чем Ал предполагал, но ощущения реальности было нарушено, ход времени воспринимался сейчас несколько иначе, и, чем бы ни грезил сейчас Альберто, в действительности, времени у него почти не осталось. Что ж, на объяснениях с другом можно сэкономить. Ей не нужно было ничего объяснять, она и так все поняла. Альберто не позвонил бы ей после шести лет молчания и не спросил бы, занята ли она сегодня, а коли спросил, то, видимо, не занята.

– Кто он? – коротко и по-деловому уточняет молодая женщина, натягивая черные перчатки на руки. Ее взгляд прикован к телу мужчины, лежавшем вниз лицом на ковре в луже собственной крови. В ее взгляде нет страха, а в ее словах упрека. Только холод и настороженность вкупе с привычной собранностью отражаются на ее лице.

– Филипп Ронье, – сглатывая ком, вставший поперек горла, сообщает он и прикрывает глаза.

Это имя, как приговор, и Альберто сам его себе вынес и сам огласил. Угрюмо посмотрев через плечо, она не отвечает. Только кивает и молчит. Спрашивать нет никакого смысла, когда все слова уже сказаны, все дела сделаны, а руки Альберто Романо по локоть в крови друга его босса, тело которого лежит, распластавшись на ковре посреди гостиничного номера.

– Кто еще знает, что ты здесь? – женщина выходит из присущей ей статичности и обходит номер, осматриваясь, но не включает свет.

– Никто, – и на Альберто снова устремляется колючий взгляд мореиновых глаз, полоснув не хуже осколков разбитого зеркала. – Только Том и Трис, – сдавленно отвечает Альберто и убирает ствол за пояс, опрометчиво думая, что кризис миновал.

– Ты серьезно, Ал? – устремляет она на него шокированный взгляд и неверие в ее словах. – Серьезно? – уже повысив голос с шепота на оглушающий шепот, шипит на Альберто, словно гадюка, у которой больше нет яда, но все еще готовая крепко вцепиться зубами и вонзить их не менее сильно, что и с отравляющим коктейлем в довесок.

– Спишь с женой кореша босса? – ее голос раздражен. Его тон спрашивает, одновременно коря за ошибки. – Скажи мне, ты идиот? – она почти что восклицает и разводит руками и будто бы сама отвечает на свой вопрос.

– Лот, я не думал, что все зайдет так далеко… – нелепо и по-детски оправдывался Альберто, съежившись от взгляда мореиновых глаз. В них ровные грани равно, что зеркало, в котором отражается вся сущность Альберто.

– О, нет, Альберто Сальваторе Романо, это песню я уже слышала, – Шарлотта вскинула маленькую ладошку, приостанавливая его от озвучивания еще непроизнесенных слов, и отворачивается, осматривая и изучая мертвое тело у своих ног. Для нее давно уже не являлось тайной, что ее друг тот еще бабник, но вопрос опять напрашивался сам собой, и она не могла у него не уточнить:

– Патрисия Ронье? Серьезно? – с глубоким разочарованием обратилась она к старому другу, которого знала всю сознательную жизнь.

Ей одной из немногих удалось постичь глубину его сердца, и эта глубина порой пугала ее до глубины уже ее собственной души. Забавный вышел бы каламбур, но на больших глубинах плавают крупные рыбы, одна из которых стараниями Альберто слегла на дно, куда скоро может отправиться и сам Альберто.

– Что такого? – озлобился Альберто и нервно заходил вдоль стены. Сейчас не место и не время припоминать друг другу старые обиды, не ей читать нотации по поводу измен, он сам знаток в этой области попуще многих, и точно знает больше нее.

– Трис Ронье, вот что такого, – брезгливо выплюнула Шарлотта, и на лице ее отобразилась гримаса, искривившая тонкие черты лица. – На ней пробы ставить уже негде, Ал, – цедила она слова сжатые зубы и смерила Альберто настолько пропитанным разочарованием взглядом, что он невольно сделал несколько шагов назад.

– Так я и не в свет вывести ее позвал, вообще-то, – Романо не собирался выслушивать претензий по поводу выбора кандидатуры для утех.

– Я бы пошутила, да статус не позволяет, – отмахнулась Шарлотта и начала подтаскивать тело Филиппа Ронье к краю ковра. – Ты помочь не хочешь? – слегка прикрикнула на него женщина, и Альберто всегда удивлялся, как это шепотом можно прикрикнуть. Эванс могла. Говорила она чуть слышно, а в его голове раздавалось эхом, перерастая в звон колоколов, а порой и в набат.

– Конечно, ты ж мать, – съязвить Романо и помог подруге подтащить тело к краю ковра, а затем завернуть его в четыре руки на пару с Шарлоттой.

– Где Бонс? – поинтересовалась Эванс, когда грязная работа была закончена, и села на ковер, перекинув через него одну ногу.

– Звонил полчаса назад, – Альберто сверился с часами. – Сказал, что приедет, как освободится, – уверенно кивнул он.

– Ты звони… – в испуге вытаращила глаза Шарлотта.

– Из номера напротив, успокойся, Эванс, я не совсем идиот, – огрызнулся Романо.

– Я бы поспорила, – успокоившись от его ответа, женщина лишь по-галльски пожала плечами.

– Это еще почему? – моментально вскипел Альберто.

– Трис Ронье, – бросила она ему в упрек в очередной раз, раздирая простыни на длинные ленты.

– Не тебе судить о вкусах, Шарлотта! – оскорбился он, помогая завязывать ковер рваными простынями, и отвернулся от нее, задрав нос и показав, что оскорблен до самой глубины его очень глубокой души.

– Захлопни варежку, патлатый, – Эванс незаметно сменила тон примерной матери семейства на привычный говор местной гопоты, и Альберто сразу же оскалился, услышав знакомые нотки.

Эванс же будто не поняла или попросту не заметила, насколько быстро сменила образ и стиль общения и продолжила в прежнем духе:

– Еще раз чирикнешь, поедешь следующим рейсом, – еще сильнее злилась женщина, отметив веселье Романо, но улыбка на его лице стала только шире. – Точно идиот, – прыснула она, туже затягивая узел на смотанном ковре. – Убил босса мафии из-за телки и радуется, как долба…

– Миссис Эванс, – Альберто осуждающе покачал головой, но его озорная улыбка говорила, что он ничуть не в обиде на слова старого друга.

– Точно идиот, – кивнула Шарлотта и ушла от пререканий. Это они могли делать часами, что выяснили еще со школьной скамьи. И чтобы им обоим не сесть на такую же в зале суда, следовало поторопиться.

Выбор номера для тайного свидания точно делал Альберто. Убойный номер. Первый от лестницы. Ни свидетелей, ни случайных прохожих. Цель скрытности при выборе была далекой от данного подобным номерам прозвища, но сейчас это играло только на руку. Глубокой ночью в холле было пусто. Постояльцы либо спали, либо развлекались, судя по звукам, доносившимся из-за соседних дверей. Эванс и Романо беспрепятственно вынесли ковер из номера на лестницу, оставшись незамеченными, но тащить груз вниз с четвертого этажа для Шарлотты было непосильной задачей. Годы тихой семейной жизни оставили отпечаток и на приоритетах женщины, и на ее физическом состоянии.

– Думаю, ему уже все равно, – прикинул Альберто, стаскивая волоком по ступеням тяжелый ковер с начинкой из трупа внутри.

– Жаловаться он не будет, – не могла не согласиться Эванс и быстро сбежала на один этаж ниже, придерживая дверь на лестницу, пока Романо неаккуратно тащил ковер за один край вниз.

– Смотри, чтобы крови нигде не было, – посматривая в приоткрытую дверь в пустой коридор третьего этажа, наказала ему Шарлотта.

– Без сопливых, ай, – проходя мимо нее, Альберто получил подзатыльник и злобно фыркнул на Эванс, но спорить не стал.

– Стой здесь, я подгоню машину, – скомандовала она, помогая спрятать ковер за мусорным баком, и исчезла за углом дома.

Оставшись в одиночестве с трупом, завернутым в ковер, Ал почувствовал некое беспокойство. Нет, вовсе не от того, что его ноша тянула на высшую меру, ему и так не протянуть в тюряге, попадись ему хороший адвокат, отсудивший четвертак вместо пожизненного. Дружки Ронье о его смерти бы позаботились. Альберто испытывал беспокойство от того, что Шарлотта оставила его, как оставила несколько лет назад. Из их бизнеса не уходят, а она ушла. Развернулась и ушла, не сказав ни слова, и сам Ал тоже не сказал ей ничего. А как тут скажешь, когда стоишь у алтаря и надеваешь кольцо на палец совсем другой женщине. Странно как-то было бы спросить у Лот, мол, мать, ты куда, и странно было бы услышать ответ, что она намеревалась иметь половые сношение с двугорбым верблюдом, пока тот отдыхает. Хоть, видит Бог, Ал бы этого хотел. Нет, не сношений с верблюдом, а ее прямого ответа, в котором Ал может идти по пустыне и без компаса. В итоге он не спросил, а она не сказала. Вот так и закончилось все, даже не начавшись, а начиналось еще с соседних парт на уроках английского. Все по заезженному сценарию: дергание за косички и портфель до дома.

Наверное, с возрастом все мы становимся сентиментальными, и Ал не стал исключением, но ностальгия ударила в голову, и горький привкус сожаления осел на языке вместе со стойким запахом ландыша. Он не будет винить, если она и сейчас уйдет. Бросит его здесь с трупом мужа любовницы и исчезнет в переулках старого города с теплым летним бризом. Из размышлений Альберто выдернул рокот восьмицилиндрового, ревущий так, что разбежались местные кошки. Красные габариты черной Импалы замаячили глазами хищного зверя, выглядывавшего из темноты.

– Ал, ты решил поспать? – на этот раз в полный голос позвала его Шарлотта и открыла багажник.

– Вспоминал, как ты отвратительно водишь, – вернул он ей ответ и потащил ковер к багажнику.

– Вызвать тебе такси? – участливо обеспокоилась миссис Эванс, и Альберто усмехнулся, загружая тело в машину, и вытер пот со лба, захлопывая крышку.

– Куда теперь? – спросил он, будто бы не знал ответ заранее.

– Тебе память отшибло? – Эванс бросила ему ключи в руки. – Шустрее, Ал, у меня смена на очистных утром, – поторопила его женщина. – Проедем через КПП со стороны Iron End, там к этому времени все уже прилично набрались. Оттуда всего полмили до отстойника, – напомнила маршрут Шарлотта.

До очистных сооружений промышленной зоны старого города они добрались без происшествий и исключительно благодаря умению Альберто водить. Если бы Шарлотта сидела за рулем, количество трупов в этой машине могло увеличиться втрое. Она никогда не ездила на машине мужа, да и водила просто отвратительно. И если миссис Эванс приехала на Импале, значит сегодня ночью Артур опять пьян и не сможет сесть за руль, да и пропажей жены вряд ли спохватится.

– Как сын? – вежливо поинтересовался Альберто. – Адам, верно? – уточнил он.

– Ашер, – холодно поправила его Шарлотта.

– Ашер, точно, – извиняясь, повторил Альберто имя мальчика.

– У матери в Меррифилд, – скривилась Шарлотта при упоминании пригорода. – Переехала с моим братом позапрошлой зимой, – по тону Эванс точно прослеживалось осуждение.

– Это их выбор, Лот, отчасти я их понимаю, – и здесь уже Альберто осудил ее за предвзятое отношение к выбору нового места жительства ее родни.

– Ой, ли? – Эванс, знавшая Альберто почти четверть века, недоверчиво вспыхнула. – Ты бы променял Северный Нордэм на белый штакетник и жарил барбекю по воскресеньям на заднем дворе вместо телок по темным углам? – всплеснула она руками. – Что дальше, Ал? В церковь ходить будешь? Жене изменять перестанешь? Не пугай меня так, пожалуйста, – умоляюще попросила она, и Альберто под конец ее речи низко рассмеялся.

– Ты же знаешь, почему я позвонил тебе, Лот, верно? – с некой ноткой грусти спросил он.

– Конечно, – моментально выпалила она. – Потому что ты угрохал босса мафии, и если твой босс узнает, что ты убил его друга, то тебе трындец. Теперь же Трис не пикнет, а если и пикнет, то ей никто не поверит, а где Филипп Ронье – никому неизвестно, и твои руки опять чисты, – почти пропела эти слова Шарлотта. – Серьезно, Ал, накидай чего-нибудь посложнее, а то это даже скучно, – Эванс бесцеремонно залезла к нему в карман пиджака и достала пачку сигарет и зажигалку, закуривая без разрешения.

– Ты что делаешь? – Ал пытался выбить у нее сигареты, но получил ощутимый удар по колену и угомонился.

– Ал, – строго обратилась к нему Шарлотта, затягиваясь и кашляя с непривычки.

– Что? – все еще возмущался он, прикрикнув.

– Ехай уже, а? – устало посмотрев на него исподлобья, отмахнулась Шарлотта.

– Да еду я, еду, – насупился Альберто, все же выдернув у нее пачку.

Ночью на территории очистных было пусто. К этому времени рабочие, заступившие на смену, уже были в цехах. Дежуривших было немного, и на машину с пропуском на территорию никто не обратил внимания. Проехав еще полмили до смежной территории химзавода DC Chemicals, где не было никакой охраны, Альберто с помощью Шарлотты выгрузил тело из багажника и протащил его через условно обозначенную границу из местами провисшей сетки между территориями очистных сооружений и старого предприятия про производству промышленной химии. Далее путь был знаком. Прямо вдоль старого цеха, затем через пустырь вдоль бетонной стены до отстойника с химикатами.

Утяжелив груз разбросанным повсюду металлоломом, они сбросили ковер с телом Филиппа Ронье в мутную жижу с непереносимым запахом. Несколько мгновений они смотрели, как рулет из ковра с начинкой из трупа погружается на глубину и оседает свернутым блином в кленовом сиропе. Вот и все. Руки Альберто чисты. Опять. Снова. Не в первый, но он очень надеялся, что в последний раз ему удалось провернуть этот фокус с помощью верного друга, знавшего город вдоль и поперек. Людей в этом месте не бывало, и тело Ронье искать здесь будут в последнюю очередь. Только оголодавшие собаки, стаями бегавшие вдоль натянутой сетки, посматривали в их сторону, но подойти не решались, бросая на людей голодные и злые взгляды.

– Идем, Ал, нужно возвращаться, – позвала его Шарлотта и потянула за локоть от отстойника.

Оторвав взгляд от пленки, покрывавшей мутную жижу, Ал посмотрел на нее и спросил:

– Куда, Лотти? – уточнил он, непонимания.

– Алиби, Ал, у тебя его нет, – вздохнула она, сочувственно похлопав друга по плечу. – Тебе нужно алиби, – и потянул Ала за рукав, замахиваясь на собак ржавой металлической трубой. – Ты звонил Тому, он скоро приедет, – почти ударив одну из псин по носу, торопила его Шарлотта.

– Тебе нужно вернуться, – говорила она уже на бегу, и Ал последовал ее примеру.

«Тебе нужно вернуться», – прикидывал Ал, что ни в этом ли состоит ирония. Его руки чисты, тело Филиппа Ронье никто не найдет, сам Ал вне подозрения, но отчего-то непонятная пустота накатывает на него, когда он смотрит, как пол номера отеля застилает ковер, украденный этажом выше. «Тебе нужно вернуться», – звучит у него в голове, а новое зеркало висит над раковиной, осколки старого бережно собраны и убраны в холщевый мешок. «Тебе нужно вернуться», – перерастает в набат, когда руки расстегивают ее пальто и залезают под одежду, и возвращение уже не вопрос, а приказ и не от нее, а от него. «Тебе нужно вернуться», – и он невольно сомневается, а стоило ли ее отпускать. Быстрый и громкий стук в дверь в тон стуку его сердца, и вовремя и одновременно совершенно не к месту.

– Иду, – Ал, накинув простыню на голое тело, распахивает дверь, за которой стоит обеспокоенный Томми Бонс.

Тот хмурится, немного смущаясь, но все же вежливо уточняет:

– Ал, что случилось? – окидывая его недоверчивым взглядом, спрашивает нервный подручный.

– Ты долго ехал, – обрубает его Альберто и почти что захлопывает дверь перед его носом.

– Приехал, как смог, что за срочность? – из-за нетерпения Том ни черта не понимает, и Ал с ним солидарен. Он сам понимает сейчас не больше Тома.

И вроде бы нужно ответить, отправить Бонса к чертям собачьим и вернуться в номер, но тихий голос взрывает пространство, а в голове с щелчком разноцветной хлопушки разлетаются шелковые крылья миллионов бабочек, вспорхнувших всех разом. На теле приподнимается каждый волосок, слова застревают в горле, а вместо него говорит она:

– Милый, кто там? – шелковые крылья в ее голосе ласкают кожу. – Обслуживание в номер? Так поздно? – неуместное уточнение, и брови Тома и Альберто взлетают одновременно.

Теперь Бонс и не собирается уходить, пока не дождется от босса объяснений, но их, видимо, не будет, и Том сам узнает в чем суть проблемы. Не каждый день ты ловишь своего начальника на измене жене, и для шестерки вроде Тома это подарок судьбы.

– Том, привет, – немного смущенно здоровается Шарлотта, на которой одежды сейчас не больше, чем на самом Романо, а именно: ровно ничего.

Едва завидев ее, Бонс заливается краской, потупив взгляд, и теперь объяснения ему совершенно не интересны. Намного интереснее, что же у миссис Эванс под простыней.

– Миссис Эванс, рад вас видеть, – смущенный, но при этом с ни капельки нескрываемой радостью приветствует ее Томас.

– Так неловко, получилось, – кокетливо пожимает плечиками Шарлотта, и простынь словно нечаянно сползает с ее плеча, оголяя его взгляду мужчины, а Бонс мнется и краснеет, как школьник. – Ты же никому не скажешь, правда? – ласково щебечет Шарлотта, окончательно обескураживая Тома.

– Нет, мэм, – набравшись смелости, Бонс поднимает глаза и смотрит в глаза Альберто, но встречает в них немой укор и предостережение.

– Ты. Долго. Ехал, – чеканил каждое слово Альберто, будто бы обвиняя Тома в чем-то, хотя вины ни перед Альберто, ни перед Шарлоттой не было никакой.

– Прости, но Филипп Ронье пропал. Его жена в ужасе, – сбивчиво лепетал Бонс.

Отводя взгляд от полуголой Шарлотты под грозным взглядом Романо, Том не мог отказать себе в удовольствии поглядывать на нее исподтишка.

– Все деньги, что хранились у него, пропали, – на этих словах подручного Альберто почувствовал, как руки Шарлотты, прижавшейся к нему со спины, скользнули под его простыню и прижали его сильнее к ее телу. – Мы сбились с ног, пока искали его по всему городу, – нервы Бонса сдали, и, не выдержав объятий парочки эксгибиционистов, он повернулся к ним боком, чтобы не видеть, что руки Шарлотты вытворяли под тонкой белой тканью, наброшенной на тело Альберто.

– Никто его не видел, босс велел привезти вас, – на этих словах Том сжался, а губы Шарлотты проследили дорожку по шее Альберто к его уху, и легкий укус мелких зубок за мочку взбудоражил кровь.

– Трис Ронье, – едва различимый шепот возле его уха, и Альберто не может не усмехнуться.

– Но я вижу, что вы заняты, думаю, босс поймет, – замялся Бонс и заискивающе закивал, а затем опять покосился на Шарлотту, руки которой спустились по телу Альберто уже ниже пояса.

– Ты. Долго. Ехал, – в последний раз отрывисто произнес Альберто и нагло захлопнул дверь перед носом своей шестерки, оставив его без объяснений и инструкций.

Руки Эванс так и гуляли по его голому телу, а он не мог выдать ни слова. Трис Ронье. Даже потеряв мужа, это сучка умудрилась вывернуть ситуацию с выгодой для себя, прихватив весь общак семьи и свалив все на мужа. Вернись Филипп живым и здоровым, на кого бы пало подозрение в пропавших деньгах? Козлом отпущения стал бы сам Альберто, а, возможно, все изначально так и задумывалось, если бы Альберто не оказался быстрее французика и не заколол его тремя проникающими, пока тот телился со стволом. «Трис Ронье», – шептала ему на ухо та, что обнимала его далеко не дружескими объятьями, и лила в уши обвинения в его неосмотрительности. «Браво, Шарлотта», – вздохнул Альберто, притягивая ее к себе для поцелуя и глубоко вдыхая едкий запах ландыша. Благодаря Шарлотте ему теперь нечего боятся. Его руки чисты. Опять. Снова. С Трис Ронье он еще сочтется, а пока у него появились дела намного более важные.

Чужая слава.

В просторном зале для пресс-конференций здания департамента полиции Нордэм-сити скопилось неимоверное количество народа. Репортеры с камерами и диктофонами наготове, служащие из администрации, офицеры, обеспечивавшие сохранность правопорядка, и просто любопытствующие граждане города, среди которых и удалось затесаться одному очень приметному высокому мужчине. Благодаря росту во все добрые шесть с половиной футов, ему открывался превосходный обзор поверх голов с самых дальних рядов, а далеко шагнувшая техническая база департамента обеспечила зал развешенными во всех углах мониторами, где можно было рассмотреть в деталях происходившее на трибуне, облепленной репортерами новостных изданий и телеканалов, словно кусок сахара мухами в жаркий летний день.

Как и ожидаемо, в начале пресс-конференции слово взял комиссар Морган. Вечно собранный, не в меру строгий, со следами непроходившей усталости на пожелтевшем пергаментном лице, но гладко выбритый и в отглаженном костюме вместо парадного капитанского мундира. Речь он затянул знакомую, но короткую, и интереса у публики она не вызывала. Слушали по большей части из уважения, к которым прониклись за время службы, наверное, первого в истории неподкупного комиссара полиции города.

Мужчина тоже слушал, но с интересом. Выхватывал каждое слово, смаковал его на языке и выискивал контекст. Прислонившись спиной к стене, он держался подальше от толпы, прекрасно зная, что скоро грянет гром, и в тихом омуте лениво позевавших журналистов поднимутся волны вопросов, затрагивающие все слухи и сплетни, коими полнилась земля под проклятым городом. Морган устоит. Ему не впервой сносить этот шторм, но кто предупрежден – тот вооружен, и не стоит лезть на рожон в эпицентр намечавшейся бури без веской на то причины. Укромный уголок в конце зала как нельзя кстати подходил для пережидания грядущего ненастья.

– Смерть Пирса Салли – начальника криминалистической лаборатории, – начал с насущного комиссар, и гомон в зале немного поутих, а микрофоны в руках репортеров взвыли вверх, как по команде, – невосполнимая утрата для жителей Нордэма, – завершил свою мысль комиссар уже в полной тишине.

Вокруг стало заметно тише. Засверкали вспышки и защелкали затворы фотоаппаратов, запечатлевшие начало официальной части пресс-конференции для газетных полос, ведь впоследствии оное будет уже невозможно от грядущей бури.

– Доктор Салли всегда служил для нас примером, но, к сожалению, тяготы судьбы оказались сильнее его несгибаемой воли и веры в торжество правосудия, – комиссар не стал размусоливать, и быстро перешел к поводу для самой пресс-конференции.

Завершив прощание с коллегой сухими и избитыми фразами, он продолжил в том же сухом и официальном тоне:

– До официального назначения на должность начальника криминалистической службы исполняющей обязанности назначена доктор Мардж Вальц, – огласил он для всех собравшихся, и по залу пополз тихий шепот.

Комиссара же он отнюдь не смутил, и, дав переварить людям официальное заявление, Морган продолжил с присущей ему серьезностью:

– Доктор Вальц – квалифицированный специалист с большим стажем работы, и пока криминалистическая служба не дождется нового назначение ее главы, она остается в надежных руках доктора Вальц. Прошу, доктор Вальц, Вам слово, – завершил речь комиссар, и предоставил стойку с микрофонами высокой рыжеволосой женщине чуть старше сорока с прямой осанистой спиной, резко очерченными и крупными чертами лица и светло-зелеными глазами в обрамлении густых и светлых ресниц лишь слегка тронутых тушью.

Макияж на женщине был очень легким, а костюм хоть и выглядел строгим, но очень выгодно подчеркивал превосходную физическую форму доктора Вальц. Надо честно признаться, что выглядела она весьма презентабельно в противовес своему предшественнику, который по большей части походил на ожившего покойника из морга. Среди репортеров уже давно ходила шутка, что по приезду на место какого-либо происшествия сложно было разобрать, где, собственно, сама жертва, а где начальник кримлаба, очень смахивавший внешне на оную. Шутка была хоть и весьма забавная, но злая. Не в угоду причудам или странностям доктор Салли возымел столь плачевный внешний вид, а в угоду честному выполнению должностных обязанностей сверх любой человеческой нормы. Это его и сгубило. Плечи главного летописца города не вынесли взваленного на них груза, отчего все собравшиеся и были сейчас на своих местах.

Доктор Вальц же не стала долго расшаркиваться и сразу же перешла к делу. Публики она, очевидно, не боялась и чувствовала себя совершенно раскованно, а то был не суд, где по должности частенько приходилось выступать сотрудникам криминалистической службы. Журналисты не просят принести присягу, и контекст слов их мало волнует, по крайней мере, ту самую менее востребованную часть, информирующую общественность. Каждый же, кто дорожил репутацией, относился к изложению фактов с большой осторожностью, когда дело касалось громких дел. Громких дел на текущий момент было несколько, и все они волновали не только медиа, но и притаившегося в нише слушателя.

– Во вступлении хочу сказать несколько слов о внезапно покинувшем нас докторе Салли, который до последнего оставался на своем посту, – не смогла не отдать дань уважения предшественнику доктор Вальц, и честь ей, и хвала. То был человек, который этого заслуживал.

– Он был человеком дела и человеком слова, – ни прибавить, ни убавить от ее слов не смог бы никто. – Пирс Салли всецело отдавался работе и безукоризненно выполнял ее последние двадцать лет, – двадцать лет в аду, которые и сгубили Пирса, осталось неозвученным, но читалось жирным подтекстом.

– Мне довелось проработать с ним достаточно долго, чтобы проникнуться уважением к нему и как к руководителю, и как к человеку. Занять эту должность на правах исполняющей обязанности большая честь для меня и большая ответственность, – и вот теперь настал черед презентации персоны самой Вальц в новом для всех качестве.

– Администрация Нордэм-сити от лица его жителей выразила ко мне доверие как к специалисту с моими профессиональными навыками и квалификацией, – напомнила она, что она здесь не из-за броской внешности и умения держаться перед камерой. – Что я смогу занимать этот пост до официального назначения на должность, и я спешу заверить вас, что приложу все усилия, чтобы оправдать выказанное мне доверие, – с немного резкими гласными, но не от нервозности, а от своего обычного говора докладывала доктор Вальц, огладывая толпище журналистов с микрофонами, замерившие при ее словах.

– Буду с вами откровенна, – весьма неожиданно заявила она, и вот это уже попахивало новыми веяниями, и стилем руководства Салли тут и не пахло. – Мне известно о многих кадровых перестановках в административном аппарате в преддверии грядущих выборов. Также мне известно отношение многих из вас к женщинам на руководящих постах, – популярные феминистские веяния вылезли наружу, куда ж без них, не дай бог забыть и грех на душу взять, что не было исключением даже для женщины.

Как ни выворачивайся в современном мире в условиях нынешних реалий, но лимит «на юбки» среди управленцев никто не отменял, что было весьма выгодно для Вальц, у которой и так опыта работы было побольше многих.

– Прошу вас заверить, что мой пол за время службы ничем не помешал мне выполнять должностные обязанности, в ином случае я не стояла бы здесь перед вами, – усмирила она всех зароптавших шовинистких свиней, которые в виду квалификации Вальц и пикнуть не посмеют в таком-то контексте.

Женщина обвела предупреждающим и строгим взглядом первые ряды, и некоторые из репортеров потупили глаза. Без сомнения, честь Вальц делало ее спокойствие, с которым было высказано заявление. «Браво, доктор, заходите с козырей!» – подумал мужчина, не сдержав ехидной усмешки.

Вальц же перешла от собственного резюме к делам насущным настолько же плавно, как и говорила, а именно: рванула в пропасть, не глядя.

– Обстановка в городе во все времена была тяжелой и криминогенной, а в виду досрочных выборов в конгресс накалилась до предела, – не осторожничала она. – Могу вас заверить, что криминалистическая лаборатория Нордэм-сити приложит все усилия для помощи поддержания правопорядка полицией города, – будто бы когда-либо было иначе, и обстановка никогда не являлась следствием халатности их службы, но Вальц все же это отметила.

– Пожалуйста, вопросы, – Мардж, как Пирс, оказалась не любительницей долгих разговоров и быстро завершила речь, из-за которой все репортеры уже чесались от нетерпения при виде свеженького белого мясца с немецкой фамилией, женского пола и амбициями. Просто пир для стервятников из писак для желтой прессы, и задачка со звездочкой для представителей серьезных изданий.

Публика не стала ждать особого приглашения и вцепилась Вальц сразу и в горло, пробуя новую жертву для истязаний на вкус:

– Какие кадровые перестановки вы планируете провести? – тут же выпалил один из репортеров.

– Никакие и спасибо за вопрос, – легко парировала Вальц, убедив всех, что пир на костях устраивать она не собирается. – Моя цель – обеспечение качественного выполнения работы сотрудниками, сохранность улик и своевременное выполнение лабораторных исследований, – четко рапортовала Вальц с трибуны.

«А так же планирование бюджета, проведение пресс-конференций, назначение на должности и выставление приоритетов в расследованиях», – мысленно продолжил слушатель в укромном уголке, но не осудил доктора Вальц ни на один окислившийся от времени пенни. Не договорила – не значит, что соврала. Отличный ход, и перед ними сейчас блестящий оратор, тонко чувствующий невидимые грани. Опять же, браво, Мардж. Пирс вами бы гордился. Молча. Так он обычно и делал. Молчал до последнего, и последнее его и сгубило.

– Вы собираетесь претендовать на должность на постоянной основе? – с некой гордостью спросила девушка-репортер из первых рядов перед трибуной, и Мардж не сдержала для нее теплой, почти материнской улыбки, обласкав ту приветливым взглядом зеленых глаз.

– Если администрация города сочтет это конструктивным решением, я не стану отказываться, – честно и гласно признала Вальц. – Но данное решение остается за руководителями, и я полностью полагаюсь на их объективность, мисс Пайк, – от того, насколько мягко она вкладывала в уста репортеров ее приоритеты, слушавший ее мужчина не смог не проникнуться к Мардж уважением.

Умение лить в уши дорогого стоит, а грамотное умение – и того больше. Новый «ИО» кримлаба же обладал этим умением в совершенстве, если судить по пресс-конференции, от которой не минуло и четверти часа.

– Объективность в нашей работе – главное, – Мардж не удержалась от выпада в сторону представителей СМИ, а непричастные к их области тихонько захихикали и зашептались между собой.

– На какие дела вы планируете сделать основной акцент? Что для криминалистической лаборатории сейчас в приоритете? Дело Ван Смут или покушение на Адама Ларссона? – наперебой выкрикивали вопросы журналисты, но Вальц игнорировала их и ответила на все разом, после озвучивания волновавших общественность сведений.

– Приоритеты расставляют найденные улики на местах преступления. Ни одно из текущих дел не будет приостановлено в угоду политическим, – она обвела репортеров пристальным взглядом из-под нахмуренных аккуратных бровей, – или каким-либо иным мотивам, – уточнила она. – Все вопросы будут решаться исключительно в рабочем порядке в рамках установленных сроков, – помрачнев, ответила женщина.

– А как же покушение на Адама Ларссона? Он собирается выставить свою кандидатуру на выборах? – вопрос оказался совершенно не к месту, но сорвал плотину, из-за которой грянул шквал голосов, и Вальц только покачала головой, обводя всех пристальным почти учительским взглядом.

– Дело о покушении находится в ведении департамента полиции, – прервала она репортеров, не в то время и не в том месте без малейшего повода приплетавших к ней посторонних личностей. – О планах же мистера Ларссона баллотироваться на пост конгрессмена, – доктор Вальц развела руками и пожала плечами, – вам лучше спросить у него лично, верно, мистер Ларссон? – заискивающе спросила Вальц и посмотрела поверх голов в самый конец зала.

Жужжащий улей перед трибуной вмиг затих. Репортеры разворачивались, прослеживая за взглядами за взглядом доктора Вальц. Развернувшись к самому выходу, люди из первых рядов выискивали глазами, куда же она так пристально и выжидающе смотрела. Выглядывая из-за плеч коллег, репортеры толкались и подпрыгивали, некоторые встали на стулья, что рассмотреть кого-то, стоявшего недалеко от самой дальней стены.

Он знал, кого они ищут. Его. Укромная ниша больше не служила ему укрытием, а минута чужой славы оказалась бесславной для него самого. Час бури настал. Адам вышел из толпы, приветственно улыбнувшись публике, рванувшей к нему с насиженных мест да так, что роняла на ходу стулья и коллег по цеху.

– Еще вопросы? – как ни в чем не бывало, спросила доктор Вальц и не услышала вопросов, обращенных к ней, что и понятно. – Благодарю вас за пресс-конференцию, господа, нам предстоит много работы, – быстро попрощавшись, женщина воспользовалась заминкой, покинула трибуну и подошла к комиссару, довольно качавшему головой на уловку с переключением внимания от еще не вступившей в должность коллеги.

– Мардж, ты как всегда великолепна, сцена – это твое! – расплылся в пошлой улыбке Фрэнк, когда Вальц поравнялась с Морганом.

– У меня годы тренировок в варьете, Фрэнк, – она ответила ему обольстительной улыбкой, на первый взгляд напоминавшей легкое женское кокетство, но только кокетством здесь и не пахло, как и пошлые фразочки сержанта Закари не слышались пошлостями. Это были их версиями масок копов, которые они надевали на службу вместе со значками и удостоверениями экспертов. Ширма, за которой прятались их настоящие личности. Без нее на работе многого не вынести. Увы, у Пирса Салли такой ширмы не было, и результат этого печален.

– В не самом дешевом прошу заметить, – похвасталась Вальц, подняв пальчик вверх, и лицо Фрэнка вытянулось буквой «О».

Напряженный до этой минуты комиссар Морган лишь уныло хмыкнул, прекрасно видя, что коллеги ведут беседы с натяжкой, обходя насущные темы и намеренно не затрагивая их. Будто специально не замечают личность в конце зала и совершенно случайно не говорят о том, кто их так внезапно покинул.

– Я видел их все! – гордо заявил Фрэнк, в чем гордиться-то было и нечем. – Значит и тебя видел, – мужчина поиграл густыми бровями, опять нападая на Вальц, но та даже не повернулась к нему, поправляя жакет и складывая текст с речью в портфель.

– Вряд ли, Фрэнк, – отрицательно покачала она головой в обрамлении копны огненно-рыжих волос и отмела его притязания на просмотр ее оголенных бедер в минуты былой молодости.

– Это еще почему? – возмутился сержант, протискиваясь за Вальц и Морганом сквозь толпу репортеров к служебному выходу.

– Ты бы на всю жизнь запомнил, – повернувшись и посмотрев точно в глаза сержанту, Вальц буквально пригвоздила его к месту этими словами, и вот теперь Морган искренне и радостно улыбался впервые за последние несколько дней всего лишь от выражения лица опешившего Фрэнка.

– Нам стоит ему помочь? – Вальц обратилась к Моргану и указала на свору репортеров, обступивших Адама Ларссона плотным кружком. Из-за спин людей была видна только его голова, которую он держал, как и всегда, гордо и уверенно.

– Дело рук утопающего, – лукаво отметил комиссар, поправив пальцами оправу съехавших с носа очков. Вальц с Закари ехидно усмехнулись, сочувствуя потугам Адама Ларссона в отбивании атак информационных террористов с диктофонами и камерами в руках.

Все трое устремили на него взгляды, вглядываясь намного глубже, чем мог передать объектив камеры или голубой экран. Смотрели сквозь созданную иллюзию рыцаря в сияющих доспехах, флёр безупречности и иллюзию непогрешимости. Усмешки застыли на их лицах, а в мысли закралось сравнение, насколько же золото порой похоже на обычную медь, когда одаривает блеском в ярком свете софитов.

– Вы собираетесь выдвигать свою кандидатуру на выборах в конгресс? – Пайк и возле него, стоявшего у самого выхода, оказалась в первых рядах, тыча диктофоном в безупречное лицо преуспевающего бизнесмена, который на поверку оказался весьма многословен и не чурался общения с прессой, несмотря на украденные минуты чужой славы.

– Должность конгрессмена – большая ответственность, – глядя на Вальц, Ларссон буквально цитировал ее слова, произнесенные ранее. – Я уверен, что среди жителей нашего города найдутся достойные кандидаты, которые будут выбраны на эту должность, – еще более расплывчато, чем будущий политик, ответить не смог бы никто, кроме действующих. Расплывчато для многих, кристально ясно для Моргана, Фрэнка и теперь уже Мардж.

Принцип работы доктора Салли применен в лучших его традициях, ведь недоказуемо не значит, что невозможно, и под приспущенными флагами полицейского департамента, Адам Ларссон приспускает свой, отдавая честь ушедшему бойцу невидимого фронта и уходя от прямого ответа.

– Вы в их числе? – настаивали со всех сторон разом.

Ларссон выделил цепким взглядом комиссара и дружелюбно улыбнулся ему, приветственно кивая, как старому и доброму знакомому, а не посылая злобные взгляды в отместку, что не укрылось от многих, кому довелось читать между в ближайшем будущем написанных ими строк.

– В числе ответственных – без сомнения, – с готовностью высказал Адам и не отступил ни на шаг, ведь рыцари на то и рыцари, чтобы с честью идти в бой, даже в который их не звали.

– Но не в числе тех, кто способен принять на себя вложенные в руки полномочия, дабы оправдать доверие жителей города, – на этих словах Ларссон перевел взгляд на Вальц и улыбался теперь уже ей. – Это требует большего количества сил и времени, чем я располагаю, выполнять же что-то только на половину – не в моих правилах, – для всех прозвучало с честностью, для Моргана – с угрозой.

Мардж поежилась от его взгляда. Потускнела, как тускнеет металл, долго находящийся в свете софитов. Ларссон, напротив, сверкал всеми гранями, будто только что ограненный алмаз, и обаяния своего ничуть не убавил, а вылил его на публику и с лихвой.

– В виду разразившихся споров и сплетен, я хотел бы внести некую ясность, – аспид извивался под вилами диктофонов, и это, очевидно, доставляло ему несказанное удовольствие. Поставлял змеиную шкуру свету фотовспышек и красовался перед объективами репортеров, будто только и ждал этого момента. Признаться честно, ждал. Не думал, что он настанет так скоро, но от судьбы не уйдешь. Судьба Сира Безупречного уже прописана в родовой книге, ведь, коль родился Ларссоном, будь добр, – соответствуй.

– Я являюсь продолжателем дела моей семьи, – очень глубокий реверанс в сторону всеобщего блага, но с привычным сокрытием истинного, – в которой, как вы все знаете, – обратился он ко всем присутствующим, – произошли совсем недавно печальные события, – лицо мужчины помрачнело. Отблеск доспехов Сира Безупречного стал тускнеть, а публика сочувственно закивала, поддакивая.

– Сейчас я, как никогда, нужен моим близким, – с горечью говорил он, но ясные зеленые глаза не потускнели ни на квант, а только ярче засияли, пробуждая от спячки токсичное зеленое море с радоновыми парами, разносимыми вокруг собравшихся несчастных, которых не миновала участь попасть под обаяния зеленоглазого аспида.

– Почему Альберто Романо покушался на вашу жизнь? Это связано с вашим бизнесом или с вашим возможным, – репортер оказался весьма тактичным и сделал акцент на последнем слове, – баллотированием на пост в конгресс?

Ларссон опустил взгляд и замолчал, обдумывая ответ, но, подняв глаза, послал публике такую дозу радиоактивного излучения, что у некоторых подогнулись колени от его взгляда. Стоило ли говорить, что комиссар Морган и сержант Закари были не в их числе. Что до Вальц, так та готова была выстроить перед собой свинцовый барьер, чтобы отгородиться от сладких и ядовитых речей и пронизывающего взгляда.

– Мне неизвестны мотивы мистера Романо, – недобро сощурился Ларссон, вежливо отвечая на вопрос. – Но у меня нет ни тени сомнения, что полиция города сможет найти ответ, – Ларссон посмотрел на комиссара долго и пронзительно, – даже, учитывая стесняющие их обстоятельства, – и теперь он перевел испытующий взгляд на доктора Вальц, гордо вскинувшей подбородок на подобное замечание.

– Уходим, быстро, – Морган потянул Мардж к выходу, когда живая волна всколыхнулась и шарящими взглядами начала пробегать по залу. – Дело рук самого утопающего, – комиссар бесцеремонно схватил Мардж под локоть и буквально протолкнул ее к двери, пока Фрэнк остался прикрывать тылы.

– Сержант Закари! – бросились к нему, как к родному. – Есть ли продвижения в расследовании? – обступили его репортеры, но Фрэнка и стволом не напугать, куда уж там пластиковой коробке с записывающим устройством. Мог бы – закурил бы от скуки.

– Тайна следствия, ждите официальных заявлений, – отмахнулся он причем настолько лениво, что даже Ларссон посмотрел на него с уважением.

– Покушение на мистера Ларссона… – уже выкрикивал кто-то из толпы, но Фрэнк только поднял крупную ладонь, помахивая ей.

– Тайна следствия, не могу ничего разглашать, я при исполнении, – играючи отбрехался сержант, которому, казалось, доставляет удовольствие обрубать прямо на корню все попытки поразнюхать от жадных до сведений журналистов.

– Фрэнк, ну брось хоть косточку, – переминаясь с ноги на ногу, подскакивала Пайк и выпрашивала у сержанта хоть что-то из более-менее похожее на официальное заявление.

– Энн, ну нельзя, – развел он руками, спрятанными в карманы плаща. – Че ты, вам все скажут, как выяснят, – настолько скомкано и фамильярно ответил Закари, что его слова нельзя было вставить в новостной эфир даже на региональном телевидение.

– Надо кости – иди и глодай белобрысого, – шепнул Фрэнк на ухо Пайк, и та, кивнув, мигом вернулась к допросу Ларссона, пока тот не успел уйти.

Публика потеряла интерес и начала постепенно расходиться. Коллеги обсуждали между собой итоги пресс конференции и неожиданно полученное интервью от Адама Ларссона, который настолько ярко и броско светился в лучах чужой славы, что затмил собой всех окружающих.

Алиби.

С трудом протиснувшись между коллег, Пайк по совету Фрэнка устремилась со всех ног за уходившим в сторону департамента полиции Адамом Ларссоном. Задача была не из легких. Поспеть за его широким шагом еще и в переполненных коридорах было трудно для невысокой девушки, а окликнуть мужчину она никак не могла себе позволить, и только поравнявшись с ним, Энн выдала, выравнивая дыхание:

– Мистер Ларссон, это правда… – начала было девушка, но мужчина шедший по коридору резко остановился и окинул ее придирчивым и оценивающим взглядом, от которого пробрало до костей.

Ударило по ней, как рентген, и сразу же с выходом результата, лицо мужчины переменилось. От милого и обаятельного собеседника, вежливо отвечавшего на каждый вопрос, не осталось и следа, а высокомерие Ларссона веяло от него за версту.

– Мисс… – пренебрежительно произнес он и посмотрел на бейдж «PRESS», болтавшийся на завязанном вокруг шеи цветном шнурке с вписанной в удостоверение фамилией девушки, – Пайк, – продолжил он, прочитав.

– Миссис, – быстро поправила его журналистка, которую на испуг кислой миной не возьмешь.

Ларссон лишь усмехнулся от замечания, и продолжил с прежним высокомерием:

– Миссис Пайк, не помню, чтобы давал обещание о пресс-конференции, – свысока посмотрел он на нее поверх головы девушки и продолжил идти по коридору в департамент полиции.

– Это правда, что вы помолвлены с Беатрис Джонс – дочерью сенатора Джонса? – все еще выпытывая сведения, следовала за ним по пятам настырная журналистка, но Ларссон опять послал ей холодный и надменный взгляд, намеренно игнорируя вопрос.

На входе в департамент их обыскали на контрольном пункте, и Ларссон, предварительно высыпав содержимое карманов в пластиковый контейнер, как и любой рядовой посетитель данного заведения, расставил руки в стороны, позволяя офицеру в форме повести металлодетектором вдоль неприлично дорого костюма. Пайк вытряхнула все гаджеты в корзину и по примеру Ларссона приготовилась к досмотру, встав за его спиной, чтобы никто не вклинился в очередь. Костюм девушки, плотно сидевший на ней, не скрывал практически ничего, кроме самого ее тела, и офицер лениво махнул ей рукой, чтобы та проходила и не задерживала поток. Пайк мигом схватила в охапку из пластиковой коробки свои вещи и опять засеменила за высоченным мужчиной, закатившим глаза от одного только ее вида.

– Да ладно вам, мистер Ларссон, – начала уговаривать его девушка, – я же не для себя спрашиваю, – и от ее слов брови Ларссона удивленно взметнулись вверх. – У меня все подружки от вас фанатеют, они ж помрут, если вы женитесь! – приговаривала журналистка, распихивая вещи по карманам.

Любопытствующие вопросики миссис Пайк были явно не для прессы, и уж точно не для уважаемого издания, чья эмблема значилась на ее карточке, и Адам не смог не отметить плоскость, куда девушка перевела разговор. Здесь он мог ей только посочувствовать, ведь данной плоскостью Адам владел еще лучше холодного официоза.

– Мисс… – Ларссон остановился, решив завершить разговор и не расшатывать нервы ни себе, ни девушке. – Миссис, – очень мягко поправился он, – Пайк, – еще мягче обратился он к ней.

– Не буду лгать, мне, как и любому мужчине, льстит внимание со стороны столь юных и очаровательных особ, – обратился он к возрастному цензу, разрыв в которым между ним и Пайк был приличным, – но, увы, – всплеснул он руками, – моя личная жизнь на то и личная, чтобы ее не раскрывать, – осуждающе сказал он, но прежних надменности и холода в его словах уже не было.

Адам будто оттаял, услышав о дамском интересе, и Пайк, почуяв слабину, продолжала атаку:

– Ну, всем же так интересно! – и под всеми Энн подразумевала действительно практически всех. – Вы с ней уже так давно вместе, и ничего не планируете? Правда, мистер Ларссон, насколько у вас все серьезно? – клянчила девушка хоть крошку информации, и услышанное от Адама в кулуарах прямо посреди людного коридора ее издание точно не опубликует, на чем он и решил сыграть.

– Буду честен, – сочувственно и несколько брезгливо ответил он. – Наша с мисс Джонс личная жизнь не только моя, но и ее, – весьма точно напомнил Адам и не пытался более очаровать девушку, ведь приставка «миссис» к ее имени точно обозначила черту. – А в свете последних событий я очень опасаюсь за жизни своих близких, – он осуждал ее как репортера каждым сказанным словом. – Не буду отрицать, что мисс Джонс в их числе, – уже хоть что-то, но практически ничего для новостей, – и вы должны понять мою осторожность, мисс… – запнулся он и опять посмотрел на имя на бейдже, – миссис Пайк.

Ларссон смотрел на нее долгим испытующим взглядом, в котором колыхалось токсичное зеленое море. Радиоактивные флюиды поднимались под яркими сегодняшним днем солнечными лучами и веяли от его взгляда, лишая рассудка любое сознательное существо перед ним. Само очарование, сама безупречность, но что-то таилось в ярких зеленых глазах. Что-то невысказанное, непонятое, скрытое, и Энн насторожилась.

– Девчонки умрут от зависти, когда узнают, что я с вами разговаривала, – гордо и без тени смущения выпала Пайк и, видимо, была очень тертым калачом, раз ее не проняло очарования самого совершенства, смотревшего на нее сверху вниз.

На нее мужское очарование никогда особо не действовало, а после замужества вообще против оного возник стойкий иммунитет. В силу ее юного по сравнению с Адамом возраста, тот мог принять ее за типичную глупенькую девушку, обхаживающую объект воздыхания, но сама безупречность была крайне тактична и в своей грубости.

– Так не говорите им, смертей по моей милости достаточно, – с некой грустью заключил Адам и оставил девушку посреди коридора с его прощальным взглядом затравленного зверя в золотой клетке.

– Ну и что в нем такого особенно? Обычный сноб, – прыснула Пайк, топая ножкой по грязному полу департамента.

– Вот и я о том же, – согласился с ней вставший рядом Фрэнк. – Хочешь конфетку? – мягко и по-отечески обратился он к девушке.

– Опять вишневая? – насупилась Энн и надула губки, но протянула Фрэнку раскрытую ладошку.

– Для тебя всегда есть мятные, детка, – Закари щедро отсыпал Пайк мятных леденцов, и девушка тут же принялась разворачивать один их них.

– Мне он не нравится, – стуча конфеткой о зубы и гоняя ее языком во рту, выговаривала Пайк.

– Он сам себе не нравится, поверь мне, – Фрэнк последовал ее примеру и выудил в куче фантиков, заполнивших карман, вишневый леденец. – Потряси его подружку, – посоветовал матерый следак. – Может она проболтается, девица она недалекая, внимание любит, – разгрызал леденец Закари и глох от хруста в ушах, совершенно не заботясь о конфиденциальности разговора.

– Фрэнк, я новостной репортер, я не могу опускаться до сплетен, у меня репутация! – Пайк стала очень серьезной и покачала головой.

Фрэнк вздохнул. Знал он одного человека, дорожившего своей репутацией больше, чем собственной жизнью, и кончилось все плохо. У Пайк вся жизнь впереди, а научиться лавировать между айсбергами, проживет ее долго и может быть счастливо.

– Так не ходи сама, – посоветовал он. – Пошли подружек из желтой прессы, им-то все можно, – заулыбался заросший недельной щетиной сержант и расхохотался раскатистым басом.

– Ох, Фрэнк, будь ты на двадцать лет моложе, – Пайк мечтательно закатила глаза и покачала головой, возводя взор к пожелтевшему потолку коридора.

– Моей старшенькой почти как тебе, – заулыбался Закари от комплимента юной особы, – а я еще ого-го! – продемонстрировал он бицепс, правда, через плащ, и помахал Пайк на прощание, следуя за Ларссоном к кабинету комиссара.

На учтивый стук в кабинет, брошено такое же учтивое: «Войдите», и Адам распахивает перед собой дверь кабинета комиссара Моргана, уверенно перешагивая порог. Входя внутрь кабинета, заполняет его собой сразу и весь, повелительно смотрит на Вальц с Морганом, уже ожидавших его прихода с едва заметным нетерпением и перешептываниями.

– Мистер Ларссон, – приветствует его Морган, будто бы и не ожидал его появления, а сам напряжен, что прослеживается в проступивших на лбу морщинах и складках вокруг сжатых губ. – Чем обязан вашему визиту, – склоняет он голову в вежливом кивке для уважаемого члена общества.

– Хотел узнать, действует ли еще ордер на мой арест и пришел по нему сам во избежание дальнейшего недопонимания между мной и полицией города, – прекрасно зная, что ордер отозван в тот же день, что и выписан, Ларссон не упускает возможности бросить факт его наличия в лицо самому комиссару полиции.

– В виду открывшихся обстоятельств все подозрения с вас и вашего брата сняты, мистер Ларссон, – деликатно информирует его Морган, а Вальц лишь сверкает зелеными глазами, рассматривая его будто пытаясь увидеть на нем узоры.

– В таком случае начну с печального, – Адам не стал дожидаться приглашения и опустился в кресло для визитеров напротив стола комиссара. – Смерть Пирса Салли большая утрата… – начинает распевать будущий политик, хоть и не сознается в подобных своих намерениях ни перед прессой, ни за ее спинами.

– Мистер Ларссон, – и Морган грубо прерывает его. Здесь они без свидетелей и лишних ушей и уже давно не в тех отношениях, чтобы соблюдать светские условности.

Обращение Моргана словно срывает невидимый вентиль, и груз учтивости и фальши слетает с Ларссона шелухой, а его холодная надменность стекает растаявшей ледяной маской, за которой таиться лишь злоба и обида.

– Мой брат чудом выжил, – констатирует он без притворства и красивых слов. – При встрече с прокурором я попрошу, чтобы он затребовал для стрелка высшей меры, – цедил Адам слова сквозь плотно сжатые губы, но тон его разговора ничуть не пронял комиссара, давно вертевшегося в административных кругах.

– Прокуратура вправе выдвигать свои обвинения, – комиссар лишь пожал плечами, показывая, насколько ему безразлична судьба стрелка Романо. Тот пойман, работа полиции сделана, остальное лежит на плечах Фемиды и уже вне юрисдикции Моргана.

– Я готов сотрудничать со следствием, – Ларссон всецело пытается доказать свое участие, зная заранее, что его участие здесь никому не упало, и в расследовании оно, как пятое колесо.

– Мы благодарны вам за столь широкий жест, – вроде бы и соглашается Морган, но то и близко не идет ему на откуп.

– Что сказал стрелок Романо? Где я перешел ему дорогу? – Адам же настаивает на взаимодействии и требует от комиссара объяснений.

– Я не могу разглашать данные следствия, мистер Ларссон, – Морган только уходит от вопроса и поправляет очки, чтобы внимательнее смотреть на Адама. – Нам известно лишь, что более такого не повторится, вы и ваша семья в безопасности от посягательств Дона Романо, – намекая, что вопрос закрыт, Морган старается не выдавать лишний сведений.

– В безопасности? – озлобился Адам. – Вы ничью безопасность обеспечить не можете! – намек слишком явный и заметный, чтобы его пропустить, и Морган читает его без труда.

– Вы о ком? – цепляется комиссар за брошенные в пылу слова. – Уж, не о свидетеле ли, чьи показания были основанием для вашего ареста, вы сейчас говорите? – сощурился он.

Ларссон дал повод перевернуть ситуацию и перевести его из разряда свидетелей в подозреваемые. Конечно, сомнений в его невиновности у полиции не было, но возможности потрепать нервы Сиру Безупречному, как он потрепал их комиссару, Морган не упустит. Пожурит немного в отместку, того и гляди, выдрессирует холеного сноба, что слово полиции все же еще чего-нибудь да значит, и перед законом все равны.

– Что? – Ларссон тряхнул головой и посмотрел на Моргана, распахнув глаза. – Свидетель? – акцентировал внимание на данном факте Адам. – Боже, только не говорите, что это та несчастная из новостей! – он театрально расстроился и закрыл лицо ладонями, ужасаясь от услышанного все больше с каждой секундой.

– Именно, – Морган не собирался играть в кошки-мышки и ударил Сира Безупречного по его репутации, грозясь запятнать ее:

– Где вы были в ночь нападения на вашего брата? – строго спросил Морган, переходя от светской беседы к допросу.

Ларссон убрал руки от лица и непонимающе посмотрел на комиссара, пытаясь сообразить, шутка ли это, или Морган выжил из ума, и ему отшибло память. На всякий случай Адам решил напомнить:

– Там же где и вы! Стоял рядом с ним, когда он спас мне жизнь! – воскликнул Адам, вскакивая со стула, и подошел к окну.

Он решил, что так будет проще уйти, не попрощавшись, и хлопнуть дверью, если разговор пойдет не в лучшую для Адама сторону.

– После, мистер Ларссон, где вы были после, – уточнил временной промежуток Морган, но и здесь Адам не спасовал, а сразу же ответил ему без малейшей заминки:

– В больнице, затем поехал домой, когда Лиама перевели в палату, – глубоко вздохнул Адам, и пережитое опять накатило на него, сжимая внутренности и грозя перерасти в паническую атаку, а потом так же внезапно отпустило, и он выдохнул с облегчением.

– Кто может подтвердить, что вы оставались дома, – Морган знал, что Ларссон не покидал пределов пентхауса, но недоказуемо не значит, что невозможно, и надавить он был обязан. Показать, что следит за каждым его шагом и держит руку на пульсе.

– Я был измотан и мертвецки хотел спать, как ни странно, – едко выдал Адам, не повернувшись к нему, на что комиссар сжал губы в осуждения поведения Ларссона.

– Совсем один? – немного скептически уточнил Морган, располагая несколько иными данными.

– В доме был кот, спросите его? – фыркнул Ларссон и покосился на Моргана из-за плеча.

Оба понимали, о чем сейчас шла речь. Морган требовал от Адама алиби на ночь убийства Ван Смут, и алиби у Адама было, но излагать его Моргану было настолько унизительно, что проще было признаться, что такого у Ларссона не имелось.

– Кроме кота, кто-то еще был в пределах вашей квартиры? – продолжил Морган, подводя Ларссона к решающему вопросу.

Выбор у Адама был небольшой. Либо он сейчас озвучивает имя личности, подтверждавшей его местонахождение, либо Адам подозреваемый в убийстве, как Морган обозначил факт кончины Киры Ван Смут.

– Пентхаус большой. Я не обходил его перед сном, – озлобился Лассон.

Выворачиваться и отвечать обтекаемо на вопросы Моргана становилось все труднее. Комиссар загонял его в рамки конкретного и прямого отрицания или согласия, где не вывернуться, ни съюлить. Можно было бы вообще не отвечать, но это приравнивалось к признанию его причастности к делу гибели той несчастной женщины, а Адам причастен не был, и брать на себя вину за чужие грехи не хотел. Не для того он холил и лелеял свое честное имя, чтобы замараться там, где он ни при чем. Замараться ему пришлось совсем в ином смысле, что и составляло его алиби.

– И вы не знаете, кто еще мог быть в нем, верно? – почуяв слабину, Морган тянул за ниточку и ждал, что клубок развяжется. Ниточка ползла, вытаскивая наружу все тайны мистера Совершенство, и коли тот так упорно молчал, ему было, что скрывать.

– Неверно, – более не пытался уклониться Адам, но понял, что потерпел неудачу.

Ларссон вернулся в кресло, закрыл лицо руками и запустил пальцы в волосы. Собрался с духом, чтобы признаться сейчас не Моргану, ни Вальц, а самому себе в совершенных против совести и чести преступлениях. И когда оказался готов, выдохнул, прикрывая глаза, и ответил:

– Мисс Эванс вернулась туда до моего прихода, – воскрешая воспоминания из памяти, говорил он. – Она может подтвердить, но прошу вас, не говорите об этом моему брату, комиссар, – устремив взгляд к потолку, вздохнул Адам. – Он остро реагирует на наше общение и может неверно истолковать… – Ларссон отводил глаза, а его взгляд блуждал по кабинету и обходил Моргана.

– Вы были вдвоем? – снова уточнил Морган, что знал уже и без Ларссона, но по крупицам выпытывал из него, проверяя того на честность. Пока что проверка шла удачно, хоть и не так гладко, как хотелось бы Моргану, но отсутствие результата – тоже результат, а здесь слабенький плюс на выходе, что обнадеживало.

– Да, – коротко бросил Адам, устремив взгляд на старую и солидную библию в кожаном переплете, на которой Морган приносил первую присягу, выступая в суде в роли комиссара. Святое писание укололо совесть одним своим видом, напомнив о заповеди «не прелюбодействуй», которую Адам нарушил и теперь корил себя за это.

– И чем вы занимались? – стандартный вопрос для уточнения алиби, и комиссар его произнес без какого-либо подтекста холодно и ровно, но в груди у Адама жгло от разливавшегося в ней стыда за слабость воли.

Он посмотрел на комиссара поверх сложенных в домик пальцев и вежливо уточнил:

– Важен сам факт наличия алиби, верно? – абсолютно верно подметил он. – Играли мы в шахматы или спали в разных углах – уже не так важно само по себе? – все еще избегая острых углов, говорил Ларссон, но сам его вопрос уже говорил о многом.

– И до какого времени вы с мисс Эванс играли в шахматы? – цинично уточнил комиссар, позволив себе легкую усмешку от сравнения Ларссона, но никак не в угоду осуждения его поступкам. Ларссон и Эванс – взрослые люди, и «игры в шахматы» не нарушение закона, если оба садятся играть по доброй воле и без принуждения с чьей-либо стороны. Почему же тогда Морган должен их осуждать? Он не господь бог, а всего лишь такой же грешник, ищущий для всех справедливости. Вот со своей девушкой пусть Ларссон разбирается сам и получает от нее наказание за то, что партнером по шахматам в тот раз была не она.

– Достаточно долго, чтобы крепко уснуть, – самодовольно ответил Ларссон и уже свободно откинулся на стуле. Все самое унизительно для него уже сказано, и беспокоиться более не о чем.

– И она может это подтвердить? – Морган слышал только версию Ларссона, но оставалась еще версия Эванс. Когда в лесу падает дерево, нужно слышать версию обоих, а по логике криминалистов, и дерево, которое упало, тоже не мешало бы спросить.

– Если вы пообещаете, что Лиам не узнает об этом, то да, она подпишется под каждым словом и опишет процесс поминутно, но если донесете моему брату, она будет отнекиваться до последнего, – как на духу признался Адам честно и открыто.

– Вы предохранялись, мистер Ларссон? – неожиданно спросила до этих пор молчавшая доктор Вальц.

– Что, простите? – Адам немного растерялся и вытаращил на нее глаза от столь щекотливого вопроса.

– Я спросила, предохранялись ли вы, играя в шахматы? – и без капли смущения посмотрела на него Мардж.

– Это заслужит порицания, если я скажу, что нет, доктор Вальц? – ошарашено глядел на нее Адам.

– Нет, если вы оба осознаете последствия, – женщина пожала плечами и говорила, как и Морган, без осуждения. – Нам нужно постельное белье или пробы из половых путей… – на этой фразе Ларссон всплеснул руками, не желая слушать далее ни секунды.

– Я понял, не продолжайте, прошу вас! – отмахивался он, показывая, насколько ему неприятна эта тема. – Его апартаменты слева, – Ларссон вынул из кармана ключ карту от их с братом пентхауса. – Горничной еще было, пока Лиам в больнице, – пояснил он. – По дому не гулять, там злой кот, – криво усмехнулся Адам и смело отдал карту Мардж.

– Ваша готовность помочь обнадеживает, – смягчился комиссар под конец разговора. Как бы не противно было Моргану копаться в грязном белье, но сейчас придется сделать именно это, чтобы очистить от подозрений имя Сира Безупречного.

– Прошу не говорите им, если этого достаточно. Не рушьте наши жизни, пока гоняетесь за ведьмами. Брат мне этого не простит, – искренне сокрушался Адам, вот только простил ли он сам себя, до конца было непонятно.

– Если доказательств вашего и мисс Эванс алиби будет достаточно, то мы не имеем к вам никаких вопросов по поводу подозрения в деле об убийстве Киры Ван Смут, – понимающе закивал Морган, мысленно вычеркивая фамилию Ларссона из круга подозреваемых.

Оставалась еще одна. Романо. Тень подозрения падала еще и на Эрика Хейза, но у Альберто Романо мотив для убийства Ван Смут был куда более весомый, да и способ убийства был выбран весьма своеобразен. Точно не в духе поехавшего маньяка. Слишком точно, слишком методично и аккуратно все было сделано, с точностью до дюйма, чем Хейз никогда не отличался. Метод исключений из круга подозреваемых сработал, и одной фамилией, очень громкой и известной, там стало меньше. Того и гляди, и жить в этом городе станет спокойнее, и на душе у Моргана потеплело.

– Что еще от меня требуется? Образец ДНК есть в базе, образец мисс Эванс сравните с образцом ее племянника, – в отсутствии Салли копам придется туго, и Ларссон помогал, чем мог, хотя бы советом. – Если нужно, принесу вам образец ее сына, – пошел он на некоторые ухищрения.

– Не стоит, – вежливо отказалась доктор Вальц. – Для изъятия пробы требуется согласие родителей, а вы просили не сообщать им, – обрисовала рамки ведущий в деле эксперт.

– Благодарю за сотрудничество, мистер Ларссон, – на этот раз без злобы ответил Морган и искренне поблагодарил.

– Я всегда рад помочь, комиссар, – кивнул Адам, поднимаясь из кресла и протягивая ему руку, – чтобы вы там не думали.

Комиссар пожал ее с чистой совестью и чувством выполненного долга. Отчего же не пожать, коли руки Ларссона абсолютно чисты, и алиби, скорее всего, подтвердится в ближайшее время.

– Не уезжайте из города, мистер Ларссон, – на всякий случай предупредил Морган, чтобы Ларссон не думал, что легко отделался, хотя куда уж там. Он выволок грязное белье своей семьи и в прямом и в фигуральном смысле на всеобщее обозрение, но сделал это честно и открыто. Так и быть, Морган отплатит ему тем же на этот раз.

– Доктор Вальц, – вежливо обратился к ней Адам, – поздравляю с назначением на временную должность, – без акцента на условном назначении и чисто формально поздравил он женщину.

– Благодарю, – так же формально приняла его поздравления Мардж, и Адам быстро вышел за дверь.

– И что в нем такого особенного, Джон? – с искрившемся любопытством в глазах спросила Мардж, когда они остались с Морганом наедине. – Мне он не нравится, – с подозрением сощурилась она, доверяя женской интуиции, которая ее никогда не подводила.

– Он сам себе не нравится, поверь мне, – подтвердил ее опасения Морган.

– Кто будет спать с девушкой брата, когда в него только что стреляли? – и вот тут в голосе Вальц проскользнуло осуждение, которое она сдержала при разговоре с Лассоном.

– Ох, Мардж, – вздохнул Морган. – Мне так много тебе нужно рассказать, – и вот теперь Морган действительно пожалел, что рядом нет Пирса Салли. Он бы мог быстро и точно изложить информацию, да и все факты в деле Пирс уже знал, а теперь Моргану придется начинать сначала.

– Слушаю, – Мардж же не отступала и приготовилась к долгому рассказу, а на пороге кабинета появился сержант Закари. Кроме как спасителем, Морган его сейчас никак не мог назвать.

– Лучше расспроси об этом Фрэнка, с меня на сегодня достаточно этой семейки, – Морган указал на сержанта, и тот сразу же поиграл бровями, а Вальц закатила глаза.

– Ладно, идем, Фрэнк, отвезешь меня в пентхаус Ларссонов, – она поднялась из кресла и подцепила Закари под локоть, вытаскивая из кабинета Моргана.

– Прям так сразу, давай я хоть кофе тебя угощу, – распушил перья Закари. – А то с ходу и в койку, я не привык выезжать на место сразу по первому вызову, я, вообще-то, не такой, я – личность, а не просто следак по вызову! – набивал он себе цену.

– Можешь курить в машине и рассказать мне всю историю этой семейки, – Мардж указала в сторону стремительно уходившего высокого мужчины в черном пальто, несущегося по коридору от кабинета комиссара, как от самого зазорного места посещения во всем мегаполисе.

Люди на его пути застывали в ступоре, а затем отпрыгивали в стороны и смотрели в след. Кто-то с завистью, кто-то с восхищением, кто-то с испугом, но равнодушным не остался никто. Словно айсберг, рассекающий морскую гладь, вспарывал он поток встречных прохожих, удаляясь прочь, пока не скрылся из виду.

Адам вышел из департамента, будто очнулся от дурного сна, от жуткого кошмара, в котором он переживал самые отвратительные моменты своей жизни. Только сейчас вся картина заиграла перед ним полными красками, и нравилась она ему еще меньше, чем до этого. Если входя в кабинет Моргана, он чувствовал себя слабовольном параноиком, то выходя из него, Адам понимал, что он еще и недалекий параноик, а таковым он себя никогда не считал.

Теперь Адаму стало ясно, что в ночь покушения на его жизнь, когда его младший брат благородно перехватил уготованную Адаму пулю, девчонка уже все просчитала. Сложила в своей ненормальной голове разрозненные факты, как головоломку, непостижимую для средних умов. И какова чертовка! Эванс способна была пойти намного дальше, чем кто-либо мог предположить. Чем сам Адам мог предположить. Такие вершины цинизма, даже для него казались не иначе, как заоблачными. Переспала с Адамом, зная, что копы придут по его душу. Сделала это за спиной своего друга, который истерит от одной только мысли о посягательстве на его юродивую подружку. Провернула все так, что теперь никто и словом об этом не обмолвится. Обеспечила себе отход и избавилась от единственного готового говорить свидетеля, бросившего тень на честное имя Сира Безупречного, так что комар и носа не подточит.

Злиться на нее за это глупо. Все в выигрыше. С Адама и самой Эванс сняты все подозрения, Лиам жив и почти что здоров, а свидетель, точнее свидетельница, больше никогда не заговорит. Туше, мисс Эванс, туше. То, что творится в вашей голове не под силу иным умам. И все складывалось бы весьма успешно, кроме одного «но». В ту ночь ей был нужен не Адам. Ей даже его сходство с братом было по боку. Она обеспечивала себе алиби, чтобы устроить суд мистера Линча и выйти с чистыми руками, как в итоге и получилось, вот только Адаму от этого еще противнее.

Порывшись в карманах, он выудил портмоне и раскрыл его, доставая из-под фотографии племянника сложенную в несколько раз записку. «Наблюет – сами будете убирать. Вас предупредили», – сообщал ровный и убористый почерк без единого проклятого восклицательного знака. И как он сразу не догадался. Еще никто на утро после ночи проведенной с самим совершенством не писал о кошачьей блевотине. Никто, кроме нее. Той, для которой Адам Ларссон – просто алиби. Она уже тогда знала, что Адам ее не послушает, что Гектора стошнит от переедания, а копы придут за простынями в комнате Лиама.

Второй раз за свою насыщенную жизнь, Адам почувствовал пощечину, оставленную его мужскому и непомерно раздутому эго. Подставил, так сказать, вторую щеку. Ирония была лишь в том, что оставлял их один и тот же человек. Вначале шесть лет назад, когда она не купилась на его обаяние и не предала друга, теперь сейчас, когда мстила за пулю, которую тот поймал. И опять же, Адам здесь пятое колесо. Эти двое вполне справлялись и без него, а он им только мешал. Наверное, именно так и чувствуют себя подружки той репортерши, когда узнают о жизни их кумира. В то время, как он является для них целым миром, их самих в его мире нет. Они там лишние. Пятое колесо.

Что ж придется довольствоваться малым. У него есть алиби, а Миа Эванс все так же верна себе и ни на шаг не приблизилась к Адаму Ларссону. Они из разных жизней, из разных миров. Он – наследник и продолжатель рода благородного семейства, она – девочка из промышленного гетто. Для него она – рептилоид с планеты Нибиру, а он для нее – непостижимый небожитель с непомерным эго и снобизмом. Даже это она обернула в свою пользу, хоть и звала его тогда совсем другим именем. Его именем. А после оставила записку, в которой предупреждала о кошачьей блевотине. Романтика, мать ее, как она есть, и что не скажи, зато теперь у него есть алиби. На кой оно ему сдалось, Адам еще не понял, но брошенный вызов принял безоговорочно, и третьей пощечине не бывать.

– Большой латте без сахара, – сделал он заказ в кофейне напротив и, забрав его, сел за столиком рядом с очаровательной молодой девушкой, о чем-то грустившей и слушавшей что-то через наушники.

Девушка подняла на него удивленный взгляд, отодвинув обертки от мятных леденцов, освободила для него место, хоть таковых в зале было предостаточно.

Адам положил рядом с ней на стол свой телефон и кивнул на ее, лежавший рядом. На экране телефона девушки высветился незнакомый пользователь, пытавшийся передать ей файл через Bluetooth. Девушка вопросительно посмотрела на мужчину, севшего рядом с ней и отпивавшим кофе из своего стакана. По выражению его лица стало ясно, что кофе ему не понравился, и пришел он сюда не за этим. Телефон девушки ждал подтверждения принятия файла, и она, рискуя подхватить вирус, все же нажала «Принять». Загрузка шла медленно, и файл был большой. Все это время Адам сидел молча, попивая кофе и морщась при каждом глотке.

– Все доброго, мисс Пайк, – вежливо попрощался он, вставая из-за стола, когда загрузка файла завершилась.

– И вам того же, – немного растерянно сказала она ему в спину, но Ларссон не оглянулся, уходя.

Он выбросил у выхода почти целый стакан с отвратительным, по его мнению, кофе прямо в корзину, и исчез так же стремительно, как и появился.

Третьей пощечины не бывать, пусть у него и есть алиби. Теперь дело осталось за наивной репортершей, которая разнесет по секрету всему свету, что связи между Адамом Ларссоном и Мией Эванс и быть не может. У них есть алиби, у Адама – репутация, а у нее чистая совесть перед Лиамом. И если мерзавка думает, что может использовать Адама без всяких последствий, то у нее большие проблемы. Об их наличии Адам позаботится, как она позаботилась об их алиби.

Журавль в небе.

Ультразвуковой датчик, скользивший по голой и обильно смазанной гелем коже пока еще плоского женского живота, не оставлял ни единого шанса усомниться или оспорить результаты точного исследования, выводимые на монитор в режиме реального времени. Все скрытое на нем, как на ладони, только вместо линий жизни и судьбы в складках кожи на экране черно-белые линии, рисуемые плавно перемещающимся по телу прибором.

– Так, ну что тут у нас? – присматриваясь к изображению, заговорила врач, проводившая исследование. – Вот и он, – стукнула она пальцем по монитору и начала водить сенсором вокруг одного места на животе, рассматривая что-то перед собой на экране. – Плод в полости матки, смотрите, – доктор легонько вдавила сенсор в живот девушки и повернула к ней монитор с качественным и четким изображением эмбриона на ранних сроках развития.

– Да, вижу, – шмыгнула носом девушка. Затаив дыхание и распахнув глаза, она смотрела на монитор с застрявшим в горле комом.

– Вот какой красавчик, у него ваши глаза, – подбадривала, очевидно, расстроившую пациентку доктор.

– Какой срок по акушерским неделям? Шейно-воротниковая зона в норме для его сроков? Сердце уже бьется? Когда нужно делать скрининг-тест на врожденные патологии? – последовал шквал вопросов от внезапно налетевшей на врача худощавой девушки. Та неотрывно смотрела на монитор и, только увидев картинку на экране, будто вышла из некого оцепенения.

– Ох, мисс Эванс, сколько вопросов сразу, – немного стушевалась доктор от пронзительного взгляда серых глаз, напоминавших сгустившиеся тучи в грозовом небе. – Начну по порядку, – женщина раскрыла медкарту и начала заполнять пункты в истории пациентки.

– Когда у вас были последние месячные, мисс Либерсон? – уточнила доктор у лежавшей на кушетке девушки с примагниченным к монитору взглядом и застывшими непролитыми слезами в светло-карих глазах.

Мисс Либерсон не ответила. Смотрела на картинку и кусала побледневшие губы. Стоявшая рядом с ней подруга легонько потормошила Либерсон за плечо, но та все еще не видела перед собой ничего, кроме изображения эмбриона.

– Пятого ноября, – так и ответила за нее Эванс, взяв зачарованную изображением плода Либерсон за дрожавшую и похолодевшую руку. – Цикл двадцать восемь дней, – Эванс убрала волосы со лба Миры, чтобы они не мешали ей смотреть на экран, и сжала пальцы ее руки в своих. – Предполагаемых кандидатуры для отцовства две. Оба донора молоды и здоровы, без врожденных патологий и наследственных заболеваний, правда, оба конченные долбае…

– Спасибо, мисс Эванс, достаточно, – прервала ее доктор на месте, в котором подруга пациентки намеревалась описать самую главную на данный момент проблему, чем рисковала довести трясущуюся от переживаний Либерсон до настоящих, а не маячивших на горизонте, слез.

Мира только сильнее сжала руку Эванс, а ее шмыганье носом начало перерастать во влажные и длинные всхлипы, что в итоге обернулось бурными ручьями в лацкан пиджака мисс Эванс и сдавленные рыдания куда-то в область остро выступающей ключицы в вырезе блузки.

Доктор осуждающе качала головой, посматривая на резковатую в общении подругу пациентки, но ту косые и хмурые взгляды, казалось, совершенно не смущали, как и рыдания подруги. Эванс лишь поглаживала рыдающую Миру по темным, немного спутанным волосам и опять повернулась к доктору для разговора.

– Когда, вы говорите, скрининг-тест? Нам нужно точно знать, насколько хорошо развивается плод, – Эванс давила на лечащего врача Миры, пока сама пациентка грозила устроить в палате второй всемирный потоп.

– Ребенок, мисс Эванс, ребенок, – деликатно поправила ее доктор, а Либерсон еще сильнее разразилась слезами, крепче обнимая подругу.

– Хм, – Эванс посмотрела на фото с аппарата УЗИ, – повертела его в руках, чтобы посмотреть под разными углами и отрицательно покачала головой. – Нет, не ребенок, – бросила она фотографию на тумбочку возле кушетки. – У детей есть имя и фамилия, доставшиеся от родителей, у них есть права, которыми наделены граждане этой страны, у них есть привычки и характер, как зачатки формирующий личности, а это… – махнула рукой Эванс. – Это лишь локальная группа дифференцированных клеток, паразитирующая в теле моей подруги. Плод, если быть точным, и пока у него не появится всех этих атрибутов, он и будет плодом.

После монолога подруги Либерсон начала рыдать так громко, что ее рыдания переросли в истерику, а доктор уже намеревалась выставить острую на язык и бесцеремонную мерзавку из смотровой.

– Мисс Эванс, будьте добры, говорите помягче, – зашипела на нее доктор, а Эванс закатила глаза продолжая поглаживать Либерсон.

– Я восемь лет говорила с ней помягче, доктор, – резкости Эванс не убавила, но тон ее голоса действительно стал мягким и певучим, почти ласковым, и рыдания Либерсон начали утихать.

Той казалось было глубоко плевать на содержание слов подруги, главное, каким тоном это было сказано.

– Вот, – Эванс ткнула пальцем в фотографию с УЗИ на тумбочке, – вот, что из этого вышло, а я, похоже, теперь стану отцом, – поцеловала она в макушку рыдающую на плече Миру.

– О, – опомнившись, спохватилась врач, – так вы партнер мисс Либерсон, а я сразу не поняла, простите, – очень застеснялась доктор и, кажется, немного смутилась, приняв девушек за однополую пару.

– Ох, нет, доктор, вы все верно поняли, – разъяснила недоразумение мисс Эванс. – Я не партнер мисс Либерсон, – торопилась она внести ясность и искоренить разночтения в своих словах. – Видите ли, мэм, ее во мне крайне не устраивает такое качество, как ответственность, она предпочитает партнеров без него и даже без его зачатков, – как-то злобно и желчно высказалась девушка и снова ткнула пальцем в фотографию, а доктор скривилась от резких и почти грубых слов.

– Миа, – на этот раз уняв истеричные всхлипы, отстранилась от не переставшая реветь Либерсон, – выйди нахрен, пока я не оттаскала тебя за твои лохматые патлы, тощая стерва! – прошипела Мира, невыдержавшая издевательств подруги над ее столь деликатным положением.

– Ок, – Эванс даже не стала спорить. – Я тебя в коридоре подожду, – с готовностью закивала она, ничуть не обидевшаяся на ругань в свой адрес. – Доктор, а выпишите-ка ей что-нибудь седативное, она нервная какая-то последнее время, ее постоянно бросает то в жар, то в холод, то она бледнеет, то темнеет, никак определиться не может, вот и злиться все сильнее и сильнее, – намекала на что-то токсичная подруга мисс Либерсон и колола ту антимонитовыми иглами во взгляде больших серых глаз на худом лице, мягкости в котором не было от слова "совсем".

– Свали! – завизжала в полный голос Мира, и Эванс, ехидно улыбаясь каким-то своим мыслям, сняла с вешалки пальто и направилась к двери.

– Жду в коридоре, Либерсон, – сообщила она в приоткрытую дверь. – Если ты вдруг не найдешь другого несчастного, кто будет водить тебя по врачам! – прикрывшись дверью от гнева подруги как щитом, Эванс продолжала язвить, сумочка Миры полетела в ее сторону и ударилась о быстро закрытую снаружи дверь.

Стоя перед дверью смотровой, откуда ее почти насильно вытолкали, Эванс не могла подобрать нужных слов, чтобы иначе донести до подруги мысль об уготовленной той участи матери-одиночки. Все восемь лет общения Эванс и, правда, была с Либерсон предельно мягкой, учитывая свой колючий и резкий характер. Она всегда потакала капризам Миры, всегда оберегала ее от дурных новостей, всегда принимала сторону Миры, даже когда та была в корне неправа, и прощала той порой эгоистичное поведение. И вот что из этого вышло. Двое кандидатов с одинаковой вероятностью быть отцом ребенка Либерсон и с полным отсутствием готовности им стать. На предложение Эванс юридически оформить однополый брак, Мира только покрутила пальцем у виска и сказала веское «нет», а Эванс опять пошла у нее на поводу. Отлично, просто отлично.

Согласись Либерсон на тот странный шаг, у нее бы сейчас была медстраховка, покрывавшие расходы в куда более дорогой клинике, нежили центральный госпиталь, ведь медстраховка Эванс распространялась еще и на супруга. У ребенка Миры появился бы счет в банке от обоих родителей, приличное собственное, а не съемное жилье и какая-никакая, но полноценная семья, но нет же! Либерсон не хочет синицу в руках. Ей подавай журавля в небе! О факте, что на журавля в небе можно лишь только смотреть, мисс Эванс предпочла умолчать и решила, что раз ее подруга стремиться достигнуть непостижимых высот, то ее следует предупредить, насколько больно будет оттуда падать. В противном случае Мира рискует остаться у разбитого корыта, еще и с ребенком на руках, у которого туманные перспективы при взгляде в будущее.

– Пройдемся? – ненавязчиво спросила она Миру, вышедшую из палаты и надувшую губы на поведение подруги, граничившее со скотством.

– Поведешь меня в родильное отделение и опять будешь тыкать носом в лужу, что я решила родить ребенка без отца, демонстрируя мне счастливые семьи? – озлобленно спрашивала ее Мира, но Эванс только сухо усмехнулась и повела Либерсон куда-то совершенно в другом направлении от этажа гинекологии и крыла раннего детства.

– Не совсем, – этот ответ хоть немного обнадежил Миру на спокойное состояние ближайшие несколько минут. – Думаю, моей речи в смотровой было достаточно, и ты усвоила основную мысль, – Эванс и не собиралась извиняться за резкие, но точные и продуманные слова и затащила замешкавшуюся подругу в подъехавший лифт.

– Куда мы идем? – Мира окончательно сбилась с пути посреди больничных коридоров, и вряд ли бы теперь самостоятельно могла найти выход. Она вертела головой и то и дело наталкивалась на прохожих, среди которых не было ни единого знакомого лица.

– Сейчас увидишь, – остановившись перед дверью в палату отделения экстренной хирургии, Эванс подхватила Миру под локоть и затащила внутрь, чтобы ту не сбил очередной медбрат с тележкой, пока неуклюжая Либерсон по обыкновению считала ворон.

– Эй! Вот это сюрприз! – радостно поприветствовал их молодой человек в больничной сорочке, которому та была немного мала в плечах.

Рослый, хоть и худощавый молодой мужчина смотрелся немного абсурдно в цветастой распашонке с едва сходившимися на широкой спине краями. Видимо, медики голым щеголять ему не разрешили, велев прикрыть наготу хотя бы спереди, и на большее он не согласился.

– Сколько красавиц и все мои! – он раскинул руки для объятий, подзывая к себе девушек очень выразительным и немного заигрывающим взглядом, которым вечно нагонял на окружающих смущение.

– Привет, Принцесса, – Эванс ничуть не смутилась на обращение, смело прошла в палату, отзываясь ласковым голосом, и крепко обняла молодого человека, целуя в макушку.

Либерсон же так и застыла у двери, растерявшись от столь фамильярного обращения и наблюдения настолько интимной сцены личной жизни подруги, которую та вечно скрывала, а здесь вдруг вываливала на Миру сразу весь ушат эмоционального… Впрочем, сколько раз сама Мира поступала так же – не счесть, так что не ей разбрасывать по этому поводу камни.

– Мира, идем сюда скорее, я так рад тебя видеть! – мужчина же звал Миру, искренне радуясь ее приходу, чего сама Либерсон не до конца понимала. Возможно, то было последствием травмы или влитых в парня лекарств, но впечатление невменяемого или неадекватного он не создавал. Напротив, казался очень серьезным, несмотря на излишне позитивный настрой.

Виделись они с ним только в колледже. Либерсон даже имени его толком не помнила и частенько забывала в разговоре, а вспоминала, только когда Эванс уточняла его. Конечно, Мира знала, кто такой младший Ларссон. Иногда замечала его в газетах и на страницах новостных сайтов, но лично с ним общалась пару раз по телефону и все. Он же сейчас был рад встречи, словно они давние и довольно близкие знакомые, которые не виделись много лет. На деле верным оказалось только второе.

В воспитании Мире не отказать. Она опасливо прошла к больничной койке и приобняла молодого человека за плечо, рассматривая его немного усталое и бледное лицо с распахнутыми серпентиновыми глазами в обрамлении густых и светлых ресниц.

– Я так рад встречи, – с чувством проговорил он.

Молодой человек схватил тоненькие ручки Либерсон своими огромными по сравнению с руками Миры ручищами и смотрел ей точно в глаза восхищенно и радостно.

– Ты и не представляешь, как долго я ждал этого момента! – Лиам сжимал ее руки и тепло улыбался ей.

– Рада, что с вами все хорошо, мистер Ларссон, – со сдержанной вежливостью произнесла Либерсон и боязливо посмотрела на подругу.

Эванс лишь загадочно улыбалась с хитрым прищуром и встала за левым плечом Лиамеля, зарываясь тонкими проворными пальцами в светлые волосы на затылке молодого человека.

– Я тебя чем-то обидел? – Лиам помрачнел и стыдливо посмотрел на Миру, а затем на Эванс, но уже вопросительно. – Почему ты зовешь меня так же, как Эванс зовет моего брата? – сконфузился молодой человек.

Эванс же откровенно захихикала, наблюдая за ними, и не собиралась прояснять ситуацию, дабы хоть как-то помочь друзьям наладить между собой контакт.

– Нет, просто мы почти незнакомы, – опять смутилась мисс Либерсон от искрившегося взгляда серпентиновых глаз на красивом, но немного изможденном лице молодого человека. «Почти» было вставлено из вежливости. На деле же они вообще не знакомы, друг для друга они всего лишь друзья одной подруги, не более того.

– Ты об этом, – ласково улыбнулся он очень искренней улыбкой на складном, приятном лице с правильными и ровными чертами. – Ну, так знай, Мира Либерсон, что я ждал тебя почти целых шесть лет, чтобы сказать спасибо, – сжал он ее маленькую ладошку в своей намного более крупной и накрыл сверху второй, поймав руку девушки в замок.

– Спасибо тебе, милая Мира, благодаря тебе у меня есть сын, – Лиам с жаром поцеловал тыльную сторону ее ладони и прижал к щеке. – Спасибо, – шепнул он еще раз и прикрыл глаза, потираясь о ее руку и царапая нежную кожу отросшей щетиной.

– Мне? За что? Я? – Либерсон с удивлением, а скорее даже с испугом переводила взгляд с Лиама на притаившуюся подругу, а про руку и думать забыла, оставляя ее у щеки Лиамеля.

На лице Эванс только играла ироничная улыбка и добрый взгляд в сторону друга. Эта загадочная улыбка делала ее похожей на умалишенную, каковой ее и считали в колледже, но близко знающие Эванс люди боялись этой улыбки, как огня. То был верный знак появления замысла и очередного непонятного плана в ее дурной голове, и скорее всего, замысел был уже воплощен в жизнь. У экспресса «Миа Эванс» нет стоп-крана, и ее уже ничем не остановить.

– Она не в курсе? – Лиам откинул голову на подушку и посмотрел на Эванс, стоявшую за его плечом. Та не ответила, а покачала головой, погладив Лиама по волосам. – Понял, – Лиамель снова выпрямился, немного привстал, приосанившись, и сел ровнее на узкой койке.

Теперь можно было оценить, насколько же молодой человек был крупным, несмотря на его худобу. Стройный, высокий, если судить, что больничная койка ему впритык, с широким размахом плеч. Коротко говоря – писаный красавец. Вот только слухи о красавце ходили всякие. Большинство с тем содержанием, что он давно уже переметнулся в радужный батальон и чуть ли не несет там знамя в первых рядах. Слухи, конечно, это всего лишь слухи, и ими земля полнится, но на пустом месте они не возникают. Если быть честной, Мира, положа руку на сердце, подозревала, что подобные сведения вброшены в СМИ небезосновательно. В общем и целом, каким бы завидным женихом Лиамель не являлся, но красавец был не про их с Эванс честь, и не в ориентации или внешних данных дело. Лиамель представитель очень значимой семьи, и для него такие девушки, как Мира и Эванс, всего лишь серая биомасса, как выражалась сама Эванс. Бесформенная и легко возобновляемая, а для таких красавцев, как Ларссоны, еще и практически неисчерпаемая.

– В тот день, когда мы поссорились, и твоя вредная подруга не отвечала на мои звонки, ты помогла мне найти ее и уговорить оставить ребенка, моего ребенка. Теперь у меня есть сын, у нас, – Лиам очень быстро поправился, когда пальцы Эванс в его волосах напряглись и легонько дернули близко к корням волос.

– Наш общий сын, и если твоя подруга не сдрейфит, а все же выйдет, наконец, за меня замуж, да? Эванс? – Лиамель напомнил, что помнит о ее присутствии, и что она перестала дышать, ни разу ее не спасает. – Мы будем очень рады, если ты придешь на свадьбу, – уже уговаривал Ларссон шелковым голосом. Как полоз плел вокруг нее кольца, чтобы утащить с собой непонятно, правда, только зачем.

Но все стало понятно, когда при упоминании свадьбы Эванс так закатила глаза, что легкий привкус цинизма чувствовался на губах всех присутствующих. Лиамель просто пытался донести до Миры серьезность его намерений, пока Эванс низводила их до бреда или глупой шутки. Выходило отлично у обоих, и в этом раунде можно было объявлять ничью. Эванс такой исход никогда не устраивал, и она продолжила смешивать благородные намерения друга со своим родовым скепсисом.

– Да выйду, я выйду, – отмахивалась она под шокированным взглядом Миры. – Ты всем это уже разболтал? Нет? Какого лешего медсестры зовут меня миссис Ларссон? – Эванс дернула друга за волосы, а тот не пискнул и улыбался ей самой очаровательной улыбкой, какую Мира только видела в своей жизни.

– Ты выходишь замуж? – нетвердым голосом спросила Либерсон, а Эванс опять закатила глаза, бормоча себе под нос что-то вроде «еще одна» и «так себе достижение».

– Аха, за меня! Круто? – спросил ее Лиамель с восторгом в глазах, а Эванс так резко отпустила его волосы, что голова Лиама по инерции полетела вперед. – Приходи, пожалуйста, Мира, я твой должник, – молодой человек опять поймал ее руку и поцеловал.

– Не за что, обращайтесь, – рука Миры будто вытекла из пальцев Лиамеля, и девушка так и стояла возле койки, остолбенев от новостей.

– Ладно, тощий, нам пора, я обещала Черри к ней заехать, – смачно поцеловала она Лиамеля в лоб и потрепала по волосам, как матери или старшие сестры треплят детей.

– Я буду скучать, – разнылся Лиам, но слышалось фальшиво, и так и было для раздражения Эванс.

– Угу, – приоткрыла она дверь, пропуская Миру вперед.

– Уже скучаю, – звал ее Лиам приторным голосом.

– Да-да, мы поняли, ты скучаешь, – Эванс подгоняла Миру, ноги которой буквально одеревенели.

Уже оказавшись в коридоре и пройдя почти половину, Мира все же решилась на откровенный разговор.

– У тебя есть сын? – спросила Либерсон, но без удивления. До нее доходили такие слухи, и Мире не составило труда сложить два и два, а учитывая фамилию мальчика немудрено, что его семья скрывала личность его матери. Не по статусу их рода была им Эванс, но ребенок сына-гея являлся не иначе, что подарком судьбы, и отказываться от него Ларссоны не собирались.

– Да, и инициатором всего мероприятия был вон тот капризный говнюк, – Эванс показала большим пальцем в сторону палаты друга и поставила точку в разговоре, избегая дальнейших расспросов.

– И ты выйдешь за него замуж? – а вот это, по сравнению с новостью о существовании совместного с Ларссоном младшим проекта, была та еще новость.

Вряд ли семья Лиамеля одобрит кандидатуру его будущей супруги, но учитывая слухи, окружавшие младшего сына Ларссонов и планы его старшего брата, чья политическая карьера была под угрозой, Грегори и София Ларссон радовались хотя бы тому факту, что Эванс женщина. Как говорится, не мужик и ладно. Вопрос только в том, насколько это нужно самой Эванс. Судя по ее поспешному и вымученному согласию, нужно.

– Ми, ты прости, но он же… – запнулась Мира, но оглядевшись по сторонам, продолжила: – Гей, – шепнула, наконец, Либерсон, набравшись смелости, но озираясь с опаской.

– А это важно? – обернулась к ней Миа и спросила вроде бы как с осуждением. – Действительно, Мира, насколько это, по сути, важно? – спрашивала ее Эванс. – Он любит меня, – Миа пожала плечами, – так как может любить в его случае, – не обошлась она без уточнений. – Он любит нашего сына, мы можем быть семьей, да, не совсем обычной, но разве важна такая мелочь, как… – Эванс набрала воздуха, но не решалась высказать.

– Секс, – закончила за нее прямолинейная правдорубка Либерсон.

– Да, он, – сникла Эванс. – Насколько это на самом деле важно, когда тебя окружает тепло и забота? Когда у тебя есть опора и стабильность. Когда тебя ценят, и ты ценен. Насколько важен минутный перепих пару раз в неделю, если пожертвовав им, ты получаешь взамен все? – рассуждала Амелия, расписывая жизнь в радужных красках.

Мира бы точно покрутила у виска, как делала всегда, когда рассуждения подруги зашкаливали по меркам прагматичности и цинизма, но слова Мии заставили Либерсон ненадолго задуматься.

– Но он же гей, – опять как-то сбивчиво пробормотала она, а мысли Миры начали путаться, сбиваясь в один большой ком. Разобрать их так сразу она не могла, но сомнения относительно рассуждений подруги поугасли.

– Неверная формулировка, – скорректировала Миа. – Он предпочитает мужчин, – сразу же внесла она ясность. – Предпочитал, – закончила она с какой-то настороженностью в голосе. – Мне он так сказал, – и окончательно сникла под конец разговора. – Поехали, Черри нас уже ждет, – поторопила она Миру и потянула подругу к ее машине, когда они оказались на стоянке.

Уезжали из центра они почти затемно и чудом успели до основных пробок, забивавших улицы мегаполиса после окончания рабочего дня. Добраться в северную часть города труда не составило. В это время Северный Нордэм еще спал, и только начал лениво открывать двери заведений для первых посетителей. Бары зажигали заляпанные грязью вывески с пропущенными негоревшими буквами в названиях. У клубов еще не было охранников на входе, те появятся ближе к полуночи, если не позже. Местные кафетерии и маленькие магазинчики на первых этажах жилых домов переходили в режим повышенной готовности и выкладывали пару стволов рядом с кассами. Дилеры и ночные бабочки постепенно стягивались на точки и обменивались приветствиями и новостями, жадно болтая за сигареткой прямо на рабочих местах.

Свернув на улочку с рядом жилых многоэтажных домов, девушки припарковались у покосившейся железной ограды и фонарного столба с облупившейся краской. Пройдя вперед по улице, они остановились у дома из красного кирпича, ничем не выделявшегося среди остальных домов. В нескольких окнах многоэтажки горел свет. В одном из окон на четвертом этаже можно было рассмотреть силуэт стройной и высокой молодой женщины. Ее ярко-розовые волосы выделялись на фоне тусклых и скучных красок фасада дома, и заметить ее в подсвеченном изнутри окне можно было издалека. Она стояла, прислонившись спиной к оконной раме, с зажатой в руке сигаретой, просунутой в створ на улицу, и смотрела на проезжающие мимо машины. Завидев девушек, женщина быстро затушила сигарету и открыла окно настежь, проветривая помещение от дыма, что было сделано не иначе, как для Миры.

– Разболтала уже, – обиженно бросила она Эванс, глядя, как усердно Черри Форман раскрывает окна.

– Она никому не скажет, идем, – Эванс обняла подругу за плечи и легонько подтолкнула к крыльцу, но та шла нехотя и медленно поднималась по ступеням грязной и захламленной лестницы.

– Привет, мои дорогие, – Черри распахнула перед ними дверь, едва они подошли к ней и не успели даже постучать.

Форман начала по очереди обнимать девушек и особенно долго задержала объятия на Мире, но та стушевалась и смотрела перед собой в пол. В квартире была духота, несмотря на торопливые проветривания хозяйки. Мисс Форман попыталась замаскировать запах табака хвойными освежителем воздуха, но сделала только хуже. Теперь в комнате пахло сигаретами вперемешку с резким запахом ели, словно кто-то накурил прямо возле главного рождественского атрибута, и Миру немного замутило.

– Идем на кухню, скорее, – быстро проводила она гостей в тесную, но светлую и аккуратную кухню, где на плите уже закипал чайник. На столе стояли приготовленные чашки и тарелки, а немного суетливая мисс Форман забегала от плиты к столу.

– Проголодались? – женщина разложила перед всеми салфетки, чтобы вытереть руки, и явно заранее готовилась к приему гостей.

– Немного, – сглатывая тошноту от резких запахов, призналась Мира и принюхалась к запаху еды, стоявшей на плите.

– Я не голодна, – вежливо отказалась Эванс и подошла к окну на кухне, осматривая улицу.

Она достала сигарету и, приоткрыв фрамугу, начала чиркать над ней зажигалкой, в которой пламя никак не хотелось загораться.

– Миа! – прикрикнула на нее Черри и покосилась на Миру, и Эванс мигом спрятала сигарету обратно в пачку.

– Значит, в курсе уже, – горько усмехнулась Мира, но обиды на подругу не держала, – болтушка разболтала, – по-детски обозвалась Либерсон.

– Не разболтала, а поделилась, – поправила ее мисс Форман и погладила Либерсон по руке. – Кто же ещё тебя может понять лучше, чем та, кто сам в одиночку растил ребенка, – Черри гладила руку Миры, ласково приговаривая.

– Ты вдова, это другое, – Мира отрицательно завертела головой. – Меня же бросили сразу два парня в один день, стоило им узнать о моей беременности, – давилась подкатившими слезами девушка.

– Ох, милая, зачем же ты так, – Форман бросилась обнимать Либерсон, по щекам которой от дурных воспоминаний потекли горячие слезы.

– Поверь мне, Либерсон, – с неуместным спокойствием и уверенностью высказалась Эванс. – Они вряд ли что-то знают. Эти двое не настолько умны, чтобы срастить факты. Они могут только совать свой хрен, куда попало, и…

– Миа! – опять пресекла ее Форман, зная о привычке Эванс не закрывать рот вовремя. – Нельзя ли помягче? – и попыталась приструнить золовку.

– О, это она ещё помягче, поверь мне, – пожаловалась Мира на отсутствие у подруги фильтра между мозгами и ртом.

– Ох, детка, настрадалась же ты от нее, – Форман начала говорить с осуждением и пригрозила Эванс пальцем, а та только по-галльски пожала плечами, изобразив знакомый жест, означающий сразу все и ничего.

– Ты в курсе, что наша умница скоро станет миссис Ларссон? – Либерсон, уставшая собирать тумаки от подруги, решила отплатить ей тем же.

– Что? – немного озадачилась Черри и вглядывалась в Миру, чтобы убедиться, что та не шутит и не язвит от обиды.

– Да, она собралась выйти замуж за Лиама! – восклицала Либерсон и ткнула пальцем в Эванс, отчетливо намекая, что та только строит из себя тихоню, а в тихом омуте, как известно, Эвансы водятся, поскольку чертей они всех там давно извели своей хитростью и желчью.

– А, ты вот о чем, – закивала Форман. Ответ немного ее успокоил, а потом озадачил. – Я-то уже было подумала… – Черри замотала головой, растрепав розовые волосы, будто пыталась вытряхнуть из головы какие-то неприятные, гложущие ее мысли, но развивать тему не стала, а только послала Эванс тяжелый и нечитаемый взгляд поверх головы Миры.

Эванс тут же спряталась от него за приоткрытой рамой и, словно заинтересовавшись чем-то в унылом и однообразном пейзаже, начала рассматривать вид за окном.

– Нечего тут думать, – резко захлопнув окно, Эванс оборвала чересчур проницательную сноху, с легкостью открывающую для себя сердца людей, будто распахивая окна, и мысли которой бежали впереди языка.

– Сольется, как встанет на ноги, у него вечно, что не месяц, то новое хобби, – шипела Амелия вылитым на мел уксусом. – В этот раз решил поиграть в семью, наиграется и сразу пустится во все тяжкие, – обрисовала она перспективу. – Спорить с ним, только сильнее разжигать интерес, – уже спокойнее закончила Эванс, и как ни странно, но нашла в Форман и Либерсон понимание, а те смотрели на нее, кивая.

– Все мужчины охотники, детка, – подтвердила Форман. – Здесь ориентация не так важна, важен объект и азарт погони, – с грустью усмехнулась женщина, детально изучившая сущность мужского этологического поведения.

– А если он не шутит? – Мира, как и всегда, настаивала на счастливом конце с пойманным из неба журавлем.

– А если не шутит, значит плясать вам обеим на нашей свадьбе, – заключила Эванс, – кстати, она будет в бежево-оливковых тонах, и все должны прийти босые, – оповестила их Миа, опять доставая сигарету из пачки, но только понюхала ее и убрала назад.

Либерсон и Форман недоверчиво переглянулись, представляя себе абсурдную картину, а затем обе сморщились и скептически прыснули. Разлив чай по чашкам и положив перед Мирой лазанью, Форман вернулась за стол.

– Ми, детка, я все понимаю, вы лучшие друзья, уже десять лет вместе, у вас общий ребенок, но Ли предпочитает мужчин, – Форман была куда более деликатной, нежели Либерсон, и умело корректировала траекторию хода мыслей.

– Что ты, Черри-бомб, – взяла слово Либерсон, опередив подругу с ответом. – Это же несравненный Лиамель Ларссон, который ни разу за все десять лет ее не обидел, не унизил, не воспользовался в собственных интересах и не прятал от друзей и знакомых, как постыдное пристрастие, – злобно тыча вилкой в лазанью Мира раскрошила ее на мелкие кусочки. – Он, как никто другой, достоин стать спутником жизни вечно спасающей его задницу мисс Эванс, что спит и видит себя в замужестве с человеком, который ни во что ее не ставит и даже не собирается делить с ней постель! – на последних слова экзекуция лазаньи была окончена, и Либерсон гневно бросила вилку на стол.

От слов обиды, выплеснувшихся из Миры желчным потоком и со слезами вдогонку, Форман закрыла лицо руками, глядя на нее из-под пальцев. Сама же Эванс не ответила. Мерно ступая от окна к столу, она села на пустой стул напротив Либерсон и медленно отпила чай из чашки.

Либерсон была готова увидеть на ее лице что угодно: гнев, обиду, покаяние, но в глазах Амелии застыли базальтовые скалы, недрогнувшие под напором гнева подруги. Лицо ее было абсолютно пустым, ничего не выражающим и немного безучастным. Поставив чашку на стол так, что жидкость в ней не колыхнулась и на сотую часть дюйма, Миа откинулась на спинку стула и все же удостоила подругу ответом, проглотив крепкий чай, едва смочивший ее губы.

– Не видите ли в этом иронии, мисс Либерсон, – тихо добавила она и внимательно посмотрела на Миру, ожидая, когда на ту снизойдет озарение.

Озарение себя ждать не заставило и быстро сменилось стыдом, отразившимся на лице Либерсон, а Эванс так и смотрела на нее с пустым выражением лица и холодным взглядом.

– Все твои доводы без сомнения имеют место быть, – тихо начала она безжизненным голосом, ровным и без какой-либо интонации.

– Ми, детка, – Форман попыталась ее остановить, но Эванс только посмотрела на сноху, и Черри не стала искать стоп-кран, когда экспресс «Амелия Эванс» набрал полную скорость.

– Но подумай хорошенько, Мира, – обращение по имени уже говорило о многом. Эванс еще не дошла до абсолютного нуля в разговоре, когда способна была заморозить любой объект рядом с собой.

– Каждый ли брак столь успешен и лишен недостатков? Лиам искренне думает, что готов на этот шаг. Даже если он на него не решиться, – Эванс всплеснула руками и тут же опустила их, – он все это время был рядом, и он будет рядом, будет заботиться обо мне и Нике, да, неумело, но порой важен сам факт попытки, это уже лучше, чем прожить всю жизнь одной, – по какой-то только ей понятной инструкции собирала Эванс макет ячейки общества слабо напоминающей отношение к институту брака и семьи.

– Простите, мне нужно отойти, – Либерсон резко вскочила из-за стола и бросилась в сторону ванной, где, судя по звукам, переживания вырвались из нее вместе с содержимым желудка.

– Ты же не веришь во всю эту хрень, которую сейчас сказала, – в отсутствии Либерсон при их разговоре, Форман требовала от золовки откровенности и серьезно смотрела на нее исподлобья.

– Я не верю, ты не веришь, а Мира верит, – Эванс опять отхлебнула из чашки и поставила ее назад, посмотрев в окно на одинокий фонарь на улице.

– Ты нарочно изводила весь день бедную девочку, притащила ее к Лиаму, а затем ко мне, чтобы промыть ей мозг и заставить думать, как ты хочешь, – Форман вскипела и бросила на стол салфетку.

– Ты думаешь, мы твои игрушки, Миа? Мы не твои куклы, мы живые люди, у нас, в отличии от тебя, есть чувства, Эванс, слышишь? – рвались из нее слова обиды, но Форман все еще не переходила на крик, чтобы Либерсон не расслышала ужасающей правды, о которой еще чудом не догадалась сама.

– Ты права, Черри Форман, – и Эванс подарила ей знакомый холодный взгляд, в котором застыли базальтовые скалы, начинавшие покрываться льдом.

– Мне плевать на чувства подруги, которая собралась рожать ребенка одна при наличии у него живого и здорового отца, мне плевать на чувства друга, который после смерти любимого пытается хоть как-то наладить жизнь и привнести в нее некое подобие стабильности, мне наплевать на тебя, Ашера Младшего и Ника, мне вообще на всех плевать, – каждое слово становилось все холоднее, а ледяной блеск в глаза Амелии усилился.

– Ты же знаешь, что это не так, – извиняясь, опровергла ее слова Форман. – Ты идешь на многое ради других, но порой делаешь это так… – она сглотнула ком, подступивший к горлу, когда поняла, насколько ее слова задели ранимую девушку, что пыталась казаться неуязвимой.

– Это порой пугает, Ми, – как-то грустно закончила Черри свою мысль. – Ты соглашаешься пожертвовать многим ради близких, а как же ты? Как же ты сама? Ты же не хочешь синицу в руке, когда уже видела журавля в небе, – Форман не решилась озвучивать, только намекая на что-то очень личное для подруги.

– А кто-нибудь спросил, чего хочет сам журавль? – Эванс все еще смотрела в окно, но голос девушки теплел. Абсолютный ноль сменился зимой в Антарктиде, где еще есть жизнь.

– Может ему ничего и не нужно, только бы лететь себе по небу и никогда не быть пойманным? Может быть, он и существует только для того, чтобы на него смотреть. Видеть, как он летит высоко-высоко в бескрайней синеве. Пролетает над тобой и не замечает тебя с высоты своего полета, – рассуждала она, ведь прежде чем составить точное описание событий, нужны были еще и свидетельские показания самого журавля, так как синица и Эванс уже высказались.

– Но ты же его видишь, – не согласилась с ней Форман. – Смотришь, задрав голову, и не можешь отвести взгляд. И как бы высоко он не летел, тебе всегда будет хотеться оказаться рядом с ним, – сочувственно говорила она, опять не намекая ни на кого конкретного и намекая на всю ситуацию в целом.

– А я буду держать свою синицу в руке, и смотреть, как же журавлю идет это чистое синее небо, но я буду не одна и мешать его полету тоже не буду. Мне так высоко, как он, не взлетать, Черри, а журавлю всегда нужно будет небо, – когда Эванс замолчала, на пороге кухни уже стояла Либерсон, утиравшаяся полотенцем и обменявшаяся с Черри взглядами.

Форман помотала головой в ответ и отмахнулась. Либерсон последовала молчаливому совету Черри и не стала лезть к подруге в душу. Она всегда чувствовала себя там медведицей в посудной лавке, и порой причиняла большой ущерб неловким словом или едва заметным замечанием. Какой бы неуязвимой Эванс не пыталась казаться, но и у нее есть гордость, причем побольше, чем у многих, оттого она и вцепилась в свою синицу.

Эванс же молча смотрела в хмурые облака и вспомнила, как же прекрасно было время, когда она смотрела только в землю и не видела никого вокруг себя. Не поднимала взгляд, чтобы на фоне ослепительного солнца увидеть того, что никогда не могла заполучить. Ни прикормить, ни приручить, ни заковать в клетку. Подрезать журавлям крылья – кощунство. Они должны летать. Высоко-высоко, расправив крылья, парить над землей и растворяться в знойном воздухе сливаясь с горизонтом, пока ты бережно держишь свою синицу в руке. Какой же он красивый – журавль в небе, жаль только, что он птица не ее полета, и ей к нему никогда не взлететь.

В паучьих лапах.

Посреди глубокой ночи входная дверь в квартиру открылась от широкого маха ноги и практически слетела с петель, ударяясь о противоположную стену. Тесное пространство гостиной сразу же наполнилось громким топотом тяжелых шагов по скрипучему деревянному полу, и человек, миновав коридор, уверенно шел по направлению к спальне, не останавливаясь ни на секунду.

– Пошли, мышка, хватит спать! – громыхнул знакомый низкий рокот над ухом спавшей девушки.

Подскочив на постели от грозного голоса, бившего волнами гнева в сонное сознание, Эванс едва успела разлепить глаза и потянуться к кобуре, висевшей на изголовье кровати. Внезапный нарушитель спокойствия оказался настолько подстегиваемым клокочущим внутри чувством, добавлявшим тому скорости и решимости, что его сильная рука вытащила девушку прямо из кокона теплого одеяла. Руки со стальной хваткой на худых плечах встряхнули расслабленное тельце, словно свежевыстиранную простыню, сходства с которой Эванс добавляла ее природная бледность. Столь грубая и быстрая проверка на целостность и работоспособность прогнала сон окончательно.

Подавив в себе желание встряхнуть ее еще пару раз подобным образом, Адам, подцепив Эванс под локоть, проволок через всю квартиру до входной двери и даже не дал девушке умыться и принять должный вид для аудиенции столь уважаемого гостя. Заплетаясь ногами и спотыкаясь на ходу, еще не отошедшая от крепкого сна девушка посмотрела на таймер микроволновки, отмеривший «1 a.m.». «Самое время для прогулок босиком», – подумала она, спросонья влетев в спину Ларссона и прочертив носом и щекой по жесткой ткани его пальто.

Шерстяной предатель, что нагло прописался в углу гостиной, а накануне носившийся по городу, как угорелый, спал без задних лап, и на вторжение врага на суверенную территорию лишь поднял голову и повел ушами. Зевнувший клыкастой пастью полуволк лениво наблюдал за копошившимися в квартире двуногими, свернувшись на разбросанных по полу диванных подушках. «Предатель», – обиженно подумала Эванс и шмыгнула носом, который после встречи с пальто босса защипало.

Ее заторможенность и медлительность Адама совершенно не впечатляли, несмотря на нехарактерное для Эванс молчание, а скорее злили еще сильнее, да вроде бы сильнее было уже некуда. Отлепив Эванс от пальто, на котором мерзавка уже успела задремать, Адам подцепил ее под мышку и протащил так остаток пути до входной двери.

– Поставьте мен… – закончить возмущение Эванс не дало пальто, прилетевшее в нее с завидным ускорением, когда у входной двери ее поставили на ноги.

Следующим номером в нее швырнули сумкой, шарфом, а под ноги пнули ботинки. Сроки на сборы, очевидно, были ограниченными, а на горизонте замаячил дедлайн, поэтому Эванс без возражений оделась и вышла из квартиры в пальто поверх пижамы. Благо, чёрный костюм с маленькими скелетами вполне сходил за спортивный. Шерри оживился и поднялся на лапы, виляя хвостом и втягивая носом воздух.

Адам пару секунд смотрел на огромного полуволка и, выматерившись, открыл входную дверь шире, махнув зверю рукой на выход. Шерри быстро побежал к большому человеку, пахнувшим другой собакой и любившим поиграть, и всю дорогу до машины скакал возле Адама и поддевал мокрым носом его руку.

– Шерри, фу, – ворчал Адам, а потом вспомнил, что пытается договориться с гибридом пса и животного неодомашненного вида, и только вздохнул от безвыходности ситуации. У Эванс даже собака – не собака, а нечто из разряда на грани, хоть и ластится зверь к Ларссону, как к родному.

– Шерри, перестань, – мягко позвала его вяло плетущаяся по лестнице девушка, которую Адам и пес нагнали уже возле крыльца.

Пса ее просьба не обрадовала, но запах улиц быстро рассеял внимание животного, переключившегося на изучение новых звуков и запахов. И лучше бы Шерри продолжал играть, а не метил заднее колесо черного BMW, приводя Адама в состояние крайней ярости задранной кверху лапой. Ситуацию усугубила Эванс, шедшая с закрытыми глазами и на автомате, когда та впечаталась всем телом в кузов ненаглядной машины босса, а затем по-хозяйски открыла заднюю дверь и с ногами заползла на сиденье, продолжив пребывать в состоянии крепкого и здорового сна.

– Давай, – решив, что тачку уже не спасти, фыркнул Ларссон и открыл водительскую дверь, показывая полуволку, что он может сесть с ними в машину.

Отличная компания для поездки, ничего не скажешь. Спящая мышь в подростковой пижаме и полудикий волчий гибрид с щенячьим восторгом в глазах. Веселее некуда. Так и не решив, кого первым выбрасывать в случае форс-мажора, Адаму предстояло проделать весь путь до Пэлисейдс именно в этой компании, почти засыпая за рулем от усталости. Как ни крути, а все же возраст брал свое, и высыпаться теперь было первой необходимостью, хоть времени на сон уходило меньше, чем хотя бы лет пять назад. Позавидовав мерзавке, вырубившейся на заднем сиденье, Адам посмотрел на пса с высунутым языком и приоткрыл окно с его стороны, позволяя тому уткнуться носом в небольшую щель. Шерри едва ли не заскулил от счастья и начал царапать лапами стекло, но после грозного адамово «нельзя», перестал. Эванс же подскочила на сиденье и ляпнула, мол, никто и не спит, но тут же вернулась в горизонтальное положение, засопев.

Путь был недолгий и знакомый, но ехать приходилось медленно и с остановками. Адам, как человек, сидевший за рулем и ответственный теперь не только за собственную жизнь, переводил дыхание и избавлялся от сонливости перекурами, а от запаха сигарет – шампанским танцами с бубном, лишь бы мать не учуяла. Для Софии, что Адаму давно уже за тридцать, не играло совершенно никакой роли. Лекцию о вреде курения прочтет не хуже любого пульмонолога. Выбрав из двух зол меньшее, Адам все же решил, что риск быть застуканным с мерзкой дрянью все же предпочтительнее, чем съехать в кювет, заснув в машине, а повезет, того и гляди, и про сигареты никто не вспомнит. К поместью они приехали уже около двух по полуночи.

– Подъем, Эванс! – не переборов искушение, проорал у нее над ухом Адам. – Я не спал и тебе не дам! Пока твоя Принцесса в больнице, тебе и отдуваться! – причитал он, вытаскивая с заднего сиденья тело, которое совершенно этому не сопротивлялось.

Ларссон прекрасно понимал, что вины Эванс сейчас не больше, чем вины Лиама, хотя нет. Вот тут промашка. Лиам же как раз эту кашу и заварил почти что шесть лет назад, а гены друидов довершили картину, которую Адам поздно сложил в голове. И опять же, претензии Адама не по адресу. В силу теплых чувств к племяннику он порой забывал, из чьей «ДНКи» был слеплен представитель следующего поколения знатного рода. Известно из чьей: дикая смесь генов одной Сатаны, среди которых один из родителей – прагматичный манипулятор с нарушенным инстинктом самосохранения, а второй – эгоистичный и капризный засранец с полной неспособностью взять на себя ответственность за собственные промахи. Идеальная пара, что не скажи, ведь воплощение инфантилизма и стокгольмского синдрома отлично дополняли друг друга. Особенно, если учесть, что в плане ответственности Эванс не справляется ни за себя, ни за того парня, который, собственно, и не пытается ей хоть чем-то помочь.

И вот итог: гремучая смесь ума и хитрости. Николас очень быстро и точно срисовал с отца, что если устроить голодовку и отказаться от лекарств, угрожая любящим людям умышленным нанесением вреда собственному здоровью, то мамочку привезут в черном BMW на блюдечке с голубой каемочкой.

Адам и София были непреклонны и не шли у мелкого провокатора на поводу до последнего, но силу воли, не по годам развитую у пятилетнего ребенка, перебороть не смогли ни подкупами, ни уговорами, ни угрозами. И когда температура на термометре в зубах Ника перевалила за сотню по Фаренгейту, а Адам уже ждал прихода галлюцинаций и инсульта от недосыпания, пятилетка выиграл бой у двух самых упертых представителей семейства Ларссонов, а именно: у бабушки и дяди. Легко, почти играючи, всего-то пару-тройку раз поблевав от температуры и устроив в доме нешуточный переполох.

«Браво, Ник! Ты далеко пойдешь!» – подумал Адам, выдергивая из гардеробной пальто, и прямо в домашней одежде и в кроссовках выехал в путь по Mounting Drive навстречу северному ветру. Спать хотелось настолько, что он был готов привезти сюда не только Эванс с ее «собакой», но и всю ее родню, если это потребуется, ведь осталось их не так уж и много.

Эванс же никак не реагировала на эвакуацию ее тела с заднего сиденья, а намеренно обмякла спущенным воздушным шариком и беспрепятственно позволяла боссу тащить себя под мышкой до самого порога особняка. Шерри, вслед за ними покинув машину, принялся носиться по кустам вдоль аллеи, словно во век воли не видел, хотя почему «словно». Вряд ли узкие улочки Северного Нордэма с горами мусора и полчищем крыс можно считать подходящим местом для жизни свободолюбивого животного, для которого и вольер ровно, что тюрьма.

– Сколько шума из ничего, мистер Ларссон, я уже встаю, – быстро собравшись, когда Адам выпустил ее из захвата, и ноги коснулись мрамора, Эванс потерла глаза и расправила плечи, сгоняя оставшийся сон. Несмотря на всю серьезность и внутреннее напряжение, улавливаемое в непривычно ровной спине, плотно сжатых губах и сощуренных от концентрации глазах, девушка напоминала собой не иначе, что зомби, а образ довершала черная пижама с мелкими танцующими скелетами.

Всматриваясь в проекцию рентгена на черный текстиль, Адам не смог не позлорадствовать. Его дозор окончен! Он с честью и достоинством отправляется на покой. Эванс, наоборот, только предстояло заступить на вахту, и ее облачение в спальный костюм никак не способствовало скорейшему наступлению отдыха. Все в том же режиме «ходячего», девушка прошла к комнате Николаса и забрала заплаканного ребенка из рук Софии.

– Мамочка, ты приехала ко мне? – вяло спросил Ник, у которого даже не осталось сил на радость после закатанной истерики и руганью с бабушкой, что он не будет пить таблетки, пока мама не привезет ему новые.

Софии показалось, что где-то этот спектакль в новом сезоне она уже видела, но актерский состав был несколько иной… Или тот же? Эх, разве теперь вспомнишь. В памяти всплыл только странный осадок от смеси чувств и неуловимое ощущение deja vu.

Николас Ларссон не из тех, кто ждет милости от природы. Свою задачу по их изъятию собственноручно он знал с момента появления на свет. Самый младший из Ларссонов моментально вцепился в мать хваткой детеныша шимпанзе, висевшего на ветках высоко в кронах деревьев. Держался крепко, чтобы наверняка. Ни на день, а на годы. Адам и София только скептически хмыкнули, позволяя Эванс самой разбираться с ее потомством, непреклонно державшим оборонительные позиции на протяжении нескольких часов, несмотря на столь юный возраст.

– Конечно, мышонок, – приласкала она сына.

Эванс дала ребенку жаропонижающее, выпитое с неимоверной радостью, и Ник сразу же отключился у матери на руках. Укладывая ребенка спать, девушка легла рядом. В течение получаса она проверяла температуру и следила за его сном. Тихое размеренное дыхание ребенка, промокшая от пота пижама и спавшая температура вызвали вздох несказанного облегчения у взрослых, периодически совавших в комнату любопытные носы и бросавшие обеспокоенные взгляды.

Последним, что Адам отчетливо запомнил, это то, как Ник глотает жаропонижающее. После этого уже ничего не имело значение. Адам и без того окончательно вымотался за последние несколько дней. Дома же его добил заболевший Никки, который наотрез отказался принимать лекарства без присутствия матери. Адаму ничего не оставалось, как ехать ночью в Северный Нордэм прямо в пальто поверх спортивного костюма. Стоит отметить, что поездка стоила потраченных усилий. Какого же было счастье Адама, когда малыш принял лекарства и успокоился. Теперь Адам мог поспать. Наконец-то он мог поспать! Неважно, что Ник шантажом добился от взрослых своего. Важным было, что шантаж все же привел их всех к желаемому результату. Ник выпил лекарства и спал. На этом миссия Адама на этом была окончена.

Передвигаясь наощупь, он зашел в комнату и скинул всю одежду прямо на пол, даже не удосужившись сходить в душ, а просто заполз под одеяло, отключившись, как только принял горизонтально положение. Как же хорошо. Ему казалось, что он заснул и попал на небеса. Усталость не давала ему даже пошевелиться лишний раз.

После спавшей температуры Николасу стало заметно лучше, а разомлевшую от тепла Эванс и саму начинало потихоньку морить. Спать с Ником на одной кровати было не лучшей идеей, и аккуратно встав, чтобы не разбудить ребенка, Миа поплелась по коридору к пустующей комнате Лиама. Дежуривших коршунов за дверью, на ее счастье, не оказалось. Девушка беззвучно приоткрыла дверь в спальню и, едва ее голова коснулась подушки, Эванс окончательно погрузилась в спокойный сон, каким не спала уже очень давно.

Адам настолько расслабился, что не услышал звука открывающейся двери, шороха шагов, и не почувствовал чужого присутствия в его комнате, пока что-то тёплое и родное не прижалось к нему. Он вдохнул уже до ломившего скулы знакомый запах, прижал это что-то к себе, ни черта не соображая и окончательно расслабившись. Какого же было его счастье, когда его обняли в ответ. Большего ему в этой жизни и не нужно было. Тишина и покой. Дом, в котором его ценят, может быть даже любят, и, возможно, не так уж и глупо ответить тем же. Что же до его пока что крепко спавших бесов, то бес с ними – перебесятся.

От долгого сна пробуждение было медленным и тягучим. Растянутым во времени с урывками, перемежающимися с последующим погружением в приятную дрему. И все же утро наступило. Оно встретило Адама хмурыми тучами за окном, что так же долго не давали проснуться, продлевая утреннюю заторможенность и сонливость. Ему было тепло и спокойно. Он давно уже не испытывал столь всеобъемлющего умиротворения вперемешку с неким подъемом настроя после ночного переполоха. Ко всему прочему его окутывал знакомый тонкий аромат, которым пахли простыни. Тонкий, терпкий, с едва уловимыми нотками. Он будто нарочно сулил Адаму уверенность и покой, дергал невидимые ниточки в мозгу и воздействовал глубоко на подсознание.

Сейчас Адам ничего не боялся. Он был уверен во всем, в каждом своем действии, в каждом чувстве, что виделись ему настоящими, живыми, без какого-либо притворства и фальши. Повернувшись, Ларссон ощутил прижатое к нему тело, и чужое тепло окутало его вместе с тем самым умиротворяющим запахом. За последние несколько дней репутация Адама Ларссона скатилась с постамента «идеально парня» сразу же после нескольких проигнорированных звонков его девушки. На настоящий момент Адам уже не смел и подумать, что Беатрис спустит ему это с рук и устроит столь приятный сюрприз, приехав к нему утром.

– Ммм, – он провел носом по ее шее, настойчиво упираясь в тонкую талию девушки свидетельством, что он очень рад этой весьма неожиданной, но очень приятной встрече.

Раскрытая ладонь Адама легла на тугие мышцы пресса, закрывая почти весь живот девушки. Крадучись, как паук лапами по натянутой паутине, он забрался пальцами под мягкое одеяние, чувствуя нежность шелковой кожи. Дальше все на уровне ослепивших разум ощущений. От тепла нежного шелка под пальцами сносит крышу. От сладкого аромата хочется дышать глубже, словно при горной болезни. И ему мало. Нужно попробовать её на вкус, дико оголодав за последние несколько дней. Не по еде, по ласкам и даримых, и получаемых в ответ.

Адам прикусил тонкую кожу на девичьей шее и прижал точеный стан к своему уже разгоряченному телу, прошел ладонью выше от живота, поймал в нее грудь и сжал ее. Она легла в ладонь, как влитая. Он осторожно сжимал и поглаживал ее, намеренно задевая затвердевшие в ответ на прикосновение соски. Адам нырнул под одеяло, повторив весь путь горячей ладони губами и языком. В момент, когда его губы сомкнулись на соске, девушка обняла его ногами, призывно и бесстыже прижалась к нему всем телом. От радостного приветствия медлить не хотелось ни минуты. Подразнить ее он еще успеет, сейчас время действия, и за ним Адам не постоит. Быстро, голодно, решительно, сжав зубы на соске, он запустил руки в ее намокшее белье, окончательно потеряв голову от манящей близости.

– Ах, – тихий женский стон удовольствия поощрил его к дальнейшим действиям столь же настойчивым и откровенным.

Адам, не задумываясь, стащил с нее одежду, освобождая себе путь к ее телу. Ноги девушки опять обвинили его, прижимая сильнее. «Как же хорошо, как же правильно, как же сладко», – думал он и давно не ощущал себя так: на своем месте. Без ненависти к самому себя, без угрызений совести и стыда за слабость воли. Ему хотелось большего прямо сейчас.

Язык продолжал жить отдельной жизнью, играя с грудью девушки, которая сегодня была невыносимо манящей. Адам скользнул пальцами по ее складкам, почувствовав на них следы ее возбуждения. Стон девушки впился в голову алмазным сверлом. «Что-то не так, слишком хорошо, слишком сладко, все слишком», – подумал Адам, но сил на мысли у него практически не осталось, а вся кровь в момент устремилась вниз живота. Возбуждение стало нестерпимым, оно требовало своего сейчас и немедленно! Адаму казалось, что он опять в одном из своих фантазийных мальчишечьих снов, где рядом не Беатрис, а она. «Нет!» – уверенно крикнул он в мыслях и немного грубее скользнул пальцами глубже по возбужденной женской плоти в окутавшее их тепло.

– Да! – срывается с ее губ со вздохом, когда девушка сжалась вокруг его пальцев, стоило ему едва войти с привычным напором, резкостью и уверенностью.

Она задрожала, сильнее прижимая его к себе ногами. Адам физически ощущал ее сильный оргазм. Решив подразнить ее, он только еще больше раздразнил себя. Разбудил внутренних бесов, оскалившихся и почувствовавших сладкий запах животной похоти. Адам зарычал, вцепившись зубами в острую ключицу, но женский испуганный крик заставил его поднять голову и открыть глаза через одно ослепительно долгое мгновение после того, как он ощутил тепло ее тела. Паника. Вот что ждало его, когда Ларссон открыл глаза и столкнулся с грозовым небом Нордэма.

Девушка под ним, еще секунду назад стонавшая в ответ на ласки, не смогла произнести ни слова, а во взгляде читался ужас. Адам вошел в нее слишком резко и неожиданно, и ее взгляд потемнел. Пасмурные тучи в ненастном небе заметно сгустились, сделав его непроницаемым и практически черным. Быстро убрав от нее руки, Ларссон потерял равновесие и придавил Эванс всем своим весом, на что, ожидаемо, последовал протест и попытки освободиться.

– Тише, тише, спокойно, – сказал он, глядя, как девушку охватывает паника. – Спокойно, – он сразу немного отодвинулся от нее, но старался не делать лишних движений одновременно приятных и затягивавших в процесс и совершенно не желательных во избежание продолжения.

Вопрос еще был в том, кто из них двоих испугался больше. Рябь в токсичном море была не меньше, чем сгустившиеся тучи в пасмурном небе, смотревшим на Адама в ответ. Рыцари на то и рыцари, чтобы быстро оценивать степень риска на поле боя.

– Ничего страшного не произошло, – что Адам и сделал в логичном спокойном выводе. – Ты просто перепутала комнаты, – отсутствие продолжения, мягкий тон, точные слова быстро возымели эффект, и паника в глазах девушки отступила.

Дерганые попытки высвободиться, только обострявшие возбуждение их обоих, немедленно прекратились, а рациональное снова затянуло хмурое небо туманной пеленой без единого просвета.

– Спутали меня с Беатрис? – хриплым голосом спросила Миа, оправдывая его, на что Адам закрыл глаза и выдохнул, прислонившись своим лбом к её, благодаря без слов.

– Сейчас ты встанешь и идешь в комнату Лиама дальше по коридору. Ты меня поняла? – он осторожно взял ее за подбородок, боясь коснуться. – Кивни, если поняла, – аккуратно приподнял он ее лицо, будто для поцелуя, и инстинктивно опустился всего на дюйм, замерев над ее губами.

Она кивнула. Она всегда кивала. Согласилась, что уйдет, а он не хотел, чтобы она уходила. Рядом с ней было так хорошо и спокойно. Девушка зашевелилась и начала выползать из-под него, чтобы стало большой ошибкой. Миа совершенно не беспокоилась об аккуратности своих действий и не задумывалась о последствиях. От легких движений гибкого тела под ним Ларссона затрясло. «Она это специально, да? Да!» – цветные круги заплясали перед глазами, и Адам сжал простынь по бокам от тела девушки. Уткнулся лицом в подушку, сдавленно застонав, и не смог остановить себя. В ней было слишком горячо, рядом с ней было слишком сладко, все рядом с ней слишком. Выдержка Адама трещала по швам, как и простынь в его руках, и он не смог себя остановить, когда так долго сдерживал инстинкты. Он же не железный, в конце-то концов, и все еще человек.

В отместку за принесенные сладкие муки Адам укусил ее за плечо, и Эванс отпрянула резко и быстро, прочертила спиной вверх по постели и тут же сжалась от судороги, прошедшей по телу, а ее глаза закатились с рваным вздохом, сорвавшимся с губ.

– Стой, – неестественно хриплый голос напугал ее сильнее, и девушка замерла, не шелохнувшись. – Расслабься, – сквозь зубы выдавил он, и непонятно кого из них он просил ее или себя.

Эванс, привыкшая четко выполнять поставленную задачу, моментально ответила на команду. Расслабилась, обмякла и съезжая по его бокам бедрами.

Адам поздно понял, насколько ошибочной была его просьба. Стоило Эванс расслабиться и впустить его глубже, и здесь уже никакие запреты никому из них не помогут. «Твою ж мать», – едва не высказал он вслух, но прикрыл глаза, рвано вдыхая, когда она выгнулась навстречу, и дрожь вдоль позвоночника затмила Ларссону разум.

– Я не это имел в виду, черт, – шипел он в подушку, прогрызая ткань наволочки зубами.

О двойном смысле своих слов задумываться было поздно, да и думать сейчас уже не хотелось, когда все их общение свелось в плоскость даримых друг другу ощущений.

– Поздно, – что и так понятно без ее уточнения, но Миа все же подводит черту.

Поздно. Для них обоих разум потерян, воля сломлена, семь лет притирок и проверок не прошли бесследно. Поздно, когда пасмурное небо темнее темного. Поздно, когда зеленое море светится изнутри. Поздно, когда непреодолимая сила сталкивается с неподвижным предметом, доказывая, что одно не существует без другого, а существовать в равновесии – не для них. Поздно, когда уже по привычке губы находят губы, что целуют в ответ вместо сказанных едких и обидных слов, и руки оплетают шею, а не отталкивают.

На долгое продолжение никто и не насчитывал. Только не сейчас, когда после сна все ощущения в сотню раз ярче. Ни в миг единения, когда уже все чувства обострены до предела и режут острыми гранями все поставленные между ними условности. Правило «пойдем в поход, а там по обстановке» не работает, когда непроходимые тернии у тебя за плечами, а звезды сверкают на горизонте и под закрытыми веками. Поздно, когда ты уже на вершине мира, и он у твоих ног. Вернуться назад не получится, значит, придется идти только вперед по тропинке из жгучего тянущего удовольствия.

Каждое движение сопровождается движением навстречу, каждый вдох слышится эхом в ответ. Только здесь, когда ничего больше не существует, и ничто уже не имеет значение, когда есть только они. Поздно. Когда вокруг настоящее и живое.

Адам смотрит перед собой расплывающимся взглядом и видит, как хмурое небо светлеет, и из него вот-вот проглянет Солнце. Оно жжет, а не греет, и хочется обжечься сильнее, упасть на острые скалы и никогда не подниматься. Ему бы успокоиться и закончить начатое, но скучно идти в поход одному. Без ее удовольствия его будет неполным, и Адам ждет свое тихо. Тот самый неповторимый момент, когда оно оглушительно, и такое редкое в Нордэме Солнце опалит и душу, и тело, выжжет изнутри. Двигаясь осторожно, что стоило неимоверных усилий, он подводит ее к тому самому пику, откуда видны звезды. Они сверкают миллионами огней и лежат у самых ног. И если она позволит, он покажет ей каждую, а если повезет, то и все разом.

– Ми, давай, детка, – ласково шепчет он ей на ухо, – давай же, милая, – бормочет почти неосознанно в прилипшие ко лбу волосы.

Она впивается тонкими пальцами в напряженные плечи, мышцы на которых словно натянутые канаты, зажмуривает веки, чтобы ни единый квант света не попал сквозь них. Ни внутрь, ни наружу. Только ее звезды, только она будет смотреть на них. Пусть он покажет ей их, на этот раз она позволит, если будет смотреть на них не одна.

– Ты, – в ответ на глубоком выдохе при выгнутой спине от судороги, выкручивающей позвоночник.

Он ловит ее, помогая немного приподняться, прижаться к нему теснее, влиться кожей в кожу. От ее «ты» не хочется дышать. Вот оно – его тихо. Шепчет и зовет за собой.

– Я здесь, я с тобой, – хриплым голосом сам пугает себя, что почти соврал. Еще немного, я он оставит ее одну здесь в этой реальности времени и пространстве, когда для него они перестанут существовать.

Тонкие ручки обнимает его, пальцы зарываются в волосы, а губы что-то неразборчиво шепчут. Адам чувствует каждый ее напряженный мускул и снаружи, и внутри. Натянута, как струна, и в любой момент лопнет, оставив ему его тихо.

– Скажи, – просит он, дразня, и кусает за мочку уха. – Хочу, чтобы ты сказала, – как никогда, важно слышать ему, что она понимает, где и с кем, что перепутала комнаты, но в остальном отдает себе отчет, кто подводит ее к пропасти, что скинуть вниз в объятия токсичность зеленого моря.

От резкого и точно направленного толчка тело под ним выгнулась, зашипело хрипом, вырвавшимся из горла, не дав ему сорваться на крик.

– Адам, – зовет она его словно через туман, оплетает ногами и руками, держится за него, как за неподвижный предмет, вокруг которого бушует непреодолимая сила. Бескрайнее зеленое море вокруг базальтовых скал.

– Я здесь, – шепчет он, перед тем как найти ее губы своими и заглушить несдержанный финальный вскрик, родившийся в горле.

Двигаясь точно так, как следует, чтобы продлить ее удовольствие, Адам уже не может сдержать свое. Миа же оплела его, словно колючая проволока, и ему не выбраться без царапин. Нужно пройти сквозь тернии, чтобы увидеть звезды, и он следует за ней.

– Черт, – поздно сообразил, что он не в походной экипировке, и попробовал стряхнуть с себя девушку, крепкую державшую его. – Ми! – то ли простонал он, то ли просто звал ее, но она услышала.

– Можно, – тихо шепнула, обмякнув на нем, успокоила его метания и одновременно подхлестнула этим.

Расслабившись, девушка ослабила хватку, чем вернула Адаму возможность свободно двигаться. Много времени ему не понадобилось, чтобы догнать ее на финише, и уже падая рядом, он едва не придавил девушку. Адам сгреб Мию в охапку, опустив подбородок на ее макушку, и старался выровнять дыхание. Сердце, не переставая, колотилось, разгоняя по телу кровь с хлынувшим в нее удовольствием. Слушая ее поверхностное дыхание, щекотавшее кожу на груди, Адам сам не заметил, как провалился в сон. Он бы и спал так дальше, если бы копошения поблизости не выдернули из состояния полной нирваны.

– И куда ты собралась, – недовольно проворчал он на шевеления тела рядом. – Не спится тебе, – бубнил Адам и уткнулся лицом в подушку, когда Эванс все же выскользнула из-под бока.

– Хотелось бы в душ попасть, – она отвечала так же недовольно, но из-за расслабленности выходило у нее неправдоподобно и даже как-то неискренне.

Адам глухо рассмеялся в подушку и быстро схватил девушку за кисть, пока она не успела опомниться и начать злиться по-настоящему, и, не открывая глаз, посмеивался уже в ее растрепанные волосы, пропахшие камфорным маслом и лекарствами.

– Что смешного? – девушка все еще продолжала возмущения и вяло выворачивалась из крепкой хватки, но без привычного энтузиазма.

– Представил, как ты в таком виде идешь по коридору, – и вот теперь он почти хохотал в голос, а под ребра Адаму прилетел тычок маленького и острого локтя. – Поосторожнее никак нельзя было? – сказал он, пытаясь отдышаться и наигранно потирая ушибленное место.

– Простите, я не специально, – лукаво ответила девушка и хитро улыбнулась.

– Кто бы сомневался, – сказал он, закрывшись от Эванс ее же подушкой. – За что ты бьешь меня? Это не я пришел к тебе в спальню, – Адам быстро свалил вину со своей головы на нездоровую голову Эванс, и признаваться в соучастии преступления, конечно же, не собирался.

– Простите, сэр, впредь буду более внимательна при выборе места для сна, в следующий раз лягу на коврике у порога, – язвила она, задетая словами Адама.

Не на вражеском поле ей пытаться одержать победу. Адам, даже не оторвав голову от подушки, высунул руку из-под одеяла, затаскивая Эванс под него, и быстро обернул его вокруг девушки в несколько слоев. Обездвижив жертву сплетенной вокруг паутиной, паук приступил к передаче ей пищеварительных ферментов по средствам глубокого поцелуя. Целовал ее нагло, напористо, без ее на то разрешения и не давал возразить, хотя знал, что она бы возразила. Целовал до тех пор, пока тело внутри свитого кокона не обмякло и не прекратило конвульсии в ответ на поцелуи. Он бы так и целовал ее еще, но Эванс права, надо в душ. Она всегда права.

– Успокоилась? – с издевкой спросил Адам, но злобы в голосе не было. – Идем, – разворачивал он свой рождественский подарок из одеяла.

– Куда? – удивилась Эванс и опасливо посмотрела на него, окинув взглядом его полностью голое тело. По ее виду костюм для прогулок Эванс не устраивал, но и критиковать она его не стала.

– В душ, – многозначительно улыбнулся он ей, а Эванс вздохнула и покачала головой.

– Что не так? – нахмурился Адам, перебирая в голове, что, собственно, с ним да еще в таком виде может быть не так, когда все именно так и никак иначе и быть не может.

– Не ругайте себя слишком уж сильно, сэр, – как-то сочувственно сказала она. – Вы не виноваты, что у всей вашей семьи потомственный топографический кретинизм.

Эванс выскользнула из-под одеяла и исчезла за дверью, давая Ларссону осмыслить ее слова и осмотреться. Оторвав взгляд от девушки, исчезнувшей из виду, Адам повертел головой по сторонам и с ужасом осознал, что сидел на кровати в комнате брата. Шторы на окнах были плотно завешены, и в стенах спальни царил полумрак, так что немудрено, что ночью Адам принял эту комнату за свою. Он помнил, как накануне вечером шел по коридору от детской к своей спальне, затем что-то вспомнил, развернул, затем решил, что отложит это до утра, и развернулся назад, пройдя по коридору дальше положенного. В итоге он заплутался в пяти дверях и выбрал не ту, что нужно.

– Да как так-то? – сокрушался он, зарываясь пальцами в волосы, когда спустил ноги с кровати и наступил точно на разбросанные вокруг вещи его и Эванс.

Выходит, это он не прав. Спальней ошиблась не Эванс. Она пришла точно по адресу, где ее уже и поджидал паук, оплетавший жертву руками паучьими лапами.

– Как так-то! – уже не спрашивал, а скорее восклицал он, собирая вещи с пола.

В ванной зашумела вода, и грешным делом Адам уже решил, что никто и не заметит, если он потихоньку проберется за дверь. Эванс никому не скажет, а если и скажет, то никто не поверит. Морган же не поверил без доказательств. Он уже взялся за ручку и потянул дверь на себя, как голую спину обдало сквозняком.

– Матерь Божья, срамоту-то прикройте! – полетели с пола в него спортивные штаны, которые Адам поймал на лету.

– Черт, миссис Престон! – зашипел он на экономку и плотнее прикрыл дверь в ванную.

– Что, миссис Престон? Кот из дома – мышки в пляс, да? – стыдила его женщина. – Одевайтесь шустрее и вон из спальни! – отчитывала его женщина.

– Клодия, я сам в состоянии… – Адам натягивал на себя штаны, пока экономка очень быстро стягивала постельное белье, бросая его на пол, чтобы заменить новым.

– Адам, я не о твоем целомудрии пекусь, – пригрозила она пальцем. – В других обстоятельствах занимайтесь чем хотите, где хотите, а сейчас вон из спальни брата и побыстрее, – очень серьезно сообщила она, со скоростью бегущего гепарда перестилая постель. – Ну? Чего застыл? За ручку отвести, или будем ждать очередного скандала? – кивнула она на приоткрытую дверь, и, судя по крикам Софии, один из скандалов уже был в самом разгаре.

– Ох, ты ж черт, – Адам бросился собирать с пола свою одежду.

– Легок на помине, – согласилась миссис Престон.

– Спасибо, Клодия, ты чудо, – бросил он на ходу, выбегая из спальни брата в сторону своей, и прокрался по коридору перед приближающимися криками матери, раздававшимися на лестнице.

Правда, которой не было.

В бурлящем и стремительном потоке жизни, вырывающимся неисчерпаемыми истоками из прошлого в настоящее, ничто не стоит на месте. Жизнь прокладывает тернистый путь переплетением тысячей человеческих судеб, сливающихся в единую окружающую нас реальность, стремительно набирающую ход и не останавливающуюся ни на секунду. Она движется только вперед сквозь нить времени от узелка к узелку связанных с датами событий, на ходу теряет намертво прибитые к берегу оборванные судьбы и вовлекает новые в бесконечную гонку без конца и начала. И мы подчиняемся ей. Стремимся вперед, сами до конца не понимая, чего же в итоге хотели и что обрели, обогнав на повороте кого-то другого. Порой окружающий поток прозрачен и чист, как горный родник, а иногда, ударяя со всей силы о дно, поднимает мелкие песчинки, кружа их в водовороте и не отпуская, сталкивает и роняет в самую глубокую впадину, куда те падают замертво и уже не могут подняться, придавленные сверху и притянутые к земле.

После смерти Пирса Салли набраться до потери сознания казалось единственным вариантом, чтобы не повторить его участи и не шагнуть прямиком с края крыши. Среди коллег его мало, кто его осуждал, многие были с ним солидарны. Комиссар Морган решил прогнать сотрудников через штатного психолога, но большинство заключили, что с рюмкой в руках они сами себе и психологи, и философы, и знатоки чужих душ и сердец получше прочих. На это Морган не нашел, что ответить, да и сам был не против такого способа снятия стресса, лишь бы обошлось без отягощающих последствий. После так и несостоявшегося тренинга, где всем следовало встать в круг и обняться, копы дружной и шумной компанией из употребляющих, читай почти всех, за исключением беременных и зашитых, в конце рабочего дня отправились в бар на Шестнадцатой Авеню.

Подтягиваться начали еще засветло. Начали с тех, кто в отпусках и на выходных. Позже подошли и оттарабанившие целый день в патруле, к позднему вечеру явились и следаки, быстро сравнявшиеся по кондиции с остальными из-за принятия доз алкоголя на голодный желудок. О последствиях те, конечно, знали, но как полагается, благополучно забили, решив дружно посожалеть о них завтра.

Детектив Маркес набралась уже довольно прилично, обмывая новый пост Вальц и поминая ее предшественника, что, увы, не с ними. Коповский бар возле моста Первопоселенцев чужаки обходили стороной, но атмосфера в нем была развязная, шальная, со смесью скорби и радости, пороха и сигарет, детского питания от новобранцев и бабушкиного шкафа от старожил. Здесь помнили, что перед смертью все равны, как и перед законом, который здесь все и каждый поклялись чтить и защищать, принося присягу. Нелегкое бремя. Многих оно ломало. И не чокаясь, поминая Салли и прочих, пир чудился всем будто бы на костях и никак иначе.

Но жизнь продолжается, и следовало об этом помнить. Иначе пройдет стороной, и даже не заметишь. Годы убегут по крупинкам, отмеряющих время в песочных часах, и оглянувшись назад, ты понимаешь, что не оставил после себя ничего. Что провел всю жизнь в ожидании, пока твое будущее не стало твоим настоящим. Жизнь, не сбавляя хода, течёт себе дальше, как алкоголь из бутылки в рюмку, из рюмки в горло, попадает в кровоток, промыв кишки, и начинает турне по организму, постепенно отключая тормоза. Разговоры становятся громче, речь медленнее, а перспектива неминуемой гибели чудится далекой и туманной.

Среди посетителей бара отдел Моргана опять сидел особняком. Ненамеренно, а скорее по привычке. Закари что-то рассказывал кому-то о дочерях, Уэст сальным взглядом провожал проходивших мимо девчонок из архива, а Маркес опрокидывала очередной стакан с четким желанием напиться и аккумулировала алкоголь, будто не в себя, стакан за стаканом. К сожалению, стаж работы в полиции у нее был большой и примерно равен ее стажу пьющего в больших дозах человека. Что не говори, метод снятия стресса все же был безотказный и действенный. Был, конечно, еще один, но Маркес среди служивых коллег точно ничего не светит. И тут, словно гром среди ясного неба, шелест унесенной ветром листвы, едва касаясь уха и сразу же ударяя в голову сильнее текилы:

– Привет, красавица, – кто-то неожиданно подсел к ней и придвинул соседний стул, прочертив им по полу и прижимаясь плечом со спины.

Неожиданность и правда была приятной. Маркес в кругу знакомых и коллег и, уж если захочется, вряд ли она сможет кого-то склеить, а здесь зверь прибежал на ловца. Отличная возможность напомнить себе, что жизнь продолжается, и грех эту возможность не использовать.

– Ну, при… – повернулась она к зазывавшему мужчине, и слова застыли в горле, стоило взглянуть в лицо человека, шепнувшего приветствие ей на ухо.

Теперь ей захотелось закричать во все горло, но вряд ли она успеет это сделать. Остается только бежать в ужасе, но тело словно оцепенело. Анна не может издать ни звука, без тени сомнения определив, кто рядом с ней. Он здесь. Полуволк в овечьей шкуре, обнаглевший настолько, что явился на псарню вместо овчарни, при этом и глазом не повел.

– Шшш, Анна, мы же не будем раскрывать мое инкогнито? – обратился к ней на ухо молодой мужчина и ласково улыбнулся, погладив Маркес длинными изящными пальцами по щеке, а затем нежно коснувшись ее подбородка.

Если вначале казалось, что кожа от его прикосновений горела, то теперь Анна чувствовала, как та отхлынула от лица, что сделало девушку неестественно бледной. Это не укрылось и от него, и, опасаясь больше за свое инкогнито, чем о самочувствии Анны, молодой человек все с той же с милой улыбкой и теплым взглядом вкладывает ее руку в свою и поднимает Маркес за собой со стула.

– Детектив Маркес, выйдем на свежий воздух, поболтаем, – и мужчина шептал ей на ухо, аккуратно обнимая ее за плечо. – Анна, я не кусаюсь, если ты не попросишь, – вежливо потянул ее за руку, все еще приветливо улыбаясь, но теперь уже со странным предостерегающим блеском в глазах. – Анна, идем, – шелестело где-то на краю сознания, и она готова была бежать. – Анна, – вроде бы и вежливо звал он ее, но в голосе чувствовался нажим. Ее ноги теперь подчинялись только его воле, ее разум внимал только его словам: – Идем.

Маркес покорно плелась за ним. Они вышли через заднюю дверь бара в пустой переулок, в который Анна ступила, попрощавшись с жизнью и на трясущихся ногах, не смея ослушаться. Оставшись наедине, похититель быстро отпустил жертву, убрав руки от ее тела, и встал в приемлемой близости, не нарушая ничьей зоны комфорта.

– Кто из твоих коллег адекватно взаимодействует с Лиамелем? – оставшись без свидетелей, говорил он холодно и отчужденно. Больше не было слышно шелестевших листьев по промерзшей земле. Никакого чарующего голоса и затуманенного сознания. Сейчас киллер говорил, слово орудовал заточенным лезвием: быстро, остро, взмах и слова уже не вернуть.

– Уэст, – коротко и без промедления отвечала Маркес, но он усомнился в ее словах и скептически хмыкнул, искоса бросив недоверчивый взгляд.

– Я думал, это будет Фрэнк, но вам виднее, – покачал он головой, но спорить не стал. – Звони ему и вымани сюда под предлогом, – в приказном тоне не было какого-либо намека на отказ со стороны Маркес.

– Фрэнк хороший коп, но порой не улавливает… многого, – словно отчитывалась детектив Маркес, оправдывая сержанта Закари, и, конечно же, умолчала о дочерях Фрэнка и отсутствии семьи у Коннора.

– Вам виднее, детектив, – отмахнулся ее похититель, в гнетущем нетерпении расхаживающий по переулку. – Звоните Уэсту, нам есть что обсудить, – скомандовал он, и Анна взяла в руки телефон, набрав номер Уэста, но на другом конце ей были не рады.

– Чего тебе? – рыкнул Уэст в трубку, разрывая динамик недовольным голосом, и на фоне послышался девичий смех и какое-то невнятное мурлыканье.

– Слушай, тут такое дело, – мялась Анна под пристальным взглядом арсенопиритовых глаз, пристально следивших за ней. – Я тут склеила кое-кого, – залепетала она, и брови мужчины поползли вверх, а взгляд превратился в заинтересованный. – У тебя есть резинка? – после этих слов Маркес мужчина остановился так резко, что его немного повело, но на ногах он устоял.

– Пять сек, бегу, – отрапортовал Лис, для которого помочь коллеге – честь для копа, а помочь другу в таком деле – первостепенное дело чести для Коннора Уэста.

– Анна? – негодующе спросил стоявший рядом мужчина, но та лишь пожала плечами и отвернулась в сторону двери.

И не успели все смятения между Маркес и ее похитителем улечься, как Уэст выскочил в переулок с заготовленным презервативом в вытянутой руке.

– Вот держи, надеюсь, не помешал, – запыхался Уэст, а Маркес застыла перед ним и не брала из рук конверт с фольгой.

– Ты чего? – уставился на нее Коннор, но Анна не сдвинулась с места.

– На, говорю, – Уэст взял ее руку и вложил в нее упакованный презерватив.

Анна лишь смиренно опустила глаза, а за спиной Уэста раздалось:

– Здравствуйте, детектив Уэст, – тихим шелестом осенних листьев прошуршало за спиной Коннора, и он оторопел.

Нет сомнения, что Уэст помнил этот голос. Вряд ли он его когда-нибудь вообще забудет. Коннор моментально потянулся к оружию и направил его на противника, но после нескольких отработанных ударов детектив особого отдела лежал на асфальте обезоружен, а киллер сжимает его пистолет, стоя над ним.

– Простите, профессиональная привычка, – переложив ствол Уэста в левую руку, Норзер по-галльски пожал плечами и протянул правую Уэсту, помогая подняться.

– Я знаю, кто ты! – Уэст, ожидаемо, не принял помощи от киллера, едва не убившего его. – Ты – Атлас Эванс, и это ты, ублюдок, чуть не прирезал меня! – поднявшись на ноги, Коннор, не стесняясь, задрал выдернутую из брюк рубашку, оголяя исполосованный шрамами торс, и продемонстрировал увечья, оставленные когда-то Норзером на память о встрече.

– Не принимайте на свой счет, детектив, это просто работа, которую я выполнял, – без тени сожаления сказал Эванс. – Вы, кстати, пятно на моей репутации, – и вот теперь сожаление было отчетливо слышно, когда он заговорил, указывая на шрамы Коннора.

– По-твоему, это смешно, ублюдок? – возмутился Уэст, несмотря на полную безоружность перед профессиональным наемником.

– Я рожден в законном браке, и нет, это не смешно. Скорее иронично, – поправил его киллер. – Как грязный коп, так мертв с первого удара, а вы вот выжили… – Эванс не продолжал и склонил голову на бок, предлагая Уэсту самому закончить мысль.

– Маркес, как это понимать? – требовал объяснений рассвирепевший напарник.

– Уэст, выслушай его, – Анна попыталась его утихомирить, но все в пустую. Глаза Коннора налились кровью. Он требовал объяснений от нее прямо сейчас и ждать не хотел ни минуты, в чем сложно было его осудить.

– Маркес! – орал Уэст во всю глотку.

Эванс поморщился от крика, заставившего Маркес вздрогнуть и вжать голову в плечи.

– Я говорил тебе, что лучше звонить Фрэнку, – язвительно отметил Атлас и повернулся к Уэсту спиной, показывая, что разговор с ним окончен.

– Ты спросил, кто лучше общается с младшим Ларссоном, ты не говорил, с кем тебе будет комфортнее общаться, – третировала его Анна, четко исполнившая указание и никак его не нарушившая.

Эванс задумался, остановившись, а затем пробормотав:

– Да похер, – отмахнулся он от бабского трепа.

– Шовинистическая свинья, – пробубнила Анна.

– Так и есть, – согласился Атлас, ехидно ухмыляясь, ведь быть честным для Эванса – дело чести. Вернувшись к одному незаконченному делу, Атлас протянул ему табельное, держа за ствол. – Надеюсь, Анна сделала верный выбор, детектив Уэст.

Стоило прикладу лечь в руку Коннора, как тот направил его на Эванса без малейшего промедления.

– Руки за голову, лицом вниз, – четко и уверенно скомандовал вновь вооруженный детектив.

– Сколько вы выпили, детектив? – неожиданно спросил у него Атлас. – Мне просто интересно, на какой степени опьянения я могу сделать так, – за словами снова последовала пара ударов, и ствол оказался в руках киллера. Уэст лишь растерянно вертел головой, не удержавшись на ногах.

– Вставайте, детектив Уэст, у нас много работы, нечего прохлаждаться, – Эванс опять протянул ему руку, но тот опять ее не взял.

– Какого хрена, – встал с колен и спросил Коннор.

– Большого и лысого, – огрызнулся Атлас. – Он поэтому нашел общий язык с моим зятем? – уточнил он у Анны, а та посматривала на Коннора теперь уже с недоверием, а вот доводы Эванса казались ей логичными.

– И так, господа, у нас много работы, и, Уэст, ты серьезно? – на этот раз при попытке задержания Эванс заломил ему руки и ударил лицом о стену. – Все, на хрен, Маркес! Звони Фрэнку, – взбесился киллер.

– Нет, стой, я понял, – Коннор применительно поднял руки вверх. В какой-то момент ему стал понятен выбор Анны. Не то, чтобы ему стало от этого легче, но ведь и, правда, его и Маркес никто не ждал дома, в отличии от Фрэнка. Невелика жертва, если ему нужно просто выслушать слова киллера.

– И так, сроки у нас ограничены, – четко и лаконично начал Эванс. – Досрочные выборы меньше, почти через месяц. Нам нужно стабилизировать ситуацию в городе, чтобы они прошли без сучка и задоринки, настаивал он.

– Он это сейчас серьезно? – Уэст решил, что точно допился, и на всякий случай осведомился у Анны, а та только пожала плечами.

– Я всегда говорю серьезно, – успокоил его Эванс.

– И что же нужно сделать, чтобы выборы состоялись? – скептически спросила Маркес.

– Нужно отыскать Джей Ронье, – уверенно сказал он, но детективы только прыснули от его слов.

– Ты уж прости, но забудь об этом, тебе ее не видать, –  на этот раз Маркес смело выступила первой перед шовинистической свиньей, владеющей ножом и гипнозом в равной степени неплохо.

– Это еще почему? – Эванс хмурился и, не понимая причины, по которой женщина смела ему перечить, начинал потихоньку злиться. – Моя жена пропала, и я имею право знать, что с ней, – загадочно заговорил Атлас. – Или мне подать заявление об исчезновении по форме? А? Детектив Маркес? – киллер приблизился к ней и спрашивал, нависая так близко, что Маркес слышала его дыхание и чувствовала его щекой.

Анна затаилась, словно кролик перед ударом, и не смела пошевелиться, сжавшись от его взгляда. Как ни крути, но и в трезвости ее и Уэста Эванс сильнее их обоих вместе взятых, а она и Коннор сейчас далеко не твердо стоят на ногах.

– Может потому, что ты псих и убийца? Как тебе такое, сукин ты сын, – желчно выплюнул Уэст.

– Весомый аргумент, – согласился Эванс, кивая, – но я никогда не желал причинить Джей вреда, – и нахмурился, что сделало его лицо немного ребяческим и смотрелось это очень странно. – И воздержитесь от грязных высказываний в сторону моей матери, детектив Уэст, она же о вас такого не говорит, – обиженно огрызнулся он.

– Так у нее и спроси, где твоя жена, после пожара в лечебнице они сбежали вместе, – напомнил ему Коннор, что по милости Атласа его жена и мать чуть не отправились на тот свет.

– Я спрашивал, она не говорит, – Эванс удивил копов своей практически детской непосредственностью.

Маркес насторожилась и посмотрела на него. Взрослый человек разговаривал в манере подростка, что выдавало его отклонения в психике, незаметное при первом живом общении.

– Странно, с чего бы это? – издевался над ним Уэст, который хоть еще и не осознал странности Атласа, но буквально почуял, что что-то не так с его собеседником.

– Не знаю, – Эванс лишь пожал плечами. – Может потому, что я псих и убийца, а? Детектив? – Атлас быстро сменил тон в разговоре на дружелюбный, но с ноткой фальши.

– Эванс, ты пытался убить жену и мать, как свидетелей, которые знают тебя в лицо, – пока что одной Маркес удавалось сохранять спокойствие, в то время как мужчины сверлили друг друга недовольными взглядами и едва ли не рыли асфальт по примеру бывших копытом и вставших на дыбы ретивых жеребцов.

– Правда? Скажите мне, детектив Маркес, где на месте пожара найдены тела с ножевыми, м? Что из сгоревшей лечебницы – работа киллера? – вопрошал он. – Я спас мать и жену! Говорю же, я никогда не желал Джей зла, не ее вина, что она стала… – Эванс прервался, болезненно скривившись, – такой, – поникнув, вздохнул он. – Найдите Джей как можно скорее, я не прошу говорить мне о ее местонахождении, – Эванс четко понимал, что никто не выдаст ему Джей. Не с его репутацией. – Спрячьте ее, – попросил он.

– От кого? – удивился Уэст, переглянувшись с Маркес.

– От всех, – понизив голос, закончил Эванс. – Пока она жива, они не успокоятся, – предостерегал киллер. – Джей этого не заслужила, она всегда была доброй девушкой, – с теплотой, но почему-то в прошедшем времени говорил безжалостный убийца.

– С чего ты решил, что мы будем доверять тебе? – настал черед Маркес вставать в позу и выкручивать Эвансу яйца, как до этого он поступал с ней и Коннором.

– Ни с чего, – Эванс опять пожал плечами. – Давайте так, – перешел он от угроз к торговле. – После выборов я сдамся добровольно, – очень спокойно предложил он условия сделки со своей стороны. Заманчивые надо сказать, как ни крути. – В тюрьму меня не отправят, я же все-таки псих и убийца, – нервно хихикнул Норзер, а его лицо перекосила гримаса, напоминавшая больше последствие инсульта, чем человеческую эмоцию. – Фросткрика я не боюсь, – и спокойно отдал свою свободу  копам на откуп.

– Где гарантии, что ты не убьешь кого-то до выборов, – с недоверием отнеслась к этой идее Маркес. Киллер теперь хоть и не работает на Ронье, но во фрилансе может себе не отказывать.

– Да нет у вас никаких гарантий, – и здесь уже Эванс посмотрел на Маркес, как на полоумную. – У вас есть я и никем неуправляемый Хейз, что выбираете, господа полицейские? – киллер так закрутил тиски вокруг копов, что тем теперь не вывернуться, решая моральную дилемму.

– Сяду хоть сейчас, а вы будете гадать, что Хейз подожжет следующим или кого пустит на воздух, – рисуясь сам, Эванс обрисовывал перспективу копам. – Согласен, взвешенное решение, вы правы, – и с этим словами он протянул им обоим руки для ареста, но никто из копов не повелся на провокацию.

– De puta madre*, – сплюнув в сторону, взбесилась Анна и развернулась, уходя из переулка прочь.

– Детектив Маркес, куда же вы? – окликнул ее Эванс.

– Vete a la polla!** – громко и отчетливо крикнула женщина и, уходя, продемонстрировала мужчинам средний палец через плечо.

– Благодарю, но я не гей! – Атлас довольно ухмылялся и провожал взглядом женщину, матерившуюся на весь переулок на смеси испанского и английского. Звучало громко и с душой, а большая часть слов была по душу Эванса.

– Меня тебе так просто не убедить, – Уэст хоть и не очень твердо стоял на ногах, но зато позиция относительно предложения Эванса у него была менее лояльная, чем у Маркес.

– Так у меня есть, что и тебе предложить, – загадочно заговорил киллер, посылая голосом дурманящую волну в сторону Уэста. – Я могу сделать кое-что для тебя, – чем больше говорил Эванс, тем сильнее реальность перед глазами Коннора начинало плыть. – Только для тебя, Уэст, в уплату старого долга, – мир вокруг детектива вмиг завертелся, к горлу подступила тошнота, но, сглотнув ее, Коннор почувствовал странный мышьяковый привкус. – Я избавлю тебя от Формана, – этот голос обволакивал ватным одеялом.

Уэст потерял равновесие и пошатнулся, но чьи-то руки подхватили его и осторожно прислонили спиной к стене. Он все пытался отдышаться, но чем глубже вдыхал, тем сильнее ощущал, как мышьяковая пыль забивает воздухоносные пути.

– Не переживайте, я не позволю вам взять грех на душу и согласиться, детектив Уэст, – Эванс все еще говорил с ним, пока Коннор сползал спиной по голому кирпичу у задней двери бара. – Этого разговора никогда не было, – Атлас опустился рядом с копом, присев напротив него. – Вы не вспомните меня, только то, как Анна позвала вас сюда, а затем вам стало дурно, и вы отключились, – приговаривал киллер.

Коннор все слышал, все чувствовал, но не мог возразить, да что уж там, он даже не мог пошевелиться. Собрав силы и промычав что-то невнятно, Уэст попытался встать, но сила тяготения тут же вернула его назад, и Уэст приложился затылком о кирпичную стену.

– Вам нужно всего лишь найти Джей Ронье, – Эванс погладил его по щеке, указательным пальцем, обводя контур его лица, – и сказать об этом Лиамелю.

От его прикосновений стало мерзко. Уэст попытался поднять отяжелевшие веки и отвернуть голову, но все глубже проваливался в забвение.

– Когда вы ее найдете, я избавлю вас от Формана, и ваша женщина снова вернется к вам, вы же этого хотите? Я верну вам Миру Либерсон в обмен на Джей Ронье, Коннор, только найдите ее, – слышал Уэст возле своего уха в промежутках, когда ему удавалось зацепиться за край сознания.

– Сейчас вы заснете, и проснетесь, когда хлопнет эта дверь, – казалось, слова, пропитанные мышьяковой пылью, попадают сразу в мозг Уэста. – Рад был повидаться, детектив, хоть вы этого опять не вспомните, – с горькой усмешкой попрощался с ним Северный Ветер, и сознание Уэста окончательно соскользнула во всепоглощающую пустоту.

***

– Детектив Маркес! – громкий возглас где-то вдалеке. – Давайте, я вас провожу, по улицам разгуливают психи! – уже едва различил Уэст, а может быть ему это начинало мерещиться.

Совсем рядом громко хлопнула тяжелая дверь. Переулок сразу же заполнился гулом голосов, топотом и табачным дымом. Голос звенел в голове, будто кто-то говорил прямо рядом с Уэстом, но вокруг никого не было, кроме знакомых офицеров, вышедших на перекур. Маркес тоже исчезла из поля зрения, наверное, так и ушла с тем парнем, которого склеила в баре. Этот отрывок вечера Уэст помнил смутно. Голова была тяжелая словно после короткого сна, так еще и затылок ломило от боли. Видимо, он уже знатно набрался и поскользнулся, когда шел назад в бар.

Он довольно быстро пришел в себя и поднялся на ноги, опираясь на стену. Провалы в памяти были точным признаком, что на сегодня ему достаточно, и, намереваясь хорошенько выспаться, Коннор отправился домой. Всю дорогу до дома он был зациклен на какой-то мысли, но самое удивительное, что он не мог ее вспомнить, и это было еще одним подтверждением в необходимости здорового и крепкого сна.

Уэст переступил порог дома, уже едва волоча ноги от усталости. В квартире, как и всегда, было темно, пусто и одиноко. У него не было даже кота, которого можно было бы выпускать на прогулки из окна на пожарную лестницу. «И зачем мне две спальни?» – подумал Коннор уже не в первый раз, осматривая занимаемое жилое помещение. Одну из комнат он давно оборудовал под «кабинет», заставленный кучей коробок с документами по нераскрытым делам, пустыми пачками сигарет и бутылок от выпивки. Рабочий стол был завален книгами по криминалистике и судебным процессам, а местных пауков можно было считать за полноценных домашних животных.

Пройдя к кухне и не включая свет, Уэст застыл на середине шага. Рука сама собой легла на рукоять табельного при глубоком вдохе. По квартире разносился запах дорогих сигарет. Терпкий, глубокий аромат, будоражащий кровь предвкушением. Такие сигареты Коннор курил очень редко, и покупал их по великим праздникам, которых не было уже достаточно долгий период его жизни, и этот запах был ему очень хорошо знаком. Уэст медленно направился вглубь квартиры, направляя перед собой ствол табельного. За закрытой дверью его «кабинета» горел свет от настольной лампы, слышался тихий шорох перелистываемых страниц и одежды, глубокое дыхание курившего человека. Осторожно приоткрывая дверь и ожидая нападения незваного гостя, Коннор услышал звон стакана о крышку лакированного стола и понял, что обнаружен.

– Смелее, Лис. Я уже заждался тебя в этом клоповнике, – раздался до боли знакомый голос.

С облегчением выдохнув, Уэст открыл дверь шире, не опуская пистолет, и встретился взглядом с парой темно-зеленых глаз осунувшегося и потрепанного блондина, который сидел в кресле и курил, стряхивая пепел в пустую бутылку от джина.

– Какого хрена ты здесь забыл, Ларссон? – раздражению Уэста не было предела. «Что не так с этой семейкой?» – в очередной раз спросил он себя. – Что ты себе позволяешь, Лиам? Ты вломился в дом к копу! Тебе жить надоело? – Уэст бы прострелил ему что-нибудь, если бы стрелок Романо не опередил его.

Теперь стараниями Дона Альберто бледный, с запавшими глазами, отросшей щетиной и такими же отвратительными манерами, как и раньше, Лиамель Ларссон сидел у Коннора в квартире, хозяйничая, как в собственном доме.

– Взлом и проникновение является уголовным преступлением, предусматривающим тюремный, детектив Уэст, – оскалился Ларссон, размазывая пепел по дну пепельницы и расталкивая соседние окурки, – можете стрелять на поражение, – добавил он тише и посмотрел на Коннора исподлобья.

Закончив обмен любезностями, освоившийся гость и хозяин, мявшийся на пороге, переглянулись, оставляя конфликт из-за взлома позади. Уэст опустил оружие, пряча его в кобуру, прошел к столу и выдернул сигарету из пачки Лиама, валявшейся поверх пыльных журналов. Несколько из них были раскрыты, страницы заломлены, и на столе оказалась включенной настольная лампа. Видимо, Лиам читал в ожидании возвращения Уэста, хоть выставленный рядом стакан и бутыль спиртного опять формировала образ шального и разгульного придурка, неспособного держать себя в руках даже на пороге собственной смерти. Наверное, Коннор бы поверил, если бы не знал, что за фрукт Лиамель Ларссон.

– Вопрос прежний. Жить надоело? Ты почему не в больнице? – прикурив, Коннор шире приоткрыл фрамугу за спиной Лиама, пуская холодный и свежий воздух внутрь квартиры.

– Соскучился по тебе, – ехидно улыбнулся Лиам и продолжал сверлить Уэста взглядом темно-зеленых глаз, в которых появились знакомые яркие всполохи. – А ты мне не рад? – и он обиженно надул губы, скуксившись, как ребенок.

Лиам протянул руку к Уэсту и притянул его к себе за край выправленной из брюк рубашки. Провокация чистой воды. Уэст на нее не повелся, глазом не моргнув. Позволил инфантильному придурку подтащить себя ближе и сел на край стола рядом с ним. Лиам тут же воспользовался ситуацией и пододвинулся почти вплотную, поставив свои ноги по обе стороны от ног Уэста и чуть задевая его коленями. Провокация следующего уровня – тактильный контакт, но и этим Коннора тоже не проймешь. Сам пользуется этими приемчиками, очаровывая девок и вербуя их в армию собственных информаторов.

– Ты мог позвонить, я бы приехал, не обязательно сбегать из больницы, – очень холодно и с осуждением отвечает он Ларссону, на что Лиам только сильнее хмурится и придвигается ближе.

Взгляд темно-зеленых глаз потускнел на глазах, стоило Лиаму отметить, что Уэст на этот раз не собирается ни размазывать его по стенке за двусмысленное поведение, ни отвечать на него взаимностью. Вид у Ларссона сделался мрачный и немного сконфуженный. Конечно, нельзя было не отметить, что с возрастом черты семейного сходства с отцом и братом проявлялись ярче. За время, проведенное в больнице, Лиам стал намного худее, чем раньше, но черты и голос приобрели некую жестокость, раньше которой не наблюдалось. Коннор мог бы сказать, что Лиаму это очень даже шло, но это не его дело.

– Хм, вдруг я хотел тебя увидеть? – заискивающе спрашивал Лиамель, намеренно не замечая холодности и нарочитой грубости в словах Уэста.

Заглядывая точно в глаза Уэсту, Лиам положил подбородок на пряжку его ремня, а руки разместил на крышке стола по бокам от Коннора. Заняв новую позицию, Ларссон ждал ответа на свои действия, провоцируя Уэста на прямой ответ.

Провокация пошла по восходящей и давила на чувство вины напоминанием, как нам было хорошо вместе. Блестящая игра, браво, Лиамель! Сработало бы, если бы Уэст не знал со стопроцентной уверенностью, что это элементарная манипуляция сознания со стороны Лиама. Мастерская и обкатанная, но всего лишь манипуляция, не более. В этом Коннор был уверен. Ли же пошел дальше, закрыв глаза и опустив лицо, прижался носом к животу Уэста, глубоко вдыхая.

«Сука, врезать бы», – подумал Уэст, и сразу же пожалел, что нельзя. Если Ларссон подохнет у него в квартире, все вокруг подумают, что у них и, правда, что-то было. Все просчитал белобрысый сученыш, и Коннор его пощадил.

– Ларссон, – позвал его Уэст, когда этот спектакль одного актера начал заходить уже слишком далеко. – Мне, безусловно, льстит твое внимание, но ты не в моем вкусе, – отшивает быстро и резко, как отрывает пластырь с больного места.

Коннор был готов к любой реакции капризного засранца: от истерики до слез, но дальнейшее удивило его намного сильнее. Все еще уткнувшись ему носом Уэсту под ребра, Ларссон низко и раскатисто захохотал. Он продолжал это делать, пока его смех не перешел в кашель. На этом месте Уэст не на шутку перепугался за его состояние.

– Ларссон? – переполошенный Коннор оторвал его от себя за плечи и с испугом посмотрел ему в лицо, сжимая его в ладонях, но, кроме улыбки и озорного блеска в глазах, ничего на нем не увидел.

– Пусть сегодня это будет так, Уэст, если так тебе будет спокойнее, – снисходительно заговорил он. – Я ничего не имею против, правда, – закивал Ли и положил свои ладони поверх рук Уэста. – Скажи мне, когда решишь перестать играть в недотрогу, а я спать, утром мне нужно поговорить с женой, – проговорил он преисполненный спокойствия и неторопливо поднялся из кресла, ковыляя в сторону спальни Уэста.

– Какого хера это значит, Ларссон? – напрягся Уэст, заметив, как Лиам сбросил пальто, накинутое поверх формы для медперсонала. Сразу стало понятно, как ему удалось улизнуть из больницы.

– Ты знаешь, Уэст! – крикнул Лиам, подобно стриптизерам раздеваясь на ходу. – Но если ты не знаешь, то и я ничего не видел и не слышал, – нагло скинув форменные брюки, Лиам залез под одеяло на постель Коннора.

– Объяснись? – прогремел Уэст, врываясь в спальню.

– Коннор, – Лиам оторвал голову от подушки и с прищуром посмотрел на него. – Джентльмены не обсуждают своих побед, – отчитал он его, цокнув языком. – Будешь ложиться – погаси свет и поставь будильник, мне утром ехать к жене, – Лиам накрылся одеялом с головой, показывая тем самым, что разговор окончен.

– Твою мать, твою мать, твою мать! – проорал Уэст, вылетая из комнаты в ванную.

– Вот-вот, слово в слово! – прикрикнул Лиам, на что Уэст громко и раздраженно хлопнул дверью. – Опять, – недовольно пробубнил он.

Из ванной доносилась громкая ругань, звук разбитого стекла, сменившиеся шумом воды. Спустя долгие хождения по квартире под отборный мат и еще несколько разбитых вещей кровать в спальне все же скрипнула под весом ложившегося в нее человека.

– Ну, ты и скотина, – огрызнулся Уэст, повернувшись к Ларссону спиной.

К сожалению, во второй спальне кровати не было, а на диване в гостиной мог разместиться разве что подросток, ну или жена Лиама. Все еще грезя о крепком и здоровом сне, Уэст все же лег на свою законную собственность, игнорируя на ней нежелательные элементы.

– Мне ответить? – проговорил Лиамель в подушку, пребывая уже на грани сна.

– Заткнись лучше, – огрызнулся Уэст, и Ларссон не стал спорить. – Послушал тебя на свою голову! – продолжал ворчать он и услышал, что Лиам набрал воздуха для ответа.

Судя по шуму вдоха, ответ предполагался долгий и детальный.

– Молчи, ради бога! – остановил его Коннор, надеясь сохранить остатки своего здравомыслия, державшиеся на сплошном отрицании, судя по всему, ненадолго. И когда остатки здравомыслия покинули его на грани сна, Уэст выдавил:

– Черт меня дернул связаться с женатым, – высказал он нервно хихикнув, и услышал такой же сдавленный смешок в ответ.

– Я не хотел тебя расстраивать, – будто бы извиняясь, высказал Ларссон.

– Ты ожидал другой реакции? – и вот теперь Уэст искренне удивился.

– Честно? – Ли выдержал небольшую паузу. – Иначе меня бы здесь не было, – громко сглотнув, ответил он с плохо скрываемой обидой. – Доброй ночи, Уэст, извини за настойчивость, этого больше не повторится, – искренне проговорил Ларссон.

– Чего не повторится? – напрягся Коннор.

– Того, чего никогда не было, – Лиам все же уточнил и опять спрятался под одеялом с головой, услышав, как Уэст втягивает воздух и с тихим «сука» выпускает его из себя.

Примечание:

De puta madre* (испанский) – ох*ительно

Vete a la polla!** (испанский) –  иди на х*й

День Независимости.

В ее небольшой, невероятно сложной, но полностью упорядоченной Вселенной все было просчитано до мелочей. Малейшие отклонения этих самых мелочей от нормы тоже были просчитаны. Все в жизни мисс Эванс было на местах и при деле: у нее была работа, которую следовало своевременно выполнять; семья, которой необходимо уделять время; долг, о котором нужно ежеминутно помнить. Все максимально рационализировано, сведено до простейших алгоритмов,  выверено по несколько раз и апробировано на практике. И вдруг система дает сбой. Клинит и коротит, врубая аварийные системы по их назначению. Виной всему гигантских размеров просчет, незамеченный еще на этапе составления всего этого жизнеустройства, прямо на стадии котлована, в который еще не начали заливать свежий бетон. Где-то что-то и когда-то она, конечно же, слышала и подозревала о возможном наличии дефекта, но если убедить себя, что ты ошибаешься, жить будет намного проще, чем изначально признать нерешаемую проблему, которая позже выйдет тебе боком.

И опять все по старому сценарию: сбежать от проблемы кажется наилучшим решением, поскольку иногда иного попросту нет. Как ее угораздило вляпаться, пропустить мимо себя самое важно и не заметить, мисс Эванс и предположить не могла. В какой отрезок времени ее высокомерный и циничный босс окончательно отпустил свою паранойю в свободное плавание, в котором та по-тихому задушила подушкой зачатки его человечности и окончательно превратила в безжалостное и беспощадное, как китайское поле чудес, существо? В какой момент времени Сир Безупречный довел свою манию контроля до желания абсолютного и слепого подчинения, причем в ход у него шли любые методы и средства. Напугать до полусмерти – легко, превратить в отбивную – пожалуйста, обольстить до полного размягчения лобной доли – в этой жизни нет ничего проще. Самое страшное, что он оказался прав. От обиды на корне языка стоял стойкий вкус желчи, а в теле еще отдавались отголоски восхитительных ощущений, подаренных недавней близостью. Его близостью – аспида, что сжимал вокруг нее кольца, свитые чешуйчатым телом, и травил ее дурманящим ядом.

Фиаско горькое на вкус. У него привкус меди от источаемого аспидом яда и пепла, оставшегося на его губах после ночных перекуров. Хотелось бы стереть последний час жизни из памяти, да уже не выйдет. Оставалось надеяться, что поцелуй с запредельной концентрацией купороса окончательно не вытравил остатки разума. Видимо, что-то рациональное в ее голове еще осталось, раз верить в его искренность она себе не позволила. Кто угодно, только не человек, использовавший людей как солевые батарейки, и с легкостью подбиравший замену уже выжатым досуха.

За семь лет знакомства, постоянных противостояний, провокаций и блефа ни разу еще их общение не оказывалось столь близко к открытой конфронтации при полной видимости обратного, по крайней мере, в глазах Адама. У Мии не было сомнений, что он ни на мгновение не сомневался в собственной неотразимости, как, в общем-то, делал это всегда. Правда, еще он всегда открыто демонстрировал пренебрежительное отношение к ней, не упускал возможности задеть, ткнуть носом в ошибки, а порой и не брезговал публичными высказываниями с ярким негативным окрасом, но лучшее враг хорошего, и даже совершенство – совершенствуется. С годами его методы стали тоньше и расчетливее. Теперь в бочке меда практически невозможно почувствовать черпак дегтя, которым та была умело приправлена. Сир Безупречный в желании укрепить позиции для полного контроля не побрезговал замараться о безродную плебейку, лишь бы она и дальше смотрела ему в рот и не посмела возразить. Наверное, кресло в Конгрессе того стоит, раз он пошел на крайние меры. Что он на них способен, никто и никогда ни минуты не сомневался. Если только сам Адам и то – где-то в самом начале.

Глупо валить все со своей больной головы на его тоже не такую уж и здоровую, когда и сама виновата не меньше. Растерялась, как школьница, хотя здесь почти в точку. Её навыки гендерного взаимодействия как раз только пошли в старшие классы. На момент подходившего к концу третьего десятка возраста по паспорту опыт общения с мужчинами был у мисс Эванс скудным. Что она вообще знает, о том, как следует себя вести, кроме блефа в ответ на блеф, провокацию в ответ на провокацию. Вот именно. Ничего. Отзеркалить чужое поведение, чтобы никто и не заметил. Самое странное, что Ларссон и не заметил, а это немного пугало.