Анна Замосковная

Сокровище чародея

Месть – это блюдо, которое может отравить повара насмерть.

Глава 1. Воительница и чародей

Первым ощущением Беры была головная боль. Столь сильная, что падавший сквозь узорную решётку свет резал глаза.

«Какого драного чародея мне так хреново?.. – Бера уткнулась в шёлк пуховой подушки. Сладкий запах благовоний мучил чувствительное обоняние, и желудок зашёлся в болезненных спазмах. – Что же я так?..»

Вопрос, наконец, дошёл до затуманенного разума, и в памяти в мельчайших деталях вспыхнуло круглое лицо с бородкой, обрамлённое косичками светлых волос, голубые глаза, в которых Бера всегда черпала поддержку на тяжёлых тренировках и спорах со стражами. Лицо человека, который одобрял её дерзкое желание стать стражем…

Ёфур.

«Девушке не место среди стражей», – его насмешливый голос бил наотмашь, ломал всё внутри. Вчера. Он сказал это вчера.

Тошнота подкатила к горлу. Бера мучительно содрогнулась, ввинтила голову под подушку, зажала уши. Но в мыслях гремело:

«Ты для отряда – обуза».

Вчера, когда Бера ожидала от Ёфура обычной тренировочной разминки, он вдруг ударил по-настоящему. Меч, которым она не раз прикрывала в бою его спину, со звоном прокатился по полу. Клинок Ёфура застыл у шеи упавшей Беры. От ужаса и боли она не могла выдавить ни звука. А за плечом Ёфура, полулежа на скамейке, чародейка Амизи щурила густо обведённые чёрным глаза.

Бера попыталась не думать о том, как растерянно она переводила взгляд с холодно-презрительного лица Ёфура на смуглую Амизи, на её поганую улыбку одним уголком губ, говорившую: «Вот видишь, я была права».

– Тварь, как ты посмела втянуть в это Ёфура, – прошипела Бера. Гадкие слова из лексикона нижнего города роились на языке, жгли, рвались наружу.

Но вчера в тренировочном зале Бера не смогла их произнести.

Воспоминание обжигало, сводило с ума. Это было так унизительно, так постыдно!

«Дура! – Бера закусила простыню, заглушала рвущийся из груди крик подушкой. – Позволила себя так легко обезоружить, унизить! Глупая влюблённая дура!»

Ярость хлестала обнажённую Беру раскалёнными плетьми, выжигала внутренности и сердце.

«Будь проклят тот день, когда я поспорила с этой сучкой!»

Выплюнув изжёванный край простыни, Бера приподнялась на своей постели. Вчера она в полубеспамятстве ушла из Стражериума, так ничего и не сделав, сегодня её трясло от желания найти Амизи и вырвать ей волосы, расквасить её тонкий нос. Убить. И закопать на Пустоши. Вместе с Ёфуром!

Мысленно ругаясь, Бера стискивала уголки подушки. От ярости дёрнула их в сторону. Вены вздулись, засветились голубым. Затрещала ткань, выпуская мягкую набивку. Белые перья, щекоча соски и живот Беры, рассыпались по постели и крепкому мужскому заду.

Она тупо уставилась на упругие ягодицы.

Рядом с Берой, закрыв одеялом голову, лежал мужчина. Девичья кровать была ему коротка, поэтому ноги торчали в ажурном изножье. Бледные узкие стопы точно принадлежали не Ёфуру.

Но кому?

Бера лихорадочно оглядела постель и себя: ниже на простыне и на внутренних сторонах бёдер остались недвусмысленные следы близости с мужчиной.

На полу валялись два кубка, пустая тарелка. Огрызки фруктов были рассыпаны по плетёному саварскому ковру. Кресло опрокинуто, письменные принадлежности веером рассыпаны возле стола, словно их смели с него резким взмахом.

Наверное, так и было.

Сдерживая крик отчаяния и злости, Бера зажала рот ладонью.

«Нужно вспомнить. Самой. И вести себя соответственно: подумаешь, с кем не бывает. Конечно, со мной не бывает – точнее, не бывало».

Прижимая ладонь к горячему с похмелья лбу, Бера мысленно возблагодарила богов за то, что родители с её старшим братом уехали на смотрины, иначе её немедля обручили бы с этим неизвестным мужчиной.

Эта мысль вынудила Беру уставиться на стену, где вчера между стойками с мечами висели водяные часы. Теперь, опрокинутые, они не могли подсказать точное время. Моргнув, Бера посмотрела в окно, но по холодному освещению не поняла, это раннее утро или просто пасмурно.

Родители могли явиться с минуты на минуту, звон брачных цепей и бубнов уже зазвучал в раскалывающейся голове Беры, и это заставило её действовать.

Бера потянула одеяло с головы незнакомца. Тёмно-рыжие кудри, высвободившись, рассыпались по подушке. У Беры перехватило дыхание.

«Нет, только не он, нет-нет-нет!» – молилась она.

Вслед за растрёпанными кудрями показалась белёсая кромка кожи, у виска зачернённая размазанной обводкой глаз, острая скула, ухо с тонкими колечками пяти золотых серёжек.

Внутренности Беры падали в бездну, ей казалось, что она в кошмаре, разум отказывался принимать такую действительность, а отяжелевшая рука всё тянула одеяло, пока не обнажила чувственное, по-женски красивое лицо.

Закрытые глаза чародея Кнэфа были густо обведены чёрной краской по традиции его южной страны. Полные губы тоже казались очерченными. Матовая бледная кожа, как у холёных красавиц, выдавала примесь северной крови.

Сердце Беры выскакивало из груди: за Кнэфа родители станут сватать её с удвоенной силой, всё же принц. Пусть он в неофициальном изгнании, но царская кровь, честь и всё такое, и прощай свобода, прощай служба. У Беры дыбом вставали волосы.

Собираясь закричать «Убирайся!», она сдёрнула с Кнэфа одеяло и подавилась возгласом: на спине и плечах Кнэфа живого места не осталось из-за царапин, пересекавших церемониальные татуировки. Он словно с дикой кошкой подрался.

Эта мысль пробудила воспоминания.

«Дикая кошка», – назвал её Кнэф, разглядывая в зеркало на стене гостиной царапины. И добавил: «Не думал, что ты такая горячая». От его низкого чувственного голоса внутри всё завибрировало, и Бера засмеялась.

Сейчас она жгуче покраснела. И ещё сильнее её лицо припекло от воспоминания, как Кнэф ел с низа её живота клубнику.

– Кошмар его побери! – Бера закрыла лицо руками: она же не такая развратная.

Она не могла себя так вести.

Но память говорила другое… И Бера пожалела о её возвращении…

Бера вышла из Стражериума, не замечая, как мерцают в свете заходящего солнца статуи легендарных стражей, хотя это зрелище завораживало её с детства и даже теперь, после двух лет обучения и года службы. Бера брела, не слыша окликов дежурных, пытавшихся ей что-то втолковать.

Если бы кто остановил её и попытался заговорить, она не смогла бы понять чужих слов – так разрывалось её сердце.

На улицах Гатарха зажигали фонари, на тонких шпилях наливались алым светом защитные руны.

Небо почернело. Бера шла и шла, отстранённо думая, что разверзшуюся в груди пустоту надо чем-то залить, а из головы вытравить надменную речь Ёфура: «Бера, неужели ты до сих пор не наигралась? Все эти забеги в Пустошь, попытки казаться сильной, это место в отряде – прекрати позорить себя и семью. Девушке не место среди стражей. Пора бы это понять. Ты для отряда – обуза. Слабость. Ты ставишь всех нас под угрозу самим своим присутствием».

Стиснув виски, Бера прислонилась к стене дома: шершавой, колющей скорлупками штукатурки. Впервые до неё стало доходить, что она забрела в нижний город – бедный квартал у городской стены, прибежище нищих и преступников. Но ей не было страшно, наоборот – опасность смягчала боль.

Через перекрёсток от места, где Бера привалилась к дому, скрипуче отворилась дверь. Свет и хриплое пение выплеснулись из приземистого строения. Ветер подхватил запахи пережаренной еды, жгучего перца и перегара.

И Бера направилась туда.

Здравомыслящая её часть, сохранившая немного от воспитанной леди, требовала опомниться и уйти. Но Бера оттолкнула с дороги пьянчужку в лохмотьях и протопала к стойке.

– Чего покрепче! – Бера перекричала подвывания компании за столиком, которое те ошибочно принимали за пение.

Сутулый старик за стойкой просверлил взглядом серебряный значок стража на груди Беры, нахмурил монолитную бровь и вытащил из-под прилавка большую деревянную кружку.

Кислое креплёное вино ударило в голову, но не вымыло из неё слов Ёфура: «Мне надоело с тобой нянчиться». Выхлёбывая вторую порцию, Бера мысленно ответила: «Ты давно со мной не нянчишься, я могла бы ходить в патруль и без тебя».

Сердце будто выковыривали тупым кинжалом.

Жажда мести огнём вскипела в крови Беры, та, шатаясь от боли, отошла к столику у стены, спихнула какого-то оборвыша с лавки и села.

Леди Бера ни за что не оказалась бы в этом месте.

Страж Бера тоже не зашла бы в такую дыру.

Но Бера пила здесь, под низким закопченным потолком, среди бедных земледельцев, воров, грабителей и контрабандистов. Пила и заказывала ещё: на одну её полновесную серебряную монету здесь можно упиться до смерти.

Пьяная компания всё горланила песню на приморском диалекте. Всё звенело, двигалось, смеялось. Всё было такое мрачное и страшное, а платье из дорогой с глянцевым узором ткани факелом горело среди затёртых и латаных перелатаных одежд, крича: Бера здесь чужая, лишняя. И она жалела, что надела это проклятое платье на встречу с Ёфуром, ведь в штанах она, может, и не проиграла бы ему так позорно.

Эту гневную мысль Бера запила сводившим скулы вином и зыркнула на качавшегося у стойки паренька. Тот был пьян, но в его глазах Бера читала удивление её присутствием.

Она понимала, что ей надо уйти, но ей не хотелось, в трактиры, традиционно облюбованные стражами: она боялась увидеть в глазах соратников подтверждение слов Ёфура. В приличных трактирах Бера не хотела встреч с торговцами, которые могли передать о её похождениях родителям.

В глубине души Бера надеялась на драку. Хорошую такую, с маханием кулаков и горой поверженных мужчин, чтобы каждый на своей шкуре почувствовал – дерётся она не хуже их. Но мужчины, как на зло, обходили занятый ей стол стороной. И это злило Беру.

Она опрокидывала в себя мутившую мысли кислятину.

«Неужели я настолько нехороша, – вдруг подумала Бера и поперхнулась вином, – что даже местное отребье мной не интересуется?»

Она сурово посмотрела на девиц лёгкого поведения, занявших колени мужчин на другой стороне зала. «Пусть я не малюю лицо на южный манер, но выгляжу явно не хуже. Или хуже?» Развиться мрачной мысли не дал позыв переполненного мочевого пузыря.

Оставив немного двоившуюся кружку на столе, Бера, качаясь, поймала проносившегося мимо хлипкого падавальщика и повисла на его плече:

– Нужник где?

В голове Беры звенело и бренчало, слабость накатывала, подкашивала ноги.

– Там, – бледный подавальщик кивнул в глубину зала.

Бера двинулась туда, пытаясь расталкивать посетителей, но они уворачивались с её пути: никому даже с пьяных глаз не хотелось связываться со стражем, ещё и вооружённым зачарованным кинжалом, рукоять которого торчала из богато украшенных ножен на пояснице Беры.

Ощупью отыскав на тёмной стене тёмную дверь, она вывалилась в коридорчик. Дверь напротив была приоткрыта, навалившись на неё, Бера попала на задний дворик. Его маленькая ограда повторяла очертания поднимавшейся к звёздному небу городской стены. Бера, щурясь, смотрела на жёлтые огоньки сторожевых постов, и по пылавшим щекам текли слёзы.

«Смогу я вернуться туда после всего, что сказал Ёфур?» – Она мотнула тяжёлой головой и сосредоточилась на цели.

Нужники стояли отдельными кабинками. Будь Бера трезвее, удивилась бы неимоверно, но мысли её витали в Стражериуме, зациклились на словах Ёфура: «Поиграла и хватит, пора тебе уходить из стражей».

– Это не игра, – пробормотала Бера, впихиваясь в кабинку. – Это моя жизнь.

В тесноте и темноте Бера сражалась с подолом. В её воспоминаниях о бесчисленных трудностях – уговорить родителей, заниматься вдвое больше мужчин, всем всегда доказывать свою силу – врывались сдавленные вскрики и постукивания.

Когда Бера наконец поняла, что шум доносится снаружи, подумала: «Кто-то развлекается». Звуки мало напоминали звуки соития, скорее уж драки, но и драка в понятии Беры – развлечение.

Когда она вышла во дворик, там никого не было.

Дверь в таверну предательски качалась, но Бера, поправив чулки, добралась до неё, шагнула в коридорчик и столкнулась с кем-то. В сумраке не сразу разглядела рыжие кудри и точёное лицо с по-южному подведёнными глазами.

Было странно тихо, только гудело в голове Беры.

Кнэф оправил свою светлую измятую рубашку и попытался застегнуть верхнюю пуговицу жилетки, но серебряного кругляша не оказалось на месте.

Кнэф поглядел под ноги. Бера толчком прижала его к стене и схватила за пах:

– Пойдём.

Нависавший над ней Кнэф удивлённо приподнял чернёные брови:

– Боюсь даже думать, зачем. Решила из-за своего Ёфура кастрировать меня в назидание всем мужчинам?

Вот тут-то и следовало Бере опомниться. Но она, стараясь не думать о том, как быстро разлетаются слухи, крепче прижалась к Кнэфу.

– Да будь он проклят, – и, приподнявшись на цыпочки, его поцеловала.

Притиснутый к стене Кнэф не двигался, только сладкие губы приоткрыл. Бера запустила пальцы в его шёлковые кудри, тянула, выгибаясь навстречу. Жар возбуждения захлестнул её с неожиданной, ошеломительной силой.

Кнэф попробовал возразить, но Бера обхватила его за шею и, шаркнув взглядом по сторонам, ринулась к двери в конце коридорчика.

– Бера, – пробормотал Кнэф, ты…

Он едва успел прикрыться локтём от несущейся на него створки.

– Бера…

Они оказались в кладовке. В маленькое окошко под потолком падал свет огненного фонаря. В зале снова затянули песню. Бера пихнула Кнэфа под колено, дёрнула подсечкой, заваливая на мешки. Серым облачком взметнулась мука.

– Бера…

Оседлав Кнэфа, Бера вытащила из-за пояса кинжал. Лезвие сверкнуло огненным блеском и с треском срезало с жилетки Кнэфа последние пуговицы. Тот сразу успокоился. Ухмыляясь, Бера покачала кинжалом:

– Так-то лучше. Лежи смирно, чародейчик, а то пораню.

Бровь Кнэфа поползла вверх, но он промолчал. Уверившись, что сопротивления не будет, Бера сунула кинжал в ножны и взялась за ворот тонкой светлой рубашки Кнэфа, рванула. Пуговицы стрельнули в стороны.

На животе Кнэфа блестели медные чешуйки южной брони, едва прикрывавшей соски. Пальцы Беры скользнули по металлическим выпуклостям к широкому ремню, зацепили узорную пряжку. А вот справиться с ней и с завязками в паху оказалось ой как непросто. Не давались они непослушным рукам. Бера схватилась за кинжал, потянулась к ремешкам.

– Эй-эй, – Кнэф ухватил её за запястье.

– Боишься? – рассмеялась Бера.

Свободной рукой Кнэф провёл по её щеке, губам, шее.

– Опасаюсь. – Он надавил, выкручивая её запястье назад, вставляя кинжал в ножны.

Бера попыталась высвободиться, но лишь напрасно напрягала мышцы – Кнэф не позволял ни вытащить кинжал, ни пробудить в её крови магическое усиление. Бера зарычала, склоняясь к нему. Теперь Кнэф запустил пальцы ей в волосы, стиснул каштановые пряди и притянул к себе:

– А ты не боишься?

– Чародея? – фыркнула Бера. – Я же страж… – И повела бёдрами, потёрлась о его топорщившийся пах. – Ты об этом не забыл?

– Об этом довольно трудно забыть, – ответил Кнэф ей в губы.

Кипучая шальная кровь снова ударила в голову, Бера провела языком по его губам, скользнула между приоткрывшихся зубов и сама не заметила, как оказалась ведомой. Отпустив запястье её заведённой за спину руки, Кнэф оглаживал бедро Беры, сквозь дорогую ткань она чувствовала дрожь его пальцев, их тепло.

Между её ног стало жарко от желания, от тепла его поднявшегося члена. Бера накрыла его рукой, поглаживая, оценивая размер, и мурашки ползли по её телу, голова кружилась от выпитого и возбуждения.

Бера никак не могла насытиться ощущением твёрдой плоти под рукой. Кровь горячими толчками приливала книзу живота Беры, наполняла мышцы сладкой тяжестью, и они отзывались судорожными движениями.

Кнэф застонал в её губы, мурашки побежали по спине Беры густой волной, пальцы снова запутались в пряжке и шнурках, но Кнэф помог, щёлкнул металл. Натянувшаяся кожа штанов вдруг ослабла, и в живот Беры уткнулась горячая головка, та коснулась шёлковой горячей кожи.

Точно удар тока пробежал по нервам Беры, она потянула подол вверх. Ладони Кнэфа скользили по её бёдрам, сминая тонкие чулки, вызывая мурашки и потоки жара. Упершись в мешок муки, стискивая его от нетерпения, Бера приподнялась и насадилась на член. Он легко вошёл внутрь, хлестнув острым удовольствием, чуть не дотянувшим до разрядки.

А Бера хотела этой разрядки, она приподнялась, резко опустилась и застонала, судорожно сжимаясь внутри, задыхаясь. Удовольствие на миг разогнало опьянение, а Бера не хотела трезветь, и она стала неистово двигаться, вскрикивая и кусая губу, чтобы не закричать громче.

Быстрым движением Кнэф повалил её на спину. Он входил резкими, судорожными толчками, выдыхая на ухо, переполняя, заставляя забыть обо всём. Мягкие завитки его волос скользили по её лицу, наполняя приступ страсти запахами ванили.

– Ещё, – взмолилась Бера, подаваясь навстречу, обхватывая его ногой. – Давай же…

И вскрикнула от особенно глубокого толчка, отозвавшегося вспышкой удовольствия в каждой жилке, в каждом нерве её тела. Сквозь ослепление яростного наслаждения Бера ощутила, как Кнэф толчками изливается в неё и судорожно стискивает её бедро.

И стало хорошо. Так хорошо, что Бера даже не столкнула его с себя. Просто лежала на мешках, восстанавливая дыхание. Наконец Кнэф завалился рядом. Из-за его бока выглядывала изогнутая рукоять магического кинжала.

В голове Беры прочищалось, и это вынуждало думать, это заставляло осознавать, что только что произошло.

Сидя на своей постели, Бера тискала изодранную подушку: «Я же стонала в голос… О ужас!»

Никогда, никогда она ещё не вела себя так громко. Кровь прихлынула к лицу Беры, жгла уши. Больше всего Беру потрясло, что тогда она была в относительном сознании, должна была понимать, что делает глупость, что им после этого ещё общаться в отряде. В конце концов, она, как и всякий страж, считала чародеев вторым сортом, но остановиться не могла…

Отдышавшись, Бера раскинула руки на мешки, посмотрела на приставленный в угол бочонок и скомандовала:

– Пойдём ко мне. Родители с братом уехали его сватать, слуг распустили, дом в моём полном распоряжении.

Конечно, заплетающийся язык подпортил властность приказа. Завязывая шнурки на штанах, Кнэф проворчал:

– А завтра будешь меня за это убивать.

Бера расхохоталась. Смех душил её, выворачивал рёбра, дёргал мышцы живота. Он был нездоровым – этот смех на грани истерики, и Кнэф ещё давил на неё сумрачным взглядом. В его глазах вспыхивали травянисто-зелёные искры. Бера смеялась, стукая кулаками по мешкам, и облачка муки взвивались в воздух.

Сутулый старик влетел в кладовку, окинул парочку гневным взглядом и заорал, перекрикивая песнопения:

– А ну убирайтесь! Устроили здесь!

– Есть места и получше, – отмахнулась Бера.

Поднявшись и одёрнув платье, она направилась к углу прихватить бочонок, но Кнэф обхватил её за талию и твёрдой рукой направил в дверь. Беру удивила такая поспешность. Потом вспомнила, что чародеек жёстко отчитывают, если их застают со стражами, не приходящимися им мужьями.

«А Кнэфа тоже станут ругать за то, что он вне брака отдался стражу?» – Бера отчаянно сдерживала смех, но он прорвался, и она расхохоталась, сложилась пополам. Что не помешало более высокому Кнэфу вывести её в сумрачный переулок, едва тронутый светом уличных фонарей.

– Бе-ра, – тягуче позвал Кнэф и приставил её к стене, заставил посмотреть на себя.

Она всё представляла его с опущенной головой в круге позора Чарума.

Налетевший ветерок, подвывая, трепал рыжие кудри. Тёмные, обведённые чёрным, глаза ярко выделялись на испачканном мукой лице. Кнэф был трезв, ну или почти трезв, и это тоже показалось Бере смешным:

– Т-ты, даже в трактире, ха-ха, – она стукнулась головой о его грудь и снова откинулась к стене. – Ха-ха, даже в трактире не напиваешься, ха-ха, неженка, чародей… девчонка…

– А ты у нас мальчишка, да, – беспокойно оглядываясь, пробормотал Кнэф и опустил руку на рукоять её поясного кинжала.

– Мальчишка, – вздёрнула подбородок Бера. Сдерживаемый смех вырвался похрюкиванием. – Не веришь?

– Верю-верю, – продолжал оглядываться Кнэф.

Приподнявшись на цыпочки, Бера обхватила его за шею и на манер ненавистной Амизи проворковала:

– Ну пойдём ко мне.

– Пойдём, – вздохнул Кнэф и потянул её на освещённую улицу…

Запустив пальцы в остриженные по плечи волосы, Бера смотрела на расцарапанную спину Кнэфа и пыталась вспомнить дорогу домой, но в голове мерцали смутные обрывки из смеха, неловких движений и рук Кнэфа, твёрдо державших её вертикально. Она так привыкла считать его неженкой, что, несмотря на его крепкие мышцы, не ожидала от чародея проявления физической силы.

Медные ворота в сад собственного дома возникли перед Берой неожиданно. Она прижалась горячим лбом к чеканному узору. Удерживая её за талию, Кнэф отыскал в кармашке на её поясе ключ и отпер дверцу в воротах.

Руки Беры болтались вдоль тела, она почему-то снова подумала о шёлке кожи Кнэфа.

– Ты весь такой гладкий, нежный, – пробормотала она. – Но на члене у тебя кожа самая нежная, как лепестки роз.

– Рад, что ты оценила.

– А тебя не отругают за то, что связался со стражем? Вам, чародейкам, нельзя. – Бера отрывисто засмеялась. Под её ослабевшими ногами мелькали овальные плиты дорожки, и от этого рябило в глазах.

– Я думал, ты будешь снисходительнее.

Пофыркивая от сдерживаемого смеха, Бера помахала рукой:

– Нет, то что мы там на муке – это не считается. Это не значит, что я стала лучше к тебе относиться.

– Я не об этом. – Теперь Кнэф отпирал дверь в дом.

Уже в просторном холле Бера спросила:

– А о чём?

– Ты девушка среди мужчин-стражей, а я мужчина среди девушек-чародеек. Мне кажется, мы должны понимать друг друга.

Бера снова засмеялась: разумеется, над Кнэфом подшучивали, порой зло, но в Чаруме, полном девушек и женщин, он единственный молодой мужчина, и ему надо было не доказывать силу, а отбиваться от излишнего внимания тосковавших по ласке девиц.

К Бере тоже проявляли внимание, но её это злило, ведь заигрывая с ней, парни отнимали её время и тренировались с ней в полсилы. Потом её стал защищать Ёфур, и отношение на тренировочной площадке стало серьёзнее. Бера мотнула головой, изгоняя из мыслей широкоплечий светловолосый образ.

Она подумала о бесчисленных тренировках, о магическом изменении её тела, об усиливающих доспехах – всё это было так трудно, изматывающе и больно, что точно не могло пойти ни в какое сравнение с жалкими пассами чародеев, а уж Кнэфу, считала Бера, не приходилось лишний раз и пальцем шевелить.

Бера пыталась собрать эти мысли в связную речь. Но Кнэф разрушил почти построенную фразу:

– Слышал, у твоих родителей в погребе хранятся редкие вина.

И это было мягко сказано: винный подвал родителей Беры славился на весь Гатарх. Говорили, не всякий правитель может похвастаться таким выбором горячительных напитков. Она широко махнула рукой:

– Хочешь, угощу?

Запустив пальцы в пушистые перья, зажмурившись, Бера пыталась вспомнить, насколько разорительным для винного погреба (куда отец не пускал никого, кроме работников, вносивших тяжёлые бочки и ящики) был её ночной визит.

Злилась она неимоверно. Стиснув кулаки, из которых торчали перья, она едва сдерживалась, чтобы не ударить исполосованную когтями спину.

И хотя в этот момент Бера люто ненавидела Кнэфа и желала скрыть его визит, к ней постепенно приходило понимание, что только желанием принца угоститься их знаменитыми винами она может оправдать спуск в погреб.

Как ни старалась, она не могла вспомнить, что там было внизу. Вспомнила она о том, что было уже в столовой.

В огромном камине пылал огонь, огненные блики сверкали на бутылках и бокалах, на тарелках с фруктами и золочёных инкрустациях в опрокинутых стульях. Огонь отражался в потемневших глаза Кнэфа, смешивался с зелёными искрами.

На полу слегка дуло, но трескучее пламя согревало сидевшую на Кнэфе Беру, изнутри её распирал, обжигая возбуждением, член. Спиной Кнэф опирался на резное кресло, в котором любил попивать вина отец Беры. Пушистый мех степного барса щекотал её колени. Сильные пальцы Кнэфа удерживали её груди, в ложбинке между которыми согревалось пряное вино.

Бера хотела двигаться, внутри всё горело от желания приподняться и резко опуститься на твёрдую плоть, вновь до кончиков пальцев содрогнуться от удовольствия. Она двинулась, и струйка вина потекла на живот.

Потянувшись вперёд, Кнэф приник губами к её влажной коже, беззвучно втянул вино, потоки жидкости её щекотали, Бера тяжело дышала. В её голове вдруг стало достаточно светло, чтобы осознать: ей всё это нравится. Не тихая, тайная близость с Ёфуром, судорожные взаимные движения в съёмных комнатах, куда прокрадывались, точно воры, а так дерзко, в собственном доме, с вином, играми и криками во весь голос.

Внутрь Беры будто засыпали осколки льда – так ужаснула её мысль, что эта звериная страсть с Кнэфом может быть не мстительной попыткой заглушить боль, а чистым удовольствием.

Нашарив бутылку коллекционного ликёра, Бера приложилась к горлышку. Мятная сладость наполнила рот, ударила в голову.

Отбросив бутылку, Бера столкнулась с огненно-зелёным взглядом Кнэфа. Сейчас, когда она с ним была двумя деталями, сцепившимися в целое, и её тело жаждало вновь и вновь ощущать его, этот взгляд обжёг Беру.

Она схватила бутылку пряного вина и ткнула в губы Кнэфа.

– Пей, – почти рычала Бера. – Угощайся.

Кнэф перехватил бутылку и сделал пару глотков.

– Пей ещё. – Бера наклонилась, почти коснулась его носа своим. – Где ещё тебя угостят таким вином?

– Бера, если я буду столько пить без закуски, я свалюсь и не смогу ничего делать, – Кнэф хитро улыбнулся и накрыл её влажную от вина грудь, сжал, и Бера затрепетала. – Понимаешь, о чём я?

Ей вдруг неистово захотелось справиться с безумным желанием быть с ним.

– О том, что тебя нужно покормить? – засмеялась она.

Кнэф по-змеиному резким движением опрокинул Беру на шкуру и, притиснув над её головой готовые взметнуться руки, качнул бёдрами, вошёл в неё так глубоко, что Бера застонала. Он вторгался порывисто, блики пламени плясали на его коже, на тёмных линиях ритуальных татуировок, а в глазах полыхала безумная зелень.

«У всех чародеек в постели горят глаза?» – подумала Бера за миг до того, как эти неистовые движения наполнили её тело дрожью разрядки.

Кончив в неё, Кнэф скатился на шкуру. Отдышался и ответил:

– Я бы не отказался перекусить.

Посыпались воспоминания, как раскладывала на себе фрукты, а Кнэф их ел, облизывая кожу и покусывая, как брал её на кухонном столе, а она кричала в голос и царапала его спину, Бера попыталась засунуть в самый-самый далёкий уголок души.

Зажав рот рукой и выпучив глаза, она смотрела на расцарапанное, окружённое перьями, плечо Кнэфа и пыталась убедить себя, что ничего такого с ней быть не могло, и сейчас она видит ужаснейший в жизни кошмар.

Но память говорила иначе.

Помять говорила, что и на этой постели Бера продолжала царапать Кнэфа, и в порыве страсти бормотала, что он лучший мужчина в её жизни, что никогда ещё она не испытывала таких острых ощущений.

«Ещё бы нет, – подумала теперь Бера о всех своих острых ощущениях, – я же никогда не разоряла отцов погреб, а ведь папа так хорошо ко мне относится, как я могла предать его доверие?»

Но хуже было то, что случилось перед этим безумным уверением Кнэфа в его исключительности: Бера плакала.

Когда Кнэф попытался уложить её спать, Бера отпихнула его, пнула кубки, звонко разлетевшиеся по полу, и когда Кнэф схватил её за плечи, она разрыдалась.

Отшатнувшись, Кнэф отпустил её. Задрожав, Бера бросилась на постель. Кричала, била кулаками по подушкам. Её ломало от прорвавшихся чувств, от выплеснувшейся наружу боли.

Кнэф накрыл спину Беры собой, и та завыла:

– Как он мог со мной так поступить, как?

Приподнявшись, он гладил её по волосам, а она, задыхаясь, корчась на измятой постели, царапая подушку, кричала:

– Он знал, знал, что я боюсь этих слов, и всё равно говорил, говорил!

– Понимаю.

Ладонь Кнэфа скользила по её растрёпанным волосам.

Неожиданно для себя Бера призналась:

– Меня всегда завораживал героизм стражей, защищающий наш мир от Кошмаров. Я смотрела на статуи легендарных воинов и мечтала оказаться среди них. Они так блестят на солнце. Я приходила туда, я помню холод ночного воздуха, остужавший мои горящие щёки, пока в голове пылали образы битв. Я представляла себя воином, я стыдилась своих торговых корней. Все думали, я прихожу смотреть на мальчиков, выискиваю себе жениха, а я хотела быть среди них, понимаешь?

– Понимаю, Бера, понимаю, – Кнэф гладил Беру по голове.

– Я тоже хочу защищать мир, а не заготовками на зиму заниматься.

– Заготовки на зиму тоже очень полезное дело.

Вывернувшись из-под его руки, Бера спросила:

– Ты тоже считаешь, что девушке не место среди стражей? Тоже думаешь, что я обуза? Что я бесполезна?

Кнэф молчал. И это молчание усиливало боль в груди Беры.

– Ну же, говори! – Она схватила его за руку. – Ответь правду! Ёфур прав?

Облизнув чувственные губы, Кнэф медленно заговорил:

– Я не знаю, что в точности он тебе сказал, поэтому не могу…

– Ответь!

– Мне приходится вливать немного больше магии в твои доспехи, чтобы уравнять твои силы с мужчинами, но в остальном ты ничем им не уступаешь.

Беру будто ударили под дых. Со свойственным отчаянию упорством она сосредоточилась только на мрачной части фразы, на том, о чём ни одна работавшая с ней чародейка, о чём сам Кнэф никогда не говорил: несмотря ни на какие старания, она слабее остальных воинов, и только презренные чародеи могли дать ей желанную силу.

И когда ночью Бера спросила Кнэфа, почему он поступал так, почему помогал, он повёл исцарапанными плечами и ответил фразой, которую Бера ненавидела до крика: «Ты же девушка».

И это сказал ей чародей, мужчина, который в Пустоши не сражался, а как девушка стоял в центре отряда и подпитывал силой броню воинов.

Кнэф часто говорил ей это «Ты же девушка», но Беру просто убила его внезапно открывшаяся снисходительность. Его жалость к слабой, замахнувшейся не на своё дело девушке.

Беру затрясло от обиды на страшную несправедливость – невозможность для неё без уловок стать полноценным стражем – и вспыхивающей в сердце злости. Больше всего на свете Бера хотела забыть слова Кнэфа, даже больше, чем оскорбления Ёфура, ведь гадости Ёфура она могла опровергнуть воспоминаниями о битвах с Кошмарами, а признание Кнэфа перечёркивало все её достижения, её гордость собой, её уверенность в том, что она достигла того, о чём мечтала.

Краснея, Бера соскочила на пол и пошлёпала к оружейной подставке. Тарелка отлетела в сторону. Бера схватила первый попавшийся меч и, вскочив на усыпанную перьями постель, толкнула плечо Кнэфа ногой, к лодыжке которой приклеилось белая пушинка.

– Просыпайся.

Глава 2. Чародейка и воин

Пробуждение Ёфура должно было быть слаще варения из персиков с мёдом.

Едва очнувшись, ещё не открывая глаза, он улыбнулся и протянул руку, надеясь отыскать рядом тёплое женское тело, ночью по-змеиному извившееся в его руках. Как и многие северяне, Ёфур был очарован мифами о страстности южных женщин, а чародейка Амизи – как и для многих стражей – давно стала предметом его самых непристойных фантазий.

Но вместо шелковистой кожи под его пальцами оказался короткий жёсткий мех. Ёфур распахнул глаза: на кровати лежал песочного цвета лев. Степной кот открыл жёлтые глазищи и облизнул широкий нос.

Подавившись вскриком, Ёфур рванул назад и свалился с кровати. Путаясь в одеяле, пополз задом наперёд.

Лев зевнул, до хруста распахнув клыкастую пасть, и уткнулся мордой в подушку.

Голубые глаза Ёфура оставались круглыми от ужаса, он тяжело дышал.

О льве и львице Амизи он слышал, но не думал, что они свободно расхаживают по дому.

Плавно приподнявшись, Ёфур оглядел жёлто-охристую комнату, вспоминая, в какую из трёх дверей можно выйти из спальни.

Ночью страсть и плохое освещение, а теперь страх перед зверем помешал Ёфуру присмотреться к убранству в южном стиле, он лишь мельком удивился, как тонкие ножки кровати выдерживают вес громадного зверя.

Прикрывая пах скомканным одеялом, Ёфур отодвинулся к стене. Лев приоткрыл жёлтый глаз. Чтобы пройти в любую из дверей, надо было пройти мимо зубастой твари.

В мускулистую спину Ёфура подувал ветерок. Решётка на окне выглядела достаточно хлипкой, чтобы выбить её одним ударом. Ёфура не пугало даже то, что спальня Амизи на втором этаже. По крайней мере, при прыжке с такой высоты по мнению Ёфура больше шансов выжить, чем в сражении со львом, ведь рядом не было никакого оружия, даже жалкой шпильки.

Уже занеся руку над решёткой, Ёфур задумался о последствиях. Нет, не падения, а отношения Амизи к его побегу. Южная чародейка обладала характером капризным и упрямым, он уже полгода обхаживал её, и терять с таким трудом завоёванную благосклонность ему не хотелось.

Он боковым зрением, чтобы не злить хищника, оглядел льва. Тот не спал, но лежал расслабленно.

«Он ручной, он не тронул меня, пока я спал», – уняв внезапную дрожь в пальцах, Ёфур пошёл вдоль стены к дверям по другую сторону широкой кровати, ночь на которой принесла ему столько сумасшедшего блаженства.

Лев следил за ним ленивым сытым взглядом до двери в маленькую комнату с ванной и, развернув громадную голову, моргнул, когда Ёфур уже ступал на лестницу на нижний этаж.

Тут пахло свежим мясом, кровью. По коже Ёфура побежали мурашки, он подумал об окне и отругал себя за недостойную стража трусость.

Он сражался с воплощёнными кошмарами, а сейчас в доме прекрасной чародейки едва ли не дрожит от страха. Мысль о том, что с кошмарами он сражался в зачарованной броне и с зачарованным оружием, а сейчас у него только мужское оружие против женской холодности, Ёфур старался не думать.

Он расправил одеяло, которое комкал у паха, и обвязал вокруг бёдер, хотя это сковывало движения, и стал спускаться по наполированным ступеням. Лестница своим ворчливым поскрипыванием выдавала старость заново отделанного дома.

В тусклом свете сумрачного утра Ёфур прислушивался, присматривался к непривычным охристым стенам и пёстро раскрашенным папирусам. Мысленно он уже обустраивался здесь, ведь он сделал всё, что пожелала Амизи.

Угрызения совести на миг кольнули его, – он ведь лгал, Бера не была обузой, и хуже всех она точно не была, – но он тут же стал торопливо перебирать в памяти её оплошности, преувеличивать их глупость, упуская из виду, что ошибки допускали и другие стражи. К тому же разрыв с Берой принёс ему облегчение: не будет борьбы, постоянного напряжения из-за необходимости быть сильнее и быстрее Беры, ловчее справляться с кошмарами.

У Ёфура будто закончилось долгое изматывающее состязание, и он мог расслабиться, позволить себе быть просто мужчиной, а не мужчиной-который-постоянно-должен-доказывать-своё-превосходство.

Спускаясь по скрипучей лестнице, Ёфур на миг признался себе, что отношения с Берой, начавшиеся из-за его желания заполучить самую обсуждаемую девушку Гатарха, – вовсе ошибка, ведь самая желанная чародейка Гатарха куда более сладкий трофей.

В последнем Ёфур убедился этой ночью: у Амизи даже кожа со сладковатым привкусом, а уж что она в постели вытворяла, так у него от мимолётных воспоминаний пальцы ног поджались, а член норовисто упёрся в обмотанное на бёдрах одеяло.

Желание, впрочем, не лишило Ёфура осторожности, он выглянул с лестницы в небольшой песочного цвета холл, поискал среди жёлтых шкур львицу и, не найдя, свободно шагнул на пол. Напротив лестницы располагалась тёмная дверь в сад.

Слева, за двустворчатой бежевой дверью, звякнуло. Ёфур направился туда, мимоходом думая, что Амизи очень хорошо устроилась.

«А она из богатой семьи. Доставка этих папирусов и мебели обошлась в целое состояние, – этот вывод ещё возвысил Амизи в глазах Ёфура. – Возможно, её род даже богаче, чем у Беры».

С улыбкой Ёфур стал открывать двустворчатую дверь, готовый захлопнуть её при виде львицы.

В просторной комнате горели свечи, изгоняя серый сумрачный свет. Среди ковров и шёлковых подушек Амизи полулежала на софе, точно львица. Южное расшитое бисером платье обнимало её стройное тело, туго охватывало пышную грудь. Ёфур застыл с глупой улыбкой на губах, с упиравшимся в одеяло членом, настолько захваченный соблазнительным видом женщины, которую желала добрая половина стражей, что не сразу заметил маленькую закутанную в чадру фигурку в изножье софы.

Служанка массировала изящные ножки Амизи, которые накануне ночью в порыве восторга Ёфур страстно целовал, поражаясь их мягкости, нежности, создававшей впечатление, что Амизи никогда не ходит.

Сейчас Ёфур был не прочь опять облобызать эти ножки, хотя предпочёл бы приступить сразу к делу. Он уже представлял, как сгребёт в пятерню густые чёрные волосы Амизи, остриженные до середины шеи по моде её жаркой страны. Пусть ночью Амизи этого не позволила, но сегодня, по мнению Ёфура, она должна стать уступчивее.

Он толкнул коленом маленькую служанку:

– Брысь, – и стал вытягивать угол своего одеяла из-за пояса. – У нас с твоей хозяйкой неотложные дела.

Ёфур усмехнулся собственной шутке. Амизи приоткрыла густо обведённые глаза цвета тёмной вишни, мазнула по нему равнодушным взглядом и опустила веки:

– Свободен.

Решив, что ослышался, Ёфур вытянул вперёд голову, повернул ухо:

– Что?

– Свои обязательства по сделке я выполнила, – не открывая глаз, пояснила Амизи. – На большее не рассчитывай.

Лицо Ефура налилось гневным багрянцем. Глубоко вдохнув, он шумно выдохнул, так что ноздри раздулись, а усы и бородка едва не встали дыбом.

– Что?

На этот раз Амизи распахнула огромные глаза:

– Ты дурак?

Моргнув, Ёфур мотнул головой.

– Тогда почему не понимаешь простейших слов? Я вроде хорошо говорю на местном наречии.

– Ты! – Стиснув кулаки, Ёфур наклонился к Амизи, намереваясь схватить её за тонкие запястья и основательно встряхнуть, чтобы поставить на место зарвавшуюся чародейку. – Побольше уважения!

– Са! – Амизи не шелохнулась.

Рык сотряс воздух. Хлопнула дверь, и в устланную коврами комнату вбежала львица.

На этот раз все волосы Ёфура встали дыбом. Львица рыкнула вновь. Песочного цвета шкура топорщилась, глаза вспыхивали зелёным.

– Тихо. – Ёфур огляделся, но в проклятой комнатушке не было оружия. Он схватил столик на одной ножке и прикрылся от надвигавшейся львицы. Попятился. – Амизи, отзови её.

– Зачем? – весело поинтересовалась Амизи. – Может, у неё тоже с тобой неотложные дела: пожевать тебя, например.

Полуразвязанное одеяло поползло с бёдер Ёфура, он попытался перехватить его, но рык львицы заставил его крепче ухватиться за одноногий столик.

– Амизи, – прорычал Ёфур. – Что за шутки?

Львица ударила когтистой лапой ножку стола. Ёфур толкнул его, но львица увернулась, била хвостом, топорщила усы, совершенно не замечая маленькую служанку – только Ёфура. Наполированные когти поблёскивали в сиянии свечей.

– Она укусит? – Ёфур лишь на миг отвёл взгляд от клыкастой пасти.

Подскочив, львица обрушилась на стол в его руках. Под звонкий смех Амизи Ёфур метнулся за софу. Львица мчалась по пятам и рычала.

– Амизи! – Ёфур вскочил на софу.

Амизи вскинула стройные ножки и оттолкнула его. Ёфур перекатился по ковру и снова схватился за стол.

Припав на передние лапы, львица перебирала задними, готовясь к прыжку.

– Это какая-то проверка? – процедил Ёфур, следя за зверем из-за щита-стола.

Двери распахнулись, лев царственно вступил в комнату и уставился на Ёфура. Облизнул морду огромным красным языком.

– Амизи, – голос Ёфура зазвучал жалобно. – Отзови их.

– Прости, дорогой, – улыбалась Амизи. – Но теперь ты их добыча, и даже я не решусь встать между вами. Не переживай, они добрые звери, убивают сразу.

Пятясь к решётчатым окошкам, Ёфур поглядывал на Амизи: вдруг передумает. Но в её сощуренных тёмных глазах была лишь насмешка – совсем как вчера, когда он по её наущению выгонял Беру из стражей.

– Я же сделал, что ты хотела, – прорычал Ёфур. – Сказал всё… – В его груди вспыхнула надежда. – Бера так просто не сдастся, моих слов мало, чтобы она ушла. Я ещё нужен тебе.

– Если она не уйдёт – тогда и поговорим. – Амизи скрестила руки на спинке софы и наблюдала за своими зверями.

– Одежду верни, – процедил Ёфур и, прижавшись спиной к стене, ощупал решётку на окне, сдвинул засов.

– Сам возьми, – промурлыкала Амизи.

– Тварь, – плюнул Ёфур и распахнул решётку.

Видя, что добыча ускользает, лев и львица двинулись вперёд. Швырнув в них стол, Ёфур вывалился в сад, вскочил и задвинул решётку. С той стороны ударили мощные лапы, послышался разочарованный рёв зверей и звонкий весёлый смех Амизи.

Садик возле дома был маленьким, с редкими кустиками. Высокая стена закрывала его от прохожих. На бельевых верёвках слабо колыхались шёлковые одеяния Амизи: багряные, изумрудные, жёлтые, расшитые цветами и завитками – все они, вплоть до платков, были явно женскими.

«Неужели придётся возвращаться домой голышом?» – Ёфур посмотрел на решётку, подрагивающую от удара лапой.

Намотав вокруг бёдер алую накидку, он постучал в дверь с надеждой всё же получить одежду: красивые женщины часто бывают капризны и отходчивы. Но Амизи не открыла.

Через полчаса безуспешных просьб Ёфур, проклиная всё на свете, полез на окружавшую сад стену.

***

– Просыпайся. – Стоять на одной ноге было неудобно, но Бера ещё раз пнула Кнэфа.

Тот заворочался среди перьев, уткнулся лицом в подушку, марая её подводкой для глаз.

– Вставай! – Бере не понравились истерические нотки в собственном голосе.

Перевернувшись на спину и приоткрыв глаза, Кнэф сжал виски:

– А, это ты?

Меч в руке Беры дрогнул, она приставила острие к бледной жилистой шее Кнэфа со следами царапин:

– Расскажешь о том, что тут было – убью.

– А о том, что было в трактире и в переулке за ним – можно? – болезненно поморщился Кнэф.

От злости у Беры заскрипели зубы:

– Ты…

– Что – я? – Кнэф повернулся, и ей пришлось сдвинуть меч, чтобы не вспороть проклятому чародею горло. – Ты бы попить принесла, а? Во рту сушит, сил нет.

– Убирайся, – прорычала Бера.

Остриё прошлось по челюсти Кнэфа, из царапины выступили четыре бисеринки крови. Вытирая их, Кнэф смотрел на Беру с презрением:

– Мне будешь мстить за то, что Ёфур предпочёл Амизи? Глупо.

– Нет. – руки Беры тряслись. Кнэф осторожно отвёл остриё от шеи. Бера не могла унять дрожь от захлестнувшей её ненависти к себе – и к Кнэфу: за то, что видит её в таком состоянии, видел её рыдающей, слабой, разбитой, за то, что утешал и говорил: «Давай, поплачь, как нормальная девушка, и всё пройдёт», за искренность похвалы его мужской силе и повод её произнести. – Ты не должен был… пользоваться моей слабостью.

Отведя взгляд, Кнэф покачал головой. Проскользнув мимо меча, поднялся:

– Я не обязан за тебя думать, леди Бера. Если женщина себя предлагает – это не вина мужчины.

Вытряхнув из волос белые пёрышки, Кнэф почесал живот, ничуть не стесняясь наготы. А Бера с особой остротой ощутила, что стоит перед ним в чём мать родила. К её лицу неожиданно прилила кровь, хотя смущаться было поздно: за ночь Кнэф успел основательно изучить её тело.

Кнэф оглядел пол и вышел. С мечом наготове Бера ринулась за ним.

Дверь её комнаты выходила в коридор, опоясывающий по второму этажу внутренний квадратный холл, стеклянную крышу которого поддерживало шестнадцать колон. В фонтане в середине холла плавало надкушенное яблоко. В углублении сакрария перед урнами предков не горели лампады, отчего озарённое тусклым светом помещение казалось мрачной пещерой.

«Я же должна была долить масло, – запоздало спохватилась Бера. – Только бы родители не узнали».

Она разрывалась между желанием следовать за спускавшимся по лестнице Кнэфом, явно не опасавшимся столкнуться в таком виде с её родными, и мчаться в кладовку за душистым церемониальным маслом.

Почесав ягодицу, Кнэф пересёк холл и шире распахнул двери в средний пиршественный зал с перевёрнутой мебелью: стояло лишь кресло отца Беры. Подобрал с пола чешуйчатый доспех для живота. Накануне Бера успела надрезать несколько завязок, прежде чем Кнэф активно запротестовал. Теперь он с видимым сожалением взглянул на торчащие кожаные ремешки.

«Пожалуется – убью», – подумала Бера.

Кнэф огляделся и, потирая исцарапанное плечо, направился к камину, обходя осколки бутылки и фрукты. Перешагнув через залитую вином шкуру, с полки над камином снял штаны.

– Шевелись быстрее. – Бера коснулась острием меча чёрной линии на плече Кнэфа.

Тот лишь глянул на неё искоса. Вокруг его глаз размазалась чёрная краска, и это придавало ему обиженный вид.

Кнэф натянул штаны и, перекинув броню через руку, снова вышел в холл.

Бера семенила за ним: мимо фонтана, выловив и положив на борт яблоко, в ближний коридор, соединявший внутренний холл с гостевым холлом. Витраж над дверью окрашивал тусклый свет в тревожный красный.

Кнэф отворил резную дверь. Бера, увидев свою и его одежду, разбросанные по холлу между колоннами, шумно вдохнула и выдохнула, решив, что память пожалела её и не показала, что она творила на этом уложенном гранитом полу, на котором когда-то играла в мячик, собирала города из кубиков и гонялась за братом.

«Как быстро пролетело время», – мелькнуло в голове Беры.

Она невольно взглянула на собранное из множества кусочков зеркало. Оно разрезало на квадраты её нагое тело, меч, Кнэфа, надевавшего рубашку.

– Да живее же, – потребовала Бера, не зная, то ли хвататься за свою одежду, то ли продолжать угрожать мечом, хотя это безумно глупо.

Кокетливая, точно у женщины, медлительность Кнэфа начинала порядком раздражать Беру, что не мешало ему столь же медленно, как рубашку, надеть жилетку и сапоги. Подтереть растёкшуюся до скул обводку.

Снова перекинув броню через предплечье, Кнэф остановился у двери на улицу.

– Ну что ещё? – У Беры от напряжения заныла рука.

Он обернулся:

– Винить во всём меня – это так по-женски, леди Бера.

«И он туда же!» – Бере хотелось его убить, самое меньшее – сломать его тонкий нос.

– Неумение сдержать свою похоть – это очень по-мужски, – процедила она.

– Да, ты права, – беззаботно улыбнулся Кнэф и открыл дверь. – До встречи.

Он шагнул на крыльцо. Бера метнулась следом и зашипела в раскрытую дверь:

– Расскажешь кому – убью.

Кнэф только усмехнулся и поспешил к высоким воротам. Беру он взбесил до дрожи, до слёз.

«Он в тысячу раз хуже Ёфура и Амизи вместе взятых! – Бера не думала, что может кого-то ненавидеть больше, чем ту чародейку, но Кнэф… – Мерзавец! Подлая скотина!»

Захлопнув дверь, Бера оглядела разбросанную по холлу одежду, вспомнила бардак в пиршественном зале: осколки, посуду, огрызки. Её захотелось схватиться за голову, но мешал стиснутый в руке меч.

«Хорошо Кнэфу: натворил дел и помчался отсыпаться», – гневно подумала Бера и подняла с гранитных плит чулок.

Но Кнэф вовсе не ради целебного сна торопился уйти из её дома, у него было куда более важное и опасное дело.

Глава 3. Чародей и неприятности

От дома Беры – двухсотлетней массивной постройки, доставшейся её семье с патентом на торговлю – Кнэф отходил неспешно: в квартале садов бегать не принято, особенно если ты королевской крови. Даже если служишь простым стражем.

У неспешности движений Кнэфа была и более прозаичная причина: исцарапанные спина и плечи горели огнём. С поистине царской осанкой и медлительностью он шёл по широкому, вымощенному тёмными камнями проспекту.

В садах за высокими разноцветными оградами и чеканными медными воротами надрывались птицы. В это пасмурное утро окна, даже украшенные витражами, казались потухшими глазами мертвецов.

«Убьёт она меня, как же», – ворчливо думал Кнэф. Пустые угрозы раздражали его, даже если исходили от Беры. Он потёр оцарапанную челюсть и разозлился на её глупость: будь он злопамятнее, ей бы эта вспыльчивость дорого обошлась, вплоть до временного отстранения от службы.

«Ей сказочно повезло, что я понимаю причины этой вспыльчивости… Или она хотела, чтобы её отстранили насильно? – задумался Кнэф, но тут же решил: – Нет, если бы Бера хотела уйти, она сделала бы это сама». Этот вывод снова привёл его к тому, что угрозы Беры были пустыми: она бы не убила в доме родителей, не навлекла бы на семью такой позор.

«Могла бы просто попросить молчать», – продолжал раздражаться Кнэф, прибавляя шаг. Мягкие подошвы его сапог беззвучно ложились на каменную мостовую. В эту минуту он делал ровно то же, что и Бера: изливал гнев на ближайшего «виноватого». Кнэф снисходительнее отнёсся бы к всплеску её эмоций, если бы из-за Беры не опоздал на важную встречу.

Вино и страсть выветривались из головы Кнэфа, и он всё яснее осознавал, что ему не следовало уступать Бере, пусть и невыносимо хотелось.

«Зря я поддался соблазну, – складывая броню чешуйками внутрь, Кнэф повернул в проулок между низкими домами, – теперь она злится на меня». Он и сам злился на себя за несдержанность, но сожалеть было поздно, и Кнэф сосредоточился на деле.

Гатарх – город-крепость на границе Пустоши – он знал довольно хорошо, но не квартал садов, в эту минуту раздражавший даже стойким запахом цветов. Кнэфу потребовалось время, чтобы сориентироваться между особняками и выбрать правильный путь.

Семейные дома с садами и широкие улицы сменялись на многоквартирные всё более высокие дома с разросшимися мансардами над узкими кривыми улочками. Сладкий запах выпечки, ароматы мяса и тушёных овощей вместе со смрадом отходов создавал здесь неповторимую смесь запахов.

В средней части города Кнэф чувствовал себя увереннее, и его шаг сменился на бег, благо среди трудового люда мчащийся куда-то человек со свёртком в руке казался обычным посыльным.

Кнэф морщился от боли, царапины на спине будто раскалились, трескались, а выступавший пот только усиливал боль. Рыжие завитки волос метались по плечам, Кнэф то бледнел, то краснел от страха и раздражения, но ловко скользил в уплотнявшемся потоке людей. Скрипели телеги, отовсюду доносились слова всех языков и наречий мира, из храмов и домов звенели и ревели молитвы.

Дружинники солнца – просто солнца, ибо никто не осмелился бы назвать их по имени своего народного бога-солнца – лениво обходили оставленную лунными дружинниками на светлое время суток территорию.

От бега оставшаяся без пуговиц жилетка Кнэфа распахнулась, рубашка, обнажив грудь в ритуальных знаках, трепетала в потоках воздуха. На Кнэфа, не надевшего значок чародея-стража мира, стражи порядка глядели с некоторым подозрением. Но когда он приблизился к нижнему городу, этим трущобам, жавшимся к пятиметровым городским стенам, этому мясу на случай прорыва кошмаров, интерес дружинников исчез: в нижнем городе были свои порядки, и чаще их поддерживали вовсе не официальные власти.

Нижний город начинался плавно, но днём его границу легко было определить по скоплению тележек и лавок старьёвщиков, по шуму и запаху Вонючих овощных рынков – это вполне официальное название, отразившееся даже на планах города, где эти рынки отмечались квадратами на пересечениях улиц.

Во вчерашней драке Кнэф потерял свой нищенский плащ и теперь выглядывал на лавках что-нибудь подходящее по размеру и не слишком грязное. Запахнув рубашку с жилеткой, зажав под мышкой свёрток с бронёй, он, углубляясь в нижний город, бегло оглядывал шаткие прилавки. Среди накидок и плащей он приметил знакомый изумрудный плащ с серебряной нитью по вороту, заглянул под полу и узнал вензель «ТС», одного из новобранцев, накануне жаловавшегося на то, что его дорожные сумки пропали при переезде из казармы в съёмную комнату.

Купив за медяки плащ попроще, Кнэф шёл дальше, пропитываясь смрадом перегара, застарелых вещей, прокисших овощей. Бедность смотрела на него из трещин в домах, из окон без стёкол.

Окружным путём Кнэф двигался к таверне, в которой ночью на счастье или на беду встретил Беру. Он остыл после несправедливых обвинений, которые выслушал, стиснув зубы, чтобы не огрызнуться и не уязвить Беру ещё больнее. Свыкся Кнэф и с болью в спине, напоминавшей о бурной страсти.

Без особой надежды Кнэф толкнул дверь искомой таверны, и та не поддалась.

По улице пронеслась стайка чумазой детворы. В одном из многоквартирных домов затянули поминальную песню.

Кнэф спустился с крыльца в одну ступеньку и, ссутулившись, пошёл вдоль фасада.

«Где его теперь искать?» – гадал Кнэф, кутаясь в затхлый плащ. Свернув в переулок между таверной и трёхэтажным домом с мелкими пустыми окошками, прикрыл лицо рукавом – так тут воняло тухлятиной.

Поколебавшись, прошёл вглубь переулка. Стена вокруг внутреннего двора трактира выгибалась лёгкой дугой, близко подходя к заплесневелой стене дома. Глиняная обмазка во многих местах отвалилась, открыв переплетения прутьев – ивовые щиты, из которых собирали самые дешёвые дома.

Стайка детворы, галдя на немыслимой смеси наречий, пронеслась в обратную сторону. Одна малышка споткнулась и, поднимаясь, заметила Кнэфа. Опустив руку от лица, он улыбнулся ей, и девочка испуганно понеслась прочь.

«Может, он оставил мне послание?» – Кнэф осторожно вдохнул смрадный воздух и, поняв, что продержится несколько минут, положил свёрток на землю. Упёрся ладонями в стену вокруг таверны и в дом. Выбив носиком сапога место в переплетении веток, подскочил, перехватился руками выше, действуя ими как распорками. Хилая стена дома трещала и хрустела, Кнэф впихнул сапог в выемку повыше, снова оттолкнулся и, неудобно развернувшись, ухватился за край стены вокруг таверны. Та была из камня, что выдавало богатое прошлое постройки – когда-то она была домом купца, ещё до того, как торговцы стали селиться в квартале садов.

Переваливаясь через стену, Кнэф неожиданно для себя мысленно заметил воображаемой Бере: «Не такие уж мы, чародеи, хилые». По-кошачьи бесшумно он приземлился на вытоптанную землю, давно похоронившую под собой каменные плиты, и оглядел отдельные домики туалетов. Ночью к ждавшему встречи Кнэфу привязалась пьяная компания, а когда он наконец разобрался с ними, в дело вступила Бера.

Разрываясь между радостью от того наслаждения, что испытал с ней, и злостью из-за пропущенной встречи, Кнэф пошёл по просторному двору в поисках хоть какого-нибудь знака от контрабандиста, за которым так долго охотился.

Возле туалетов бешено жужжали мухи.

«Он наверняка слышал о драке и появлении здесь Беры, должен был понять, что я откладываю встречу не по своей воле», – утешал себя Кнэф, но сколько ни ходил по двору, никаких отметок не видел.

«Может, он нацарапал послание внутри кабинки?» – Кнэф отворил первую дверцу и поморщился от ударившего в нос запаха. Перешёл ко второй.

Отворил третью: на грязном коробе с отверстием сидел старик с опущенной вниз, скрытой капюшоном головой, только седые патлы свисали. Мухи ползали по его животу и морщинистым рукам, гудели.

Внутри у Кнэфа всё сжалось от дурного предчувствия. Он надавил кончиками пальцев на лоб старика, запрокидывая безвольную голову. Бледное лицо с татуированными птицами на лбу уставилось на Кнэфа кровавыми глазницами только что вырванных глаз. Рот приоткрылся, выпуская мух, сгустки крови и обрубок языка.

Кнэф отшатнулся и, закрыв дверцу, огляделся по сторонам, с особенным беспокойством – городскую стену, по которой регулярно ходил патруль. Пощупал капюшон, скрывавший его рыжие приметные волосы.

Снова оглядывая двор, Кнэф понял, что допустил ошибку: здесь не было ничего, на что он мог бы встать, чтобы перебраться через высокую стену.

***

Первым делом Бера устремилась в кладовку. Платье надевала на ходу, на все лады костеря Кнэфа и устроенный с его помощью бардак. Пытаясь вытащить из-за выреза платья коловшее между лопаток перо, Бера чуть не навернулась с крутой лестницы в погреб. В последний миг ухватилась за перила и снова прокляла Кнэфа.

Бере не казалось странным, что в это утро, когда её разбитое сердце должно было кровоточить мыслями о Ёфуре, её разумом почти полностью завладел Кнэф. А если бы случилось иначе, Бера сама попыталась бы злиться на чародея, а не тосковать о подлом возлюбленном.

Обняв амфору с душистым церемониальным маслом, Бера помчалась во внутренний холл, распаляя неприязнь к Кнэфу. Неприязнь эта началась с первой встречи.

Когда Беру спрашивали, почему она выбрала неженский путь в этом бренном мире, она отвечала: «Я просто хочу защищать людей от кошмаров. Не можем же мы всегда полагаться на мужчин», – и многозначительно улыбалась. И хотя это было чистой правдой, лукавством было бы утверждать, что причина только в этом.

Бере нравилось драться, она любила особую красоту оружия и пользоваться им, её до животной страсти возбуждала возможность сражаться в усиленном теле и зачарованной броне. И она дико завидовала мужчинам, любой из которых свободно мог явиться в Стражериум и, если не совсем ущербный, записаться в рекруты.

Её в рекруты не взяли, хотя знали, что она занималась с мастером меча с восьми лет. Не согласились записать даже за взятку. Она три недели ночевала перед Стражериумом под сенью каменных статуй и вызывала на бой проходивших мимо стражей.

Над ней смеялись.

Её прогоняли.

Ей говорили, что она не станет стражем.

Отец умолял её не позорить семью, а мать пригрозила запретить слугам носить Бере еду. Но Бера знай сидела возле своей старенькой палатки, заглядываясь на каменные лица легендарных стражей.

Как-то утром один из рекрутов, – сын пустыни Ластрэф, – проходя мимо Беры и поправляя чалму на смолянисто-чёрных волосах, многозначительно произнёс:

– Теперь ты не одна будешь такая исключительная.

– Что? – сонная Бера проводила чесавшего густую щетину Ластрэфа недоуменным взглядом.

Размышляя над странной фразой, она размечталась о соратнице, о девушке, с которой сможет вот так же пробиваться в Стражериум, вдвоём с которой они отстоят право стать воинами.

«Как хорошо было бы советоваться с кем-нибудь, вместе заниматься, делиться переживаниями, которые не поймёт никто из моих друзей и родных», – впервые за долгое время Бера улыбнулась.

Она оглядывала улицу, надеясь увидеть ту, что тоже дерзнула покуситься на исключительно мужской состав Стражериума. Но если перед Стражериумом и появлялись девушки и женщины, то родственницы с передачками и торговки всякими вкусностями.

Это был первый день, когда взгляд Беры почти не касался вожделенных ворот и высокого здания среди тренировочных площадок. Слыша звон оружия и возгласы стражей, Бера воображала не расправу с менее подготовленными рекрутами, а дружеский бой с этой неизвестной воительницей, которая не будет подначивать её и относиться свысока, которой ничего не надо будет доказывать, а лишь оттачивать боевое мастерство.

Предвкушающая встречу Бера готова была поделиться местом в своей палатке или одолжить из закромов отца ещё одну, уже продумала, о каких местах – общественных уборных, бане, таверне – стоит рассказать в первую очередь, а какие можно расписать потом.

Целый день Бера провела в сладких мечтах о подруге – настоящей, а не как те девчонки, что высмеивали её увлечения и грезили о свадьбах.

В палатку для сна Бера забиралась сильно разочарованная, и оттого ей ещё обиднее было, что на ночь опять пришли слуги отца, следили за ней из переулков.

«Я сама могу о себе позаботиться, – проворчала Бера в плотный валик из экипировки стражей для путешествий вглубь Пустоши. – А моя будущая напарница, наверное, решила сначала переночевать в городе и разведать обстановку». Стараясь не думать о том, что, услышав о девушке, дежурившей у Стражериума ради возможности стать рекрутом, она бы немедленно побежала знакомиться, Бера закрыла измученные выглядыванием новой воительницы глаза и сразу провалилась в сон, полный совместных тренировок, достижений, преодолений и разговоров по душам.

С утра, быстро выхлебав доставленную из дома жидкую кашу с мёдом и орехами, Бера прошлась по площади перед Стражериумом. Некоторые стражи и рекруты приветливо ей махали.

«Ну где же она? – Бера чувствовала себя глупо. – Может, я не так поняла?»

В конце улицы показался широкоплечий мужчина в шароварах, жилетке и чалме – Ластрэф вёл к Стражериуму учениц-чародеек в фиолетовых накидках. Рыжая была высоченной и широченной, у обеих глаза жирно обведены по южной традиции.

«Рыжую, наверное, часто сторонятся, у них же рыжий – цвет бога бурь», – Бера очень хотела спросить Ластрэфа о смысле зацепившей её фразы, но перед чародейками позориться ей не хотелось.

Ластрэф ещё издалека помахал переминавшейся с ноги на ногу Бере. Что-то сказал чародейкам, и те уставились на неё. У рыжей кудри заметались в налетевшем ветру, а у брюнетки остриженные до середины шеи волосы держали форму.

Взгляд Беры невольно приклеился к рыжей: уж больно массивна фигура, как у… мужчины. У Беры медленно перехватывало дыхание, пока рёбра не сдавило железным обручем: рыжая – на самом деле мужчина. Страшная редкость среди чародеев. Драгоценность, которую будут холить и лелеять, мужчина, которому его место досталось на серебряном блюдечке с золотой каёмочкой.

Беру будто холодной водой окатили, она оглянулась на свою разбитую на площади палатку, на приближающегося чародея, на закрытые для неё даже когда открыты ворота Стражериума, и стиснула кулаки – так ей стало обидно от того, что этот неведомый чародей просто по праву рождения получил место среди защитников мира. Он просто родился – и без усилий получил то, ради чего она трудилась не покладая рук и что может никогда не получить.

Просто потому что родился чародеем.

Она вглядывалась в его бледное лицо, обрамлённое трепещущими рыжими прядями. В сердце её вскипала ярость, Бера почти не замечала смуглую гибкую спутницу, наверняка прибывшую с ним из одной страны, она не посмотрела на неё даже когда Ластрэф остановился и указал на своих спутников:

– Бера, познакомься, это Амизи и Кнэф, о нём я упоминал вчера.

Последняя надежда умерла в груди Беры, она грозно посмотрела в зелёные глаза чародея.

– Приветствую вас именем солнца, лучезарная Бера, в этот славный день нашего знакомства. Пусть властители судеб вымостят вам дорогу к цели.

– Я сама могу вымостить её, – мрачно отозвалась Бера.

В этом чародее её раздражало всё: и лёгкость, с какой он попал в общество, ему не предназначенное, и цветистость его южного приветствия, и издёвка, которая послышалась ей в пожелании достичь цели.

Воспоминание пронеслось в мыслях Беры быстрее, чем путь от погреба к сакрарию. Бера остановилась возле ниши с расставленным по полкам урнам. Лампады безжизненно свисали со своих крюков.

– Простите-простите-простите, – бормотала Бера, отставив амфору и вытаскивая лампады из металлических колец креплений, и сердце её трепетало от инстинктивного ужаса перед гневом предков.

– Я была не в себе, – пояснила Бера и откупорила амфору. Пока разливала масло, густой запах которого выкручивал желудок, жаловалась дальше: – Не знаю, что нашло на меня. Это всё Кнэф: он мужчина, он должен был сопротивляться сильнее.

Бера мысленно отругала себя за ненавистную отсылку к полу, но предки были людьми патриархальных нравов, им такие разговоры должны быть по душе. Руки её дрожали, капли масла стекали по круглым бокам лампад. Как и многие обитатели Гатарха, Бера трепетно относилась ко всему потустороннему и верила, что в Пустоши духи предков приносят ей удачу, а может даже борются с кошмарами вместе с ней.

– Простите меня, пожалуйста, что не уследила за огнём. Я не со зла. Я чту вашу память и благодарна за каждый прожитий день, – шептала Бера, поправляя фитили, развешивая лампады на цепочки с кольцами.

Ещё одна страшная мысль терзала её: она отдалась мужчине под сенью отчего дома, как бы предки не прогневались – у гатаитов, к которым принадлежал род её отца, добрачное целомудрие дочерей считалось обязательным. Бере ближе оказались традиции северных племён, к которым она принадлежала по материнской линии. О них в этом доме не говорилось, ведь по законам севера женщине следовало пожить с мужчиной, чтобы понять, достоин ли он стать спутником её жизни.

«Ёфур оказался недостоин», – с тоской подумала Бера и яростно высекла из кремня искру. Первая лампада стыдливо затеплилась, запах масла усилился.

«Никогда больше не буду столько пить», – спрятав кремень в выемку в нише, Бера разожгла от первой остальные лампады, сложила руки и, опустив очи долу, взмолилась предкам:

– Простите мне мой буйный нрав и непокорность, простите, что в моей крови сильны чужие традиции, но так сложилась судьба. Молю только об одном: в наказание за осквернение дома не сводите нить моей судьбы к браку с Кнэфом. Знаю, стражное дело не женское, но я приношу пользу, я защищаю ваших потомков, а род продолжит мой брат, он не однолюб, как отец, и обязательно возьмёт несколько жён и наложниц, чтобы семья наша ширилась и процветала.

Из глаз Беры вытекли скупые слезинки, она оглядела каждую из сорока восьми урн предков, поклонилась до земли и потащила амфору в погреб.

Греть воду было решительно некогда, Бера накачала из колонки ледяной воды, наполнила кадку в холодной бане. Мурашки топорщили кожу Беры, пока она готовила себе страшную кару и закапывала душистые цитрусовые настойки в воду: что угодно, только бы смыть с себя запах Кнэфа, вытравить малейшие следы его прикосновений.

Точно на казнь Бера поднялась по деревянным ступенькам лесенки и, набрав в лёгкие побольше воздуха, нырнула в обжигающую влагу. Волны плеснулись на голубые плиты. Бера вскрикнула, отдышалась и нырнула с головой.

Из кадки она выскочила мокрая, окончательно протрезвевшая и слегка шальная.

«Может всё не так уж плохо. – Стиснув зубы, Бера торопливо растирала полотенцем побелевшую кожу. С волос текла ледяная вода, вызывая новые волны мурашек. – Зато я узнала, что Ёфуру нельзя доверять. Было бы хуже, если бы он предал меня, когда мы стали семьёй… Да, всё к лучшему. Ну кроме того, что я спуталась с Кнэфом… и угораздило же!»

Бера глянула на кадку с водой и лужи на полу, махнула на это рукой и поспешила в пиршественный зал – именно там предстояло самое страшное.

Откровенно говоря, страшно было не только там, но и на кухне. Только на кухонный беспорядок слуги жаловаться не будут, так что Бера принялась сносить грязную посуду и объедки туда. Бегала она так же резво, как в своё время уносилась от повара с плюшками, и даже посмеивалась над тем, что сейчас не с кухни уносит, а таскает туда.

Стол и стулья тоже легко встали на место.

Труднее было с погребом.

Положа руку на сердце – Бера боялась туда спускаться. Боялась больше среднего кошмара и даже почти как кошмара большого.

Необходимость торопиться помогла Бере раскрыть запретные створки на лестницу в сокровищницу отца.

«Не убьёт же он меня», – справедливо заметила Бера, выглядывая в сумраке следы разорения.

«Надо фонарь взять», – она хлопнула себя по лбу и сморщилась от головной боли. Развернулась.

Тонкий звон наполнил коридоры и комнаты.

Ленту надвратного звонка родители перед отъездом соединили с общедомовой сетью колокольчиков, чтобы Бера могла и без слуг узнать о гостях.

У Беры упало сердце: «Неужели родители вернулись? Да если ещё с родными невесты – вот это позор! – она метнулась во внутренний холл. Вспомнила ещё страшное. – Я же дверь в воротах не заперла, отец меня убьёт за безответственность!»

Подхватив подол, шлёпая босыми ногами, Бера пробежала через коридоры и холл, в два прыжка преодолела полукруглое крыльцо и понеслась по вымощенной овальными плитами дорожке к воротам, чтобы успеть открыть прежде, чем отец толкнёт створку и обнаружит её незапертой.

– Бегу-бегу! – выдохнула Бера, надеясь, что это даст ей ещё несколько лишних секунд.

Еле затормозив, одной рукой приглаживая волосы, другой Бера провернула замок, с удивлением отмечая, что он всё же заперт, и распахнула створку.

Но за ней оказались вовсе не родители Беры.

Глава 4. Нищий и принц

Чтобы вернуться в свою мансарду в многоквартирном доме возле Стражериума, Ёфуру пришлось вспомнить домушное прошлое. Ещё мальчишкой он ловко перебирался с крыши на крышу, пролезал в окна и дымоходы. Прежние навыки не совсем забылись, но в Стражериуме Ёфур отъелся, накачал тяжёлые мышцы, и ему не хватало ловкости прежнего истощённого паренька.

Под его босыми ногами, раньше ловко цеплявшимися за малейшие выступы, хрустела и лопалась черепица, и Ёфур соскальзывал. Пот катился с него градом, даже тряпка Амизи на бёдрах промокла.

«Только бы меня никто не увидел, – думал поначалу Ёфур, но быстро сменил желание: – Только бы не свалиться».

Амизи жила в среднем городе, но даже в этой относительно зажиточной части слишком много было старых, разрушающихся домов. По переулкам сновали люди, слишком занятые, чтобы смотреть наверх, а шум голосов, блеянье носившихся без привязи коз, крики ослов и торговцев заглушали треск шагов Ёфура. Он крался по прогибающимся крышам, переползал с мансарды на мансарду, благо расстояние между ними невелико.

Городская стена располагалась достаточно отдалённо, чтобы не опасаться быть узнанным другими стражами, а на башни чародеев поднимались так редко, что взгляда с них Ёфур не опасался.

Он до дрожи боялся даже подумать, что станут говорить о нём, если узнают, как он сбежал от Амизи.

«Проклятая чародейка, все они только за чужими спинами прятаться горазды. Попробовала бы она сама меня вытолкать за дверь – я бы ей показал, – кривился Ёфур, перебираясь по лопающимся черепкам. – Вон я каким сильным стал, видным, а она ещё смеет мне отказывать».

Чем дальше от места позора, тем злее и самовлюблённее становились мысли Ёфура, уже не стесняемые близостью львиных когтей и клыков: «Я ей покажу. Она ещё рыдать станет. Она на коленях будет вымаливать прощение». Он так ярко представил себе Амизи, стоящую на коленях и примирительно посасывающую его член, что сразу всем весом наступил на крышу. Хрустнув, черепица пропустила ногу внутрь, сдавила на голени глиняными зубами.

Снизу кто-то ухватил Ёфура и потянул. Он упёрся ладонями в крышу, дёрнулся. Черепица расползалась, пахнуло гнилым деревом. Ужас охватил Ёфура, на миг он забыл, что он уважаемый страж, а не попавший в капкан крыш воришка.

Просев глубже, Ёфур неистово бил ногой врага, прокручивался. Попадал пяткой по невидимым рукам, чему-то твёрдому. Края черепицы царапали мускулистое бедро. Ёфур рычал. Наконец его ногу выпустили, и он выдернул её на поверхность, пробежал до края крыши и грузно спрыгнул на соседнюю. Поползла черепица, внизу закричали – и тогда Ёфур побежал со всех ног, не оглядываясь, пробивая ветхие крыши.

Опомнился он почти возле дома. Ухватившись за край крыши, запрыгнул в открытую мансарду, схватил подвернувшееся покрывало и, не слушая причитаний лежавшего на скамье старика, выскочил в узкий коридор. Тонкие перегородки разделяли комнатки жильцов. Промчавшись по кривому коридору, Ёфур вломился в чьё-то пропахшее плесенью жилище, сорвал с окна штору: ящик с порослью лука под окном противоположной мансарды был совсем близко.

Раньше Ёфур не раздумывая оттолкнулся бы от него, чтобы вскочить на крышу. Набросив на плечи краденое покрывало, он вылез на подоконник и, держась за раму, дотянулся до соседней стены. Пот снова катился градом. «Совсем расклеился», – укорил себя Ёфур и рывком взобрался на крышу. Его мансарда располагалась через два дома от этого, и он очень надеялся, что в полуголом оборванце не опознают солидного стража.

По крыше Ёфур полз по-пластунски, черепица мерзко скоблила по животу. Внизу что-то кричали, но он почти обезумел от ужаса перед позором. Забылась даже ненависть к женщинам, из-за которых он оказался здесь, главное – выбраться, снова облачиться в достойную одежду и идти по улицам с гордо поднятой головой.

С соседним домом крыша почти смыкалась, на верёвках между домами висела одежда, так что Ёфур перебрался незаметно для людей вниз, а там уже спустился и на крышу своего трёхэтажного дома. Полез по её краю, проверяя окна мансард, но все, как назло, оказались заперты. Пришлось Ёфуру выбивать решётку на собственном окне.

Ввалившись в комнату, он застыл, оглядывая койку, шкаф с одеждой, сундук, кадку для купания, вёдра, стойку с кожаными доспехами и развешанные на стене мечи, добытые в состязаниях с другими стражами. Уставился на себя в зеркало из двух десятков купленных по отдельности пластин: растрёпанный, пыльный, мокрый от пота…

«Зачем я его взял?» – Ёфур сорвал с себя покрывало, вонявшее прогорклым маслом, и зашвырнул в угол. Опомнившись, выбросил гадкую тряпку в окно.

«Вымыться, мне срочно надо вымыться!» – он подскочил к кадке и запустил руки в согревшуюся со вчерашнего дня колодезную воду.

В дверь постучали. Ёфур застыл. С лица и плеч торопливо сбегали ручейки воды, блестели на бровях и бороде с усами, устремлялись к крепкому животу с белой полоской шрама, добрались до шарфа Амизи. Почти забытый ужас перед дружинниками сжимал Ёфура в стальных тисках.

В дверь ещё пару раз стукнули и затихли. Скрипнули половицы. Незваный гость уходил. Ёфур выдохнул. Потёр лицо.

– Что я творю? – пробормотал он в ладони и вытащил из сундука кусок мыла, полотенце.

Забрал упавшую с подоконника губку. Тут он будто впервые увидел выломанную решётку и остервенело примостил её в окно.

Проклиная Амизи с её выходками и Беру за компанию, Ёфур быстро вымылся чуть тёплой водой, вытерся и натянул кожаные штаны. Обычно он сразу выносил воду из кадки и приносил свежую, но сейчас ему претила мысль делать что-нибудь настолько обыденное, настолько простолюдинское.

Ёфур надел свежую рубашку, накинул короткий плащ. Намотав портянки, натянул запасные сапоги из мягкой кожи. Проклятия в адрес Амизи усилились: у неё осталась лучшая его одежда, и вряд ли чародейка собиралась её возвращать.

Деревянным гребнем Ёфур расчесал влажные волосы, чуть растрепал, придавая им игривый вид, и оглядел себя со всех сторон.

– Совсем другое дело, – почти довольно заключил он.

Оправив свободный воротник рубашки, подошёл к двери и понял страшное: у Амизи остались его ключи.

– Да что же это такое? – Ёфур схватился за голову, больше необходимого встрёпывая волосы.

Ему показалось, что пол разверзается, и он падает в одно из подземных царств, разновидности которых в народных верованиях просто поражали.

Затем к Ёфуру пришёл страх, что на него навели порчу. Он снова открыл шкаф и отыскал простую деревянную шкатулку. В ней хранились три десятка амулетов разных народностей, которые он из суеверия не решался выбросить. Единственным богом, в которого верил Ёфур, был Повелитель кошмаров: с его порождениями боролись стражи, его присутствие ежедневно обозначалось реальными проявлениями. Остальные боги неоспоримым влиянием мир не удостаивали, а действительно ли засухи, ливни и болезни их творения или нет, по мнению Ёфура, ещё неизвестно.

Поэтому-то амулеты он тормошил придирчиво. Из всех выбрал металлическое кольцо с молнией – защиту воинов – и, накинув кожаный ремешок на шею, вытащил решётку из окна.

Внизу тощая псина обнюхивала покрывало. Прохожие с улицы в подворотню не заглядывали, Ёфур прикинул прочность пустых ящиков с овощами на окнах противоположного дома.

Три этажа слишком большая высота. Но страх перед позором – никто бы не поверил, что ключ Ёфур потерял в комнате, а потом догадались бы, кто лез по крышам – подталкивал его к безумной попытке спуститься вниз.

Собака настороженно за ним наблюдала, глаза животного поблескивали в тусклом свете позднего утра.

Ёфур залез на подоконник и спустил ноги. Раньше он проделывал поистине акробатические этюды на крышах и стенах домов. Вдохнув, он ещё раз оглядел противоположную стену и оттолкнулся от подоконника.

***

Таверна с внутренней стороны оказалась заперта столь же тщательно, сколько и снаружи, а стена оказалась непреодолимой для Кнэфа.

Попробовав допрыгнуть до неё с туалетной кабинки, Кнэф шмякнулся на землю и, оставшись лежать, пришёл к выводу, что замечания Беры по поводу хилости чародеев не лишены справедливости.

Отлежавшись, он сел за одной из кабинок, так чтобы от входа в таверну его не заметили, и стал ждать вечернего открытия заведения.

«Это трущобы, – Кнэф, подтянув колени к груди, опустил на них голову. – От трупа просто избавятся. Может, утопят в том же сортире. Звать дружинников и опрашивать свидетелей никто не станет».

И всё же Кнэфу было неспокойно: всякое могло случиться, а хорошая репутация – одна из главных причин, по которой он до сих пор жив.

Он закрыл глаза, вдыхая смрадный воздух, так непохожий на пряные ароматы дворца, в котором он вырос. Как здесь всё непохоже на его дом! До десяти лет Кнэф не знал о существовании трущоб. Его мир был ярким, сытым, полным уверенности в себе и завтрашнем дне.

Сейчас, в неполные двадцать, он, ложась спать, не был уверен, что проснётся следующим утром.

«Преувеличиваешь, – отругал он себя за излишнюю сентиментальность мыслей. – Твой сон тщательно берегут, никто не пройдёт мимо…»

Во дворе звякнуло. Кнэф встал на четвереньки и выглянул из-за угла туалета: по стене, цепляясь за верёвку, спускалась закутанная в чадру фигурка – то ли девушка, то ли переодетый мальчишка.

Кнэф затаил дыхание. Он не слишком верил, что это явились по его душу, но осторожность соблюдал.

Со стены слезала девушка, Кнэф уверился в этом, когда она оглядывала двор, на миг показав детское личико. Девушка подкидывала верёвку, пока та не перекинулась на другую сторону. Одежда у незнакомки была совсем неподходящей для воровства, и Кнэф решил, что это любовница старика-трактирщика. Столь быстрое суждение объяснялось просто: правитель Такемета уже седым привёл в дом молодую жену, лишившую юного Кнэфа и расположения отца, и трона, и даже надежды на спокойную жизнь, поэтому он всех стариков подозревал в склонности к юным дерзким особам. И сразу воспылал к этой девчонке жгучей неприязнью.

Та поковырялась в замке. На самом деле она орудовала отмычкой, но Кнэфу в его ослеплении казалось, что глупая девица слишком долго возится с ключом. Она вошла внутрь, а Кнэф с непонятным ему раздражением ждал возможности пробраться в таверну, а там и на улицу.

Застигнутый нежеланными воспоминаниями об издёвках мачехи, он потерял счёт времени: ему казалось, что прошло минут пятнадцать, старик с девицей должны уже уединиться, и он рванул к двери. На самом деле Кнэф выждал всего четыре минуты и, заскочив в тёмный коридор, наткнулся на незнакомку – совсем как вчера Бера на него.

В сумраке коридора неожиданно ярко блеснул кинжал девчонки.

***

Перед воротами Беры стоял пепельный блондин с ярко-голубыми глазами и капризным изгибом губ. Стрижка до мочек ушей, кожаная удлинённая клиньями куртка до середины бедра и сапоги с пряжками по наружной стороне голени выдавали представителя торговых гильдий Катрона.

– Хозяина нет дома! – Бера захлопнула створку и провернула замок.

«Надеюсь, этот хлыщ до отца не дойдёт, а если и дойдёт, то не станет жаловаться на нелюбезность прислуги», – пожелала Бера и помчалась в дом.

Там всё звенело и бряцало. В больной голове Беры звон колокольчиков усиливался многократно.

«Настырный», – поняла она и вернулась к воротам. В левой башенке открыла выемку с механизмом звонка. Но пока гость дёргал за наружную ленту, отключить бренчание в доме невозможно.

Поморщившись, Бера гаркнула:

– Прекратите дёргать ленту!

Гость продолжал её теребить, крикнул:

– Почему это?!

– Вы мне прибираться мешаете!

– Леди Бера, почему вы прибираетесь?! Разве у вас нет слуг?

«Я попала», – представляя, что скажет отец на попытку выставить его делового партнёра, Бера даже присела.

Впрочем, у неё был ещё вариант: стать настолько любезной, чтобы этот пепельный блондин отцу ничего об этом не рассказал.

Торопливо отперев и распахнув дверь, Бера улыбнулась, снова влезая в тесную шкурку леди:

– Простите мою нелюбезность, уважаемый…

– Сарес Сабати, – улыбнулся молодой мужчина.

К Бере пришло осознание ещё большего попадания впросак: Сабати – фамилия невесты её брата. И получалось, что перед ней…

– Брат Истар, вашей будущей родственницы, – добавил Сарес.

От неожиданности Бера представилась в ответ:

– Леди Бера. – Она попятилась, пропуская его во внутренний двор и надеясь, что он не обратил внимания на её босые ноги.

Ухватив её за руку, Сарес склонился к трепещущей жилке на запястье:

– Безмерно рад знакомству, леди Бера, – с придыханием произнёс он и прижался губами к коже Беры.

В Стражериуме Бера за такое всадила бы поборнику церемоний по яйцам и вызвала на дуэль. В доме отца пришлось стоически терпеть затянувшееся приветствие.

В общем, Сарес Бере решительно не понравился, ещё и при таком тесном контакте она уловила исходивший от его волос запах тухлятины, словно он из подворотни вылез.

«Может, у него проблемы с зубами», – предположила Бера, и ей с удвоенной силой захотелось выдернуть ладонь из его руки. Но такие вольности позволительны лишь в Стражериуме, за что Бера его особенно любила.

Сарес, не до конца выпрямившись, посмотрел на неё снизу вверх, точно кот на сметану.

«Судя по разлившемуся в его взгляде изумлению, он привык, что девушки от таких долгих поцелуев трепещут», – с неприязнью подумала Бера, надеясь, что холодное отношение к будущему родственнику спасёт её от его излишнего внимания.

– Никого нет дома, – строго сказала она и высвободила руку. – Могу пустить вас только в сад.

– Совсем никого? – приподнял точёные брови Сарес.

– А кто должен быть?

Стрельнув взглядом по сторонам, Сарес улыбнулся:

– Странно, что такая прелестная девушка – и вдруг одна. Мне кажется, вас ежеминутно должны осаждать поклонники.

– Они слишком часто получали в зубы.

Сарес едва уловимо дёрнулся, разрывая дистанцию. Увидев насмешку во взгляде Беры, нахмурился. Она же поспешила увести разговор от неприятной темы:

– Почему вы не с сестрой?

– Ваши родители просили помочь вам с подготовкой к их возвращению.

Бера опешила: чтобы родители прислали к ней мужчину, пока она дома одна? Сарес поспешил добавить:

– Так получилось, что я приехал на несколько часов раньше, простите, если нарушил ваши планы. Собственно, это поручение мне дали исключительно потому, что я и так собирался в Гатарх на деловую встречу. Увы, мой компаньон так заболел, что не смог со мной поговорить, я остался без дела и осмелился явиться к вам раньше срока.

– Вы женаты?

– Не посчастливилось, увы.

Мрачно глядя на него, Бера давила в себе желание пинками выставить этого торговца на улицу. План родителей казался ей очевидным: решили её сосватать. Подсунуть ей этого красавчика, заставить проявить любезность, а там родители сговорятся – и всё, прощай свобода.

– Вон! – Бера указала на дверь.

У Сареса приоткрылся рот.

– Вон! – пророкотала Бера. – Иначе я достану меч, и тогда…

– Я здесь по просьбе ваших родителей.

Обойдя его, Бера распахнула дверцу в воротах:

– Убирайтесь, иначе я позову на помощь. Являться к девушке, когда она дома одна, просто неприлично.

– А вы действительно одна? – Сарес подступил к Бере, она вдруг остро почувствовала, какой он высокий, широкоплечий, и как давит на неё, нависая.

В тени лица его глаза казались тёмно-синими, грозными, точно небо перед бурей. В груди Беры разлился страх, подобный тому, какой она испытывала перед надвигавшимися на неё кошмарами. Платье на спине было влажное из-за стекавших с волос капель, и эта вода вдруг показалась ледяной, кожа Беры покрылась мурашками, а её сердце колотилось так неистово, что запульсировала жилка на виске.

– Убирайтесь, – процедила Бера сквозь сковывающее её оцепенение. И выдохнула: – Да, я действительно одна.

Сарес приопустил веки, и в следующий миг его глаза посветлели, на губах появилась почти мягкая улыбка. Бера вздрогнула от внезапного прикосновения к своей руке. Прежде, чем опомнилась, Сарес уже прижался губами к её запястью. Выдержав положенные две секунды вежливого поцелуя, он отступил:

– Желание леди для меня закон.

Почтительно склонив голову, Сарес исчез в дверном проёме. Беру трясло, но заметила она это только когда увидела свои ходившие ходуном руки, придавившие створку двери на место.

Бера подняла взгляд на серое небо.

«Как холодно, – она заперла дверь и, обхватив себя руками, поспешила в дом. А в доме сразу направилась к винному погребу. – А этот Сарес – мерзкий тип. Надеюсь, он здесь не задержится. И надеюсь, родители не рассчитывают на наш брак».

Беру передёрнуло. Она открыла дверь на лестницу в темноту и, судорожно вдохнув, стала спускаться, чтобы узнать, что она в бесценном погребе натворила.

***

– Не подходи, – прошипела девушка. – Убью!

Кнэф отступил в дверной проём. Из-за его спины на бледное лицо незнакомки падал свет, мерцал в наполненных слезами глазах. Несмотря на смятение, нож девушка держала крепко.

«Как было бы хорошо, если бы на мне была броня», – мысленно протянул Кнэф. Вздохнув, примирительно поднял ладони:

– Давай договоримся: я просто выйду отсюда и забуду о тебе.

Девушка не двигалась.

«Вечно я вляпываюсь», – подумал Кнэф. Он, конечно, способен за себя постоять, но девушка могла недурно владеть оружием, на лезвии вполне мог оказаться яд, могли подоспеть её сообщники или проснуться хозяин. Слишком много рисков для драки в тёмном узком коридоре, которой можно избежать.

– Кто ты? – сдавленно спросила девушка.

– Посетитель, – мягко отозвался Кнэф. – Уснул во дворе, теперь хочу выйти.

– Врёшь.

– Я не спрашиваю, что здесь делаешь ты, с твоей стороны было бы очень любезно моими делами не интересоваться.

Девушка сощурилась. Так же как Кнэф по её разговорному «врёшь» опознал в ней простолюдинку, так и она по его фразам распознала человека с образованием. И это её настораживало: люди благородные в эту дыру заходят только ради тёмных делишек.

– Я просто уйду, – повторил Кнэф. – И сюда не вернусь.

Ему не хотелось использовать спрятанные в рукавах козыри или звать на помощь.

Поколебавшись, девушка отступила:

– Уходи.

Просачиваясь в зал, Кнэф следил за ней, хотя в темноте зала, окна которого плотно закрывали ставни, могла таиться угроза. Девушка стояла в дверях, и её тёмный силуэт слабо очерчивался тусклым светом.

Готовый в любой момент обороняться, Кнэф пятился. Память услужливо подсказывала ему положение столов, лавок и табуреток, так что он шёл, практически их не касаясь. Тихо шелестел плащ, с улицы доносилось шуршание голосов.

Нога Кнэфа ступила на что-то мягкое, он дёрнулся, девчонка в дверном проёме подняла руку с ножом.

Кнэф ногой ощупал внезапное препятствие и сглотнул. Стал обходить, но наткнулся на перевёрнутый стул. Стопа Кнэфа заскользила по мокрому. Качнувшись, он ухватился за стол. Кувшин звонко разбился об пол.

За грохотом настала тошнотворная тишина.

– Придурок, – прошипела девушка. – Ты… ты… ты его разбудишь.

– Не думаю, – сипло прошептал Кнэф и вцепился в край засаленного стола. – Не думаю…

Воздух наполнился грохотом. Перепуганные Кнэф и девушка не сразу поняли, что кто-то настойчиво стучал во входную дверь таверны.

Глава 5. Месть и долг

Акробатический этюд Ёфура почти удался – в том смысле, что он и впрямь оказался внизу и ничего не сломал. Только ободрал кожу о щепки ящиков под овощи и неровности стены.

Приземлился Ёфур на вонючее покрывало. Бездомная псина рычала. Ссадины, колени и копчик Ёфура ныли, но не боль, а глупость ситуации бесила его неимоверно.

– Уйди, – он замахнулся на псину.

Та наскочила и вонзилась клыками в его ладонь. Взревев, Ёфур с силой отшвырнул собаку, та ударился хребтом о стену и, поскуливая, рванула из переулка. На улице она метнулась под копыта вола, и его владелец смачно выругался.

Ёфур добавил к его ругательствам пару своих и налитыми кровью глазами уставился на прокушенную ладонь. Ярость притупила боль, магическая составляющая подсветила вены зелёным, плоть по краям ран дрогнула, стягиваясь.

Костеря шавок четвероногих и двуногих, из-за которых приходится в окна прыгать, Ёфур дождался, пока дырки от зубов затянулись, и вытер руку о стену. Затем отряхнулся, оправил одежду и с видом победителя вышел из подворотни на улицу.

Он собирался явиться к живущему на первом этаже смотрителю многоквартирного дома и, намёками дав понять, что оставил ключ у прекрасной Амизи, попросить копию ключа от своей комнаты.

Входя во внутренний дворик, Ёфур прокручивал в голове фразы, выражения лица и многозначительные похмыкивания. Он так увлёкся, что не заметил сидевшего у крыльца смуглого мужчины в тёмной чалме и зелёных, в цвет лука на грядках перед ним, шароварах.

Обычно светлые глаза Ластрэфа потемнели от гнева, петля-цепочка на жилетке, расстегнулась, пока он её теребил, и Ластрэф даже не подумал её застегнуть. Он сразу поднялся, но Ёфур заметил его только после грубоватого окрика:

– Стой.

В первый миг в глазах Ёфура мелькнул страх, но узнав гостя, он незаметно выдохнул и шире расправил плечи. На его лицо опять наползало самодовольное выражение.

Перемахнув через грядки, Ластрэф с ходу врезал ему. Ёфур успел отшатнуться, костяшки жгуче мазнули по его скуле, разрывая капилляры. Кожа вспыхнула зелёными всполохами. Ёфур ушёл в оборону, на его руки и ноги посыпались хлёсткие удары. Стремительные движения Ластрэфа напоминали удары хлыста. Змеиная гибкость тела делала его опасным противником.

Ёфур моментально собрался, вспоминая спарринги с Ластрэфом, его сильные и слабые стороны, особенности. Ни на секунду он не задумался о возможном примирении – только о своей победе. У обоих вены подсвечивались, по мышцам пробегали вспышки, придавая им силу, плотность, взрывную скорость.

Ластрэф хмуро смотрел на противника из-под густых широких бровей, от отвращения его почти передёргивало, верхняя губа приподнималась в оскале, обнажая белоснежные зубы. Кровь сына пустыни кипела. Он ринулся в атаку.

Обманное движение кулаком Ёфур пропустил, блокировал мощный пинок и ушёл в сторону, целя в печень, но Ластрэф увернулся, отскочил на тропку между грядками. Противники закружились по огородику смотрителя, приминая лук и петрушку, сверля друг друга ненавидящими взглядами.

Первым не выдержал Ластрэф, процедил:

– Ублюдок.

Ёфур перескочил разделявшую их гряду. Уворачиваясь, Ластрэф сумел достать его коленом по боку. Ёфур пошатнулся, но следующий удар блокировал скрещёнными руками и тоже пнул в ответ. Они обменялись несколькими хитрыми ударами с подсечками. Заметив за спиной Ёфура ведро, Ластрэф стал лупить его кулаками, заставляя отступать. Миг – и Ёфур зацепился за ведро, качнулся.

Точно обезьяна Ластрэф взвился и обрушился на него, придавил к земле и ударил по лицу. Ответный удар под рёбра выбил из него воздух, но Ластрэф удержался верхом на извивавшемся Ёфуре, крепче обхватил его гибкими сильными ногами, придавил его горло ладонью и несколько раз ударил, разбивая нос, губы. Скалящийся, выпучивший голубые глаза Ластрэф казался обезумевшим, но каждый его удар, как и задумано, наносил максимальное повреждение внешности Ёфура.

Когда лицо того стало кровавой кашей, расцвеченной зеленоватыми бликами влитых в кровь всех стражей чар, Ластрэф поднялся и отступил от застонавшего Ёфура.

– Предатель, – Ластрэф сплюнул на поверженного врага. – Ещё раз обидишь Беру – убью.

Вытащив из-за пояса платок, Ластрэф вычистил с лица брызги крови, обтёр мозолистые из-за долгих тренировок руки, поправил предусмотрительно тёмную чалму.

Уходя из дворика многоквартирного дома, он понимал, что из-за чар раны Ёфура скоро затянутся, не оставив и следа, что в общем-то сведёт на нет его старания, но всё равно чувствовал удовлетворение. И совсем чуть-чуть – тревогу, ведь Ёфур не из тех, кто прощает обиды.

Но спустить оскорбление соратницы Ластрэф не мог.

***

– Глор, открывай! – посетитель продолжал колотить в дверь таверны.

Девушка встревожено зашептала:

– Он его разбудит, разбудит… – Отшатнувшись, она налетела на стол.

Скрежет ножек утонул в грохоте стука. Кнэф подбежал к девушке, но не настолько близко, чтобы она могла ударить ножом, и прошипел:

– Тихо.

Она зажала рот ладонью. Оглянулась на дверь. Даже в полумраке было видно, что она побелела. Кнэф кивнул на выход на задний двор, и девушка вышла в коридорчик. Она явно хотела посмотреть, нет ли кого во дворе, но боялась повернуться к Кнэфу спиной. Так они и стояли, пока мужчина бил кулаками по двери и обещал Глору вырвать ноги, если тот немедленно не откроет.

Через десять мучительных минут мужчине наконец опостылело стучать, и, напоследок пообещав отвернуть хозяину голову, он ушёл.

Выдохнув, Кнэф прислонился к дверному косяку. Расслабленностью позы он надеялся внушить девушке, что не собирается делать резких движений. Та не двигалась, направив на него стиснутый в руках нож.

– Я не причиню тебе вреда, – пообещал Кнэф. Он уже почти не верил, что девушка пришла к хозяину таверны для любовных утех, и это улучшило его отношение к ней. Правда, не настолько, чтобы не опасаться удара. – Я подожду немного и уйду… Очень жаль, что ты скинула верёвку со стены, мы могли бы выбраться.

– Я не собиралась уходить, – сипло прошептала она.

– Так ты здесь живёшь? – протянул Кнэф: показываться на глаза кому-нибудь из местных в его планы не входило. Конечно, его лицо скрыто плащом, но голос, фигура…

– Нет.

– Аа, – протянул Кнэф.

Ему было очень интересно, что она тут делает, но жизнь во дворце приучила его к тому, что любопытство может быть опасно для жизни, поэтому он прикусил пухлую губу и ничего не спросил.

Девушку это немного успокоило, она опустила нож к животу.

Они постояли в молчании. Кнэф думал о том, как будет возвращаться и что теперь делать, ведь без проводника он вряд ли найдёт дорогу к цели. Девушка тоже думала, поглядывала на потолок и становилась всё мрачнее.

– Отойди, – вдруг сказала она, подаваясь к входу в зал таверны.

Кнэф поспешно отступил к подсобке, опалившей его мимолётным воспоминанием об оседлавшей его Бере.

Девушка пробежала через зал, сбив несколько лавок. Торопливые шаги забились о лестницу, отозвались в коридоре наверху. Там хлопали двери.

Любопытство задержало Кнэфа, но он справился с ним и поспешил мимо столов к выходу. До двери оставалось шагов пять, когда сверху раздался крик:

– Нет!

Замерший Кнэф метался между желанием уйти и узнать, не требуется ли девушке помощь.

На верху лестницы разгорелся жёлтый свет. Девушка выбежала на ступени, сжимая масляную лампу в руке. Огненные всполохи в глазах и резкие тени превращали перекошенное лицо в страшную маску.

Девушка смотрела на стены и ступени. В жёлтом свете Кнэф разглядел тёмные пятна. По полу след тянулся между опрокинутыми столами и лавками к хозяину таверны, валявшемуся в лужице крови. Глаза и язык у него были на месте, в животе торчал нож.

В луже остался смазанный отпечаток ноги, ведущий сначала к двери в коридорчик, а потом и обратно. До Кнэфа кровавый отпечаток его сапога немного не дотягивался.

– Ты убил его? – бесцветно спросила девушка.

Её безумный взгляд впился в лицо Кнэфа. Тот мотнул головой. Она вся как-то обмякла. Казалось, лампа выпадет из её опустившейся руки. Но не выпала. Девушка медленно спустилась и пошла по кровавому следу.

«Надо уходить», – напомнил себе Кнэф, но любопытство приковывало его к месту. Он смотрел на помертвевшее лицо девушки и пытался понять, что же случилось.

Подойдя к трупу, она поставила лампу на пол и тронула старика за плечо. Тот не шелохнулся.

– Глор, – позвала она.

Без толку. Секунду девушка медлила, резко схватила его за грудки и проорала в пепельное лицо:

– Вставай, ублюдок проклятый! Вставай! – Она трясла его и трясла, безвольная голова покойника билась о доски пола.

В дверь таверны вновь застучали. Кнэф подскочил к девушке, заломил ей руку за спину и зажал рот ладонью. Острые зубы впились в его руку, он поморщился и лишь крепче стиснул вырывавшуюся девушку. Она пыталась оттолкнуться ногами, ударить его свободной рукой, но Кнэф был выше и сильнее.

Стук повторился ещё несколько раз. Затем стих. Кнэф ещё минуты две держал девушку. Наконец она перестала дёргаться, и тогда он прошептал ей на ухо:

– Я не собираюсь причинять тебе вред, но если закричишь или попытаешься напасть – я тебя покалечу. Ясно?

Девушка кивнула. Кнэф ослабил хватку и, не почувствовав сопротивления, отпустил. Девушка рухнула на колени. Руки её были в крови.

Кнэф направился к двери. Обернулся: девушка не двигалась. Он потянул засов, осторожно приоткрыл дверь.

«Если её найдут здесь, обязательно обвинят в убийстве старика. – Кнэф оглядел замок двери: её можно было запереть снаружи, но ключа у него не было, а искать его глупо. Прикусив губу, Кнэф задумался о другом. – Она меня видела».

Он вспомнил изуродованный труп проводника в туалете: насколько велика вероятность, что и то убийство повесят на хрупкую девушку? Кнэфу стало противно от своих мыслей.

«Несправедливо, если её казнят за убийства, которых она не совершала», – он вернулся и, подхватив девушку под локоть, потянул к двери. Та безвольной куклой повисла в его руке.

– Шевелись, – прошипел Кнэф, сообразив, что не запер дверь, и теперь какой-нибудь незваный гость может войти и увидеть их здесь.

К его счастью в таверну пока никто не рвался. Закинув руку девушки себе на шею, Кнэф вывел её на улицу. Тут же опустил голову, чтобы капюшон скрыл верхнюю часть его лица. Прислушивался, стараясь уловить в шуме голосов тревожные нотки.

Нижний город – не то место, где за незнакомую беспамятную девушку станут вступаться. Да и от знакомой предпочтут отвернуться. Кнэф торопливо свернул в вонючую подворотню, где лежала его подрезанная набрюшная броня.

– Я должна была его убить, – прошептала девушка, поднимая окровавленную руку.

Кнэф выругался, надеясь, что кровь никто не заметил. Он приставил девушку к стене и наклонился за свёртком, лежавшим в шаге от верёвки, которой воспользовалась незнакомка.

Разрыдавшись, та закрыла лицо руками, выдавила сквозь всхлипы:

– Это я… я должна была убить Глора… Я так долго этого ждала…

Сердце Кнэфа кольнуло. Он стоял, наклонившись, почти касаясь кончиками грязных пальцев брони. В зелёных глазах заплясали изумрудные искры.

– Почему? – сипло спросил он.

Девушка не ответила. Кнэф выпрямился и внимательно её оглядел. Ухватив край чадры, стал обтирать кровавые руки, мокрое лицо. Девушка брыкалась, но он действовал так резко, так легко причинял ей боль, что она затихла, испуганно глядя на него снизу вверх.

– Пошли. – Кнэф поднял броню и, схватив медлившую девушку за плечо, потянул её из подворотни.

На низкое крыльцо таверны поднималась женщина с корзинкой. Кнэф прибавил шаг, стремясь скорее уйти. Девушка, которую он от волнения слишком сильно тянул вверх, поднялась на цыпочки и семенила рядом.

Когда они заворачивали на соседнюю улицу, за их спинами раздался истошный вопль, а за ним крик:

– Убили! Глора убили!

Кнэф побежал, волоча за собой девушку.

***

Вернувшиеся после отгулов слуги носились по дому, наводя порядок и развешивая гирлянды цветов.

Бера стояла на галерее возле своей комнаты и, облокотившись на перила, наблюдала, как двое молодых слуг прикручивают цветочную арку к выемке сакрария.

Чувствовала себя Бера престранно. Она опустила взгляд на записку в своей руке.

Винный погреб, куда она спускалась с таким трепетом и ожиданием страшного, показался ей нетронутым. Свидетельством их визита была только одна из полок с бутылками: каждая заполненная ячейка была подписана, но семь ярлыков обозначали отсутствующие бутылки.

Вместо вина лежала записка от Кнэфа, в витиеватых выражениях извинявшегося за то, что он вынудил Беру покуситься на бесценную коллекцию её отца.

Это письмо странно подействовало на Беру. Со случившимся она не примирилась, но это проявление заботы её изумило. Она и подумать не могла, что Кнэфу есть какое-то дело до того, что отец на неё разозлится.

Записку Бера забрала из страха, что родители удумают её с Кнэфом сосватать, но оставила на случай, если гнев отца будет слишком велик. Она ещё раз перечитала удивительно ровно и аккуратно написанные слова. Бера считала, что принцы только диктуют письма секретарям, и почерк у Кнэфа от недостатка опыта должен быть кривым.

Она не знала, как к этой записке относиться: в Стражериуме она пресекала любые проявления снисходительности, предупредительности и прочих присущих общению мужчин с женщинами вещей, а эта забота Кнэфа напоминала поблажку: по мнению Беры, если бы Кнэф проредил погреб отца своего приятеля-мужчины, он не стал бы извиняться перед его отцом. По внутренним правилам Беры она должна оскорбиться, ведь Кнэф посчитал её неспособной справиться с проблемой самостоятельно, вступился за неё, как мужчина за женщину.

Устраивать шум из ничего Бере тоже не хотелось: вдруг Кнэф поступил бы так и с приятелем-мужчиной? Кто их знает, этих южан такеметцев.

«Как всё это сложно!» – Бера тряхнула головой и вернулась в свою разгромленную комнату. Помедлив, принялась за уборку, стараясь не думать о Кнэфе. Но невольно продолжала гадать: он так отписался бы в любом случае или заступился за неё, потому что она девушка?

***

Не снимая капюшона с приметных рыжих волос, Кнэф сидел у решётчатого окна, выходившего на границу с нижним городом. Туда только что прошёл небольшой отряд дружинников солнца.

«Значит, об убийстве заявили», – мрачно констатировал Кнэф и покосился на свою спутницу, потерянно смотревшую в стол.

В таверне было всего несколько человек, но обслуживали всех медленно. Высокая подавальщица принесла им по тарелке с печёными овощами и кружки с сидром.

В животе Кнэфа заурчало, он поморщился и осторожно подцепил деревянной ложкой тёмные куски земного клубня.

– Рассказывай, – велел он и откусил.

Приправили овощи только солью, привыкшему к южным специям Кнэфу клубень показался безвкусным. Девушка не шевелилась. Кнэф уже жалел, что потащил её за собой дальше границы нижнего города.

– За что ты хотела его убить? – мягче попробовал он.

Мягкое поведение давалось выросшему во дворце Кнэфу сложнее, чем казалось со стороны. За годы опалы и службы в Чаруме он научился общаться с любыми людьми на равных, но чем ниже статус собеседника, тем труднее давалось Кнэфу непринуждённое общение, а девушка не только бедной одеждой, но и поведением напоминала ему рабыню, живую вещь – как называли их на языке его родины. Старые привычки восставали в нём, требуя соответствующего к ней обращения.

Она опять закрыла лицо руками. Кнэф тяжело вздохнул.

«Надо дать ей денег и отправить подальше из Гатарха. – Он снова попробовал есть безвкусные овощи, но быстро сдался. Хлебнул кислого до слёз сидра и, сплюнув гадость назад, отставил кружку. Снова уставился в окно. – Хотя умнее, конечно, убить».

Он покосился на спутницу и мотнул головой, отказываясь от подлого выхода из ситуации. К тому же Кнэфу было до зуда интересно, почему девушка явилась убить старика.

– Что он тебе сделал?

Она схватилась за кружку и, морщась, выпила весь сидр. Кнэф подтолкнул свою порцию. Но после неё девушка снова закрыла лицо руками и застыла.

«Надо уходить, – Кнэф потирал пальцем стык досок в столешнице. – Я и так задержался…»

– Я работала у него подавальщицей, – прошептала девушка в руки. – Однажды… там гуляли контрабандисты, они захотели меня, а он согласился отдать меня за плату, и они всю ночь меня… И сам воспользовался. Запер в подвале. Родителям сказал, что я ушла с ними, а сам держал меня там. Год, целый год он мучил меня, заставлял обслуживать себя, а потом продал в бордель. В Гатархе запрещено торговать людьми, но это не помешало ему меня продать, а им купить. И вот я сбежала, чтобы убить его, а он… он… – Она всхлипнула. – Я ему яйца отрезать хотела. Представляла, как он будет молить о пощаде, корчиться от боли, а он просто сдох.

Девушка уставилась на Кнэфа осоловевшими глазами:

– Как он посмел сдохнуть прежде, чем я отомстила? Он ведь… он просто сбежал из моих рук. – Она опустила взгляд на свои дрожащие пальцы. – Я ведь терпела всё это, выжила только чтобы убить его…

– И что ты чувствуешь?

Кнэф подался вперёд, вглядываясь в покрывшееся красными пятнами лицо девушки.

– Что? – прошептала она.

Зрачки её расширились, превратив глаза в две чёрные бездны.

– Ты рада его смерти? – Кнэф сцепил пальцы. Дыхание его участилось. – Тебе стало легче?

Она потупилась, прислушиваясь к себе. Пожала узкими плечами:

– Не знаю… Какая-то пустота, – она приложила ладонь к груди. – Я хотела сделать это сама, своими руками. Видеть его глаза. Понимаешь?

– Понимаю, – вздохнул Кнэф и невидяще уставился в окно. – Прекрасно понимаю.

Внутри у него всё горело, он не отказался бы хлебнуть хорошего головокружительного вина, но на границе с нижним городом об этом нечего и мечтать.

Судорожно вздохнув, девушка привалилась к раме окна. Пятен на её лице стало больше, под глазами и вокруг рта залегали синеватые тени, пальцы судорожно сжали чадру.

– Горит, – прошептала девушка синеющими губами. – Внутри всё горит.

У Кнэфа перехватило дыхание, а пылающий желудок сжался от ужаса. Его спутница дышала с трудом, синева разливалась и вокруг ногтей, её передёрнуло несколькими мощными судорогами, и девушка застыла. Тихо зажурчала потёкшая на пол моча, запахло испражнениями.

Чудовищным усилием воли Кнэф удержался от резких движений. Краем глаза осмотрел зал таверны: небритые, помятые мужчины спокойно ели и пили. Подавальщица даже не смотрела в сторону Кнэфа. Внутри у него по-прежнему горело, и он с запоздалой тоской вспомнил, как хлебнул мерзкого пойла.

«Хорошо ещё сплюнуть догадался», – похвалил он себя.

В таверну вошли двое бандитского вида громил, огляделись, кивнули кому-то в тени в углу. Оттуда поднялся тощий мужчина в надвинутом на глаза капюшоне и, покачивая кружку, направился к Кнэфу.

Новые посетители тоже протопали к столику Кнэфа и, очень выразительно глядя на него, сели за соседний.

Тощий уселся рядом с мёртвой девушкой. Из-под капюшона лихорадочно сверкнули тёмные глаза. Даже сквозь вонь испражнений Кнэф почувствовал исходивший от него запах яр-травы, делавшей употреблявших её быстрыми, словно стражи, и невероятно жестокими.

Глава 6. Когти и цветы

– Пей, – тощий поставил перед Кнэфом кружку. Ухмыльнулся, обнажив жёлтые от жевания травы зубы. – Извини, парень, ничего личного. Я бы посоветовал тебе не связываться с непонятными девчонками… – Он обхватил мёртвую девушку за талию и потянул к себе. Её голова упала на его плечо, из-под чадры выбились каштановые кудряшки. – Но уже поздно.

«Значит, обычные бандиты», – незаметно выдохнул Кнэф.

Конечно, и обычные бандиты представляли для него угрозу, но они лучше, чем профессиональные убийцы, появления которых Кнэф невольно ждал.

В голове у него гудело, и это мешало думать, но всё же он решил, что девчонка или узнала от клиентов что-нибудь важное, либо бандиты убирают свидетелей торговлей людьми – в свободном Гатархе за это отрубали руки и ноги, отдавая их спасённым рабам в плату за неволю. Что не мешало некоторым идиотам заниматься работорговлей.

– Я из Такемета, – усиливая присущий выходцам из его страны акцент, произнёс Кнэф. – Если проблема лишь в торговле живыми вещами, то я никогда не понимал местных законов. Думаю, мы могли бы договориться. За определённую плату.

Краем глаза Кнэф видел, как переглянулись бандиты за соседним столиком. Тощий чуть ближе придвинул ему кружку:

– Сейчас ты, сын чёрной земли, говоришь одно, а что запоёшь, когда окажешься рядом с дружинниками? Я не доверю незнакомцам.

– Резонно, – исцарапанная спина Кнэфа покрылась потом, он коснулся пальцами кромки кружки. – Но бывают такие предложения, ради которых можно рискнуть.

– Ты не выглядишь богачом, – осклабился тощий. Его расширенные глаза пульсировали, рука безостановочно мяла грудь мёртвой девушки.

Кнэфа замутило, но он выдавил улыбку:

– Внешность бывает обманчива. Позволь показать мой кошелёк, может, он убедит тебя в моей платёжеспособности.

Бандиты за соседним столиком подались вперёд. Употреблявшие яр-траву жили недолго, но быстро, и чтобы совладать с этим тощим Кнэф готов был воспользоваться одним из своих тайных преимуществ. Он очень медленно стал опускать руку к поясу. Тощий улыбался. Ускоряясь чарами, Кнэф плеснул ему в лицо содержимое кружки, хлестнул ею ближнего мордоворота по морде, пнул второго в живот. Вскочив на стол, Кнэф ухватил придавленного трупом тощего за плечи и, поднатужившись, пробил им решётку на окне. Узорная деревяшка хрустнула, обломилась кривыми зубьями. Закрывшись руками, Кнэф вывалился в окно, перекатился и со всех усиленных ног ринулся прочь.

Внутренности у него горели от толики яда, боли в оцарапанном лице и руках он не чувствовал, а гул в ушах заглушил крики сбитых прохожих и топот преследователей. Придерживая капюшон на голове, подстёгивая себя чарами, Кнэф бежал в средний город.

***

Родители Беры были наследниками двух солидных торговых домов, их брак, сговоренный с пелёнок, в силу покладистости матери и благородства отца получился счастливым, насколько счастливым может быть брак двух хорошо знающих друг друга людей, объединённых общей страстью к извлечению прибыли.

Можно смело сказать, что Бера выбрала не женский путь наследственно: так же как и махание мечом, счетоводчество считалось областью, в которую ни в коем случае нельзя допускать женщин с их непостоянством и взбалмошностью (и трудно сказать, кто более предубеждён – воины или торговцы). Но мать Беры – Дагейд – была счетоводом от бога торговли Герона, которому поклонялись в этой семье. Она легко оперировала в уме шестизначными цифрами и, что примечательно, помнила все счета за много лет.

Конечно, семья не афишировала, что счетами ведает жена, а муж занимается тем, чем обычно должны заниматься женщины – разговорами. У отца Беры – Катона – и впрямь был талант убалтывать всех и вся. В непринуждённой беседе на каком-нибудь сборище он мог продать снег зимой, а песок летом. При этом его ум плохо держал цифры, так что пара вышла гармоничная и приумножила богатство предков раза в три.

Эта нестандартность талантов и послужила толчком к тому, чтобы позволить дочери стать стражем. Впрочем, честно говоря, родители надеялись, что Беру не примут, а коли приняли в рекруты, то не примут в стражи, но она успешно прошла курс, три последних испытания – и родителям осталось только смириться.

Что касается брата Беры Лария… Он не выносил вида крови, а единственное холодное оружие, которым он владел, – нож для вскрытия писем. Так же Ларий не любил азартных игр, на вино имел аллергию, ел только овощи и в силу брезгливости так и не потерял целомудрия ни в одном из борделей, где таковую оставили его многочисленные друзья.

Интересная это была семья, и Бера, после уборки комнаты вернувшаяся созерцать внутренний зал с высоты второго этажа, подумала, что невеста Лария – Истар – может стать единственной нормальной в их доме.

– Идут, идут, – пробежали по дому возгласы слуг.

Подхватив длинный подол, Бера сбежала по лестнице и через цветочные арки помчалась к выходу. Она предпочитала жить настоящим, поэтому оставила тоску по Ёфуру и злость на Кнэфа, вся погрузившись в этот торжественный день: ей не терпелось увидеть невесту, а так же скорее выяснить, как отец отнесётся к разграблению погреба.

Когда Бера выскочила на крыльцо, уже вовсю бренчали музыканты. Её больная голова отозвалась мерзкой пульсацией, но Бера натянула улыбку. Ветер трепал цветы и ленты на открывающихся воротах.

Хозяева дома на украшенных цветами лошадях въехали первыми, за ними – родители невесты. Бера приподнялась на цыпочки, выглядывая своего узколицего братца и невесту в вуали и лазурном платье. Предвкушение праздника вытеснило мрачные мысли, и Бера улыбнулась своей пухленькой холёной светловолосой матери и высокому, как жердь, темноглазому отцу, уже торопившемуся спешиться, чтобы помочь жене слезть с коня, хотя, откровенно говоря, с верховой ездой у неё было лучше, чем у него.

Спешились Катон и Дагейд, за ними – родня невесты, привёзшая её на продажу новой семье. «Как бы меня так же кому не продали», – мрачно подумала Бера, очень не любившая браки по традиции народа отца. Наконец она увидела улыбавшегося светлокудрого брата и его спрятанную за слоями фаты и платья невесту. Фигурой та напоминала их мать, и Бере стало ещё интереснее с ней познакомиться, сравнить, понять – как та впишется в их семью.

***

Стражи не были простыми людьми. В процессе испытаний и последней инициации их тела особым образом обрабатывали в подвалах Чарума, и выходили они оттуда с нечеловеческой силой и способностью к регенерации.

Пока срастались разрывы кожи да сходили синяки, Ёфур лежал под кустами смородины, в бешенстве стискивал кулаки и кусал губы, добавляя чарам работы по заживлению.

«Ублюдок, – думал Ёфур. – Бабский угодник, тряпка, вот он кто!»

Ластрэф ему никогда не нравился: его обожали женщины, он первый обратил внимание на Беру, и Ёфур в приступах ревности опасался, что Бера изменяет ему с ним.

«Точно она с ним путалась и ещё кошмары знает с кем», – теперь Ёфур получил «неоспоримое доказательство» своих подозрений.

Отлежавшись, он умылся дождевой водой из бочки под стоком, снял измаранную кровью рубашку и вошёл в дом. Изображать благополучие больше не имело смысла. Ёфур протопал к комнате смотрителя, забарабанил по ней кулаком:

– Запасные ключи от моей комнаты, живо!

За дверью что-то звякнуло, скрипнуло, и она отворилась. В узкой щели тускло блеснул пронизанный красными жилками глаз смотрителя, приподнявшийся уголок губы. Жилистая рука высунулась в коридор.

«Он всё видел, смеётся надо мной», – схватив пластину ключа, Ёфур подавил желание прихлопнуть руку смотрителя дверью: это чревато выселением. Он лишь плотнее стиснул зубы и поспешил наверх.

Бешенство снова охватывало Ёфура. Он жаждал мести. Пусть не сразу, пусть никто не узнает, что это его месть, но он знал, что заставит Ластрэфа, Беру и Амизи заплатить за свои унижения. У него была возможность их подставить, и он такое уже проворачивал. Оставалось только дождаться подходящего момента…

С этой блаженной мыслью Ёфур оглядел свой скудный гардероб и выругался: приличной одежды у него не осталось.

***

Распогодилось, солнце прогрело воздух, но Кнэфа лихорадило, и он почти жалел, что выбросил купленный в нижнем городе плащ.

Прохожие сторонились бледного, обливавшегося потом и сжимавшего себя трясущимися руками Кнэфа. Он рассеянно поднял взгляд: до двухэтажного домика, окружённого высокой стеной, оставалось шагов тридцать, но мизерное расстояние вдруг показалось ему почти непреодолимым.

Кнэф молился всем богам, чтобы опробованный им яд в такой дозе был не смертельным. Эта мысль затмевала всё: и то, что его трижды останавливали дружинники, а это могло связать его с убийствами в нижнем городе, и недовольные взгляды добропорядочных соседей, всегда готовых распустить такие сплетни, после которых в некоторых странах можно было взойти на костёр или оказаться забитым камнями.

Наконец Кнэф добрался до крепких ворот и постучал. Привалился мокрым лбом к тёплому дереву.

«Ещё немного», – уговаривал он себя.

Ворота дрогнули. Кнэф отступил. Маленькая служанка в чадре напомнила ему о мёртвой девушке, имени которой он так и не узнал.

– Господин, – пролепетала Ога, шире отворяя дверь в воротах.

Нетвёрдым шагом войдя во двор, Кнэф плотнее обхватил себя руками:

– Изи дома? – Он злился на неё и предпочёл бы не разговаривать пару дней, но, выпив яду, становишься терпимее к алхимику, способному тебя исцелить.

– Госпожа не в духе.

– Я тоже, – буркнул Кнэф и поплёлся к крыльцу.

Дверь отворилась, и львица, подёргивая кончиком хвоста, подбежала к нему, ткнулась мордой в живот и так боднула, что Кнэф покачнулся.

– Тьма, – проворчал Кнэф, но запустил пальцы в холку львицы.

Опираясь на неё, дошёл до крыльца. В дверном проёме Кнэф и Тьма вместе не помещались. Львица, боднув его в бок, уступила дорогу.

– Изи! – Кнэф через холл направился к лестнице.

Амизи появилась в проёме правой двери:

– Ты где был?

– Я хлебнул яда.

Кровь отхлынула от лица Амизи, выбелив бронзовую кожу. Через мгновение она пришла в себя:

– Подробности.

Поднимаясь по лестнице, Кнэф описал, как умерла незнакомка и свои ощущения. Амизи задумчиво кивала. Когда дошли до люка на мансарду, она рассеянно произнесла:

– Всё поняла. Ложись и не беспокойся, минут через пятнадцать сделаю противоядие. – Она побежала вниз, бесшумно ступая босыми ногами.

В мансарде Кнэфа окон не было, но когда он от ароматической лампы запалил светильник, стала очевидна его страсть к пространству, выращенная на просторах дворцов, парков и плодородных полей его родины, смыкавшейся с бескрайней пустыней: ни перегородок, ни массивной мебели он здесь не держал.

На тонконогой стойке с оружием висели изогнутые, точно луки, мечи хопеши, метательные ножи, кинжалы и цепочка с серебряным треугольником – символом Чарума. Вдоль скошенной стены стояли четыре обитых медью сундука. На низком стеллаже хранилось три десятка свитков с поэмами и песнями Такемета.

Кровати тоже не было, вместо неё на полу в несколько слоёв лежали полотна войлока и шкур, застеленные простынёй и накрытые пуховым одеялом. Измученный Кнэф забрался в эту нору, окружённую медными подсвечниками-фигурками танцовщиц, воинов и чудовищ.

Его потряхивало, но Кнэф выпрямился, удобнее положил валик под шею и попытался расслабиться. Он понимал, каждая минута до прихода Амизи будет вечностью, и лучше думать о чём-нибудь другом, но страх перед отравой оказался сильнее здравого смысла. Слишком хорошо Кнэф помнил, в каких мучениях умирали рабы, в обязанность которых входило снятие проб с еды правящей династии. Помнил Кнэф, как умерли две его обезьянки, которым няня давала на пробу пищу после того, как у него забрали раба для проб.

Но ещё острее в памяти Кнэфа стояли последние мгновения жизни неизвестной девушки.

«И теперь я могу умереть из-за глупого спора», – думал Кнэф, глядя в тёмный скос потолка, запятнанный сиянием светильника. Перед мысленным взором Кнэфа снова возникло посиневшее лицо девушки. Глянув на почти исчезнувший с ладони след укуса, он накрыл глаза сгибом локтя.

«Где же Амизи? Скоро она там?.. А что, если я сейчас умру?»

Последнее Кнэф представить не мог. Понимал, что смертен, но не получалось у него вообразить, что станет делать с его бездыханным телом Амизи, как обрадуется его смерти мачеха, опечалится ли хоть на мгновение Бера. Да и, положа руку на сердце, Кнэф не хотел бы это узнать, духом покинув своё бездыханное тело.

Он убрал руку от лица и уставился на тлеющий огонёк ароматической лампы. В его неверном сиянии ему мерещилось движение, пляска фигур. От лампы не тянулся дымок благовоний, но она по-прежнему горела, и Кнэфу подумалось: «Я как она – горю, но без толку… и девушка та тоже: сохраняла в сердце огонь, но так и не сделала то, ради чего он горел».

Люк в полу открылся. Амизи пришла с чашкой и подсвечником на пять свечей. Казалось, в её разгневанных глазах пылал огонь. Кнэф потянулся навстречу. Амизи встала на колени и придерживала чашку с горячим отваром, пока он, морщась и перебарывая тошноту, пил лекарство.

Кнэф откинулся на постель. Рыжие кудри так красиво разметались на простыне, так отливали золотом и огнём, что Амизи не удержалась и осторожно их погладила. Опустила подсвечник рядом с фигуркой свирепого воина, почти залитого воском.

– Расскажешь? – Амизи плавным движением сменила позу, скрестила ноги. Осторожно почесала пальцем под густо подведённым глазом. – Или это опять твоя великая тайна?

Нотки обиды в её голосе Кнэф уловил, но сегодня не испытал даже намёка на угрызения совести за молчание. Он подумал, стоит ли рассказывать все свои приключения, ведь убегая, он чуть не выдал – а может и выдал, ведь его могли увидеть – усиления своего тела, делать которые чародеи права не имели.

Представив, как Амизи будет ругать за столь безответственное поведение, Кнэф решил отвлечь её от лишних вопросов и размышлений:

– Зачем ты заставила Ёфура обидеть Беру?

– Заставила? – Подведённые брови Амизи вспорхнули вверх. – Да он с радостью это сделал, мне даже почти не пришлось просить.

– Не стоило этого делать, мы одна…

– А Бере не стоило идти в стражи! – Амизи приподнялась, но тут же села обратно и добавила с лукавой улыбкой. – И уж точно не стоило вести себя со мной так заносчиво.

– Бера не вела себя заносчиво.

– Вечно вы, мужчины, слепнете, стоит увидеть её обтянутые кожей прелести, – театрально вздохнула Амизи и подняла взгляд к потолку. – Нет, я, конечно, понимаю, она звезда Гатарха, но это не повод смотреть на остальных женщин свысока.

– Она не смотрит…

Амизи накрыла его рот пальцем и покачала головой:

– Смотрит. Она считает себя лучше остальных только потому, что выполняет мужскую работу. Считает, что умение владеть мечом делает её особенной, более привлекательной. А это не так. И мне надоела возня с ней. Уж мы-то знаем, кого в действительности ей стоит благодарить за то, что она страж.

Кнэф убрал её холодные пальцы с губ:

– Но…

– Кнэф, я её за язык не тянула, Бера сама сказала, что все женские ухищрения и прелести ничто в сравнении с острым клинком. Я не заставляла её это повторять и говорить, что со временем я пойму, что она права, а я могу и дальше надеяться на то, что мужчины меня защитят.

Кнэф вздохнул:

– Но ты не упускала возможностей посмеяться над неудачами Беры, ничего удивительного, что она тебя невзлюбила.

– Ей нечего делать в Стражериуме, – резко ответила Амизи. – А острый клинок не помог ей удержать Ёфура или защититься от него. Бера неправа, и кто-то должен показать ей, насколько она заблуждается.

– Ты могла бы этого не делать.

Амизи фыркнула и украдкой погладила его мягкие кудри:

– Не могла себе отказать в этом удовольствии. Ты же знаешь, как Бера меня раздражает.

– Знаю, – протянул Кнэф.

Он знал лучше всех, ведь ему приходилось выслушивать возмущённые причитания Амизи с тех самых пор, как они увидели Беру на площади перед Стражериумом.

Узнав, почему Бера живёт в палатке на площади, Амизи была в праведном ужасе и даже делала ставки на то, что скоро Бера сдастся. В утро, когда Беру зачислили в рекруты, Амизи разбудила Кнэфа и, сверкая глазами, на их родном языке сказала всё, что думает о высохших мозгах глав Стражериума. Позже она делала ставки на то, как скоро Бера вылетит из рекрутов и спустила на это не один золотой. В день, когда Бера стала стражем, Амизи ходила мрачнее тучи, так что даже лев со львицей прятались за мебелью, страшась её взгляда.

Кнэф не понимал столь эмоциональной реакции и уже отчаялся выяснить, в чём тут дело. Иногда он думал, Амизи злиться на то, что Бера отвлекает от неё внимание стражей. Порой ему казалось, дело в каком-нибудь конфликте между ними, о котором он не знал. Временами Кнэф полагал, Бера и Амизи не находят общий язык потому, что они противоположности друг друга: во взгляде на мир и жизнь, в повадках, принципах. Например, Кнэф, живший бок о бок с Амизи с восьми лет, никогда не видел её не накрашенной, с мокрыми волосами, одетую небрежно, спящую, а Беру он видел и не накрашенную, и лохматую, и мокрую от пота после долгих тренировок. Видел её побитую, в грязной одежде, в крови, спящую и беспамятную, пьяную, злую и весёлую и даже неодетую видел задолго до прошедшей ночи: Бера мылась водой из колодца во внутреннем дворе Стражериума, когда Кнэф заходил на практику. «А возможно, – иногда думал он. – Всё дело в обычной неприязни. Так бывает, когда кто-нибудь не нравится, раздражает с первого взгляда. Как меня Ёфур, например, или как я раздражаю мачеху, хотя ничего плохого ей не сделал… кроме того, что существую».

Но что Кнэф знал точно: взывать к здравому смыслу Амизи в этом вопросе бессмысленно, поэтому он закрыл глаза и спросил:

– Я могу не бояться этого яда?

– Ты выпил слишком мало, чтобы умереть, – потрепала его по волосам Амизи. – Мой отвар избавит от неприятных ощущений, которые могли бы мучить тебя ещё неделю.

– Спасибо, – прошептал Кнэф. – Можешь идти, я немного посплю.

Пальцы Амизи застыли в его волосах.

– Спокойных снов, – не слишком дружелюбно пожелала она.

Через несколько мгновений люк закрылся. Кнэф открыл глаза. Спать он не хотел, просто чувствовал, что продолжит допытываться о причинах неприязни к Бере, а такие разговоры обычно кончались ссорами.

– Женщины, – прошептал Кнэф, признавая свою неспособность их понять.

Он повернулся на бок и снова задумался о жаждавшей мести девушке. Как же он хотел поговорить с ней, выспросить всё-всё о её жизненном пути, ощущениях.

Не выдержав напора крутившихся в голове вопросов, Кнэф выбрался из-под одеяла, взял со стеллажа затёртый папирус и, вернувшись в постель, отмотал свиток на начало. Посмотрел на свечи в изголовье, но не стал их зажигать, лишь ближе придвинул к постели масляную лампу. В тусклом свете Кнэфу не приходилось сильно напрягать глаза, ведь «Песнь о том, как Хор покарал убийцу отца и солнце воссияло над Такеметом» он знал почти наизусть.

***

Громадные статуи легендарных стражей, возвышавшиеся над стенами вокруг Стражериума, тоже производили на Ёфура неизгладимое впечатление, но в отличие от Беры, он не хотел оказаться среди них, ведь для этого надо было героически умереть. Ёфур предпочитал прижизненную славу.

Направляясь к воротам, он чувствовал себя неуютно из-за непритязательной одежды, которую пришлось сегодня надеть. Приветственно кивая караульным у входа на территорию Стражериума, увлечённый мысленными проклятиями в адрес Амизи и Беры Ёфур не заметил, что караульные в ответ не кивнули.

Окунувшись в привычный стук деревянных мечей, услышав грохот с площадки, где рекруты делали первые шаги в освоении доспехов, уловив несущиеся с кухни ароматы мяса и овощей, Ёфур почувствовал себя увереннее. В его мышцах вскипала жажда движения, сердце билось быстрее. Он направился к тренировочным площадкам, намереваясь выместить злобу на рекрутах или молодых стражах, обычно легко соглашавшихся на спарринг.

«Сломать пару носов – вот что мне сейчас нужно», – усмехнулся Ёфур.

Он фехтовал достаточно хорошо, чтобы тренировочные бои с ним ценили и считали честью, но что особенно нравилось Ёфуру – порой можно было спустить пар, а излишнюю жестокость оправдать фразой: «Кошмары тебя жалеть не будут».

Опасался Ёфур только встречи с Амизи, которая могла его высмеять, и Ластрэфом, который мог рассказать об избиении. Высматривая своих новых врагов, Ёфур обогнул основное здание Стражериума. Ему не хватало лёгкого перестука подкованных сапог, оставшихся у Амизи.

Из первого барака вышло двое стражей. Ёфур кивнул им, но они отвернулись. Хмурясь, он продолжил путь, обдумывая, что это могло значить. Он шёл, и стук мечей становился громче.

На засыпанной песком тренировочной площадке между первым и вторым бараком фехтовало пятеро мужчин. Ёфур присмотрелся и, поняв, что они из старших, с которыми не объяснишься привычным «Кошмары тебя жалеть не будут», пошёл дальше. Ему показалось, что на него смотрят, но оглядываться он не стал, чтобы не выглядеть рассеянным и неуверенным.

На следующей тренировочной площадке опять были старшие. Они ещё только взялись за деревянные мечи, о чём-то говорили, но, заметив Ёфура, отвернулись. Он остановился. Страх вдруг охватил его, проступил липким потом между лопаток: происходящее напоминало один из тех страшных снов, что мучили его во времена рекрутства.

«Ерунда», – мотнул головой Ёфур и пошёл дальше, но, сделав десяток шагов, развернулся и направился в проход между бараками. Ему опять не хватало перестука подбоек, звучавшего так грозно.

Уперев кулаки в бока, Ёфур остановился на границе между каменной дорожкой и песчаной площадкой. Стражи, двух из которых Ёфур побеждал в состязаниях, и четверо из тех, что никогда с ним не фехтовали, разбились на пары и начали разминку с простых ударов. Никто не поздоровался, не посмотрел на Ёфура, точно его нет.

Ужас холодной змеёй вползал ему в кишки.

«Что? Почему? – лихорадочно гадал он и покрылся холодным потом от мысли: – Может, Амизи меня прокляла? Говорят, это кошмарово семя может насылать порчу».

– Спокойного дня, – поздоровался Ёфур и чуть не выругался на свой дрогнувший голос.

Никто из шестерых стражей не глянул в его сторону. Крепче стискивая кулаки, Ёфур стал нервно постукивать ногой.

Сильно грохотнуло на площадке для тренировок с доспехами. Разминавшиеся стражи посмотрели в ту сторону.

– Новички, – хмыкнул один.

Остальные натужно усмехнулись. Они всё же замечали Ёфура, и притворяться им не нравилось.

Страх Ёфура, как это часто с ним бывало, сменился жгучей злобой. Он подошёл к ящику с оружием, одиноко стоявшему на краю площадки, распахнул дверцы и оглядел деревянные мечи. В глазах у Ёфура темнело от ярости, он схватил первый попавшийся меч и, стискивая его в руке, двинулся на мужчин.

Теперь они его заметили, отшатнулись, не принимая удар на клинки.

– Трусы, – рыкнул Ёфур и ударил по широкой дуге. От него опять отступили. Он шёл вперёд, размахивая деревянным мечом крест на крест, ухмыляясь. – Жалкие трусы.

Наконец тот, что постарше, с сухим треском принял удар деревяшкой на свой клинок. Ёфур давил. Его противник покраснел, шумно дышал, не позволяя вражескому мечу опуститься на своё плечо.

– Уйди, – сказал за него коренастый страж. – Мы не хотим сражаться с тобой, не хотим говорить с предателем.

– С предателем? – прорычал Ёфур и оглянулся на него. – Ты о чём?

Его противник оттолкнул меч и отступил, разрывая дистанцию.

– Стоять! – Ёфур бросился за ним, но почти сразу его остановил окрик.

– Ёфур, к Гаруну, немедленно!

Главный страж не тот человек, приказы которого можно пропускать мимо ушей. С трудом подавив гнев, Ёфур бросил на песок меч и пристально оглядел каждого стража, всем видом показывая, что он их запомнил, и теперь им следует ждать расплаты.

Сплюнув, он направился следом за старшиной. По пути до главного здания Стражериума им никто не встретился, и Ёфур хмуро смотрел в седой затылок провожатого.

«Может, это сон? – думал Ёфур. – Или ошибка? За что меня назвали предателем?»

Он вспоминал свои поступки в последние несколько дней, но не мог вспомнить ничего такого, за что на него могли бы обозлиться, и это наводило его на мысль, что случилось какое-то недоразумение, которое сейчас, после встречи с Гаруном, разрешится.

Следом за старшиной Ёфур поднялся по серым каменным ступеням и вошёл в просторный холл. Здесь пахло хвоей. Вдоль стен стояли с мечами каменные фигуры двенадцати богов, сразивших Повелителя кошмаров. На стенах чуть ли не сияли обновлённые фрески, изображавшие сражение золоточешуйчатых драконов с армией кошмаров.

Стражериум располагался в древнем храме, его холлы, широкие лестницы и коридоры сделали бы честь дворцу любого владыки. Внутренности этого дворца не тревожили звуки улицы. В ясную погоду, когда тренировки переносились на открытые площадки, здесь царила густая тишина.

Кабинет Гаруна располагался на первом этаже между суровым богом войны и его женой, богиней любви. Старшина распахнул массивную дверь и остался снаружи.

Ёфур шагнул в кабинет главного стража и вытянулся по струнке.

Кабинет Гаруна был полон книг, они чуть не вываливались из массивных шкафов, стопками лежали на столах. На то, что это кабинет военного, намекали только карта окружённой Драконьим хребтом Пустоши, Гатарха и прилежащих земель с линиями и пунктирами дорог и торговых маршрутов, да стойка с оружием у массивного стола, боком приставленного к окну.

Гарун в свои шестьдесят выглядел на пятьдесят. Седины в его густой, коротко стриженной соломенной шевелюре ещё не было, тёмная бородка с усами обрамляли массивный подбородок и большой губастый рот. Застарелый шрам пересекал ясный левый глаз, скулу и впалую щёку.

Хмуря брови, Гарун стоял возле стола и опирался на его угол. Дождавшись, когда дверь закроется, он решительно подошёл к Ёфуру и врезал в зубы. Тот настолько не ожидал, что не успел прикрыться, отлетел на дверной косяк и изумлённо зажал разбитую губу.

– Это было от меня как от человека, – процедил Гарун и вернулся к столу, уселся в резное кресло. – Теперь я буду говорить с тобой как глава стражей.

Изумлённо хлопая ресницами, Ёфур выпрямился и вытер кровь с подбородка. Он хотел сплюнуть кровь, но не решился и проглотил солоноватую жижу. Пробормотал:

– В чём меня обвиняют?

Вокруг ранки на губе замерцали отсветы чар. С видимым сожалением Гарун потёр костяшки кулака. Он смотрел снизу вверх, но у Ёфура было мерзкое ощущение, что на него смотрят сверху, презрительно. Он повторил громче:

– В чём меня обвиняют?

– То, что ты сказал Бере – просто недопустимо.

От удивления Ёфур приоткрыл рот. Бессильно взмахнул руками:

– А что я такого сказал, кроме правды?

Гарун нахмурился, его голубые глаза опасно потемнели, но Ёфур продолжал:

– Разве я не сказал то, что думают все? Разве не говорили то же самое за её спиной?

– Говорили, – кивнул Гарун. – И поверь – девчонка среди стражей моя постоянная головная боль.

– Так в чём проблема?!

– В том, что своим упорством Бера доказала право стать одной из нас. Она страж. Нравится тебе это или нет, но она наша соратница, одна из нас, ты понимаешь?

– Но все…

– Не все! – Гарун стукнул кулаком по столу и уверенно повторил. – Не все считают, как ты. И независимо от мнения отдельных стражей Бера, напоминаю ещё раз, одна из нас, а мы своих в обиду не даём.

– Но я тоже один из вас.

– Ты переступил черту. Ты поступил подло, ударил в спину одного из стражей ради какой-то чародейской шлюхи. У нас так не принято.

– Но Бера девчонка, она не должна…

– Она доказала своё право быть стражем, – с нажимом произнёс Гарун. В его глазах под нависшими веками плескалась злость. – Она такой же страж, как ты, как я, как любой из нас, независимо от того, что у неё в штанах. Ты можешь устраивать с ней тренировочные бои, но не унижать. И уж точно не при чародейке.

Глаза Ёфура изумлённо округлились. Сказанное Гаруном не укладывалось у него в голове. Он растерянно произнёс:

– Но ведь все же… – голос его набирал силу. – Не надо делать меня козлом отпущения. Я сказал то, что думают многие из нас: девчонке не место среди стражей. Она помеха.

– Она справляется со службой. Бере пришлось работать намного больше, чем любому из нас, и, повторюсь, это достойно по меньшей мере уважения!

Ёфур бессильно развёл руками и покачал головой. Осторожность брала своё, и он опустил взгляд:

– Хорошо, я понял.

В разбитой губе ещё жили отголоски боли, но куда сильнее саднила уязвлённая гордость.

«Ну Бера», – Ёфур стиснул зубы, представляя сладкий миг отмщения.

– Я переведу тебя в другую девятку, – припечатал Гарун.

Это не входило в планы Ёфура, он вскинул голову:

– Прошу вас, не делайте этого. – Он постарался придать лицу испуганное выражение.

Смена девятки рушила все его планы.

– Не думаю, что после всего случившегося вы сможете служить вместе, – покачал головой Гарун.

Судорожно придумывая достойную отговорку, Ёфур наконец сообразил:

– Но если мы не решим эту проблему, будет только хуже. Не станете же вы следить, чтобы наши девятки никогда не пересекались, а если будет критическая ситуация? – На этот раз головой покачал Ёфур. – Такие проблемы нельзя оставлять за спиной.

Гарун задумчиво его разглядывал. Пощипал бороду и вздохнул:

– Умеешь ведь рассуждать здраво. Что на тебя вчера нашло?

Ёфур понял, что настало время перетягивать симпатии на свою сторону. Он тяжко вздохнул, приоткрыл рот, но тут же плотно сомкнул губы и помотал головой. Уныло ответил:

– Не могу сказать. – Он стиснул кулаки, будто борясь с желанием рассказать, и снова помотал головой. – Нет, это слишком личное.

Ёфур отчётливо представлял, как Гарун закатывает глаза и качает головой, даже услышал тихий шёпот: «Как дети…» Но по мнению Ёфура лучше пусть Гарун считает, что у него детские проблемы, чем снова ударит в зубы.

– Ладно, я подумаю над этим вопросом, – неохотно вымолвил Гарун. – Можешь идти.

Ёфур чеканным шагом добрался до двери. В спину ему раздалось:

– Если захочешь поговорить, я всегда к твоим услугам.

«Получается», – улыбнулся Ёфур, пользуясь тем, что его лицо никому не видно.

– Чародейки могут проходить в Стражериум только по специальному разрешению. Ещё одна неурочная гостья с даром здесь – и можешь прощаться со службой.

Холодок пробежал по спине Ёфура, он торопливо кивнул:

– Да, понимаю, больше не повторится.

Со скорбным видом он вышел в коридор. Старшина ждал с каменным выражением лица. Не промолвив ни слова, он исчез в кабинете Гаруна.

Оглядевшись и не увидев никого в просторном зале двенадцати богов, Ёфур направился к выходу. Кулаки у него чесались, но куда важнее, чем спустить пар, для него было придумать такое объяснение вчерашней ситуации, чтобы плохой оказалась Бера, а не он. Ёфур крепко задумался над тем, как вывернуть ситуацию в свою пользу.

***

Музыка, песни, пляски, ритуальные игры – дом Беры чуть ли не ходуном ходил от сотрясавшей его толпы: к жильцам и сопровождающим невесту присоединились соседские ещё бодрые бабушки, дети, юноши и девушки.

Бера, не отошедшая от ночного разгула, чувствовала себя слишком измученной, хотя и радовалась, что сговор удался – отец говорил ей, что у её брата в этом сватовстве много соперников.

Натянув улыбку, Бера немного походила между гостей. Закончив с приветствиями она, спасаясь от тошнотворных запахов еды и вина, вышла в сад и, спрятавшись в тени плюща, наблюдала за игрой в мяч. Она бы потерпела все запахи и звуки, чтобы находиться рядом с братом и его невестой, но семья Сабати ещё не привыкла к тому, что девичьими играми и разговорами Бера не интересуется, всячески её в них завлекала, и чтобы не мучиться, но не показаться грубой, она сбежала.

Девушки и юноши перекидывали друг другу кожаный кругляш, смеялись, строили глазки. Юношей было меньше, так что Бера не боялась приглашений. Да и зареклась она играть в мяч после того, как, уже усиленная чарами, случайно сломала носы нескольким изнеженным красавчикам.

Оглянувшись на дом, Бера продолжила следить за мячом, рассеянно думая: «Надо бы подойти к отцу и рассказать о вине, пока он слишком занят, чтобы злиться». Она снова оглянулась на площадку перед домом: у ворот стоял Сарес – неудачно заглянувший поутру белокурый брат будущей родственницы – и высматривал кого-то в толпе гуляющих по саду. Его взгляд остановился на Бере. Она поспешно отвернулась и пошла к малому входу. Тяжёлый с золотым шитьём подол платья бил её по ногам, точно колокол.

Она взошла по низким каменным ступеням и по привычке ожидала оказаться в сумраке маленького коридора, но даже тот был освещён и украшен цветами с густым сладким запахом. Где-то рядом звучали голоса. Бера торопливо миновала слишком пахучее пространство.

– …тогда громовержец отсёк руку Повелителя кошмаров, – зловеще-торжественно вещал старческий хрипловатый голос, – и улетела она вместе с его волшебным мечом. Его всеразрещающий клинок вонзился в землю, вспорол её до самого огненного нутра и канул в нём, а безоружный Повелитель кошмаров склонился перед тремя последними из старых богов.

Бера заглянула в комнату: незнакомая старуха, взмахивая сухощавыми руками, рассказывала историю самым маленьким гостям праздника. Дети сидели полукругом на подушках и смотрели на бабку круглыми от страха или восторга глазами, будто слышали о Повелителе впервые – удивительная способность детей воспринимать истории и в десятый раз как в первый. Бера прислонилась к косяку, полагая, что здесь её никто не побеспокоит.

– Боги понимали, что раскаяние Повелителя кошмаров – ложь, и все его обещания – ложь, ведь он не может жить без поедания полных страха сердец. Его нужно было убить, но даже мёртвый он мог уничтожить мир. Из его ран сочилась кровь, и она отравляла землю, выжигала из неё жизнь, краски. У богов не осталось сил, и они решили усыпить его вечным сном. Тысячу дней и тысячу ночей слуги богов драконы копали подземное узилище для Повелителя кошмаров. Он ждал, из его отрубленной руки продолжала течь кровь, отравляя плодородные земли. На тысячу первый день его опустили в узилище, пригвоздили к полу оружием девяти павших, а трое выживших наложили на своего извечного врага заклятие вечного сна. Его засыпали землёй, заложили камнями. Боги вздохнули с облегчением и погрузились в сон, чтобы восстановить силы, но… – Старуха подалась вперёд, заглядывая каждому в глаза, потрясая узловатыми пальцами, – на этом дело не кончилось.

– Появились кошмары, – пискнула белокурая малышка и оглядела остальных, будто удивлённая своей смелостью.

– Верно, – указала на неё старуха. – Повелитель кошмаров спал, и его сны рождали кошмары, которые пошли на людские земли, чтобы вырывать сердца людей и приносить своему господину, ведь только ими он мог напитаться достаточно, чтобы проснуться и разомкнуть узы тюрьмы. Кровь текла из его ран и отравляла всё больше земли. Драконы ужаснулись происходящему. Кошмаров было слишком много, драконьего огня не хватало для очищения отравленной земли. Драконы вступили в бой с полчищами кошмаров, но те оказались сильнее. Узрев тела павших собратьев, старейшина драконов совершил колдовство. Все тела драконов легли вдоль границы отравленных земель и превратились в горы, через которые не может просочиться отрава, не могут пройти кошмары. Но драконов было слишком мало, и в кольце гор осталась широкая прореха. А в этой прорехе стоял…

– Гатарх! – заголосили дети, замахали руками. – Город тысячи народов, свободный город!

Старуха улыбнулась. Она заметила Беру, но ничего не сказала, снова всё внимание обратила к детям, продолжила загробным голосом:

– В этом городе старейшина драконов набрал первых стражей. Он подарил им доспехи, он обучил их всему необходимому для битв с кошмарами, он отыскал людей с кровью Повелителя кошмаров и заставил их чары служить для уничтожения кошмаров, он обязал всех правителей присылать своих воинов в Гатарх. А потом… – старуха оглядела своих подопечных.

Белокурая девочка тоже наклонилась вперёд и звонко закончила:

– Настал его смертный час, и он лёг на скалы, чтобы удлинить Драконий хребет.

Старуха захлопала в ладоши.

Бера улыбнулась, зная, что всё было намного сложнее, чем рассказывали детям. Да и не каждому взрослому доводилось узнать, как тяжело всё было, ведь когда старейшина драконов, имени которого люди так и не узнали, пришёл в Гатарх, расположенный на краю Пустоши с её отравленными землями, в городе уже никто не жил, и первые стражи появились из куда более дальних городов, а чародеев, прежде чем они согласились помогать, пришлось основательно подержать в тюрьме, ныне ставшей их резиденцией – Чарумом.

Послышались шаги, Бера оглянулась: к ней с самодовольной улыбкой направлялся Сарес. Бера терпеть не могла, когда мужчины за ней вот так «охотились» и так смотрели. Она с сожалением подумала: «Давать ему в морду нельзя, пока его сестра не перейдёт в нашу семью окончательно».

Улыбнувшись почти приветливо, она дождалась, когда Сарес приблизился, и сказала:

– Вы очень кстати, здесь требуется помощь, – и указала в комнату с детьми.

Те как раз начали уговаривать старушку рассказать ещё что-нибудь. Сарес посмотрел на ребятишек, и Бера, ускорившись чарами, миновала коридор и выскочила во внутренний холл. Её оглушила музыка и шелест голосов.

Бера нырнула в редковатую толпу гостей, надеясь скрыться от назойливого почти родственника.

«Свалился на мою голову, – сердито думала она, улыбаясь и кивая знакомым, которых прежде не заметила в этой суете. – И родители тоже удумали его мне прислать. Чем они думали?»

Спросить родителей об этом лично Бера опасалась из-за того, что сама была страшно виновата. Оглянувшись, она увидела идущего за ней Сареса. Уходить от него сейчас было грубостью, но она прошла через коридор в общий холл, где общались соседи и не слишком ценные деловые партнёры отца. Юркнув вдоль стен, Бера вышла на крыльцо и с удовольствием вдохнула чистый от запахов еды и алкоголя воздух.

– Леди Бера, – раздалось за спиной.

Она пошла по тропинке вдоль фасада, свернула, промчалась мимо игравших в мяч и снова нырнула в дом.

– …и тогда громовержец рассудил, что священный поединок определит, кому быть мужем Весны, – рассказывала старуха.

Бера миновала их и вышла во внутренний холл. Сарес с двумя бокалами вина стоял напротив двери. Отшатнувшись, Бера захлопнула её и пошла на улицу под красочное описание битвы Лета и Ветра.

«Да что это такое? – Бера стискивала кулаки. – Вынуждена убегать в собственном доме. Этот Сарес – наглец! Мог бы понять, что я не желаю общаться с ним… Как жаль, что ему нельзя врезать».

Вздохнув, понимая, что после всех шалостей и в такой важный день надо вести себя как леди, Бера отправилась искать родителей: рядом с ними ей будет легче не сорваться на грубость.

На улице их не было. Бера вздохнула и решительно вернулась в дом. Сразу увидела Сареса в противоположном дверном проёме холла. Торопливо оглядела гостей и, заметив маму, облегчённо выдохнула. Отца рядом не было, и Бера резво направилась к ней, намереваясь спросить, чем они думали, присылая к ней незнакомого мужчину.

Сарес тоже быстро лавировал между гостями, стремясь пересечься с Берой. Та, видя это, улыбнулась маме, поздоровалась с соседками.

– Мама, мне нужно поговорить о брате… – начала Бера.

Музыку и голоса перекрыл протяжный вой горнов. Все побледнели, тревожно переглядывались. Многие посмотрели на Беру.

С неё спала вся неуверенность, любезность и обязанность вести себя как леди. Подхватив подол, она прошла мимо расступавшихся гостей во внутренний холл, поднялась по лестнице к себе в комнату. Там она сбросила тяжёлое шитое золотом платье, натянула штаны, рубашку, сапоги из мягкой кожи и, надев пояс с коротким мечом, снова спустилась в холл.

Гудение горнов наполняло воздух тревогой, предчувствием беды. Бера прошла на конюшню, где конюх заканчивал седлать её пегую кобылу Искру. Выведя лошадь во двор, Бера прыгнула в седло и поскакала к открывающимся воротам.

Под вой всеобщей тревоги она рванула к Стражериуму. По соседним улицам скакали призванные горном стражи.

Глава 7. Тройки и девятки

В Стражериуме слуги подхватывали лошадей приехавших под уздцы, быстро уводили в конюшни и трусили к воротам. Бера, глядя в землю, миновала выложенные камнями дорожки и вошла в оружейную своего подразделения.

Оружейными стражей назывались оцепленные крытыми галереями площадки, где в ячейках лежали восемнадцать серых сфер трёхметрового диаметра и две корзины для чародеев.

Соседняя тройка и девятки уже облачились в лёгкую броню и на краю галереи слушали инструкции белобрысого посланника в зелёном костюме с чёрными нашивками на рукавах.

Бера забежала в комнату для переодеваний.

– Здравствуй, – не слишком стройно раздались мужские голоса.

– Здравствуйте. – Среди восьми голов ни рыжей кудрявой шевелюры, ни чёрных стриженных до плеч волос Амизи не наблюдалось, и Бера выдохнула с облегчением. Ёфур стоял к ней топорщившейся костяными чешуйками и полусферами накопителей спиной. Он протирал шлем.

Бера пришла последней из девяти стражей, кивнула затягивающему ремень Ластрэфу и подскочила к ящику со своей формой.

Как всегда при спешке чешуйки из костей драконов покалывали руки. Бера натянула чешуйчатые штаны и куртку, подтянула шнуровки и застегнула пояс. Забрала с полки шлем. Вышла тоже последней. Белобрысый посланник недовольно уставился на худенькую чародейку Вирану. Её волосы тёмно-бардового цвета дёргал ветер, набрасывал на лицо, и та, краснея, пыталась натянуть шлем.

Вторая группа уже улетела.

– Начнём без чародеев, – мрачно решил белобрысый. – Патрульные засекли волну кошмаров на северо-востоке пустоши. Размер кошмаров от пятого до девятого уровня, количество – сотни две. Они движутся к Гатарху, по расчётам им осталось четыре часа до цели. – Он уставился на завязывающую шлем Вирану. – Ваш ориентир – пятитактовый маяк. – Белобрысый снова обратился к стражам. – Место сбора в воздухе. Атака «Стена» по красной команде. Всё ясно?

– Да, – хором ответили стражи.

– Готовьтесь, – буркнул белобрысый и отступил под крышу галереи.

«Интересно, он пришёл на смену старику Лару или временно нас инструктирует?» – но спрашивать Бере было некогда, она метнулась к Виране.

Та уже стояла за спиной Ластрэфа и, касаясь полусфер наполнителей пальцами, шептала заклинание. В тёмных камнях вспыхивали оранжевые искры, разгорались, и пламя наполняло серые костяные чешуйки вокруг, они окрашивались в золотой цвет.

Бера подошла вплотную к Виране и прошептала:

– Можешь стать моей наполняющей?

Вирана сбилась с заклинания. Нахмурилась. Её тонкие пальчики скользили по полусферам чародейских камней. Бера ждала с замиранием сердца. Вирана приложила ладони к поясу Ластрэфа, но не спешила читать последнюю формулу. Наконец сделала это и перешла к спине лысого Улона.

– Но тогда мне пришлось бы отказаться от кого-то из моих подопечных, – тихо напомнила Вирана.

Улон дёрнул головой.

– Пожалуйста. – Бера молитвенно сложила руки. – Очень прошу.

Глядя на крестец Улона, Вирана пробормотала:

– Прости, не могу. Мы распределяем подопечных по нашим возможностям, и мне…

Она закусила губу. А Бера вспомнила признание Кнэфа, что на неё ему требуется больше сил.

Бера отступила. В глубине души она надеялась, что чародей солгал, но иначе зачем Виране отказываться так категорично? Ей наверняка рассказали о вчерашней ссоре, и ясно, что Ёфур перейдёт от неё к Амизи…

– Это естественное равновесие, – заговорила Вирана и натянуто ей улыбнулась, – что стража-девушку подпитывает чародей.

«Интересно, кто такой деликатный решил не просвещать меня о том, что я ущербный страж?» – сердито подумала Бера. Поток мысленных ругательств прервал возглас белобрысого:

– Явились!

Все принялись оглядывать входы – их было четыре – и уставились на заходивших с запада Кнэфа с Амизи. Он выглядел помятым. Амизи на ходу сбрасывала расшитый бисером плащ, открывая украшенную тиснением и медными вставками кожаную броню.

«Почему они пришли вдвоём?» – Бера невольно покосилась на Ёфура: тот даже не глянул на южанку, навис над Вираной и глухо велел:

– Моя очередь.

Он развернулся спиной к подходящим чародеям. Белобрысый же, наоборот, подошёл к ним. Новый посланник явно млел от Амизи и журил за опознание с лёгкой улыбкой. Разочарованная Бера отвернулась.

Ёфур смотрел перед собой.

«Что между ними произошло?» – Бера растерянно оглянулась на Амизи, проникновенно в чём-то уверявшую белобрысого, и в сердце её закралась радость: не впрок пошла Ёфуру его подлость.

Бера улыбнулась. Но тут увидела идущего к раздевалке Кнэфа и нахмурилась. Чародей на это её недовольство только головой покачал.

Амизи к своим подопечный шла под руку с сиявшим белобрысым. Она решительно не упускала шансов заручиться поддержкой в верхах.

Из проёма под свод галереи выскочил Кнэф, медные чешуйки нагрудника блеснули на солнце. Он торопливо завязывал кудри в хвост, пристёгнутый к поясу напротив хопеша шлем цокал о пластинки на бедре.

Бера отвернулась. По бокам от неё встали седовласый Ясо и бледный почти рыжий Ругар. Первый молился своим богам, второй надушенным платком тёр густую короткую бороду – он считал это хорошей приметой, и практика показывала, что так оно и было.

С почти неудовольствием Бера отметила, что Кнэф начал подготовку не с неё, а со вставшего левее Ясо, как бы подчёркивая, что ночь вместе ничего не изменила в их отношениях. Бера опасалась, что Кнэф станет выделять её, заявит на неё свои права, готовилась требовать этого не делать, а он вдруг нарушил её планы.

Заставил задуматься: может, для него это тоже было ничего не значащим развлечением?

Кнэф осторожно коснулся полусфер камней на спине её брони. Давление его пальцев было почти невесомым, но у Беры поползли мурашки. Броня согревалась от наполнявших её чар, костяные пластинки превращались в золотые, сливались, становясь второй кожей. Бера ждала, что Кнэф что-нибудь скажет ей, прошепчет, коснётся сверх необходимого, но тот привычно быстро закончил подготовку и перешёл к Ругару.

Лишь теперь, застёгивая шлем, Бера огляделась: почти все стражи подошли к сферам. Амизи любила потрепаться и строить глазки, но дело своё знала, и её третий подопечный – Норк, высоченный короткостриженный уроженец западных островов – надел шлем и направился к сфере.

Амизи кокетливо улыбнулась белобрысому и вошла в корзину для тройки чародеев. Вирана уже пристегнулась к сидению. Кнэф, закончив с Ругаром, присоединился к чародейкам.

– Начали, – скомандовал белобрысый.

Бера шагнула в серое вещество сферы, та наполнилась огненным светом, алые щупальца потянулись к золотой коже-броне. Слияние длилось бесконечно быстро и бесконечно долго, Бера словно выпала из мира во всепоглощающее звёздное небо, а когда ощущения вернулись, она, как и другие стражи её девятки, возвышалась над крытой галереей, обозревая цепочку оружейных вдоль внешней стены Стражериума.

С соседних площадок, расправив золотые крылья, взмывали стражи с корзинами чародеев. Сейчас воины были четырёхметрового роста, как статуи легендарных стражей, только те из мерцающего камня, и крылья их навечно скрыты надкрыльниками, а живые расправляли тонкие, будто слюдяные, пластинки, постепенно обретавшие плотность и золотой, как броня, цвет.

Ясо, Алавар и Ластрэф подхватили корзинку с чародеями и первыми поднялись в небо. Оставшиеся шесть стражей команды взмыли следом, рассредоточились вокруг чародеев, поддерживающих работу доспехов своей силой.

В Гатархе и в частных беседах стражи могли поносить чародеев за то, что они прятались за их спинами, высмеивать их и называть семенем проклятого Повелителя кошмаров, но на Пустоши каждый чародей становился драгоценностью, тем незаменимым человеком, без которого стражи не могли вернуться домой.

Притихший Гатарх раскинулся внизу паутиной улиц и выпуклостями домов. Бера привычно глянула на свой дом: гости во дворе, запрокинув головы, следили за отлётами стражей. Сердце Беры замерло, она высматривала родителей, но не успела их увидеть – унеслась следом за соратниками.

Ветер хлестал её крылья, бил в грудь, а впереди простиралась серая из-за отравившей её крови Повелителя кошмаров Пустошь. Волны ещё не было видно, Бера не слышала зова чародейских маяков и не слышала направляющих Ясо, Алавара и Ластрэфа команд, но место движения кошмаров можно было определить по вспышкам золотой брони в небе.

Беру захватил трепетный азарт, рука тянулась к висевшему вдоль бедра мечу – она жаждала боя!

На сером горизонте чёрной линией появилась волна кошмаров. Над ней золотой чертой выстраивались стражи. Броня сливалась со стражами так, что казалась им собственным, пусть и менее чувствительным, телом, но крылья, которых у людей быть не могло, они ощущали едва-едва, поэтому в воздухе останавливались на приличном расстоянии друг от друга, чтобы случайно не сбить.

Группа Беры свернула на левый фланг. Остановившись среди других зависших в воздухе стражей, она оглянулась: Гатарха не видно, с его стороны в небе мерцает лишь одно скопление золотых точек.

Когда она повернулась, Ясо принимал корзину чародеек их парной группы.

Кошмары приближались, среди чёрной, слившейся шлейфами массы уже различалось с полсотни гигантов от семи до девяти метров высотой. Тощие четырёхрукие существа, покрытые дымным покровом, казались хрупкими, но только до того момента, как ввяжешься с ними в бой. Бера надеялась, что разведчики не ошиблись и самые крупные именно девятиметровые. Даже маленькие из этой волны, пятиметровые, были выше стражей. А с гигантами часто боролись парами.

Привычной парой Беры был Ёфур.

«Не время для глупых обид», – Бера стиснула зубы. Как бы противно ни было, но этот бой придётся пройти вместе, а лишь потом просить Ластрэфа отказаться от его…

Золотой воин с узкими крыльями подлетел к Бере. Броня скрывала лица безликими масками и во многом была одинаковой, но Бера безошибочно узнавала друзей. Ластрэф приложил ладонь к груди, затем указал на Беру и кивнул. Указал на своего напарника Ругара и на зависшего спиной к ним Ёфура.

Бера торопливо кивнула и приложила ладонь к груди. Броня защищала стражей от оглушительных криков кошмаров, но и мешала говорить друг с другом. Ластрэф отлетел к Ругару предупредить о перестановках в их девятке. Конечно, не факт, что им придётся работать в связке, но…

Волна кошмаров стремительно приближалась. Теперь среди больших фигур просматривались мелкие и очень мелкие. Бера выругалась: полуметровые чёрные кляксы с тонкими щупальцами висли на ногах, мешая сражаться на земле, а для постоянного поддержания крыльев чародейкам не хватало сил. По золотым рядам стражей будто пробежала рябь – остальные тоже заметили мелочь. Бера представила, как бы ругался на слепых разведчиков Алавар, будь они без брони.

Вспышка зелёного света призвала всех к построению.

Подлетев в строй, Бера извлекла прямой меч и выставила руку. Мысленный приказ вырастил на предплечье каплевидный щит. Зависший слева от Беры Гален снял с пояса топоры, на кромке их лезвий разгоралось пламя. Справа Ластрэф приготовил изогнутый меч и круглый щит. Бера лишь краем сознания подумала о Ёфуре, но в следующий миг стражей озарило красным светом.

Они рухнули вниз. Серая земля взлетела хлопьями. Несущие чародеек стражи, приземлившиеся позади основной линии обороны, склонились, прикрывая собой корзины, укутались крыльями, тут же превратившимися в панцирь. Чародеек приходилось держать вблизи позиций – на расстоянии они плохо поддерживали доспехи.

Волна кошмаров катилась трепещущей единой массой. Маревом колыхалась над ними чернота, вспыхивали алые угольки глаз. Воздух задрожал от оглушительного воя тварей.

Когда до передней кромки волны оставалась сотня метров, стражи выставили вперёд разномастное оружие, с лезвий и пик грянул почти стройный залп ало-золотыми сгустками магии. Это было максимальное расстояние, с которого можно зацепить кошмаров. Их жгло, мелких ломало. Меткий удар по ногам нескольких крупных опрокинул их, нарушил строй. Но кошмары поднимались и бежали, ползли к людям.

Стражи держали оружие нацеленным, второй удар, более мощный, испепелил два десятка пятиметровых существ, и они расплескались чёрной жижей по мёртвой земле.

Третий залп делали впритирку, перед самым столкновением. Стражи целились в морды гигантам. Полыхнула магия. Ослеплённые девятиметровые чудища с воем закружились.

Все как один стражи замахнулись и схлестнулись с чёрной волной. Золотая стена с чёрной. Магия вспыхивала на клинках, на щитах и доспехах, рубя и поглощая удары.

«Раз, два, три…», – прикрывая голову, Бера подрубала тощие лапы кошмаров. На счёт пятьдесят прицелилась в гиганта. С лезвия её меча, как и у других стражей, слетел магический заряд. Трясший головой кошмар столкнулся с более мелким, шатнулся, и сгусток ушёл в молоко.

«Проклятье… раз, два, три», – Бера продолжала рубить и считать. Чёрная жижа хлестала по её руке, ногам, капала брызгами на безликую маску доспехов и стекала по сверкающей броне. Изогнутый меч Ластрэфа взлетал и опускался, взлетал и опускался, разрубая, рассыпая искры.

Над головой Беры полетела лапа огромного кошмара, врезалась в сложенное лишь наполовину крыло. Беру провернуло, она едва успела наискось полоснуть сражавшегося с ней пятиметрового кошмара. Заметила кинувшегося к ней семиметрового, метнувшуюся в ноги мелочь.

Бера села, давя коленями мелких кошмаров, накрылась щитом, увеличивая его, сливая с крыльями в единую броню. Удар большого кошмара сотряс до звона в ушах, Беру вдавило в сухую землю.