Дмитрий Черкасов

Благословенная тьма

Пролог

Миссия

Тому, что никак не удается объяснить с позиции здравомыслящей науки, приходится хотя бы давать научное название. И вроде бы становится спокойнее, понятнее и вовсе не страшно.

То, что в старину – по дремучей неразумности – именовалось проклятым или заколдованным местом, в новейшие времена стало называться «аномальной зоной» – это и модно, и ни к чему не обязывает.

Таких зон сегодня не счесть на Руси, особенно в таежной глубинке. Все, что там происходит, получает наукообразное наименование: полтергейст, НЛО и так далее. Там вовсю шастают ученые лозоходцы, туда слетаются уфологи, и все, что им удается обнаружить, преподносится в виде пока не объясненного, но потенциально объяснимого явления. Основной процент от этой своры составляют, конечно же, обычные шарлатаны, жулики и просто сумасшедшие.

Само же явление заведомо объявляется реально существующим фактом сегодняшнего бытия. Сказано НЛО – значит, НЛО. Не показалось оно, не пригрезилось, а существует в действительности и является, естественно, инопланетным кораблем, и ничем иным.

Понимающие люди с этим и не спорят.

Правда, на Руси издавна бытовало и альтернативное название: бесы.

Но о бесах новоявленные ученые предпочитают не заговаривать. На то они и ученые. Бесов не бывает, это сказки, а вот неуловимый звездолет – это суровая реальность. Хотя те же ученые благосклонно взирают на разного рода мракобесия, не нарушающие строя их мысли, – например, освящение танков и баллистических ракет.

Есть, однако, и люди, которые в ответ на эти заявления лишь посмеиваются в кулак. Скорбным и горьким смехом. Это сотрудники Секретной Православной Службы, из века в век сражающиеся за чистоту веры и духовную безопасность отечества – да и не только духовную.

Секретная Православная Служба – организация внутри организации, и о ее существовании известно немногим. Иной раз выходит так, что служит какой-нибудь батюшка литургию, а того не ведает, что протодьякон его не просто протодьякон, а по совместительству еще и искусный ликвидатор при Инквизиции, о которой батюшка, впрочем, тоже слыхом не слыхивал – разве что о католической, которая в свое время не таилась и действовала открыто. За это и поплатилась.

Про протодьякона-ликвидатора здесь сказано неспроста: Пантелеймон Челобитных был протодьяконом и одновременно – ликвидатором.

Резонно задаться вопросом: но как же? Православная структура – и вдруг ликвидаторы? А как же быть с «любите врагов ваших»? Этой любовью на их головы, конечно, соберутся уголья, но то дело Божье, непостижимое: «Мне отмщение, и Аз воздам». Как быть со щекой, которую нужно подставить бьющему, если тот ударил по другой?

А так же, как и со словами Спасителя: «Не мир принес я, но меч». И еще Он призывал «не любить мира».

На этих таинственных противоречиях – почва, что и говорить, довольно зыбкая – зиждется деятельность силовых подразделений Секретной Службы. Существует даже целое Отделение теологов и теософов, занимающихся теодицеей – оправданием Бога, допускающего зло, а заодно и силовых акций своей Службы.

Бывает, что приходится ликвидировать.

Бывает, что некто продает свою душу дьяволу, и в этом случае не помогает экзорцизм, ибо дьявол не вселяется в человека, изгонять некого. Экзорцизм бесполезен, когда речь идет о свободном выборе человека, о свободе его воли.

Остается изгонять только душу и молиться о ее спасении.

Душа же изгоняется известно как.

Пантелеймон Челобитных молился об убиенных всегда – истово и подолгу. Ремесло его было ему сперва не по сердцу, но кто-то же должен. Он начинал свое служение скороходом-курьером; Секретная Служба не особенно доверяла современным способам связи, предпочитая действовать через проверенных людей, даже если это съедало драгоценное время. Тише едешь – дальше будешь.

Однажды он нес депешу и угодил в засаду, где и проявилось его истинное призвание. Уложил четверых злодеев в считанные секунды и пятого тоже припечатал насмерть: тот скончался в реанимации. Этим Челобитных обратил на себя внимание Инквизиции, которая не могла пройти мимо факта самочинного смертоубийства, совершенного лицом, не имеющим на то лицензии, – каким-то жалким скороходом.

Последовало то же, что регулярно происходит в светских силовых структурах: разбор полетов.

В ходе разбирательства было достоверно установлено, что скороход действовал правильно, обоснованно и на благо отечества.

Искусность, с которой он поразил врагов, произвела на дознавателей должное впечатление.

Его освободили от курьерских обязанностей и отправили в специальный лагерь – для подготовки к более серьезным и опасным поручениям.

Этот лагерь, глубоко законспирированный, ничем не отличался от аналогичных лагерей ФСБ или ГРУ, за исключением религиозной составляющей – в этом смысле лагерь представлял собой монастырь с жесточайшим уставом.

Челобитных безропотно выдержал испытание, прошел начальный курс ускоренной подготовки – «молодого бойца», а потом и основной, углубленный и расширенный. Он научился многому; перечислять приобретенные им навыки нет смысла. Каждый и сам легко может представить себе, чему его обучали: обращению с холодным и огнестрельным оружием, русскому кулачному бою, иноземным приемам борьбы. А еще – маскировке, техникам слежения, техникам отрыва от оного…

Выживанию.

Он научился выживать и в пустыне, и во льдах, и в таежной глуши.

Он овладел искусством изгнания бесов и лично – с Божьей помощью – исцелил двух одержимых. Такое было возможно лишь при крепости веры, а он всегда был крепок в вере, иначе остался бы простым агентом-боевиком, и путь в ликвидаторы ему был бы заказан.

Поэтому он смирил гордыню и переломил себя. Ему не нравилось убивать. Но мало ли, что не нравится убивать, – кто душу свою хочет спасти, тот ее потеряет. Он хорошо усвоил эту догму, не предполагая, какими последствиями она обернется для него в дальнейшем в той таежной глуши, и как он будет внимать врагу, который тоже придерживается догм.

…Челобитных вызвали в Инквизицию, едва закончилась воскресная служба.

Пацан-скороход подкатил к храму на мотоцикле – такое дозволялось. Видом он был вылитый байкер: бандана, темные очки, кожаная куртка в дурацких значках, цепи, шипы, сплошное железо. Голову не обнажил, перекреститься не удосужился, за что немедленно схлопотал замечание от церковной бабульки, прибиравшей воск.

Не обращая внимания на бабульку, Челобитных, с нарочитой развязностью жуя жвачку и то и дело выдувая розовые пузыри, прошел к Пантелеймону и негромко произнес: «Единица». Мимоходом, не останавливаясь.

Лениво, вразвалочку, обошел церковь, вышел, оседлал своего чудовищного коня и укатил. Бабулька проводила его строгим взглядом. Зачем приходил?

Она покачала головой, вздохнула, перекрестилась и вернулась к своему занятию.

А Челобитных заглянул к отцу Александру и уведомил его в том, что вынужден отлучиться на неопределенное время.

Уведомил вежливым тоном, который в то же время не допускал возражений. Необычным тоном для протодьякона, общающегося со священником.

Отец Александр знать не знал о Секретной Службе, но кое о чем даже он догадывался. Во всяком случае, он давно подозревал, что протодьякон его – человек непростой, связан с кем-то могущественным, кого лучше не называть. Поэтому он лишь молча кивнул и развел руками – что поделаешь.

Бог с тобой, отлучайся! У нас незаменимых нет…

Пантелеймон переоделся в гражданское платье, неспешно вышел из церкви и перекрестился, прощаясь. Единица – это не шутка, это реальная угроза. Это задание, с которого можно и не вернуться. Ему уже приходилось действовать в режиме единицы, и всякий раз он только чудом, одной лишь Божьей милостью оставался в живых.

Байкер-скороход ждал его в соседнем переулке.

Ни слова не говоря, Челобитных пристроился сзади, и мотоцикл рванул вперед.

Домчались минут за пять, и скороход вполне оправдал свое звание, вернее, продемонстрировал прекрасные ходовые качества собственного мотоцикла. Правил дорожного движения для него не существовало. Временами он даже поднимал своего механического коня на дыбы, словно и не вез пассажира, и протодьякону тогда оставалось лишь крепче держаться за его мощный торс.

Местное отделение Инквизиции обосновалось на монастырском подворье, в невзрачном двухэтажном кирпичном строении. Здание было старинным, но дверь – как в современном офисе, да еще и камера наружного наблюдения, причем все это оборудовано неприметно, чтобы не бросалось в глаза.

Мотоцикл резко затормозил возле чугунной ограды.

– А если собьешь кого? – спросил Челобитных, слезая. – А ну как загребут обоих в ментовку? Ты сам-то понимаешь, чтó есть Единица? Времени сколько потерять можно!

Скороход фыркнул, нажал на газ, и через секунду его уже не было. Пантелеймон покачал головой и лишь сотворил ему вослед крестное знамение.

Сам ведь был когда-то таким.

Он быстро пересек двор, нажал кнопку вызова – именно кнопку, а не какой-нибудь там звонок. В ответ – ни звука. Протодьякон терпеливо ждал. Наконец внутри двери что-то зажужжало, и Челобитных потянул ее на себя. Вошел внутрь, в тесноватый «предбанник»; дверь плавно и бесшумно, сама собой, затворилась за ним.

В «предбаннике» ему пришлось постоять еще перед одной, точно такой же дверью и дождаться, когда загорится зеленый индикатор. Тогда Пантелеймон приложил к панели ладонь и впился глазом в «глазок», считывавший информацию с сетчатки.

Дверь, удовлетворившись добытыми сведениями, приглашающе заурчала.

Челобитных прошел в следующее помещение, где два монаха тщательно проверили его металлоискателем. Но протодьякон, не будучи на задании, никогда не носил при себе оружия. Случись какая-нибудь заваруха, он справился бы с противником голыми руками.

– Проходите. – Монахи расступились.

Челобитных бесстрастно кивнул и проделал хорошо знакомый уже путь по лестнице, на второй этаж; там, за дубовой дверью в конце коридора, как и положено приличной администрации, располагалась резиденция главы местного филиала Отделения Инквизиции. За ней находился отец Виссарион – пусть еще и не Великий Инквизитор, но далеко не последний человек в Службе.

Отец Виссарион встретил его с отменной приветливостью, пригласил сесть, предложил чаю.

Челобитных вежливо отказался.

– Что так, сын мой?

– Единица же.

– Ну, это мы подстраховались слегка, чтобы не затягивать дела. Вряд ли там единица – скорее, троечка. Просто командировка тебе выходит, и не близкая. Ты готов отправляться? Дел срочных никаких нет?

Протодьякон пожал плечами:

– Мне не привыкать.

Как будто Инквизитор сам не знал, что никаких срочных дел у Пантелеймона и в помине нет.

Виссарион подошел к сейфу, отомкнул дверцу.

– Можно уточнить? – спросил Пантелеймон. – Та м – это где?

– В тайге, – коротко ответил Инквизитор. Дежурное радушие слетело с него, тон сделался деловитым.

Он подошел к протодьякону и положил перед ним на стол фотографию. Со снимка на протодьякона смотрел угрюмый мужик лет сорока пяти. Он выглядел в точности так, как и положено обитателю сибирской лесной глуши: обросший, как зверь; тяжелый взгляд повидавшего виды человека, борода начинается чуть ли не от глаз. Сами глазки маленькие; стрижен «под горшок». Выходец из седой старины. Небось, еще и в лаптях – Пантелеймон не удивился бы. Он всякое повидал.

– Кто это? – без особого интереса осведомился протодьякон. Он и так понимал, что это – будущая жертва, мишень.

– Павел Ликтор. Есть основания предполагать, что вервольф. То бишь оборотень в прямом понимании слова, оборачивается зверем.

– Странная фамилия. Похожа на ту, из кино…

– Бесовскими зрелищами балуемся? – прищурился отец Виссарион. В Инквизиции строго следили за моральным обликом сотрудников – очевидное противоречие ввиду многочисленных фактов убийств.

– Статус обязывает. Чтобы знать врага, надо знать его оружие, – отозвался Пантелеймон шолоховской фразой. – Вы и сами, небось, смотрели, раз так говорите?

Это была откровенная дерзость, но Инквизитор пропустил ее мимо ушей. Во всяком случае, сделал вид, что не обращает внимания.

– Утверждает, что немецких кровей, обрусевший. Бог его знает, откуда он. Это тебе предстоит выяснить.

Что-то новенькое.

Челобитных удивленно поднял брови:

– Выяснить? Мне предстоит что-то выяснять? Я думал…

– Думал сразу в расход его, да? Нет, голубчик, на сей раз не все так просто. Слухи, и ничего, кроме слухов. Да еще периодическое убиение домашнего скота по всей округе. Люди пока не пропадали, но есть сведения, что странный там какой-то народ. Из местных и слова не вытянешь – замкнутая публика, неразговорчивая.

Это соответствовало представлению протодьякона о настоящих сибиряках, жителях тайги.

– Много ли дворов?

– Штук двадцать наберется. Ну, двадцать пять.

– Ого, – удивился Челобитных. – Однако немало! А вдруг этот вервольф – не он? Кто угодно может им оказаться…

– Может быть. Или уже не только он, – со значением произнес Инквизитор. – Разумеешь, о чем я?

– Разумею, как не разуметь.

– Вот и разберешься.

Челобитных задумался.

– Серебряные пули, – сказал он в итоге. – Осиновый кол, конечно. Чеснок.

– Пули получишь на складе. Кол справишь на месте, а чеснока там достаточно. Последний, кстати напомнить, практически бесполезен. Вервольфы – не вампиры, это иная категория.

Челобитных согласно кивнул. Он и сам не особенно верил в спасительные свойства чеснока и куда больше доверял кресту и святой воде.

– Легенда?

Отец Виссарион закашлялся и долго не мог остановиться. Отдышавшись, сказал:

– Назовешься уфологом. Должен предупредить: местечко действительно дьявольское. У них постоянно кто-то гостит из этих… искателей приключений. Горе-ученые. Не знают, с чем связываются… Так что очередной уфолог там никого не удивит. Но содействия от местных, конечно, не жди.

– И летающие объекты наблюдались?

– Ну а как же без них! Теперь не ведьмы на метле, а объекты, – саркастически подчеркнул Инквизитор.

Челобитных тяжко вздохнул.

– Чует сердце мое, что одним вервольфом не обойдется.

– Потому тебя и посылаем. Ты – лучший.

– Где мне квартироваться?

– А ты к нему и попросись, к Ликтору. Не думаю, что он откажет. По-любому он личность наверняка подозрительная и не упустит случая держать тебя при своей особе – поближе, чтобы следить. Если сразу не попытается разорвать на части…

– Резонно.

Пантелеймон немного подумал, после чего произнес:

– Что ж, мне осталось получить конкретные инструкции. Место, время, маршрут…

– Все скажу. Сам понимаешь – автобусы туда не ходят. На лошадях, как в старину. На лодке. Запоминай…

Виссарион перешел к инструктажу.

По ходу дела Челобитных отметил, что Инквизитор постоянно отводит глаза и необычно многословен. Можно сказать – говорлив и отчасти суетлив. Это насторожило протодьякона – не слишком сильно, но достаточно, чтобы прочно засесть в памяти и вспомниться в нужный момент.

– Когда вылетать?

Виссарион снова полез в сейф, вернулся к столу с билетом.

– Нынче же, ночным рейсом. К утру, даст Бог, будешь на месте. Теперь помолимся Господу нашему Иисусу Христу.

– Помолимся, – смиренно отозвался Пантелеймон.

Часть первая

Лиходейства и наваждения

Глава 1

С пересадками, с Божьей помощью

У протодьякона была одна слабость: он терпеть не мог воздушных перелетов, хотя в учебке ему, конечно, приходилось не только летать, но и десантироваться в различные непривлекательные местности. Он умел взять себя в руки, перебороть страх, но неприятного ощущения заглушить не мог.

Сосало под ложечкой, закладывало уши, сердце тревожно замирало.

Тем более что рейс был внутренний, домашний, а для своих граждан любезное отечество приготовило такие самолеты, что лучше бы их не было вовсе! Бились они с печальным постоянством, уступая первенство лишь вертолетам; чинить их, понятное дело, никто не хотел. Так что опасения Пантелеймона имели под собой некоторые основания.

Лететь предстояло долго, до Иркутска, и Челобитных приготовился уснуть – да не тут-то было! В самолете что-то выло и скрежетало, его немилосердно трясло, он попадал из болтанки в болтанку, как будто постоянно пересекал пресловутые аномальные зоны. Стюардесса сновала по проходу с каменным лицом, на котором застыла непроницаемая улыбка. Почти не размыкая губ, она призывала «товарищей пассажиров» к спокойствию и уверяла их, что ничего ужасного не происходит.

– Турбулентность, – поясняла она. И добавляла: – Дамы и господа.

«Дамы и господа» давались стюардессе не без труда, она явно предпочитала «граждан» и «товарищей».

Очень хотелось ей верить.

Не все понимали, что есть турбулентность, но умное слово как-то странно успокаивало. Что и говорить: если явление поименовано, то оно почти побеждено!

Часа через два протодьякон совладал с собой, прибегнув к молитве и технике расслабления, которой его тоже в свое время обучили. Аутотренинг, самогипноз. Закрываешь глаза и воображаешь ощущения тепла и приятной тяжести в ногах. Ощутив их на деле, продвигаешься выше, повторяешь тот же фокус с руками.

На закуску – лицо. Это самое трудное. Очень трудно представить свое лицо умиротворенным и расслабленным – чтобы оно стало таковым на самом деле.

Протодьякон все-таки уснул, но сон был тревожный, довольно стройный и логичный внутри себя. Он вроде бы проходил инструктаж, но вел его почему-то Павел Ликтор, и Ликтор оставался плоским, как на фотографии, словно третье измерение – специально для него – отменили. Рядом с Пантелеймоном сидел Виссарион; присутствовали и другие слушатели: какие-то бабы с малыми детьми, косматые мужики.

«Тайга, – изрек Ликтор, – есть дело темное».

Он подсел к Виссариону и взял его за руку, оставаясь по-прежнему видимым только анфас, что выглядело весьма противоестественно. Отчасти это напоминало икону – вернее, дьявольскую карикатуру на нее.

«Да как он смеет?!» – возмутился про себя Челобитных.

Ликтор поднес руку замершего Виссариона к губам и тут же отпустил ее.

«Видите, ничего страшного», – произнес он деревянным голосом стюардессы. С тем же каменным выражением лица. И вдруг – потянулся к Пантелеймону! Челобитных хотел было отпрянуть, но обнаружил, что не в состоянии пошевелить даже пальцем.

«Не следует облекать бесов во плоть, – внушительно сказал Ликтор. – Не следует придавать зримые очертания тому, чего нет».

Протодьякон хотел оправдаться и ответить, что никогда ничего подобного не делал и даже не помышлял об этом.

«Фильмы, – напомнил Ликтор. – Ты смотришь фильмы. Это твоя слабость, страстишка. Там то, чего не бывает; там показано несуществующее».

Челобитных внезапно испытал дикий ужас, осознав, что страшный этот человек абсолютно прав, и в этом месте проснулся.

Он не сразу пришел в себя, сон пытался его удержать, вцепившись в одежду, но хватка постепенно слабела, и вот уже сновидение отступило, покатилось в бездонные глубины памяти, теряя объемность и превращаясь в кошмарное воспоминание.

Воспоминание оказалось четким, детальным, живучим.

Сумрачно глядя в иллюминатор, протодьякон подумал, что самозванный инструктор говорил дело. Современные технологии продвинулись настолько, что пройдет немного времени – и можно будет сотворить любого беса, причем во плоти, а вовсе не кинематографического!

Генная инженерия, наноконструирование и Бог его знает что еще позволят человеку вырастить Антихриста. Ему не нужно приходить, человек создаст его собственными руками. Зло есть ничто, то есть отсутствие бытия, абстрактная идея, Ликтор абсолютно прав. И уже во власти человека придать этой идее форму, ввести ее в мир физических предметов.

В Писании сказано, что Зверь явится из вод.

Все эти гены, реагенты, добавки – суть вода. Пантелеймон не был силен в подобного рода мистических толкованиях, но чувствовал нутром, что это именно так. Вода не есть одно лишь знакомое всем химическое соединение; в мистическом понимании вода означает нечто гораздо большее. Есть дух, есть земля и есть вода. Их не спутаешь друг с другом.

Зверь будет могущественнее человека и в итоге покорит своего создателя.

«Господи, спаси и сохрани», – протодьякон перекрестился.

Господь исправно хранил его. Вновь нарисовалась стюардесса; она велела пристегнуться – самолет заходил на посадку.

– Прошу не курить, – предупредила она.

«При посадке-то все и случается», – подумал Пантелеймон и тут же выругал себя за малодушие и маловерие.

Он попросил у Господа прощения и дал обет раз и навсегда истребить в себе этот подлый страх. Обет – дело серьезное. Не выполнить обет – тяжкое прегрешение; теперь пути назад не было. Это означало…

Самолет сильно тряхнуло, и обдумывание обета вылетело из протодьяконовой головы. Посадка благополучно состоялась, и самолет уже бодро катил по взлетно-посадочной полосе.

По традиции пассажиры дружно зааплодировали, и Пантелеймон не остался в стороне – восторженно бил в ладоши, как простой смертный, как будто и не было в его жизни тренировочных лагерей и виртуозно исполненных ликвидаций.

…В здании аэровокзала он задержался: вынул карту, изучил ее вновь, хотя и без того помнил все назубок. Ему предстояло сейчас пересечь город на автобусе и выехать на окраину, где его будет ждать – спаси, Господи, и сохрани – вертолет.

Обет! – напомнил себе протодьякон.

Но он зарекся насчет самолетов, а вертолет – машина другая. Про вертолет он не клялся и решил повременить. Бог его знает, как пойдет дело.

Вертолет доставит его не в саму Зуевку – конечный пункт его путешествия, а в точку, довольно удаленную от него. Там его будет ждать проводник.

С проводником они отправятся вниз по реке, до селения Крошкино, и это странствие займет целый день. В Крошкино он переночует, где Бог укажет, и спросит лошадей. Здесь возможны проблемы: о Зуевке идет дурная молва, и местные могут заартачиться: откажутся, например, везти.

А лошади – незнакомцу – тоже, естественно, не дадут.

Лошадь – протодьякон усмехнулся глупости этой мысли – она та же корова: существо драгоценное.

Что ж – тогда останется прибегнуть к соблазну. Деньги обычно решают все, недаром Пантелеймону выделили приличную сумму. Если же и они не помогут, протодьякон прибегнет к гипнотехнике, что, в принципе, крайне нежелательно и допускается Секретной Службой лишь в исключительных случаях.

Потому что любое гипнотическое воздействие есть подавление свободной воли человека, дарованной ему Богом.

И еще Пантелеймон подозревал, что таежные жители по естеству своему окажутся невосприимчивыми к гипнозу. Последнему хорошо поддаются интеллигентные городские барышни, среди которых немало истеричек, а вот в тайге истерикам не место, там не до дури: надо трудиться от заката до рассвета и не думать об абстрактных вещах.

* * *

Пилот вертолета был своим человеком, состоявшим в штате Службы. Служба внедрилась в авиацию и подумывала о космических войсках. Это Гагарин мог заявить, что в космосе нет никакого Бога! А в действительности Бог есть везде, только дикари-атеисты о том не ведают.

Пилот знал, кого переправляет и куда, – не знал только цели путешествия. И предпочитал ею не интересоваться. Меньше знаешь – крепче спишь.

– А почему бы не махнуть прямо до Зуевки? – поинтересовался Челобитных. – К чему эти реки да лошади?

Вертолетчик усмехнулся:

– Вы же, сударь, насколько я знаю, не любите летать?

– Откуда вам это известно? – неприятно удивился Пантелеймон.

– Меня ознакомили с выдержками из вашего личного дела, – спокойно ответил пилот. – Там все ваши страхи расписаны очень подробно.

Приехали, спасибо! Как они вообще пронюхали?! Ах да, исповедь, конечно же! На исповеди он не раз каялся в этих страхах – вот тебе и соблюдение тайны…

Он, естественно, понимал, что в структуре Службы такие вещи, как тайна исповеди, – понятия условные и сплошь и рядом нарушаются, если того требует необходимость. Необходимость же обычно диктуется оперативными соображениями.

Пилот усмехнулся.

– Вы не смущайтесь, потому что, коли речь идет о Зуевке, я эти страхи готов разделить. Мне даже строго-настрого запрещено рисковать и летать над этой местностью. Чем я, кстати, премного доволен.

– Почему?

– Местечко-то действительно проклятое… Или, может, переполнено аномалиями – как вам будет угодно. Там может случиться всякое: не зря же разбилось столько вертолетов – прежде, когда полеты еще не были запрещены. Летали не только наши, но и простые гражданские, и военные. Военным же до всего есть дело, правда? Как и нам. Все машины были в исправности. Одному Богу известно, что и с какой радости вдруг отказывало. Там, между прочим, и со временем неладно – часы то отстают, то бегут, как сумасшедшие. А один вертолет вообще пропал без вести…

– Так вот прямо взял и пропал? – недоверчиво поинтересовался протодьякон. – Может быть, он упал где-то, а искали скверно, потому и не нашли…

– Да нет! Представьте себе, летел он себе спокойно, вдруг связь с ним резко оборвалась, и с тех пор ни слуху, ни духу… Два года уже прошло; все поиски ни к чему не привели. Конечно, может быть, и по-вашему, но что теперь-то домысливать? Короче говоря, по воде или по земле – оно куда безопаснее.

– Ой ли?

Пилот пожал плечами:

– Никаких особых гарантий, конечно. Сами убедитесь, когда будете с крошкинцами договариваться.

– А что за проводник? Он в курсе?

– Проводник не из наших. Ученых возит, шарлатанов всяких, колдунов, естествоиспытателей, просто любопытных. Жадноватый, прижимистый такой мужик, хитрован. С ним вы задействуете вашу легенду. Вы, кстати, кто по ней будете?

– Уфолог.

– Ну вот. Для него это самое обычное дело. Он, кстати, еще и отчаянный мужик, страха совсем не знает, правда, тоже больше от жадности. Уж очень деньги любит. Но в Зуевку и он предпочитает не соваться. Зуевки все боятся, предпочитают обходить стороной…

Челобитных задумался, прикидывая в уме.

– От Крошкино до Зуевки верст тридцать будет, лесами. Может быть?..

– Сами, пешком? – перехватил его мысль пилот. – Очень не советую. Очень. Здесь даже аномалии не понадобятся, вы просто заблудитесь!

– Я умею выживать в любой среде, в том числе и в таежной, – высокомерно ответил на это Пантелеймон. – Обучен, слава Богу.

– Что ж… аномалии тоже не заставят себя долго ждать. А аномалиям вас наверняка не обучали…

Пантелеймон хотел было рассказать про изгнание бесов, но передумал. Лишняя откровенность ни к чему.

В протодьяконе боролись два чувства – оба были чувствами долга. С одной стороны, он как представитель Службы и хранитель веры просто обязан соприкоснуться с этими аномалиями и разобраться с ними. С другой же, его долг – выполнить конкретное задание.

Второй долг победил.

– Вы тут заговорили о лошадях… мне нужно спросить лошадей?

Пилот хмыкнул.

– Боюсь, что вы напрасно употребили множественное число. Лошадь. Одну лошадь. Не думаю, что кто-то вообще вызовется быть вашим провожатым. Верховой езде обучены?

Пантелеймон усмехнулся:

– Уж как-нибудь справлюсь… если там дорога приличная. Ведь лошадь может и ноги переломать, если гнать ее лесом.

– А вы не гоните, – спокойно отозвался пилот, забираясь в кабину и делая приглашающий жест.

Челобитных, быстро перекрестившись, тоже полез внутрь.

Пилот придирчиво осмотрел его. Фоторужье, видеокамера, еще какие-то приборы, охотничий нож, рюкзак… А что в рюкзаке? И так ясно: то, что можно найти в рюкзаке у любого сотрудника Секретной Православной Службы, отправляющегося на задание. Но в целом – вылитый сумасброд из числа псевдоученых. На носу очки, а на голове дурацкая шапка какая-то – вязаная, с помпоном; прорезиненные штаны и куртка сидят, как на пугале. Под курткой, похоже, бронежилет.

Пилот чуть заметно усмехнулся.

Нет, в этих местах бронежилет не спасет господина агента; он уцелеет, только если им припасено нечто особенное, – под стать аномалиям, навстречу которым он рвется…

– Вы в Зуевке-то, если доберетесь, жилет-то снимите… Иначе засветитесь.

Пантелеймон непонимающе воззрился на него. Потом понял и молча расстегнул куртку: нет никакого жилета. Вот тебе и пугало: ошибочка вышла!

Винты дрогнули, тронулись с места и стали набирать обороты.

– А как же я им лошадь верну?! – прокричал Челобитных сквозь нарастающий гул мотора.

– А вы ее не вернете! – крикнул в ответ пилот, полуобернувшись. – Вы ее купите.

– И что мне потом с ней делать? Когда задание выполню? На фарш пустить? Или к вам, в салон?

– Вы слишком далеко заглядываете! Сначала выполните!

Пантелеймон замолчал и нахохлился. Этот летчик слишком много себе позволяет – не тот на нем чин, чтобы столь вольно и даже нахально изъясняться с профессиональным ликвидатором.

Пилот же, похоже, чувствовал себя очень неплохо и даже принялся насвистывать какую-то мелодию – далеко не православную.

Протодьякон хотел поначалу закрыть глаза, но вовремя вспомнил о данном Богу обете, пересилил себя и стал смотреть в иллюминатор. Вертолет, самолет… разница-то не принципиальная, и нечего лукавить. При виде раскинувшихся внизу бескрайних лесов у Пантелеймона слегка закружилась голова.

Город остался позади, и через минуту-другую уже ничто не напоминало о его существовании. Извивались ленточки резвых речек, изредка проплывали жалкие хутора, с высоты чем-то напоминавшие грибы, – возможно, по той причине, что лес казался густой травой. Тучи разошлись, и в глаза Пантелеймону ударило солнце. Он поменял простые очки на защитные и продолжил обзор.

Время от времени он поглядывал на часы – не нарушился ли их ход, не попали ли они в аномальную зону. Но нет: часы, похоже, шли как положено.

В порядке был и компас: его стрелка не вертелась как бешеная, что отмечалось некоторыми местными исследователями, – во всяком случае, теми, кто сумел вернуться и рассказать об этом. Да, кстати, и в газетах, особенно в желтой прессе, о подобном писали достаточно часто.

Но успокаиваться опасно и безответственно.

Челобитных пристально наблюдал, пытаясь обнаружить в окружающей действительности хоть малый изъян.

Однако главной проблемой на тот момент ему представлялась вожделенная лошадь. Интересно, сколько заломит за нее местное кулачье? По странному обыкновению, невесть куда уходившему корнями, протодьякон причислял к кулачью всех без исключения сельских жителей – впрочем, беззлобно и даже ласково. Он симпатизировал крестьянству, которое нынче то ли существовало, то ли нет: ясности в этом вопросе не было.

«И очень важно на этой самой лошади не заблудиться, коль скоро у меня не будет сопровождающих», – пришло в голову протодьякону.

В его распоряжении – подробнейшая карта, изготовленная картографами Инквизиции, где есть и Крошкино, и Зуевка, и много чего еще, – впечатление такое, что, куда бы ни направился, будет просто рукой подать. В этом коварство всех карт на свете!

Но уж если леший возьмется за него и затеет кружить по оврагам и балкам…

О лешем протодьякон думал совершенно серьезно. Он-то отлично знал, что никаких аномалий не бывает, есть лишь одно – нечистая сила.

Глава 2

Ляпа-Растяпа

Ляпа-Растяпа, хилый и плюгавый мужичонка лет пятидесяти, в растерянности сидел на лавке и следил за хозяином избы, который доставал из древнего шкафа огромную, уже початую бутыль с мутноватой жидкостью – естественно, самогон. За бутылью последовали стопари, ни разу не мытые за всю свою стеклянную запьянцовскую жизнь. За стопарями – лук, соленые огурцы, домашний хлеб.

Ляпа наблюдал за этими действиями не только растерянно – растерянность его была вызвана другими обстоятельствами, – но и с немалым вожделением.

Он даже облизнулся на стопари и нервно почесал голый подбородок. Борода у Ляпы почти не росла, и лицо у него было бабье, а голос совсем не мужской – не будь у Ляпы многочисленного потомства, его легко можно было бы принять за скопца.

Не то что хозяина хаты!

Сущий медведь, заросший ужасным волосом с головы до ног. Голос рыкающий, ладони лопатой, глазки маленькие, глубоко посаженные, зорко поглядывают из шерсти. Что и говорить – настоящий лесной житель!

Тут тоже выходила ошибка: хозяин был как раз не из местных, человек пришлый. Может быть, он и родился в лесах, а может быть, и нет. Вот уже несколько лет прошло, как он заявился в эти места; пришел один, пешком, с вещмешком. Ни у кого особо не спрашивая, занял пустовавшую избу на окраине села. Коротко назвался ученым из центра, в подробности не вдавался. Сообщил, что немного лекарь и готов при случае оказать посильную помощь.

Его никто и не пытал: места такие, что разный отчаянный люд здесь шастает постоянно. И, большей частью, пропадает бесследно. Изба ничейная, законные владельцы давно перемерли, как и многие в Зуевке, – единственным крупным производителем остался Ляпа-Растяпа; он-то и вытягивал демографию из своей бабы – иссохшей и мрачной, молчаливой особы.

Водились, правда, в Зуевке и другие дети, но их можно было по пальцам пересчитать. А у Ляпы – дым коромыслом, семеро по лавкам, да еще наберется.

Все село молча ждало скорого исчезновения пришельца. Однако тот не исчез, а каким-то непостижимым образом закрепился, прижился, привился.

После него захаживали в Зуевку и другие исследователи, зачастую у него же и останавливавшиеся, но все они бесследно исчезали после первого же или второго посещения тайги.

Никаких научных исследований – в понимании зуевцев – чужак не проводил, только в лес наведывался регулярно и – что удивительно – неизменно возвращался в добром здравии и полном благополучии! Никто не видел у него не то что научного прибора, но даже чего-нибудь, напоминающего такой прибор. Обыкновенный мужичина, медведь. Тем не менее, он столь же непостижимым образом и очень быстро завоевал неоспоримый авторитет.

Он действительно оказался настоящим лекарем: разбирался в болезнях, знал травы; в редкие минуты откровенности и разговорчивости любил побеседовать на религиозные темы и заворачивал иной раз такое, чего никто из местных не в силах был постичь. Церкви в Зуевке не было; сами же зуевцы были весьма далеки от религии, хотя и веровали – вот только сами не до конца постигали, во что именно.

Нечто подобное в смысле беседы намечалось и нынче, и штоф с самогоном был тому верным признаком.

– С чем пожаловал? – пророкотал Павел Ликтор, нависая над невольно съежившимся Ляпой. – С Полинкой что-то стряслось?

Ляпа съежился еще больше: он еще не успел и слова сказать, а Ликтор его раскусил. Ляпа тяжело вздохнул, и от волнения вздох его неожиданно завершился тонким писком. Устыдившись, Ляпа вконец растерялся.

– На, расслабься.

Ляпа с готовностью принял дрожащей рукой стопарь, выдохнул, привычным движением опрокинул в себя самогон и зажмурился; лицо его страдальчески скривилось. Хозяин сунул ему краюху хлеба с салом:

– Подыши.

Гость схватил хлеб, раздувая ноздри, понюхал, откусил небольшой кусочек, вдумчиво зажевал.

Ликтор тоже выпил; в его лице не возникло никаких изменений. Он бросил в бороду малосольный огурец и звучно захрустел.

– Ну? Я еще раз спрашиваю – с Полинкой неладно?

Ляпа скорбно кивнул. Отрицать бесполезно. Да и к чему? Ведь он сам пришел за советом – не знал только, с чего начать.

– Что с ней? Ушла, небось?

Ляпа взглянул на Ликтора; нескрываемый ужас в его глазах мешался с подозрением:

– Откуда знаешь? Может, видел ее?

Хозяин в ответ покачал головой:

– Нет. Да мне ведь не нужно видеть, я и так знаю.

Самогон чудодейственным током растекся по жилам Ляпы, и его напряжение немного спало; он осмелел, расправил плечи.

– Чудной ты человек, Павел. Что ты знаешь? Откуда? Ты здесь всего несколько лет и с Полинкой едва ли двумя словами перекинулся, а все о ней знаешь… Читаешь в душе, будто в книге…

Ликтор усмехнулся, пренебрежительно махнул рукой:

– У каждого свой дар. Тебе вот Господь дал умение детей строгать, а мне – другое… Мне твое – без надобности, да и тебе мое – ни к чему.

– Что же это за другое такое? Особое зрение какое-то?

Ликтор погрозил Ляпе пальцем:

– Слово изреченное есть ложь. Слово изреченное не принадлежит изрекшему, оно само по себе. Буду болтать – не будет и дара. Господь прогневается, лишит. Давай по второй.

Он заново наполнил стопари, и Ляпа выпил еще. Круглое лицо его разрумянилось, глаза затянуло чуть видимой пленкой.

Он оставил попытки разобраться в способностях Ликтора. Пришел за помощью – так надобно излагать суть дела, а не лезть предполагаемому благодетелю в душу.

– Кажись, на Полинке сглаз, – сумрачно сообщил Ляпа.

– Знаю и про то, – кивнул хозяин, похрустывая огурцом. Взял себе огурец и Ляпа.

– Малой она еще совсем была, – продолжил рассказ Ляпа. – Пришлый человек проходил мимо, когда игралась. Никто его не видел – ни прежде, ни после. Прошел – и будто не было его. Поглядел на Полинку так косо, быстро, словно отметил – и началось. Почти сразу странная сделалась. И до сих пор она у меня не в себе. Люди шепчутся, что ведьма.

– Ну?! Так уж сразу и ведьма? Это постараться надо, чтобы тебя ведьмой сочли. Особенные заслуги требуются, дела…

Ляпа согласно кивнул:

– А ты будто и не слыхивал! Вон, вчера пролежала весь день на печи, ни слова от нее не добились, а к вечеру слезла и вышла; ну, мы думали, что до ветру. Пять минут ждем, десять, потом отвлеклись – хозяйство-то приличное, да ребятня. Потом смотрим – уж два часа прошло, а Полинки все нет. Ну, тут нам все ясно стало…

– Так она же не в первый раз отлучается, верно?

– Не в первый, правильно говоришь…

– Ну а что же ты раньше молчал, не приходил?! Почему сегодня? Успокойся, вернется она. Всегда возвращалась – объявится и теперь.

Ляпа-Растяпа поерзал на лавке.

– У тебя же дар, – прищурился он. – Как будто не ведаешь, почему…

– Может быть, и ведаю, да только хочу от тебя самого услышать.

– Слово изреченное?

Ликтор кивнул.

– Точно. Скажешь – и легче будет, освободишься. Слово перестанет быть твоим, оно полетит…

– В космос, что ли?

– А хоть бы и в космос. Нам про то знать заказано.

Гость снова тяжело вздохнул.

– Добро, будь по-твоему. Полинка как смоется, так жди беды… Вернется – и сразу же то на птицу мор нападет, то с кем-нибудь хворь приключится. Как будто тот пришлый ей тоже, понимаешь, дар передал… от которого дай Бог уберечься. Агафона-то помнишь?

Ликтор кивнул:

– Как же, помню. Широкой души был человек. Ты наливай сам, не стесняйся. Я пока повременю, мне ясная голова нужна, а тебе наоборот – замутиться неплохо.

Ляпа никогда не отказывался от дармовой выпивки и радостно ухватился за бутыль. Усугубив, стал более словоохотливым.

– Так вот: Агафон прошлым летом-то помер, да?

– Ну, – снова кивнул хозяин.

– Вот тебе и ну. За пару дней до того Полинка шлялась где-то, потом пришла. Агафон давай ее корить: дескать, родителям жилы выматываешь, истаскалась вся, по деревне слухи ползут – и не совестно тебе? Церквы у нас нет, так давай, говорит, я тебя в райцентр свезу, исповедуешься, причастишься. Замуж, мол, тебе давно пора, засиделась в девках. А она как на него посмотрит… Ни слова не сказала и будто обожгла.

– Он что же, сам тебе сказывал?

– Сам. Успел. Говаривал, что его будто ножиком по глазам полоснули. А через два дня ослеп по-настоящему! Видать, перепугался, стал метаться по горнице, а погреб у него открытый был, вот он угодил в него да шею-то и сломил… Редкий был человек, с верой… Таких на селе больше и нет, все помалкивают, на люди не выходят, будто натворили чего… А этот веровал, о причастии говорил. А я-то сам причащался еще мальчонкой, тоже в райцентр возили. Тогда времена были суровые, за веру и схлопотать можно было… Да только батюшка мой не убоялся, поступил по-своему…

Ликтор уселся за стол, побарабанил пальцами по скатерти. Ляпа отметил, что скатерть чистая, ни пятнышка – и как он сам управляется, без бабы?

– Это все домыслы, – сумрачно проговорил Ликтор после непродолжительных раздумий. – Бабьи сплетни…

– Что домыслы-то?

– Да то, о чем ты речь ведешь. Откуда тебе знать, что он ослеп? Что метался? Об этом-то он никак не мог тебе доложить.

Ляпа пожал плечами:

– А что мне еще думать? И люди то же самое подумали. В горнице разгром, посуда побита – конечно, метался, дверь искал, выход… Крышка погреба откинута. И он там внизу, и голова свернута.

– Не знаю, не знаю. Я ведь ученый, – возразил на это Ликтор. – Я во всем пытаюсь найти причинно-следственную связь. Понимаешь меня?

Ляпа помотал головой и взялся за бутыль.

– Какая-такая связь?

Ликтор терпеливо продолжил:

– Про бритву Оккама тоже, конечно, не слыхивал?

Вопрос был риторический, Ляпа не имел ни малейшего представления, о чем толкует его собеседник. Он не знал не только Оккама, но и с бритвой по причине скудной растительности на лице общался редко.

– Был такой Оккам, – объяснил Ликтор. – Он писал, что сущности не следует умножать без необходимости. Это ты понимаешь?

И Ляпа вновь замотал головой, на сей раз активнее. Но слушал охотно, ему было интересно. Он даже на миг позабыл о своих тревогах.

– Хорошо. Чтобы тебе было понятнее: не ищи злого умысла в том, что можно объяснить глупостью. Не примешивай чертей, когда можно найти объяснение попроще.

– Да как же проще? Куда проще-то?! Сглазила, убила…

– Ну да, для вас, местных, проще этого ничего не бывает…

– Так если бы один Агафон! Ведь каждый раз, как вернется… Скажешь, и Савельевну не она?

– С налету не скажу, но усомнюсь для порядка.

– Сомневайся, дело твое. Только Савельевна ее злословить затеяла.

– Старая была твоя Савельевна. Со дня на день могла помереть. Я ходил к ней, на ладан дышала.

Ляпа возмутился:

– На Савельевне пахать можно было! Она бы всех нас пережила… Злая была – это да… натура такая вредная.

– Вот и сгорела от злобы…

– Не сгорела бы, кабы не подпалили…

Ликтор удивленно посмотрел на него:

– Полинка же – дочь тебе! Зачем ты ее в ведьмы записываешь и слышать иного не желаешь?!

– Так если ж ведьма, то как еще? А у Савельевны перед тем еще как раз коза околела…

Повисло молчание.

Ликтор встал и прошелся по горнице.

– Чего же тебе от меня надобно?

– Найди ее! Ты можешь… И не только ее, а узнай, куда она ходит. Чтобы выжечь там все!.. Вот, я заплачу…

Ляпа полез за пазуху, достал вполне респектабельного вида городской бумажник.

– «Все» – это что же?

На сей счет у Ляпы были самые расплывчатые представления. Но он твердо стоял на своем.

– Небось, не одна она там. Какое-нибудь общество…

– Да какое общество?! Все деревенские вроде на месте, а больше вокруг на десятки верст никого нет.

– Мало ли… – туманно ответил Ляпа.

Хозяин хмыкнул:

– Ну а если придется и Полинку твою жечь? Тоже проплатишь?

Гость заморгал глазами.

– Полинку? Жечь?!..

– Так если ж порчу наводит…

Ляпа так и застыл с бумажником в руке. Видно было, что ничего подобного не приходило ему на ум.

– Ты это брось, Павел, – пробормотал он уже заплетающимся языком. – Она ведь не всегда такая была. Крохой она была, вот такой, – он показал ладонью, – отрада и сердцу услада… Ее не жечь, ее лечить надо…

– Я ведь не лекарь все-таки, думай, что городишь.

– Не лекарь, да многим помог.

– Я и не поп, чтобы беса гнать, если в ней бес сидит.

– Ты, главное, разберись, – умоляющим голосом возразил Ляпа. – Коли бес там – найдем попа… За бороду приведу…

– Ну что с тобой делать…

Ляпе показалось, что Ликтор произнес это с каким-то непонятным торжеством, но он отогнал от себя эту мысль. С чего бы Павлу торжествовать? Может быть, ему нравится просто, что к нему обратились, что власть возымел над людьми? Шут его знает…

Впервые за всю беседу Ляпа вдруг пожалел, что обратился к этому, как ни крути, чужаку, пришельцу. Возможно, еще не поздно дать задний ход…

Да, идея насчет сожжения Полинки-ведьмы нисколько не вдохновила родителя.

Он схватился за бутыль, быстро наполнил стопари в надежде, что владелец бутыли сделается покладистее.

– Знаешь, что? – заявил он отважно. – Бог с ней, с этой историей. Давай забудем. Я тебя ни о чем не просил. Вернется она, никуда не денется. А я присмотрю за ней, и если снова что неладное замечу – сразу ее в райцентр. Там и больница, и церковь…

– Э-э, нет, милый друг, – отозвался Ликтор. – Неладное, говоришь? А ну как это неладное меня самого коснется? Это теперь не только твое дело. Не боись, никто твою Полинку жечь не будет. Что у меня, понимания нет? Ступай домой и жди новостей. Я соберу кое-что и отправлюсь. Я и без тебя собирался в поход – я же не просто так здесь живу, я науку делаю.

Слово «наука» немного успокоило Ляпу.

В его представлении от науки еще никому не было худо. Правда, о расщеплении атома и карательной психиатрии, к примеру, он ничего не знал.

Самогон придал ему смелости, и он решил копнуть поглубже – сделать то, чего прежде никто не делал.

– Мы люди серые, – изрек он смиренно. – Наук не знаем совсем.

Ликтор усмехнулся:

– Ой ли? Может, и в школу не ходил?

– Ходил, конечно… Только когда это было! Все выветрилось давно… Ты у нас уже который год обитаешь – может, расскажешь чего? Или покажешь? Ну, я не знаю, – смешался Ляпа. – Намерил, может, чего каким-нибудь прибором. Давеча вот снова одна хреновина прилетала. Видели ее многие…

– НЛО, что ли?

– А кто ж его знает. По-вашему, по-научному, – оно самое.

– Давеча не видал, – заинтересованно сказал Ликтор. – Чем кончилось?

Ляпа-Растяпа довольно равнодушно пожал плечами.

– Да ничем… Все как обычно. Повисел в небесах вроде как треугольник, светился весь. Потом вот такой зигзаг сделал, – он начертил пальцем в воздухе острый угол, – сделал и только его и видели. А на лугу с утра трава примята. Кольцом, как всегда, не треугольником. И пахло, как после грозы.

– Шалят, – пробормотал Ликтор, думая о чем-то своем. – Игрища у них.

– Так покажешь?

– А? – очнулся тот. – Показать тебе? Ты же все равно не разберешься. Съезди в цирк, если зрелищ хочется.

– Ну хоть взгляну одним глазом…

– Ладно, изволь. Любопытство кошку сгубило, учти.

Ликтор скрылся в соседней комнате, вернулся через минуту с гнутым железным прутом.

– Вот тебе прибор, любуйся.

Ляпа разочарованно покосился на прут.

– Это что такое? Лоза?

– Лоза, угадал.

Ликтор зажал прут в огромной ладони, вытянул руку и замер. Прут торчал, нацеленный в Ляпу, как пистолет.

– Видишь, не шелохнется. Чисто у меня. А если выйти за околицу…

Ляпа пренебрежительно махнул рукой:

– Дразниться изволишь… Лозу мы все видели, и не раз. Да у меня у самого такая где-то лежит. По молодости баловался. Все клады искал или эти хотя бы… ну, ископаемые. За околицу выйдешь, так она завертится, а в лес углубишься, так вообще как юла. Затеешь копать, до ночи провозишься – ничего нет.

Хозяин покачал головой:

– Дурной вы народ. Откуда здесь клады, подумай сам?!

– Мало ли… В сотне верст к северу – золотой прииск, а еще подальше – каторжники. Беглые могли песочку намыть да закопать… Ты бы мне что поновее показал, чего мы не знаем.

Ликтор почесал в затылке.

– Поновее, говоришь? Ладно, будет тебе поновее.

Он снова вышел и быстро вернулся с железным ящиком, на торце у которого был вырезан круглый застекленный экран. Поставил на лавку. Ляпа присел на корточки, чтобы лучше видеть, приоткрыл рот, замер. Ликтор щелкнул тумблером, аппарат тихо завыл. По экрану побежали зеленые змеи.

Ляпа взирал на прибор с благоговением.

– Как он у тебя работает, на батарейках? Электричества-то нет.

– На них, да. Генераторы-аккумуляторы – разбираешься?

– Да откуда… Только слова слышал.

– Ну вот и любуйся тогда.

Ляпа зачарованно следил за змеями, и Ликтор сделал вывод, что в школе Ляпа, пожалуй, все-таки не учился. Во всяком случае, не усидел там до восьмого класса. Хотя сколько ему лет? Под пятьдесят? В его годы, возможно, в школах такого не было.

В общем, черт его знает, неважно.

Ляпа наблюдал за змеями минут десять, позабыв о самогонке. Ликтор подкручивал колесико, и змеи взвивались горбами; потом они вытягивались в дрожащие струны, потом по ним вновь пробегала легкая зыбь.

– Ты с этим Полинку пойдешь искать? – тревожно осведомился Ляпа.

– В том числе. Может быть. А может быть, и нет. Еще кое-что возьму. Но тебе смотреть нет смысла, все равно не поймешь.

– А что эта штуковина с ней сделает? Не покалечит?

– Чудак-человек – тебя же не покалечила. Покажет только, где она шарится.

Ляпа, крякнув, распрямился, не отводя уважительного взгляда от прибора.

– Ну, коли так…

– Ступай давай, – велел ему Ликтор. – На вот, прими – на посошок. Пить ты мастер, однако… Теперь ступай; я собираться буду, раз ты озадачил.

Ляпа вспомнил о бумажнике, спохватился, вторично полез за пазуху.

Павел остановил его:

– Оставь, ни к чему. В лесу какие расходы?

– Но как же…

– Оставь, я сказал.

Ликтор умел сказать так, что речи его начисто отбивали охоту спорить и возражать. И что греха таить – Ляпа убрал бумажник не без облегчения.

– Ну, я пошел тогда…

– Иди-иди.

– Когда тебя ждать обратно?

Ликтор закатил глаза:

– Бессмысленный ты человек. Кто ж это знает? Может, к вечеру, а может – через неделю. Полинка-то твоя по сколько дней пропадает?

– Всяко случалось. Но больше пяти суток вроде не бывало.

– Ну вот. Может, она еще вперед меня возвратится.

– Твои слова, да Богу в уши…

– Иди, говорю! – Ликтор чуть повысил голос.

Сам от себя такого не ожидая, Ляпа поклонился ему в пояс и, пятясь, вышел вон, едва не навернувшись на пороге.

Ликтор усмехнулся, когда гостя не стало.

Выключил осциллограф, снял его с лавки, отнес на место, укрыл рогожей.

Деревенщина дурная. С осциллографом на бесов? Это может явиться новым словом в теории и практике экзорцизма. Даже хочется с кем-нибудь поделиться, да жаль, что не с кем. Можно отослать донесение в отделение Инквизиции, но там юмор не приветствуется. Там ждут совсем других вестей, в которых не должно быть ничего развлекательного.

Пора им что-нибудь подбросить.

Ляпина Полинка – подходящая кость, они успокоятся, а то, не ровен час, пожалуют с инспекцией – озабоченные запутанностью и малой значимостью донесений.

Собирая рюкзак, Ликтор задумался. Осциллограф пускай отдыхает, это для Ляпы – но, в самом деле, что ж ему еще взять с собой? И как действовать в данном конкретном случае? Он еще не решил. Будь сейчас полнолуние, вопросы отпали бы сами собой, но до полной луны еще дни и дни, так что…

Истреблять Полинку, вероятно, не следует. А впрочем – как получится.

Он, пожалуй, не возьмет с собой ничего, кроме пайка, да и тот не так уж нужен – любой маломальски опытный человек всегда разыщет в лесу, чем прокормиться. Для него же это и вовсе не было проблемой. Эх, и сколько ж там живности разной шатается!

Ликтор твердо решил обойтись без оружия.

Солнце стояло в зените, пора было выходить. Ляпа, дурень, напился с утра пораньше; вот так работничек, прости Господи, а еще ведь семьянин… На самого Ликтора выпитый самогон не оказал никакого действия.

Он спустился в подпол, зажег свет. Генератор работал исправно.

Из тайника, сооруженного в стенке, Ликтор достал наглухо закупоренный пузырек с прозрачной жидкостью, шприц, жгут, спиртовую салфетку. В пузырьке еще было много, основной тайник можно было не трогать. Закатал рукав, перехватил жгутом плечо, поработал кулаком.

Почти не глядя, он привычным движением продвинул иголку в вену и ввел пять кубиков раствора. Постоял с закрытыми глазами, прислушиваясь к ощущениям. Открыл глаза. Все вокруг представилось ему в красноватых тонах.

Как обычно. Теперь можно было – даже нужно – как можно скорее покинуть село.

Глава 3

Проводник

Пантелеймон не смог удержаться от вздоха облегчения, когда вертолет благополучно приземлился на лугу, в километре от хутора, который на карте был обозначен как деревня Бирюзово.

На всякий случай он уточнил у пилота название, и тот ответил, что так оно и есть.

Сколько же по стране этих «бирюзовок» и «зуевок»?

Иногда протодьякону казалось, что в незапамятные времена всего сотня-другая энтузиастов отправилась гулять по Руси и крестить населенные пункты, беззаботно и незатейливо нарекая их собственными именами.

– Там всего одна улица, – сказал вертолетчик. – Она и главная, и второстепенная. Пятая изба слева, в ней живет некто Ступников, он же просто Ступа.

Ступа и есть ваш проводник. Как-нибудь договоритесь.

– Он точно не в курсе?

Пилот пожал плечами:

– Во всяком случае, я с ним на запретные темы не беседовал. Не должен быть в курсе. Здешний люд вообще не отличается любопытством, потому что так спокойнее. Слишком много происходит непонятного – пусть не здесь, подальше. Ступе важнее, чтобы вы с ним душевно расплатились.

– Душевно – это как понимать?

– Так и понимайте. Поторгуйтесь для порядка, но не обижайте. Уступите.

– У меня фонды так себе…

– Ничего, вполне достаточно. Я уверен. Здесь не столица, цены разумные. Да и кто знает…

Пилот резко замолчал.

– Ну, продолжайте, – предложил ему Челобитных. – Что вы хотели сказать? Что деньги мне больше могут и не понадобиться?

Тот вытряхнул из пачки сигарету, закурил. Поразмыслил, прежде чем ответить.

– Думаете, вы первый уфолог, рвущийся в Зуевку?

Протодьякон поморщился, отгоняя от себя клубы дыма. Он терпеть не мог табака, да и пил редко.

– Думаю, что нет.

Слово «уфолог» пилот произнес необычно, словно заключал его в кавычки. Челобитных пристально посмотрел на него, безответного:

– Или… вы хотите сказать, что остальные уфологи были такими же уфологами, как я?

Пилот закатил глаза:

– Я этого не говорил.

– Но подразумевали? Вы же знаете, кто я; выходит, я – не первый? Здесь были до меня и другие ликвидаторы?

– Я не знал, что вы ликвидатор, – отозвался тот. – И не хочу знать, вы совершенно напрасно передо мной раскрываетесь. Я знал только, что вы из Службы. Что ж – признание очевидного мне вряд ли чем-то грозит: да, вы не первый. Ваши люди наведывались сюда неоднократно.

Эта новость неприятно удивила протодьякона. Почему в Инквизиции ему не сказали об этом ни слова?

– И что с ними стало? – не удержался Пантелеймон.

На сей раз воздушный извозчик ответил охотно и быстро:

– А кто же их знает? Растворились, будто и не было их никогда.

Казалось, что этот прискорбный факт его чем-то радует. Или, вернее, не сам факт растворения, а другой – уверенность в том, что Пантелеймона поджидают и другие открытия и факты, о которых его даже не потрудились уведомить начальники-командиры. Вероятно, пилот давно уже точил зуб на руководство – не то не доплатили ему, не то отказались повысить. В самом деле – почему он торчит в такой дыре?

Протодьякон ощутил внезапную неприязнь к этому язвительному субъекту.

– Мне пора, – сухо сказал он. – Хорошей погоды и мягкой посадки.

Пилот хохотнул:

– Благословите тогда на прощание, батюшка…

Челобитных мотнул головой:

– Статус не позволяет. Не батюшка я…

Он нацепил рюкзак и, не оглядываясь, зашагал через луг. Он слышал, как взревел двигатель, и придержал шляпу, которую едва не сорвало порывами ветра, но так и не обернулся.

Трава была высока, солнце изрядно припекало. Вокруг протодьякона вились тучи насекомых – большей частью ему незнакомых, но, несомненно, лютых и голодных. Он отмахивался, не желая до поры надевать накомарник. Если он спасует здесь, на лугу, то каково ему будет в лесу, во власти таежного гнуса?

Почему-то именно гнус возбуждал в нем наибольшую озабоченность, словно и не существовало в природе никаких аномалий и тайн, могущих оказаться куда страшнее.

Перспектива обманчива; Пантелеймону мерещилось, что до Бирюзова рукой подать, однако он шел и шел, а деревня как будто и не приближалась. Впору было заподозрить, что колдовство уже началось, и луг проклят, а до людей не дойти никогда. И пес паршивый, вертолетчик об этом, разумеется, знал, потому и радовался. Ослепло начальство, что ли? Гребут в помощники неизвестно кого, всякую сволочь…

Под самозабвенный стрекот цикад он ускорил шаг. И деревня вдруг выросла перед ним, словно раскаиваясь в длительной удаленности. Словно она раздумывала, подпускать к себе чужака или сохранять благоразумную дистанцию, и наконец решила, что от нее не убудет.

Насекомых стало чуть меньше, когда Челобитных ступил на главную и единственную улицу деревеньки. Очень скоро выяснилось: то, что по логике должно было находиться слева, в сознании пилота перевернулось и оказалось справа. Бог его знает, откуда он смотрел и что имел в виду.

Короче говоря, в пятой избе слева – а Челобитных зашел в деревню именно слева – никакого Ступы не было, жила там жилистая старуха, копавшаяся в огороде.

– Не оттуда зашел, – лаконично сообщила она Пантелеймону, с трудом выпрямляясь и вытирая руки о подол. И махнула, направляя пришельца подальше от себя, на другой конец селения.

– Премного благодарен, – поклонился протодьякон.

Старуха не ответила и вернулась к своему занятию.

Челобитных пошел по улице, искоса поглядывая на одинаковые, землистого цвета избы. Больше он никого не повстречал; деревня словно вымерла, и даже собаки молчали. В пятой избе по правой стороне, казалось, тоже давным-давно никто не жил – она вся покосилась, плетень повален.

«Да, не балуют Ступу, – подумал Пантелеймон. – Куда он деньги-то девает? Пьет горькую, ясное дело».

Его подозрения полностью подтвердились, когда он позвал со двора хозяев и ему никто не ответил. С тем же результатом протодьякон постучал в дверь. Когда он, толкнув ее, вошел в горницу, то обнаружил, что там царило вопиющее запустение. Рядом с почерневшим от времени и грязи столом с объедками вместо лавки стояла вполне городская пружинная кровать.

На голом матраце, в грязной одежде и обуви храпел долговязый мужик с прыщавой физиономией – заросший и небритый. Запах в горнице висел такой, что у Челобитных перехватило дыхание.

Не спрашиваясь, он быстро прошел к окну, распахнул его. Затем поискал глазами, нашел бутыль с отравой, которая свалила предполагаемого проводника, налил полстакана и остановился, выбирая оптимальный способ воздействия.

Физический способ, конечно. Но для порядка он позвал:

– Сударь, проснитесь! Господин Ступников!

«Господин» не отреагировал и продолжал храпеть, как ни в чем не бывало. Тогда протодьякон вылил на него ковш воды, стремительно присел на кровать и принялся быстро растирать хозяину уши.

Тот гневно замычал, задвигал руками и ногами. С неожиданной ловкостью и быстротой сел, изучая Пантелеймона мутным взором.

Тот подал ему стакан и таким образом мгновенно наладил контакт и взаимопонимание.

Гадость исчезла в глотке верзилы – можно было забояться, что вот сейчас она его и добьет окончательно.

Но ничего такого не случилось. Напротив, в бесцветных глазах Ступы заиграло некое подобие разумной жизни.

– Чего надобно? – хрипло спросил пропойца. – Плесни-ка еще.

– Будет покамест, – отозвался Челобитных. – Ступников – ты будешь? – Он отбросил неуместных в данной беседе «сударя» и «господина».

– Ну, – кивнул тот нетерпеливо, поглядывая на штоф.

– Чудесно, – сказал Пантелеймон. – Или не чудесно, пока не знаю. Есть повод усомниться. Я ведь к тебе из столицы, мил человек.

Это не было правдой, но протодьякон решил повысить свой статус в глазах провинциала.

На Ступу это известие не произвело, однако, никакого впечатления.

– Так и знал, – пробормотал он.

– Что ты знал?

– Много вашего брата ездит…

– Ну и что скажешь мне, чем порадуешь? Свезешь, куда попрошу?

– Смотря куда попросишь…

– Да ты идти-то в состоянии?

– Я-то?

Ступа презрительно посмотрел на протодьякона и легко спрыгнул с кровати, прошелся гоголем взад и вперед.

Встал на носки, на пятки – будто на медосмотре. Изготовился дыхнуть, но протодьякон вовремя отпрянул и прикрылся локтем.

– Верю, верю!

– Ты не смотри, что я выпимши. И не суди. Не судите, да не судимы…

– … будете, – докончил протодьякон. – С этим все ясно. Мне надобно в Зуевку.

Он умышленно назвал конечный пункт путешествия – вдруг повезет? Вдруг этот субъект с похмелья забудет о былых страхах и решит, что ему море по колено? Может, и впрямь налить ему еще по-быстрому, чтобы мозги замутить?

Проводник, однако, был не настолько пьян и не до того деградировал с похмелья, чтобы его можно было взять просто, с налета, голыми руками.

– Исключено, – твердо вымолвил Ступа, и это прозвучало настолько необычно, на городской просвещенный манер, что протодьякон даже опешил.

Он только и мог тупо спросить:

– Почему?

– Проклятое место, дьявольское… – Ступа был предельно откровенен. Пантелеймон даже заподозрил его в осведомленности насчет истинной деятельности пришельца. Иначе к чему изъясняться мистическими категориями? Впрочем, это наверняка лишь оборот речи. – … Бывал там однажды, по молодости, так неделю по лесу плутал, чуть не сдох. Кружило меня, и худо стало… С тех пор – ни ногой. Туда много пришлых ушло, и ни один не вернулся.

– А тамошние, местные? Бывают здесь?

– Может, и бывают, да я не встречал. Короче: в Зуевку не повезу. Добирайся, как хочешь.

– Ну, а ближе?

– Ближе – это как? – подозрительно спросил Ступа.

Челобитных вздохнул и назвал Крошкино – место, куда изначально и намеревался попасть.

Верзила внимательно посмотрел на него. Протодьякон перехватил этот взгляд, впитал его и с немалым удивлением признал, что хмель непостижимым образом полностью выветрился из головы проводника. На него смотрел абсолютно трезвый и подозрительный человек.

Оба помолчали. Ступников отвел глаза и взялся за стакан. Пантелеймон ему не препятствовал.

– Дальше ты скажешь, что ученый, – изрек, практически утверждая, Ступа.

– Почему же не сказать, когда оно так и есть, – пожал плечами протодьякон.

– Ну, ясное дело! Я другого и не ждал. Я только «ученых» и переправляю. И всех – только в одном направлении, обратно еще никто не попросился. Как думаешь, почему? Неужто осели у нас, корни пустили, детишек нарожали?

– Это я уже слышал, и не раз, – терпеливо сказал протодьякон. – Наука требует жертв. Для вас же, местных, стараемся. Определив яд, можно найти противоядие.

– И это я слышал. За тарелочками охотишься?

– Как повезет. Нарисуется тарелочка – займемся тарелочкой.

– А если черт нарисуется?

«Что он все черта-то поминает? – подумал Пантелеймон. – Шила в мешке не утаишь, так? Или впрямь знает что-то?»

– Понадобится, и чертом займемся, – сказал он уклончиво.

– Ну-ну… Тысчонку попрошу с вас.

«Однако он неприхотлив», – внутренне поразился Челобитных, но вида не подал. С напускной неохотой он вынул тысячерублевую купюру, показал Ступе. Тот посмотрел на протодьякона, как на помешанного.

– Не рублей, мил человек, – голос его сделался ласковым и сострадательным.

Теперь Пантелеймон поразился по-настоящему, и на сей раз – неприятно. Однако! Его явно ввели в заблуждение в отношении аппетитов таежных жителей.

– А не треснешь, Ступа? – спросил он тихо.

Вместо ответа проводник вытянулся на своем лежаке и прикрыл глаза.

– Пятьсот, – предложил Пантелеймон.

– Не на базаре, – сонно откликнулся Ступа.

– Шестьсот.

Проводник не ответил.

Глядя на его застывшее лицо, Челобитных понял, что торговаться бесполезно. Во сколько, хотелось бы знать, обойдется лошадь у крошкинцев? Впрочем – какое ему дело? Деньги-то не его. Другое дело, что при таких расценках их может не хватить…

– Ладно, будь по-твоему, – сказал протодьякон. – В рублях по курсу сойдет?

– По продажному, – уточнил Ступа, уничтожая иллюзию крепкого сна.

– Откуда тебе его знать-то, продажный курс? – осведомился Пантелеймон, отсчитывая деньги. – У вас тут даже обменника нет.

– Слухом земля полнится.

– Половину сейчас, вторую – на месте, – твердо постановил протодьякон. – Давай, держи, пока дают.

Ступа резко сел и уставился на купюры. Некоторое время он что-то соображал, прикидывал, пока не принял решение в пользу гостя.

– По рукам. – Он протянул протодьякону грязную, мозолистую ладонь. Тот вяло и с некоторой брезгливостью пожал ее.

– Ну, пошли, – пригласил Ступа, сгребая деньги и пряча их в карман.

– Что – прямо сейчас? Так вот сразу?

– А чего волынить? – усмехнулся проводник. Он скинул башмаки, роняя попутно комки засохшей грязи, пересек комнату, влез в огромные болотные сапоги. – Обувка-то подходящая у тебя имеется, господин ученый?

Пантелеймон кивнул на свои ботинки с высокой шнуровкой.

– Полагаю, что эти сойдут.

Ступа покачал головой:

– Дело хозяйское. Только речка у нас резвая, непослушная. Запросто можно и навернуться, уже доводилось.

– Переживу. У тебя, небось, и прокат обуви налажен? Я не миллионер, братец. Уфологи на что живут? На благотворительные взносы…

Проводник засмеялся:

– Прижимистый вы народ, ученые!

– Так мы даже не на бюджете, у нас как бы самодеятельность… Все на голом энтузиазме, своими кровными расплачиваемся. Нас Академия наук не содержит – а хоть бы и содержала, она сама нищая…

– Да это понятно. Я что хочу сказать – напрасно жмешься. Деньги тебе, скорее всего, больше не понадобятся.

– Не каркай, – поморщился протодьякон. – Не твоего ума это дело. Лошадь мне что, за красивые глаза одолжат?

– Нет. – Ступа в очередной раз усмехнулся и надел брезентовую куртку. – Лошадь тебе в Крошкино вообще никто не одолжит – ни за деньги, ни за красивые глаза.

– Ну, продадут, – уже почти безнадежно сказал протодьякон.

– И не надейся, не продадут.

– Куркули, – раздраженно пробормотал Пантелеймон. Любовь к крестьянству выветривалась из него с поразительной скоростью.

– Да не куркули, а просто нет там давно лошадей.

– Куда же они подевались?

– Кто их знает. Я ведь неспроста запросил с тебя эту тыщу. Скоро не будет разницы – что Зуевка, что Крошкино… А потом и до нашего Бирюзова дело дойдет. Наверное, в последний раз туда еду. Жизнь дороже…

– Какое дело-то? Объясни, а то все загадками про чертей да проклятия.

– Ты сам знаешь, – уверенно ответил Ступа.

Он произнес это так, что возражать ему не хотелось и не имело смысла. Пантелеймон сдался.

– Хочешь сказать, что уже докатилось и до Крошкино?

– Ага, – Ступа распахнул дверь и замер на пороге. – Похоже на то… Пошли, а то до ночи не управимся.

– А так, что, управимся?! Я слышал – по реке туда целый день…

– Чуток поменьше.

Проводник направился к скособоченному сараю, и Пантелеймон послушно потащился за ним, не желая стоять во дворе без дела. Он должен видеть все своими глазами, каждую мелочь.

В сарае царили разгром и запустение. Любопытно, на что именно этот фрукт потратит деньги? Ведь не на самогонку же, он сам ее гонит – в темноте Челобитных приметил аппарат. Впрочем, это его не касается.

В сарае пробыли недолго, Ступа зарулил туда за веслами.

– Помочь?

– Отдыхай, ученый. – Ступа легко, словно перышки, уложил весла на плечо.

Пантелеймон пожал плечами – как угодно.

– Что ж ты – обратно ночью поплывешь?

– Лучше ночью по речке, чем в Крошкино на сеновале.

Больше протодьякон его ни о чем не спрашивал, видя, что Ступа предпочитает туманно намекать на разного рода жуткие последствия, при этом ни слова не говоря о причинах. Ладно, он сам разберется – на то и послан.

Беседа себя исчерпала. В молчании они двинулись назад по главной улице – тем же путем, каким протодьякон недавно пришел к проводнику. Ничто не изменилось, Бирюзово казалось вымершим или покинутым. Челобитных старательно раздувал ноздри, пытаясь что-нибудь обнаружить в местной атмосфере, какую-нибудь необычную примесь.

Называясь ученым, он не так уж грешил против истины. Да, он хранитель веры, ликвидатор, но, прежде чем думать о потустороннем, необходимо полностью исключить явления вполне материальные. Загвоздка в том, что он до сих пор не знает самой сути этих явлений. Ему приходится довольствоваться одним лишь сообщением Виссариона о подозрительном Павле Ликторе, который якобы вервольф. Пусть так, пусть даже вервольф – один-единственный оборотень, в существование которого верилось не без труда, все равно не смог бы навести ужас на целую область. Здесь явно кроется что-то еще.

…Вскоре они покинули деревню, свернули направо, где начинался подлесок. Вокруг Пантелеймона вновь закружила туча насекомых, почувствовав свежатину, – непривычного к укусам, изнеженного горожанина. Он шествовал в облаке и невольно завидовал проспиртованному Ступе, которого эти твари почти не беспокоили.

В конце концов, протодьякон, не выдержав, остановился, распустил узел на рюкзаке и извлек накомарник. Ступа, обнаруживший, что шагает один, тоже замедлил ход, оглянулся и снисходительно хмыкнул.

– Уже?

– Что – уже? – мрачно осведомился Пантелеймон.

– Уже прячешься, – с нездоровым удовольствием констатировал проводник. – А хотел до Зуевки переть лесом; да здесь же по сравнению с теми местами – ерунда, курорт. Вот там тебе туго придется, и накомарник не спасет. Знаешь, какие комарики там летают? Вертолеты, иначе не назовешь!

– Умеешь ты настроение поднять, – сказал протодьякон. Впрочем, что бы ни говорил Ступа, а в накомарнике идти легче. – Далеко еще до твоей речки?

– Да вот же она, – Ступа указал узловатым пальцем в сырой и сумрачный ельник.

Пантелеймон, ничего не увидев, уточнять не стал. Они вошли в ельник, который внезапно кончился обрывом. Протодьякон заглянул вниз и увидел сверкающую, бегущую ленту реки. У берега мерно покачивалось старое корыто, которое назвать лодкой можно было с большими оговорками.

– Тут шею сломишь!

– А ты не ломай…

И тут Ступа в очередной раз удивил Пантелеймона. Запойный пьяница спустился к воде так ловко, что протодьякону пришлось призвать на помощь всю свою профессиональную сноровку, чтобы повторить этот подвиг.

Вышло, впрочем, не хуже, чем у того, и проводник впервые посмотрел на Пантелеймона с толикой уважительного одобрения.

– Ты – не ученый, – покачал он головой.

– Меньше болтай, – велел ему Челобитных и, не спрашиваясь, полез в лодку.

– Мне без разницы. Я ведь и таких, как ты, возил – вот я о чем толкую. Сгинули они как миленькие. Что ученый, что кто-то еще, непонятный, – конец всяко один…

Глава 4

Хоровод

Свое прозвище Ляпа-Растяпа получил заслуженно: руки у него росли не оттуда, откуда положено, и не везло ему постоянно, и весь он был темный-нескладный. Но все же мужик, а мужиков в Зуевке было не особенно много, все больше старухи, которые со дня на день ожидали конца света, ибо знамений уже стало не перечесть.

И все считали, что бабе его, Андронихе, крупно повезло – сам Ляпа тоже так думал и усердно занимался единственным, что давалось ему без труда: детопроизводством. Андрониха, правда, придерживалась несколько иного мнения, но помалкивала и не роптала на судьбу.

Ее супруг, хотя и хозяйственный от природы, не был способен ни к какому ремеслу. Он еще мог кое-как наколоть дров, но вот, например, починить коптившую печку уже был не в состоянии. Жили они натуральным хозяйством, огородничеством – что вырастет, то и ели. Держали мелкую живность, да только ее истребили какие-то ночные дьяволы, к набегам которых здесь давно привыкли, – спасибо, что не тронули детей.

Время от времени Ляпа отправлялся на охоту. Далеко в лес не заходил, опасаясь каверз нечистой силы. Иногда ему удавалось подбить тетерева, а то и кабанчика; в такие дни в семье начинался праздник, плавно переходивший в неуемное пиршество, после чего Ляпа по несколько дней болел. В такие дни он лежал на печи, изнемогая от похмелья, а его Андрониха сноровисто прятала хмельное, заставляя мужа лечиться рассолом. Ляпа не сопротивлялся, зная крутой нрав своей ненаглядной и единственной, – от нее вполне можно было заработать по хребту!

…Видя, что муж снаряжается для отстрела мясной живности и выбрал не дробь, а картечь, Андрониха тяжко вздохнула.

– Чего тебе неймется? – спросила она безнадежно. – Чего не хватает-то? Опять глаза зальешь… Скоро смеркаться начнет, куда тебя вообще несет, на ночь глядя?

Ляпа, не прерывая сборов, промычал что-то неопределенно-строптивое.

Андрониха заметалась по избе, умышленно гремя утварью. Шум, производимый ею, сливался с разноголосицей ребятни, и это была сущая преисподняя.

Муж ее тем временем спокойно переломил ружье, заглянул в стволы.

Жена не выдержала:

– Я тебе говорю или стенке? – взвилась она.

Ляпа угрюмо посмотрел на нее, пожевал губами.

– Слушай сюда… – Он допустил совсем не таежный речевой оборот. – Я нынче ходил к Косматому. Сечешь, по какому вопросу?

Андрониха села:

– Час от часу не легче, – проговорила она. – Какие у тебя могут быть с ним дела, с дьяволом этим?

– Сама подумай, какие. Или у нас все тихо и ладно?

– Ничего ладного, – откликнулась жена и вдруг замолчала, осененная догадкой. – Ты что?! – спросила она громким шепотом. – Ума совсем лишился? Неужто насчет…

Она не договорила. Ляпа кивнул и щелкнул ружьем:

– Верно мыслишь. Насчет.

Та схватилась за сердце:

– Сор из избы! А если он над ней что учинит – тогда чего?

Муж проявил неожиданную твердость:

– Сор этот давно всем глаза намозолил, нашла секрет… Про то, чтоб учинить, – речь и вовсе не шла. Он ее просто поискать взялся. А отблагодарить все равно надобно, кабанчиком хорошо бы. Пойду, авось повезет.

– «Речь не шла»! Да он тебя и не спросит!

– Обещался не трогать.

– «Обещался»! – передразнила его жена. Она снова перешла на яростный шепот: – Почем ты знаешь, какая на ней порча? Может, она змеей оборачивается, если не хуже. Всегда возвращалась – и нынче вернется! По мне хоть змея, хоть ведьма – а все родная кровь! Или она тебе – чужая?

Ляпа треснул кулаком по столу, лицо его исказилось. Это был невиданный доселе жест, и Андрониха враз умолкла, вытаращив глаза.

– Чутье у меня! – прошипел Ляпа. – У меня душа не на месте! Я словно знаю, что на сей раз миром не обойдется!

Он вышел из избы, не оглядываясь, и грохнул дверью. Позади на миг установилась тишина, а потом шум и гам возобновились.

Сердце бешено стучало в ляпиной груди, ибо он сам не ожидал от себя такой прыти. Он даже вырос в собственных глазах и, не откладывая, постановил, что и впредь не позволит больше Андронихе безгранично и единолично властвовать над ним.

«Рассол, – бормотал он совершенно некстати. – Я тебе покажу рассол…»

Чтобы отвлечься от мрачных предчувствий, Ляпа припоминал все женины прегрешения – как мнимые, так и подлинные.

Он зашагал по дороге, держа курс на березовую рощу. На ходу приложил ладонь козырьком ко лбу, прищурился на солнце, уже давно покинувшее зенит. Жена, конечно, права, для охоты поздновато. Ляпа нехотя признался себе, что охота – не единственная цель, ради которой он снялся с печи и потащился в лес.

Жена права и в том, что Ликтор – фигура малопонятная и непредсказуемая. В самом деле – никто не знает, в каком виде или состоянии он застанет Полинку, если найдет. И какие шаги предпримет, если та вдруг чем-то ему не понравится или, не приведи Господь, покажется опасной для здоровья и жизни.

Покажется или окажется.

Ляпа допускал всякое. Для него что пришельцы, что черти – все были мазаны одним мирром. И в Ликторе он вовсе не был уверен: когда беседовал с Ликтором – верил Ликтору, когда с женой – верил жене. Переубедить его было проще простого. Поэтому за гневными и порывистыми действиями Ляпы скрывалась растерянность. Все перепуталось в его голове – и Ликтор, и кабанчик, и Полинка, и нечистая сила.

Он отогнал от себя неприятные мысли об отдельных личностях и принялся размышлять над вещами абстрактными.

Почему нечисть вольготнее чувствует себя по ночам? Он снова тревожно взглянул на солнце, чересчур поспешно – как ему показалось – катившееся к закату. Луна, решил поначалу Ляпа. Все дело в Луне. Но потом он сообразил, что Луна никуда не исчезает и днем, ее просто не видно. Из этого следует, что нечисти мешает Солнце. Так-то оно вроде бы так, но в здешних лесах круглые сутки стоит такая темень, что не пробиться никакому светилу. Разница между днем и ночью не так уж значительна…

Ляпа вошел в березняк и стал углубляться в лес. Роща его не интересовала, он стремился попасть в самую чащу. На Луну тоже грех наговаривать, сейчас она… в первой четверти, что ли? В этих вещах он плохо разбирался. Во всяком случае, ее почти что и нет. Тогда остается…

Справа что-то завыло и как будто залязгало железом. Ляпа не потрудился повернуть голову, к таким вещам он давно привык. Бог его знает, что там. Лучше не соваться – вот это он знал наверняка.

Но сунуться на сей раз пришлось – правда, не на лязг и не на вой, а на другое – только несколько позднее, когда он уже миновал не только рощу, но и обширный луг, за которым сразу начиналась почти непроходимая чащоба, где чего только ни росло.

Продираясь сквозь бурелом и держа стволы наготове, Ляпа замедлил ход, привлеченный неким движением, – и снова по правую руку. Он даже не то чтобы увидел это движение-дрожание-шевеление, а каким-то малопонятным образом получил представление о нем и уверился, что оно есть на самом деле.

Таинственного лязга он не испугался, а перед этим ощущением не пойми чего – спасовал.

Ляпа остановился, медленно повернулся, вскинул ружье. Там, справа, запросто мог оказаться и зверь, возможно, съедобный. О том, кто там мог оказаться еще, думать вдруг расхотелось. Между деревьями виднелся просвет, и в нем что-то передвигалось. Сердце у Ляпы ушло в пятки, когда он осознал, что час уже поздний и солнце почти село. Просвет между тем оставался ярким, словно освещенным искусственно; не до конца отдавая себе отчет в своих поступках, Ляпа побрел на это свечение, поминутно спотыкаясь и оступаясь.

В скором времени он добрел до поляны. Выходить на нее не стал – замер, укрывшись за деревом и облизывая внезапно пересохшие губы.

Его взору явился хоровод, образованный девицами, которых он до того нигде не встречал – ни в Зуевке, ни по соседству. Все были одного роста, одетые в простые холщовые рубахи до пят. Волосы распущены, глаза заведены к небу; все держатся за руки и идут ровным шагом – и это хождение происходит в абсолютной тишине.

Ляпа вдруг понял, что девушкам этим не хватает венков.

И песен, конечно, – в противном случае картина была бы лубочной, сейчас же она представлялась жуткой.

Он попытался определить источник света и не смог. Тьма вокруг сгущалась, но поляна оставалась ясной – как днем.

Откуда они взялись, дьявол их забери?

Ляпа протер глаза и чуть не упал: какие там девушки, это никакие не девушки! Перед ним хороводом шли тени без лиц, и рубахи казались намного вещественнее тел. Он тряхнул головой и теперь не удержался от слабого, сдавленного стона. Тени превратились в карликов, которые все так же, не расцепляя рук, гуляли по кругу гусиным шагом.

В следующую минуту карлики обернулись вообще черт знает чем – рогатыми загогулинами, смахивающими на иероглифы, которых Ляпа, естественно, в жизни не видел и даже не знал, что они бывают.

Тишина сохранялась, он слышал лишь собственное хриплое дыхание. Кабанчик был забыт, и даже Ликтор с Полинкой – все улетучилось из его разумения. Ноги сделались ватными, ружье вывалилось из рук и мягко шлепнулось в мох.

Иероглифы слились; по лужайке струилось неровное, слегка подрагивающее кольцо тумана. Трава под ним пригибалась, приминалась и больше не восставала; нарождался круг, как две капли воды похожий на таинственные круги-проплешины, встречающиеся время от времени в кукурузных полях. Кукурузы в Зуевке не знали, но круги находили и в окрестных полях и лугах. И Ляпа был первым, кому привелось увидеть рождение такого круга.

В круги эти селяне вступали, пересекали их без всяких пагубных последствий, однако сегодня у Ляпы не было ни малейшего желания приблизиться и разобраться, что это за кольцо и какими силами оно творит начертание.

Ляпа обнаружил, что усердно крестится. Он, как уже говорилось, никогда не был религиозным человеком, хотя в Бога отчасти веровал – как и во все на свете. Он не помнил, когда в последний раз крестился, – не считая детского опыта посещения церкви. Это было непривычное для него действие, ибо вера в ту или иную сверхъестественную силу оживала в нем только в минуты острой необходимости. А повседневность понуждала к иным заботам, и Ляпа, возясь в огороде, начисто забывал и про Бога, и про черта.

Несмотря на крестные знамения, которыми беспрестанно осенял себя Ляпа, круг танцующих продолжал струиться, как ни в чем не бывало.

Шестым чувством Ляпа знал, что это явление каким-то бесом связано с пропавшей Полинкой. Он вытянул дрожащую руку и быстро, несколько раз перекрестил уже сам круг, но и это не возымело никаких последствий. Одновременно Ляпа ощутил невероятное по силе притяжение – это его звал круг, настойчиво предлагая приблизиться, прикоснуться, поднырнуть и войти в середку…

Раздвигая заросли и совсем не глядя под ноги, Ляпа, словно слепой, двинулся через валежник к поляне.

Круг будто понял, что его зову вняли, и заструился резвее, сгущаясь и наливаясь неведомой силой. Трава под ним уже была окончательно утрамбована. Но стоило Ляпе ступить на поляну, как воздух огласило негромкое, но угрожающее рычание.

Он очнулся и завертел головой, снова пытаясь установить источник – теперь не света, а звука. На этот раз поиски завершились успехом, источник был установлен, однако это ничуть не обрадовало Ляпу.

По другую сторону круга, чуть правее, стоял волк, похоже, только что вышедший из леса.

Ляпе приходилось встречать и даже отстреливать волков, притом удачно; он сразу уразумел, что волк не простой. В чем заключалась странность, он понял не сразу, а когда постиг, у него едва не подкосились ноги. Во-первых, волк вел себя не так, как ведут животные: и поза его, и взгляд, и даже рык выдавали разумность. Во-вторых, и это было главное, у зверя был человеческий рот!

Да, точно: вытянутая морда, вполне волчья, заканчивалась горизонтальной прорезью с пухлыми губами. Верхняя губа подрагивала, приподнималась, обнажая обезьяньи клыки. Это выглядело настолько дико, что поначалу не воспринималось целиком и лишь намекало на некое ужасающее несоответствие.

Ляпа вскинул ружье и, не целясь, выстрелил картечью из обоих стволов.

Удивительно, но он попал!

Волка порвало в четырех местах; Ляпа отчетливо видел, как разлетелись клочья шкуры пополам с зеленоватой жидкостью – кровью нечисти. Сам волк, однако, даже не пошатнулся. Продырявленный и окровавленный, он зарычал – правда, уже иначе: теперь в его рыке отчетливо слышалась… издевка.

Зверь внезапно сделал шаг. Ляпа понял, что времени на перезарядку ружья у него нет, да это и бессмысленно. Попадание, способное свалить медведя, не принесло волку никакого ощутимого вреда, и даже более того: не веря своим глазам, Ляпа смотрел, как на теле волка стремительно затягиваются раны!!!

Если круг еще сулил неизвестность, то с волком все было понятно. В его отношении говорить о неизвестности не приходилось.

Ляпа начисто позабыл, зачем вообще пошел в лес; теперь у него была одна забота – вывернуться из переделки живым. Эх, будь что будет! Он плюхнулся на землю и по-пластунски, очень проворно, пополз навстречу волку. Круг вращался между ними; разделенные кругом, они пристально смотрели друг другу в глаза.

Сделав глубокий вдох, Ляпа на миг зажмурился и поднырнул под круг, словно бросался очертя голову в омут.

Он опасался, что круг своей силой, которой приминает траву, благополучно разрежет его пополам, но ничего подобного не произошло. Ляпа вообще ничего не почувствовал, кроме какого-то странного успокоения. Ему даже показалось, что с этого момента он – в безопасности. В книгах разные субъекты очерчивали вокруг себя кольца, чтобы защититься от нечисти. Здесь же происходило нечто обратное: Ляпа окружил себя одной нечистью, чтобы защититься от другой – более, на его взгляд, опасной.

Судя по гневному рычанию волка, так оно и было в действительности – пусть лишь отчасти, как показало дальнейшее. Волк запрокинул голову и протяжно завыл ни на что не похожим, совершенно не волчьим воем. Потом приблизился к кругу со своей стороны и замер в нерешительности, подняв одну лапу. Глаза у него бегали.

Осмелев, Ляпа выпрямился в центре круга во весь свой неприглядный рост.

– Что, выкусил?! – спросил он запальчиво. – Ступай прочь! Иди к дьяволу, родителю своему…

Тогда волк решился.

Круг вращался примерно на уровне ляпиных глаз. Волк встал на задние лапы и без натуги, очень естественно, прошел два последних шага. Рот – или пасть – раскрылся, явив пылающий красным зев.

Волк впился зубами в круг, как в бублик. Круг, не прекращая вращения, мелко затрясся. Он протекал между волчьими зубами, стачивая их, как напильником, и это причиняло волку сильные страдания. Волк смежил веки, морду его исказила человеческая болезненная гримаса. Но он не оставил круга и силился все прочнее стиснуть челюсти. На круге это тоже как-то сказывалось: он потемнел и бежал уже не так быстро.

Ляпа беспомощно оглянулся. Он уже сообразил, с кем имеет дело, но под рукой не было ни осинового кола, ни серебряных пуль, ни святой воды. Ему оставалось ждать и смотреть, кто возьмет верх – круг или волк.

Последний напрягся что было сил. И вот круг начал меняться. Из него внезапно вырвались протуберанцы наподобие солнечных. Круг неподвижно застыл.

У волка почти не осталось зубов: большая часть их была сточена и обратилась в мучную пыль. Почуяв скорую победу, волк возложил на круг передние лапы, вцепившись в него когтями. Круг не двигался, но минутой позже волчьи когти посыпались песком. Да, у Ляпы на глазах развернулась поистине непостижимая схватка; но он всем нутром чувствовал, что, кто бы ни вышел из нее победителем, ему самому это не принесет ничего хорошего. Ляпа плюхнулся на землю и задом пополз назад, откуда пришел. Вторично поднырнул под круг, испытав очередной прилив страха, – кто его знает, на что способна эта дрянь в застывшем состоянии, под волчьими клыками. Ляпа надеялся, что волк уже не в силах оторваться от круга и вряд ли пустится за ним в погоню: может, круг стал для волка важнее человека?

Он рассчитал правильно: волк только скосил на миг глаза, приметив ляпин маневр, и даже не двинулся с места.

Снова глубокий вдох – и вот Ляпа уже вне круга! Никаких последствий, лишь слабый ветерок коснулся его жалкой шевелюры. Та словно этого и ждала, и встала дыбом! Все так же ползком, задом, Ляпа вполз в чащобу, где поднялся на ноги и бросился наутек, не разбирая дороги.

Напоследок он все-таки не удержался и разок оглянулся, невольно замедлив бег.

Круг дробился и превращался… в волков!

Самый же первый волк, разжав сточенные зубы, отступил с измученным видом. Было очевидно, что он не в силах преследовать Ляпу. Но он победил: теперь хоровод несся, как заведенный, и был образован ему подобными.

Народившиеся звери отличались от родоначальника лишь степенью материальности. Они выглядели не то чтобы волками, но тенями, призраками волков; в остальном же были точно такими же. Они шли на задних лапах, запрокинув головы и приоткрыв человеческие рты-пасти; они держали друг друга передними лапами, как совсем недавно держались за руки девушки. Все это совершалось в абсолютной тишине.

Ляпа не стал дожидаться, когда тени сгустятся и обретут способность к погоне. В том, что за этим дело не станет, он не сомневался. Он припустил еще быстрее, да не тут-то было: лес не хотел его выпускать. В скором времени вместо березняка Ляпа ворвался в топи, куда не совался никогда. Местами болото было освещено тем же светом, что и поляна; источника света снова не наблюдалось, но Ляпу уже это не интересовало. Его занимала лишь кратчайшая дорога домой.

Однако его вынесло не к дому, а к ярко освещенному пруду. На берегу он на мгновение задержался, поймав в воде собственное отражение. Надо ли говорить, что он стал седым, как лунь? Мало того – Ляпа еще и постарел лет на десять-пятнадцать, лицо его было изрезано глубокими морщинами. Он только сейчас обнаружил, что оставил на поляне и ружье, и сидор; он беззащитен и беспомощен.

– Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй мя, грешного, – слова прилетели в ляпину голову как бы со стороны, и язык его ворочался сам по себе. – Святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный…

Крест! Нательный крестик – где он? Ляпа сунул руку за пазуху – ничего. Крест исчез!

Возможно ли креститься, не имея креста?

Он не знал…

Позади него неожиданно затрещали сучья. Ляпа не стал дожидаться и выяснять, кто там возится. Постарел, не постарел, с крестом или без, но прыти у него не поубавилось. Он ринулся во тьму, стремясь лишь уцелеть и напрочь расставшись с надеждами вернуться домой до рассвета.

Леший кружил его, уводя все глубже и глубже в лесную глушь.

Свечение прекратилось, и Ляпа погружался в кромешную тьму. Задыхаясь, не в силах больше бежать, он остановился передохнуть.

Никто его не преследовал.

Поскрипывали древесные стволы, ухали невидимые птицы – может быть, совы, а может, и какие иные. До ушей Ляпы донесся далекий пронзительный вой. Слишком далекий, чтобы представлять непосредственную угрозу, но Ляпу будто ожгли кнутом! Не успев отдышаться, он вновь перешел на бег.

Глава 5

Крошкино

Спуск по реке занял остаток дня и захватил толику ночи.

Путешествие по воде не ознаменовалось никакими примечательными событиями, и протодьякон немного расслабился. Что бы ни говорили в Инквизиции, на что бы ни намекали местные жители – пока он не видел никаких причин для волнения. Было, напротив, неимоверно скучно, потому что Ступа словно воды в рот набрал и только знай себе орудовал то веслами, то шестом.

Поначалу было занятно, и Пантелеймон любовался непривычным пейзажем – большей частью его деятельность разворачивалась в городах, а еще – в горах, где он сражался с басурманами. Но вскоре красоты приелись, и он заскучал от однообразия. Примерно то же самое почувствовал бы любой человек, прикажи ему кто-нибудь в один присест освоить, скажем, здоровенный торт.

К немалому удивлению Пантелеймона, за всю дорогу проводник не позволил себе ни капли спиртного, а этого протодьякон опасался намного больше, чем невыясненных покуда вервольфов и прочей нечисти. Ступников демонстрировал нешуточную выдержку, и Пантелеймон терялся в догадках касательно ее источников. На закате он не выдержал и деликатно поинтересовался самочувствием проводника. Не болит ли голова и вообще – как ему удается столько часов прожить с трезвой головой?

В ответ на это Ступа хмыкнул и передернул плечами.

– Жить-то хочется, – ответил он коротко. – Жизнь – она дороже самогонки.

Философия, обычно не свойственная сильно пьющим людям.

Протодьякон решил не развивать тему.

– Ну да, ну да, – закивал он и умолк.

Он изнемогал от безделья, сидя на корме, и даже пару раз вызвался погрести, но получил категорический отказ.

В качестве объяснения Ступа повторил все те же слова. Жизнь, дескать, дороже и вообще весьма коротка.

Ступе не раз приходилось туго, река изобиловала порогами и водоворотами, но он уверенно преодолевал все препятствия даже в сгустившихся сумерках. Было совершенно очевидно, что этот маршрут он одолевал не однажды. И выламывался, скорее всего, для виду, просто набивая себе цену.

Причалили к берегу во втором часу после полуночи.

Ознакомиться с местностью в темноте не представлялось возможным, но у протодьякона сразу сложилось впечатление, что Крошкино как две капли воды похоже на Бирюзово, – впоследствии утро показало ему, что он не ошибся.

Все та же могильная тишина.

Тем не менее, до утра еще надо было дожить – Челобитных поймал себя на мысли, что, он, похоже, начинает думать на манер своего проводника. Для профессионального ликвидатора это никуда не годилось, и протодьякон принялся усердно молиться, прося Господа послать ему новые силы.

Ступа же, привязав лодку, зашагал вверх по откосу.

– Фонарь включи, – подал голос протодьякон, стараясь не отстать и не потерять его из виду.

– Нет фонаря, – отозвался Ступа, даже не оборачиваясь.

– У меня есть, – Пантелеймон полез в рюкзак.

– Угомонись, – строго приказал Ступа. – Не надо здесь светить.

– Да почему?!

– Не надо, – упрямо повторил тот.

– Боишься черта привлечь?

– Не поминай его всуе.

Протодьякон усмехнулся:

– Что-то новое – всуе нельзя поминать только Бога.

Он сказал это единственно из духа противоречия, ибо прекрасно знал, что черта тоже поминать не следует.

Ступа отреагировал с непривычной обстоятельностью:

– Знаешь, как в народе говорят? Бога нет, зато сатана есть…

Протодьякон, никогда не чувствовавший в себе миссионерских способностей, достаточно легко справился с мимолетным желанием обратить проводника в истинную веру. Он и впрямь не нанимался насаждать православие, на то у Службы есть специальное Отделение – работающее, кстати сказать, не очень-то эффективно. Сказал лишь одно:

– Если оно и так, то сатане без разницы, с фонарем ты или без оного. В темноте ему даже сподручнее тебя достать…

Ступа внезапно трижды плюнул через левое плечо; Пантелеймон едва успел увернуться.

Вокруг по-прежнему стояла мертвая тишина. Ни лая собак, ни птичьих голосов, ни даже хора цикад. Если бы они не поднимались, а спускались, легко было бы вообразить нисхождение в преисподнюю, где Ступа легко мог бы выступить в роли дантовского Вергилия.

Постепенно глаза протодьякона привыкли к темноте, и вскоре он даже сумел различить смутные очертания домов. Свет нигде не горел, деревня выглядела покинутой.

Протодьякон вспомнил, как наблюдал подобное близ Припяти, когда только еще начинал свое служение и был брошен на ликвидацию помешавшегося главаря новоявленной секты, который возомнил себя мессией и призывал немногочисленных последователей распространить радионуклиды по всей стране – катастрофа, дескать, положила начало новому времени и новому миру. В подтверждение своих бредней несчастный цитировал апостола Павла, изрекшего, что «все мы умрем, но все мы изменимся». В ожидании скорых мутаций главарь секты уже направил нескольких эмиссаров во все концы страны, и важно было не дать ему развернуться еще шире. Пантелеймон, метя ему в сердце, выстрелил сектанту в грудь и попал, но тот еще жил какое-то время и слабым голосом пророчествовал, так что пришлось добивать контрольным… Возле первой же избы Ступа остановился.

– Добрались, слава Тебе, Господи, – изрек он совершенно непоследовательно, позабыв, что только что отрицал существование Того, Кого славил.

Протодьякон автоматически перекрестился.

– Неловко будить людей, – заметил он.

– Некого будить-то, – ответил Ступа. – Хата давно пустая – ночуй, сколько хочешь.

– А другие? Да есть ли тут вообще кто живой?

– А как же, – усмехнулся тот. – Поутру и познакомишься. Бывай, отчаянный ты человек, неразумный…

Пантелеймона его слова неприятно поразили:

– Что это значит – «бывай»?! Ты разве не задержишься? Куда тебя, дурака, несет в такой час?

– Вот именно что не задержусь. Гони гонорар, – он снова удивил протодьякона неуместным в своих устах словом.

Челобитных, хоть и был – назовем вещи своими именами – убийцей, воспитывался в православной вере, а потому всерьез обеспокоился судьбой этого дремучего, не очень понятного человека.

– Постой, – сказал он. – Тебе же передохнуть нужно, надорвешься. Здоровье-то у тебя, как ни крути, всяко не особенное… того оно, сам понимаешь…

Ступа нетерпеливо потер пальцами у него под носом:

– Деньги давай, – повторил он раздраженно.

– Погоди. – Пантелеймон, помявшись, полез в рюкзак. Он засветится, дело ясное, но не полностью. В принципе, а что особенного в том, что ученый отправляется в лихие и дикие места, будучи вооруженным? Он достал «стечкина», показал Ступе: – Проспишься нормально, а если кто сунется, я его встречу, как следует…

– Для себя побереги, – отреагировал проводник. – Застрелиться. Третий раз говорю: гони монету!

– Вот окаянный, – пробормотал Пантелеймон, не желая признаваться себе в том, что старается задержать Ступу не только из человеколюбия, но и из чувства самосохранения. Ему не улыбалась перспектива одиночной ночевки в пустой хате. Тем не менее, протодьякон вынул деньги, нехотя протянул Ступе. – Получи и проваливай, дурная голова.

– Дурная, да на плечах.

Ступа пересчитывал купюры. Что он видит, в этакой темени? Проводник, однако, видел прилично. Прямо кошачье зрение! Удовлетворившись, он сунул деньги в карман, повернулся и, ни слова не говоря, зашагал прочь.

– Подумай хорошенько! – крикнул ему в спину Пантелеймон.

Тот на секунду замедлил шаг, обернулся и приложил палец к губам.

Махнув рукой, Челобитных подхватил рюкзак и толкнул калитку, еле державшуюся на петлях. Вошел во двор, держа оружие наготове. Демонов он не ждал – готовился к встрече с людьми. Демоны – крайний случай; гораздо чаще оказывается, что за происками якобы нечистой силы скрываются обыкновенные человеческие существа.

Проводник оставался темной лошадкой. Никто не мог поручиться в том, что Ступа не состоял в сговоре с местными бандитами. Завлекал доверчивых самозваных ученых в ловушку и оставлял на расправу, имея долю как от жертв, так и от подельников.

Готовый ответить пулей на малейший шорох, протодьякон поднялся на крыльцо.

Все вокруг, однако, словно почуяло опасность и затаилось, не давая ему ни малейшего повода открыть стрельбу.

Пантелеймон осторожно взялся за дверную ручку, потянул на себя. Не заперто. Дверь распахнулась с тонким скрипом, распоровшим безмолвие. Пантелеймон включил фонарь. Он отнюдь не собирался считаться с суеверными страхами своего проводника-недоумка.

Луч света выхватил из темноты грязные сени, обстановкой больше напоминавшие городскую прихожую: драный плетеный коврик, вешалка, какой-то древний не то комод, не то бюро. Для полноты подобия недоставало только паркета: протодьякон ступал по темным от времени, занозистым доскам.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.