книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Людмила Уланова

Хорошо быть дураком, умным и красивым

Селедка к чаю

Вечерний разговор с курицей

Старая Берта жарит курицу.

Курица ворочается, топырит локти, сгребая на себя жир со сковородки. И ворчит:

– А салом что – нельзя было нашпиговать?

– Было бы слишком жирно. Это вредно.

– Слишком? И не стыдно тебе, старуха? Посмотри, какая сухая кожица, ты ж не прокусишь ее своим протезом. Скажи честно: ты его съела?

– Что?

– Все сало?

Берта смотрит в сторону.

– Ночью, да? – не отстает курица.

– Я не могла спать. Я совсем не могу спать. Они приходят и разговаривают.

– Они? Кто они?

– Я не знаю. Вчера приходил один. В шляпе.

– В очках и с портфелем? И при галстуке? – Голос курицы полон сарказма, но старуха этого не замечает.

– Он сказал: «Если бы ты, Берта, тогда поговорила с ней, ничего бы не произошло. Она бы одумалась. Ей просто не хватало нормальных человеческих слов».

– Кому ей, старуха? О ком вообще речь?

– Я не помню. Но ведь я не поговорила с ней?

– При чем здесь сало? Пей валерьянку.

– Я отломила большой кусок хлеба. Положила на него сало. Отрезала половину луковицы. Налила чай. Некрепкий. На ночь вредно крепкий. Взяла банку с медом. На ночь хорошо мед.

– А сало на ночь плохо. Дальше можешь не рассказывать. Ты взяла все это к себе в постель и съела. И уснула, не стряхнув крошек с простыни. Не убрав с табуретки луковую шелуху. Кстати, зачем ты натерла меня чесноком? У тебя ведь от него изжога.

– В прошлую ночь их было двое. Они говорили: «Если бы ты, Берта, тогда решилась уехать, все сложилось бы по-другому. Но ты струсила». Они правы. Я струсила. Как я могу спать?

Старуха тычет в курицу ножом. Курица совсем жесткая. Она отодвигается подальше от ножа и спрашивает:

– Куда? Куда ты не решилась уехать?

– Не помню. Я люблю чеснок. Он пахнет югом.

– Когда ты уже пригласишь мастера, чтобы он починил духовку? Как вообще можно жарить целую курицу на сковородке? Я же никогда не прожарюсь!

– Я все равно не буду тебя есть. Они придут и скажут: «Ты разговаривала с ней, как с сестрой, а потом съела. Ты сволочь, Берта». Нет уж. Я отпущу тебя на волю, птица. Лети, куда хочешь.

– Ты совсем сбрендила, старуха. Жареные куры не летают.

– Но ты и не прожарилась.

– Куры вообще не летают, дура.

Берта выключает огонь. Берет курицу за ногу и подходит к окну.

– Лети, моя птица!

Курица пробивает синюю толщу ночи и шмякается в траву.

Старуха идет в комнату, на ходу вытирая руку о фланелевый халат. Откидывает покрывало с ветхой тахты. Снимает халат. Под ним ночная рубашка. Берта выключает свет, забирается под ватное одеяло. Долго пытается удобно улечься, скребет пятками по простыне. Кряхтит. Вздыхает. Затихает.

Бездомная собака подходит к курице. Уже, замирая от счастья, открывает пасть, но курица лягает дворнягу, и та, скуля не от боли, а от немыслимого перекоса во вселенной, убегает. Колышется воздух над травой. Курица остывает.

Колышется воздух над тахтой. Сгущается, плотнеет, и вот уже над Бертой склоняется носатая дама с мятыми щеками. Она говорит противным голосом: «Ты испортила ему жизнь. Да и себе заодно. Уметь жить – это тоже талант. А ты бездарность, Берта».

Старуха хватается за провод над тахтой. Шарит, шарит рукой. Нашаривает кнопку. Включает бра. Садится и снова шарит – теперь уже ногами по полу. Нащупывает теплые войлочные тапки, сует в них ноги. Идет на кухню.

Курица легко отрывается от земли, влетает в заросли сирени и долго купается в них. Вся в налипших сиреневых цветочках (два с пятью лепестками), она уносится в небо.

Старуха берет из пакета батон. Отрезает огромную горбушку. Открывает холодильник, достает кружок полукопченой колбасы. Разламывает. Взвешивает куски на руках. Задумывается… Прячет в холодильник маленький кусок, большой забирает с собой.

Взяв еду, идет в комнату. Устраивается на тахте. Задумывается.

Кладет колбасу и хлеб на табуретку. Возвращается на кухню. Открывает холодильник, берет с боковой полочки головку чеснока. Разделяет на зубчики. Долго чистит. Трясет руками, избавляясь от налипших чешуек. Набрав пяток голеньких зубчиков, несет добычу в комнату. Садится. Задумывается.

Кладет чеснок на табуретку. Возвращается на кухню. Ставит чайник. Забирает из холодильника остатки колбасы. Несет в комнату. Быстро съедает хлеб, колбасу и чеснок.

Курица смотрит на звезды. Мелкие, белые, они поблескивают острыми соляными гранями. «Эта дура забыла меня посолить, – вспоминает курица. – О чем вообще она думает? Вчера слопала все сало. А сегодня наверняка прикончила колбасу. Завтра ей будет нечего есть».

Берта идет на кухню, наливает чай. Берет большой пакет пряников. Возвращается в комнату. Пьет чай. Засыпает с шестым пряником в руке.

Курица снижается, направляется к дому, влетает в форточку. Открывает холодильник. Укладывается на полку, осматривается. Ну конечно: колбасы нет!.. Кетчуп, майонез, горчица. Маринованные огурцы. Килька в томате. «Ни творога, ни кефира, ни каши, ни супа. Даже молока нет. Вот ведь старое чучело», – вздыхает курица. И тоже засыпает.

Санитарный день

– Танька? – сначала с вопросительной интонацией. И потом уже уверенно: – Танька!! А я смотрю, смотрю – ты или не ты? Слушай, тебя прямо не узнать! Выглядишь суперски! Ты же всегда была такая… ну-у… – Вероника покрутила в воздухе руками, – ну-у… в общем, сейчас совсем другое дело! Отпад просто!

Сама Вероника мало изменилась: такой же бешеный павлин. Слегка помятый, подрастерявший перья, но не полинявший.

– Привет!

– Танька, мы с тобой сколько не виделись? Со школы ведь ни разу? С ума сойти! Ой, а ты на десятилетие ходила? Я бы обязательно пошла! Но я тогда, прикинь, во Владике жила! Ну во Владивостоке! Ой, ну с одним там… Да ну, не срослось, в общем. Вот, вернулась. Занимаюсь фигней всякой. А наши, наши-то как? Слушай, давай куда-нибудь зайдем, посидим! Танька! Мы ж сколько не виделись! Со школы! С ума сойти!

«Пошла по кругу, как лошадь в цирке», – подумала Таня. Но в принципе «где-то посидеть» она была не против – все дела, запланированные на день, уже были сделаны.

– Давай.

– О, а вот как раз кафешка. Тьфу ты, блин, облом! – Вероника с досадой ткнула малиновым ногтем в объявление. – Санитарный день!

Вдруг дверь приоткрылась и оттуда выглянула симпатичная женщина.

Она улыбнулась и сделала приглашающий жест рукой:

– Здравствуйте! Заходите.

– Так ведь это. Санитарный день.

– Не имеет значения. Вас мы будем рады обслужить.

Несмотря на санитарный день, посетителей в маленьком зальчике было довольно много. Из семи столиков были заняты пять. За одним вдохновенно питались четыре тетки – две крупногабаритные, как тыквы-чемпионы, две – тощие и желтые, как первая худосочная морковь. И все – блондинки. Прически у них тоже были примерно одинаковые – забетонированные лаком мощные кудри.

«Всем отделом к одному парикмахеру ходят», – Таня не сомневалась, что тетки вместе работают. И наверняка пришли отметить какое-нибудь событие. День рождения. День бухгалтера. День мелиоратора. На столе было неимоверное количество еды, выпивки тоже немало. Лица тыквенно-морковных блондинок цветом уже напоминали вареную свеклу. Тетки громко смеялись: тощие – басом, толстые – визгливо. Все четыре то и дело бросали томные взгляды на два соседних столика, сдвинутых вместе: там гуляла шумная мужская компания, не обращавшая на них никакого внимания.

У окна расположилось семейство: молодая пара и ребенок лет четырех. Родители явно выясняли отношения. Ребенку было совершенно нечем заняться, он то пытался стянуть со стола скатерть, за что тут же получал по рукам, то смотрел в окно, то начинал слоняться по залу. «И чего его сюда притащили? – подумала Таня. – Здесь же курят. Хотя им, похоже, не до него. Жалко, не слышно, о чем говорят». Таня вообще очень любила наблюдать за людьми. И внимательно слушать разговоры, да. Ей это в жизни всегда пригождалось. Еще со школы. А о работе и говорить нечего. Да и просто было любопытно. Но тут разобрать слова не получалось. На расстоянии голос женщины звучал как громкое шипение, а голос ее мужа – как сдержанное рычание.

За столиком в дальнем углу сидела непонятного возраста дама. И комплекции тоже непонятной – на даме был балахон, цвета неопределенного, поверх него – огромная восточная шаль, намотанная в несколько слоев. Эта конструкция полностью скрывала все телесные впадины и выпуклости, если они вообще имелись. На шали переливалась огромная брошь в виде черной кошки. На голове дамы было то, что принято тактично называть художественным беспорядком. Небольшую часть столика занимали чашечка кофе и блюдечко с пирожным. Все остальное пространство было завалено бумагами. Дама что-то быстро писала на листке, шевеля губами и слегка раскачиваясь. Иногда она вдруг взмахивала рукой. Блестели крупные перстни и крупные капли пота. «Поэтеска», – определила Таня.

Женщина, встретившая Таню и Веронику, – видимо, администратор, – усадила их, закрыла дверь изнутри и сама села за оставшийся свободный столик. Но как только девушки начали изучать меню, от пьяной компании отделились два мужика и направились к ним. Один был уже невменяем. Он еле добрел до столика, остановился и, с трудом сфокусировав на них взгляд, радостно сказал:

– О! Девчушки!

Второй сумел сформулировать мысль чуть более внятно:

– Девчонки, айда за наш столик. И вообще. Поехали. С нами. Ту… туда. – Он махнул рукой в сторону двери, а потом попытался слегка приобнять Веронику. В таких случаях у Тани всегда была наготове отповедь, произносимая презрительно-ледяным и в то же время безукоризненно вежливым тоном. Обычно это действовало безотказно. Но она не успела ничего сказать.

– Отвали! – Вероника отбросила руку незваного ухажера. – Кому сказала, козел!

Магическое слово «козел» моментально включило безвариантный сценарий.

– Кто козел? Я козел? Ты че, дура, ваще себе па-аз… па-а-азваляешь? – И он толкнул Веронику в то же плечо, за которое только что пытался обнять, но при этом потерял равновесие и стал заваливаться на своего компаньона. Вместе они упали на пол, как сложившийся карточный домик. Их товарищи, решив, видимо, что это Вероника их толкнула, тут же вскочили и, ругаясь, кинулись к девушкам. Кто-то сжимал в руке пустую бутылку.

В этот момент Таня услышала звонок и боковым зрением уловила движение: женщина-администратор нажала кнопку на стене. Тут же распахнулась незаметная дверь в глубине зала, и из нее появились четверо огромных мужчин в белом. Они без всяких усилий скрутили восьмерых буянов и увели их. Каждый легко тащил двоих.

Дверь закрылась. Стало тихо-тихо. Вероника ошалело оглядывалась.

– О-па… – наконец сказала она. – Это чего – санитары, что ли?

– Похоже на то.

– И чего их, в психушку, что ли? Типа, буйные? Ну кру-уто. Круто у вас придумано, – повернулась она к администратору. Та в ответ мило улыбнулась.

Немного отдышавшись после происшествия, девушки сделали заказ, и им очень быстро принесли салаты и вино.

– За встречу! – Вероника выпила весь бокал и тут же налила себе еще. Таня отпила чуть-чуть и прислушалась к голосам за столиком овощных теток. Ей интересно было наблюдать за всеми, а не только слушать трескотню одноклассницы. Тем более что Вероника опять завела шарманку про то, как давно она всех не видела и как жаждет встретиться.

После того как их мужественных соседей увели, блондинки явно приуныли и заскучали.

– Ну что, девочки, по домам? – вздохнула толстая тетка номер один. – Завтра ж на работу, выспаться надо.

– Да уж, да уж, – неожиданно ехидно сказала тощая тетка номер один. – А то опять проспишь и опоздаешь. Как всегда.

– Что значит «как всегда»?!

– А то и значит! Ты когда последний раз в девять приходила? Сегодня в двадцать минут десятого, вчера в половине, а позавчера вообще в десять!

– Да ты что – каждый день следишь, когда я прихожу?! Может, еще и записываешь??

– А что, – с вызовом сказала тощая тетка номер один, – может, и записываю.

– А-а-а! Так вот кто на меня Косолапову настучал! То-то он все в какую-то бумаженцию поглядывал и говорил, что у него сведения из проверенных источников! Ах ты стервоза!

– Да ты сама стервоза! – встряла вдруг толстая тетка номер два. – Сколько тебя просила: «Не включай кондиционер! Не включай! Дует!», а тебе хоть бы хны. Вот мне шею и продуло! – Она с размаху шлепнула себя по жирной багровой шее.

– Правильно делает, что включает, – тощая тетка номер один, вместо того чтобы обрадоваться поддержке, почему-то приняла сторону первой тетки. – Вечно духотища в комнате. Дышать нечем.

– Тебе дышать нечем, потому что ты курить каждые полчаса бегаешь! – Толстая тетка номер один не пошла на мировую. – Не, главное, опаздываю я. Ну задержусь на двадцать минут – и чего? Так я целый день на месте, а тебя кто ни спросит, ты вечно на лестнице дымишь, скоро клиентов к тебе прямо туда отправлять начнем. Сколько ты там рабочего времени проводишь?

– А ты зато чай все время пьешь! – встряла в разговор тощая тетка номер два, до той поры молчавшая. – С булками! С кексами! Вон какую корму наела. А подбородки свои давно считала? Сколько у тебя их уже? Думаешь, два? А их четыре! – И она вдруг ловко ухватила толстую тетку за лежащий на груди подбородок.

– Вот дрянь! – задохнулась та, и уже через минуту невозможно было понять, кто в кого вцепился. Образовалась шевелящаяся масса из свекольных лиц, белокурых локонов и разноцветных кофт с люрексом. Раздался звонок, и санитары, бесшумно появившись из стены, увели разбушевавшихся теток.

Вероника, которая сидела спиной и к их столику, и к потайной двери, ничего не заметила. За это время она успела допить первую бутылку, заказать и начать вторую и выкурить несколько сигарет.

– Танька! – страстно говорила она. – Ты клево выглядишь! Признавайся, ты бизнесвумен, да? Косметолог у тебя, да? Солярий всякий? Не, ну надо же! А была такая… медуза! Не, амеба. Не, эта! Имфузория… инфузория туфелька! Ой, блин, у меня всегда хреново было с ботаникой.

– С зоологией.

– Ага, и с зоологией тоже!

К этому списку можно было смело добавить геометрию, химию, русский язык и прочие школьные предметы. А хорошо у Вероники было с дискотеками, на которых она всегда была звездой. И с мальчиками. Каждому хотелось урвать хоть одно павлинье перышко, и многим это удавалось.

Семейная пара и дама в балахоне тоже не заметили исчезновения теток. Муж и жена, кажется, решили выяснить все друг про друга начиная с периода внутриутробного развития. Шипение и рычание раздавались все громче. Одинокая поэтесса качалась на волнах вдохновения, покрывая каракулями листок за листком. Младенец маялся. Он ползал на четвереньках по полу, замечаний ему никто не делал. Наконец он заполз под стол литературной дамы. Что произошло в этот момент в его четырехлетней голове, неизвестно, но он вдруг изо всей силы укусил поэтессу за ногу – в небольшой открытый промежуток между краем балахона и тупоносым рыжим ботинком на толстой подошве. Дама дико заорала. Вскочила. Заглянула под стол. Резко развернулась к молодым родителям и завопила:

– Уберите вашего крысеныша! Он мне ногу прокусил! Рожают не пойми кого, а воспитывать за вас кто будет?! Из таких детей убийцы и вырастают!

Вот не надо было ей это говорить. Мамаша и так уже была совершенно на взводе. Обнаружив новый объект, она еще больше возбудилась, и поэтесса услышала немало интересного о себе: что у таких, как она, детей не может быть в принципе, потому что ни один мужчина, даже под угрозой смертной казни, близко к такому чучелу не подойдет. Что если бы другие женщины хоть слегка смахивали на нее, человечество давно бы вымерло, перестав размножаться. Что ребенку теперь надо дать противоядие, потому что он наверняка отравился, надкусив ее отвратительную ногу. Папаша, почувствовав шанс отвести от себя гнев жены, тоже добавил пару неласковых слов в адрес укушенной дамы. Но та, кажется, уже решила перейти от слов к действиям. С криком «Да я вас сейчас сама покусаю!» она бросилась на парочку, но встретила достойный отпор. Счастливый ребенок, который наконец-то перестал скучать, ползал вокруг и норовил укусить за ноги уже всех троих.

Стоял такой гвалт, что Таня не расслышала звонок. Санитары сработали тихо и быстро. В зале остались Таня с Вероникой и администратор.

– Дурдом, – сказала Вероника. – Блин, одни психи кругом. Че за фигня, а? Даже не поговорить толком. Ну их в баню всех. Танька, ты лучше расскажи, ты-то как? Замужем, нет?

– Замужем.

– Клево. А кто у нас муж? – Вклинив цитату из фильма, Вероника показалась сама себе удивительно остроумной и радостно заржала.

– Димка.

– Не, ну че – Димка, Димка. Я ж не спрашиваю, как его зовут, какая мне разница! Сколько лет, че по жизни делает? Постой… погоди… какой Димка?!

– Неверов.

Пауза. Вероника переваривала услышанное. Переварила – и взорвалась:

– А… а… вот, значит, как? Вот ты как? Вот как? Да я же с ним… да он же меня… мне… Да я… Выждала, значит, тихоня? Урвала свое? Вот как, значит? Да я! Тебя! Тебе!

Она кричала все громче и бессвязнее. «Сейчас сделает что-нибудь эффектное. Как в плохих фильмах. Выплеснет мне в лицо вино. Или вцепится в волосы», – почти со скукой подумала Таня.

Вероника швырнула пепельницу. Она угодила Тане в щеку. Пепел и окурки посыпались на белый пушистый свитер. Таня даже не успела ни о чем подумать. Через секунду она уже лупила по этой раскрашенной физиономии, по этим ненавистным толстым ярким губам, которые, она знала, так нравились Димке. Лупила по всем дискотекам, во время которых стояла, полируя спиной стену. Лупила по всем походам, в которые ее не брали, потому что просто не замечали. Перед глазами прыгали радужные пятна.

Пальцы у санитаров оказались жесткими и удивительно сильными. О том, чтобы вырваться, и речи быть не могло. Вероника вопила, Таня молчала. Как только за ними закрылась потайная дверь, на них тут же надели смирительные рубашки и туго затянули рукава за спиной. Во дворе их ждал фургончик, забитый людьми до самой двери. Места для Тани и Вероники там не было совсем, но их впихнули, как впихивают ложки в абсолютно полную банку с вареньем. Они повисли в человеческой массе, расфасованной в смирительные рубахи и невыносимо пахнущей перегаром, потом, страхом. Здесь были все: бравые приставальщики, любимица муз и прочие соседи по кафе. Фургончик тронулся.

«Неужели в психушку везут? Дурь какая. Ну ничего, выберусь. Позвоню кому надо. А, черт! Мобильник остался в сумке, а сумка на стуле. И паспорт там. Ладно, на месте соображу», – Таня пыталась трезво просчитать эту нелепую ситуацию.

Остановились. Санитары, которые во время пути находились в другом отделении фургончика, выгрузили усмиренных пассажиров перед воротами в заборе. Место показалось Тане смутно знакомым, какие-то детские воспоминания заплескались в голове. Она пыталась разглядеть на воротах вывеску, но первое, что она увидела, была надпись на большом белом листе: «Санитарный день». Вывеска тоже была, но как только глаз за нее зацепился, Таню уже втолкнули в ворота. Правда, она быстро сама поняла, где находится: это был зоопарк. Их вели вдоль клеток по совершенно пустым, по случаю санитарного дня, дорожкам. Очень скоро они оказались перед огромной клеткой – или вольером? – забранной такой частой сеткой, что совершенно не видно было, кто находится внутри. Где-то на заднем плане шевелилось множество неясных теней. Один из санитаров отпер решетчатую дверцу и втолкнул в нее толстую блондинку. Остальные молча потянулись за ней. Но никто из санитаров за ними не последовал. Замок замкнулся – на то он и замок.

Санитары пошли к выходу, и только один задержался.

– Эй, Толян, ты чего там возишься?

– Сейчас подойду.

Он задумчиво посмотрел на табличку: «Волки – санитары леса», достал из кармана маркер, исправил слово «леса» на слово «города», полюбовался своей работой и спрятал маркер в карман. Из глубины клетки раздался крик.

– Нормально, – улыбнулся Толян, повернулся и пошел к выходу. На ходу он мурлыкал:

Порою волк, сердитый волк

Траля-ляля-ляля.

И много-много радости

Траля-ляля-ляля.

Жамсик

Стоило выйти из дома и пару раз качнуть коляску, как ребенок тотчас засыпал и часа два не реагировал ни на какие звуки. Чаще всего у Вики была с собой книжка – дома она читать не успевала. Но в этот раз она книжку не взяла, ей хотелось во время прогулки познакомиться наконец с кем-нибудь из соседей. Две недели уже как переехали, а она до сих пор никого толком не знала. Вика, несмотря на молодость, придерживалась довольно старомодных взглядов: считала, что с соседями надо активно общаться, ходить друг к другу в гости, одалживать соль, ну и все такое прочее. Глядишь, когда и за ребенком присмотрят.

На скамейке сидела смутно знакомая бабушка. О, да ведь это, кажется, как раз и есть соседка – одинокая старушка из 34-й квартиры. Вика села рядом, и бабулька, похоже, обрадовалась:

– Вот какие у нас новые соседи, – заворковала она, заглядывая в коляску. – Так люблю маленьких, а своих-то и нет… Ну и как же зовут молодого человека? Или это барышня? – Старушка старалась говорить тихо, чтобы не разбудить ребенка.

– Барышня, барышня, – засмеялась Вика. – Да вы не шепчите, она крепко спит. Соня ее зовут. Соня-засоня. А меня Виктория. А вас как?

– Вика, значит?

– Ага, Вика.

– Интересное имя.

– Да что ж в нем интересного? Самое обычное. А вас как зовут?

– Ну уж и обычное! Другие имена как хочешь верти-крути. Вот Соня хотя бы: и Сонька, и Сонечка, да хоть Сонюшка. А Вика она и есть Вика, никак не сократить.

– Ой, вы знаете, меня некоторые пытаются Викусей называть. Брр! Терпеть не могу!

– Да, это очень важно – как называть, – старушка, кажется, задумалась о чем-то своем, – очень, очень важно…

– Ну… не знаю. Может, и важно. Хотя, по-моему, важнее все-таки сам человек, а не имя. А вас-то как звать?

– Хотите, Вика, я расскажу вам одну… историю не историю… в общем, о том, какую роль могут сыграть имена. Если вы, конечно, не возражаете.

Вика не возражала. Все равно еще почти два часа во дворе болтаться, заодно и с соседкой подружится. Лучший способ завоевать сердце такой бабульки – это как раз выслушать ее.

– Конечно, расскажите!

Воображение у Вики было богатое. Слушая чьи-нибудь рассказы, она отключалась от голоса собеседника, и перед ее глазами начинало крутиться кино. Периодически звучали авторские комментарии. Может быть, соседка рассказывала все другими словами, но Вика слышала именно эти.


Жанна встречалась с Юсей уже несколько месяцев. Вообще-то его звали Юрий, но он с гордостью нес свое домашнее прозвище в массы и предпочитал, чтобы все называли его именно так. Довольно нелепое имечко для весьма взрослого юноши, еще и здоровенного к тому же. Обычно Жанна терпеть не могла всякое сюсюканье, но тут довольно быстро привыкла, детская кличка не умиляла ее, но и не раздражала. Ну Юся так Юся. Если ему так нравится. Терпимо она относилась и к Юсиным привычкам, таким же детским. Он вечно таскал в карманах карамельки, а когда съедал, непременно сворачивал из фантиков многослойные полосочки. Еще он старательно перешагивал через трещины на асфальте, а увидев на номере какой-нибудь машины совпадающие цифры, радостно кричал: «Два-два – мое счастье!» В остальном же был почти безупречен, характером обладал ровно-жизнерадостным, никогда не ныл, неплохо зарабатывал, дарил небанальные подарки и всячески намекал на серьезность намерений. Он уже давно хотел познакомить Жанну с родителями, но та отнекивалась. Наконец она поняла, что больше отказываться не стоит, пора знакомиться.

К Юсе домой они пришли вместе. Дверь открыл симпатичный дядечка.

– Мой папа, Борис Александрович.

– Бося! – вдруг раздался голос из глубины квартиры, и в коридор вплыла пышная румяная дама, лицом очень похожая на Юсю. – Какой он Борис Александрович? Это же наш Бося! Так его и зовите, деточка. Ох, да не стойте на пороге, проходите в комнату. Знакомьтесь, это Пуся, Пусенька.

Бородатый Пусенька поднялся с тахты и приветливо улыбнулся. Ошалевшая Жанна с трудом вспомнила, что у Юси есть брат, которого, кажется, зовут Павел.

– Вот. Это моя Жанна, – сказал Юся. – Про которую я всем вам столько говорил. А это моя мама, Тамара Львовна.

– Ну вот еще выдумал – Тамара Львовна! – захихикала Тамара Львовна. – Тямсик. Меня все называют Тямсик. И Бося, и Пуся, и Юся. И вы, пожалуйста, так называйте. И знаете что? А давайте мы вас будем звать Жамсик! Тямсик и Жамсик – правда, чудненько?

Все счастливо улыбались.

– Ы, – сказала Жанна. – Ы.

Но ее ыканье незаметно растворилось в сиропе.

– Жамсик, Юсенька, вы пока идите в детскую, а я вас скоро позову, чайку попьем. С тортиком. С конфетками.

В «детской» напротив двери висело небольшое зеркало. Жанна увидела свою очумевшую физиономию. Юся подошел сзади, обхватил ее голову с двух сторон и нежно подтолкнул Жанну к зеркалу.

– Как чудесно мама придумала! Жамсик! Как тебе это имя подходит! Посмотри в зеркало – видишь, какой там маленький Жамсик?

Жанна видела в зеркале вполне симпатичное, хотя и довольно обыкновенное лицо: чуть присыпанный веснушками нос, тонкогубый рот, темные блестящие глаза, короткие волосы, тоже темные и блестящие, и слегка оттопыренные уши, уютно устроившиеся в Юсиных ладонях. Маленького Жамсика она не видела. Категорически.

Как прошло семейное чаепитие, Жанна совершенно не запомнила. Кажется, она молчала, а если что и ляпала, то невпопад, и выглядела полной дурочкой из переулочка. Впрочем, это уже не имело никакого значения. Отношения с Юсей еще короткое время продолжались по инерции, но были пустыми, как орех, из которого кто-то непостижимым образом спер ядрышко. Жанна упорно называла Юсю Юрой, он обиженно сопел, катал во рту карамельки и казался Жанне совершеннейшим инфантилом. Все развалилось быстро и аккуратно, без сцен и криков…

– Ладно, пора мне домой. Кота кормить надо. Только вот сперва найду его, паршивца.


Вика в первый момент не поняла, какой кот, какой паршивец и кому надо домой. Но через минуту она уже вернулась из своего маленького личного кинозала на скамейку возле дома.

– А что с ней дальше было? – спросила она старушку. – С девушкой этой.

– А ничего.

– Ну как так – ничего? Так не бывает.

– Бывает, – ответила соседка с непонятной злостью. – Что с ней, дурой, станет? Ладно, пойду кота искать.

– Погодите, мы так и не познакомились. Как вас зовут?

– Меня-то? Жанна Георгиевна. Пойду я. – Она отошла от скамейки, набрала побольше воздуха в легкие и закричала на весь двор: – Сю-юсик! Домой!

Купилка

У одной девушки кончилась купилка.

Вот, по-вашему, купилка – это что? Наверняка сто раз слышали выражение «купилки не хватит». И думали, что купилка – это просто деньги, да? Чушь.

Купилка – это азарт! Это температурный блеск в глазах при виде возлюбленной шмотки, нагло раскинувшейся в просторной витрине. Купилка – это мелкая дрожь, бегущая откуда-то из самого нутра к кончикам пальцев, гладящих роскошное тело кожаного дивана. Купилка – это сбой дыхания и сдавленный писк перед лицом сапог, сверкающих всеми красками вселенной. Да, перед лицом! Да, у вожделенных сапог есть лицо. И душа! И мысли. Они думают: «А слабо тебе, слабо». И ты стонешь слабым сердцем своим у их подножия. Ты… в общем, девушки меня поймут.

Так вот. У одной девушки кончилась купилка. Ходит она по торговому центру. Он такой прекрасный-прекрасный, ну вы представляете, да? Лифт, прозрачный, как слеза ребенка, умоляющего купить ему вон того зеленого зайчика размером с мамонта. Тропические растения из самых современных материалов. И распродажи, распродажи, ах, распродажи… А на верхнем этаже – пицца с кока-колой и кино с попкорном. И всюду граждане, отдыхающие душой после трудовой недели. Да, у граждан тоже душа есть. И лицо! И мысли. Они думают: «Один возьму с сыром и ветчиной, два с мясом, один с яблоками, один с клубничным вареньем. Нет, лучше два с сыром и ветчиной, один с грибами, два с яблоками и один с вареньем. Или…» И глаза благородным огнем так и светятся.

А у девушки купилка кончилась. Ей не то что блинчиков, ей даже кофточку новую не хочется. А кофточка такая – ах! Тут пуговички, тут стразики, тут пряжечки. И не потому не хочется, что в шкафу у нее таких кофточек девятнадцать штук. Просто не хочется – и все, понимаете, да? Не понимаете? И я не понимаю. А туфли? Скидка на них пятьдесят процентов! То есть раньше она за эти деньги только одну туфельку могла бы купить и скакала бы в ней, как ненормальная Золушка. А тут две! И такие хорошенькие, на шпилечках. Тут пряжечки, тут стразики, тут пуговички. Не хочет! Раньше столько всего мечтала купить, а теперь не хочет – и все. Сама переживает, думает: «Что ж со мной такое?» И торговый центр прекрасный-прекрасный не нравится ей. Душно ей, видите ли, жарко. Шуба на плечи давит. Ноги устали. Толпа раздражает. А зачем раздражаться? Ведь красота вокруг, красота! Джинсики вот. Синие, как Красное море. На которое девушке тоже совсем не хочется. А ведь там рыбки, кораллы, ракушки. А тут стразики, пряжечки, пуговички… В общем, девушки меня поймут. А ее не поймут. И правильно. Она сама себя не понимает.

И тут у девушки поет мобильный. И она радуется всей душой. И мыслями. И лицом. Потому что это звонит ее любимая правнучка, младшенькая. Чудная девочка – добрая, красивая. И доктор наук, между прочим. Она весело кричит: «Ты где ходишь? Я тебя потеряла. Возвращайся скорей, я тебе подарок купила – тапочки! Такие теплые, мягкие, пушистые. Тут мех, тут стелечки, тут помпошечки! Как раз для тебя».

Девушка идет и счастливо улыбается: «Та-апочки. Та-апочки». Она поднимается на верхний этаж и покупает себе два шарика фисташкового мороженого «Бабкин Роджерс». А потом спускается и покупает крем для лица. Тоже фисташковый. И вовсе не кончилась у нее купилка. Она просто перешла по наследству. И даже немножко осталось.

О пользе философии

Из серии «Случаи из жизней»

С утра Роман Палыч решил, что пора становиться философом. Вникать в смысл явлений, постигать глубинное значение слов.

– Во всем мне хочется дойти до самой су-у-у-ути, – напевал Роман Палыч, бреясь. Продолжения он никогда не знал, да оно ему было и ни к чему. Он повторял и повторял полюбившиеся строки. Но тут его позвала жена и отправила в магазин – купить популярный в народе продукт чтонибудькчаю.

– А что взять? Печенье? Пряники? Может, конфеты?

– Все равно, – легкомысленно ответила жена и ушла на кухню.

Роман Палыч вышел из дома, вошел в состояние мыслительного транса и начал доходить. До самой сути. «Все равно, все равно! – повторял он. – Все – равно? Все в мире равно? Все – равно всему? Но ведь три не равно семнадцати? Страус не равен лошади?» Получалось что-то невероятное. Легче всего было предположить, что жена ошиблась, но это было невозможно: она всегда была права.

Подойдя к магазину, Роман Палыч почувствовал, что страшно утомился головой. «Наш супермаркет равен Эйфелевой башне?» – вяло подумал он, его нетренированные мыслительные мышцы последний раз напряглись и обмякли. Недодуманная мысль шмякнулась куда-то на дно черепной коробки. Роман Палыч вошел в магазин и купил селедку пряного посола.

– Это что? – Жена посмотрела на селедку с брезгливым любопытством. – Я тебя что купить просила?

– Что-нибудь к чаю! А вот скажи, – отдохнувшие мыслительные мускулы Романа Палыча встрепенулись и радостно напряглись, – когда селедки поешь, тебе чего хочется?

– Пить, – машинально ответила жена.

– Вот! Вот потому и существует такая примета: селедка – к чаю!

Жена приоткрыла рот. Закрыла. Снова приоткрыла. Начала поднимать руку к виску, не донесла, махнула ею. И пошла ставить чайник.

Роман Палыч понял, что впервые в жизни последнее слово в разговоре с женой осталось за ним. Вот так занятия философией развивают умственные способности.

Очень страшный человек

Из серии «Случаи из жизней»

Жил на свете Очень Страшный Человек. И непонятно было, чем он так уж страшен, а вот пугались люди. Разбегались в разные стороны. А если, к примеру, в воде, то расплывались. Очень Страшный Человек горевал сильно. Он вообще-то хороший был. Жениться хотел. Но на ком тут женишься, если все разбегаются? А то и расползаются, потому что у некоторых ноги от страха слабеют и они не то что бежать – идти не могут.

«Что ж во мне такого страшного? – печально думал Очень Страшный Человек. – А вдруг это можно как-то исправить?» Решил он со своей страшнотой разобраться. Для начала посмотрел в зеркало, чтобы разглядеть, что же с ним не так. Да только как увидел себя, так и упал в обморок от страха.

Обморок был очень глубокий. Поэтому падал Очень Страшный Человек долго. Падал-падал, падал-падал, наконец совсем упал. Огляделся по сторонам: народу полно, и никто его не боится. А чего бояться, если все уже и так в обмороке? Освоился Очень Страшный Человек, понравилось ему там, хорошо зажил. Женился, между прочим. И не на ком-нибудь, а на Очень Красивой Девушке. Она такая красивая была, что как-то глянула на себя в зеркало и упала в обморок от восхищения.

Так вместе и живут в обмороке – долго и счастливо, как положено. Тут ведь главное что? Главное – не очнуться.

Оса и варенье

Вчера я долго наблюдала, как оса пыталась открыть банку с вишневым вареньем. Она старалась поддеть крышку плечом, упиралась ногами в стекло, оскальзывалась и тихонько ругалась. Это явно была немолодая оса: она привыкла к банкам с пластиковыми крышками. Сколько их поддалось ее напору и, разбрызгивая сироп, улетело куда-то за холодильник! А вот прабабка ее пользовалась другими методами. В те времена банки закрывали пергаментной бумагой, которую старушка аккуратно вспарывала жалом. А потом, зажмурившись, ныряла в варенье. Моя же банка была с закручивающейся крышкой, потому все осиные старания оказались напрасны.

Почему я не помогла ей? Может, боялась, что оса, не разобравшись, вцепится в руку? Может, мне просто было жалко варенья? А вот накормила бы животинку, и она молвила бы человеческим голосом: «Спасибо, Иван-царевич, я тебе пригожусь». И шла бы я потом по городу, и напали бы на меня крокодил-шатун или Злая Вахтерша, и свистнула бы я молодецким посвистом, и прилетела бы моя оса, и закусала бы их до полной безвредности. Но если задуматься, персонажи эти редко нападают на улицах… Опять же варенье целее. Нет, не выйдет из меня Ивана-царевича. Что, впрочем, было ясно и так.

Однажды…

Прозаические пересказки

* * *

Однажды Серый Волк бежал по лесу, и навстречу ему попался Иван-царевич. На царевиче была красная шапка. У Волка произошел сбой в программе: он никак не мог понять, то ли он должен съесть эту Красную Шапочку, предварительно размявшись бабушкой, то ли посадить царевича себе на спину и ехать воровать добро окрестных царей. Так и не справившись с дилеммой, Волк плюнул и убежал в Индию воспитывать Маугли.

* * *

Однажды Иван-царевич, весьма инфантильный юноша, по приказу отца занялся поисками невесты. Он пустил стрелу и через некоторое время обнаружил ее в заболоченном пруду у старой черепахи Тортилы. Старуха наотрез отказалась выходить замуж, ссылаясь на то, что сердце ее уже занято и хоть возлюбленный – бесчувственный чурбан, она будет хранить ему верность. Тогда Иван-царевич попросил отдать стрелу. Подслеповатая черепаха вместо стрелы протянула золотой ключик, а рассеянный царевич взял. После этого его стал преследовать Карабас-Барабас, вскоре настиг, отобрал ключ, а самого Ивана определил в свой театр. Царевич не возражал: ему было необходимо, чтобы кто-то его направлял. А Серый Волк был далеко. В Индии.

* * *

Однажды лягушка задумалась: еще в головастом детстве ей было предсказано, что в болото к ней прилетит стрела, после чего лягушка выйдет замуж и в люди. Время шло, стрелы все не было. Тогда лягушка вспомнила заветы своей бабушки – той самой, которая взбила масло в горшке со сметаной: пока сама не побарахтаешься, ничего не получишь. И отправилась она искать стрелу.

Так что вы думаете? Нашла у старой черепахи. Отобрала. Села со стрелой в пасти и стала ждать. Дождалась – правда, не царевича, а уток. Они подхватили стрелу клювами с двух сторон и понесли лягушку в дальние страны. Та сперва молчала от неожиданности, а потом как завопит: «Отпустите! Вы сказку перепутали! Я не путешественница, я царевна!» Тут она, конечно, и грохнулась. Приземлилась где-то в джунглях. Подходит к ней молодой человек, ничего так. И говорит: «Мы с тобой одной крови, ты и я! Ибо лягушонком Маугли нарекли меня». В общем, вы уже поняли: за него она замуж и вышла. Багира очень ревновала.

Одну девушку звали…

Одну девушку звали Маша. А другую не звали. Никуда. Так никто и не узнал, что ее звали Аделина.


Одну девушку звали Анфиса Гавриловна. Но она не отзывалась. Никак не могла поверить, что это ее так зовут.


Одну девушку звали – и она приезжала. А если не звали, не приезжала. Просто она была скромной девушкой и ненавязчивой. Вызовут – едет. Не вызовут – не едет. Так и звали ее: девушка по вызову.


Одну девушку звали Павлик. Нет, пол не меняла. Нет, имя не перепутали. Просто родители идиоты.


Одну девушку звали. А другую нет. Так обычно и бывает.

Одна женщина

Одна женщина вышивала крестиком. Вышивала, вышивала, полчаса вышивала. Ничего не получалось. Наконец она отложила крестик и стала вышивать иголкой. Сразу дело пошло.


Одна женщина закатывала банки. Закатывала, закатывала, два часа закатывала. Наконец закатила последнюю банку под кровать и с облегчением вздохнула: «Ну вот, теперь в комнате попросторней будет».


Одна женщина колола орехи. Колола, колола, четыре часа колола. Наконец положила иголку и написала в дневнике наблюдений: «Рефлексы полностью отсутствуют».

Ежики и другие люди

Ежики всегда носят с собой йод. Когда ежик встречает другого ежика, они от радости сжимают друг друга в объятиях. Крепко-крепко. А потом мажут друг другу лапы йодом. Долго-долго.


Ночью в дома проникают суслики. Они ищут сусло. А где его сейчас найдешь? Вот скажите, только честно: у вас есть сусло? Да на вас только взглянешь, и сразу ясно: кофе, сыр, ветчина. Бедные суслики.


Норок, которые звери, на словах часто путают с норками, которые норы. Но норки, которые звери, не обижаются. Они вообще необидчивы. Им главное, чтобы их не путали с норками, которые шубы. Особенно не на словах.


Весной обостряется поиск корней. Горностаи сбиваются в стаи, уходят в горы и тоскуют там до лета. Кроты ударяются в кротость и сильно ушибаются. Выдра выдрючивается до полного изнеможения. Выхухоль… да что и говорить. Весна вообще тревожное время.


Морская свинка грызет мебель. Хозяйка приходит с работы, садится на стул, и он рассыпается под ней в груду опилок. «Какое свинство!» – возмущается хозяйка, потирая ушибленное. «Морское», – с достоинством отвечает животное и ныряет в опилки.


У нутрии очень богатый внутренний мир. Она тянется к людям, но большинство считает ее внешность отталкивающей, на близкий контакт не идет и предпочитает шапочное знакомство.

Отрежьте мне компота

стихи и другие игры со словами

Шпионская легенда

О великих шпионах есть много легенд,

В том числе о провалах немало.

Вот легенда о том, как искусный агент

Оказался на грани провала.

Билли Смарт изучил трудный русский язык,

Перерыл информации ворох,

Прочитал триста шесть познавательных книг

О бескрайних российских просторах.

Прибыл он в город Плюйск в сапогах на меху,

С документами Васи Смирнова,

Поступил на работу в секретном цеху.

Или цехе? Коварное слово…

И таких вот коварных и каверзных слов

Оказалось как пыли в Канзасе.

Чтобы груз отвезти, звали все шоферов,

Звал шофёров один только Вася.

«Торты», «шарфы», «директоры» и «договор»

Говорил он, учебникам веря.

А народ-то, народ он не слышал в упор —

Не агент, а глухая тетеря!

Вместо «ехай» – «езжай», вместо «длиньше» – «длинней»

И дурацкое «класть» вместо «ложить»…

Вскоре взгляды недобрые добрых людей

Стали Билла все больше тревожить.

В Управленье послал он экспертам сигнал,

Явно чувствуя близость провала.

Как ни бились они, так никто не узнал,

Что же в нем чужака выдавало.

И на плюйские тайны им плюнуть пришлось,

Отослали в Америку Билла.

Раз народ этот видит шпионов насквозь,

Значит, есть в нем особая сила.

Ну а в Плюйске вздыхали: «Смешной был мужик…

Эх, чего он сорвался куда-то?

Ладно, закусь давай… Кто тут вякнул «ложи»?

Во, клади! И за Васю, ребята!»

* * *

Однажды хомяк повстречал хомяка,

Хомяк хомяку удивился слегка:

«Какой безобразно щекастый толстяк!

Такого небось прокормить не пустяк!»

Однажды рыбак повстречал рыбака,

Рыбак рыбаку удивился слегка:

«Никак он не может прожить без вранья!

Да кто ему верит? Уж точно не я!»

Однажды дурак повстречал дурака,

Дурак дураку удивился слегка:

«С таким потрясающе глупым лицом

В дурдом загребут – да и дело с концом».

Однажды с поэтом столкнулся поэт

И он не слегка удивился, о нет.

Он фыркнул: «Бездарность! Болван! Графоман!»

И тут же полез за блокнотом в карман.

И вывела твердо в блокноте рука:

«Однажды поэт повстречал дурака».

* * *

Парнишку в свитере неброском,

В штанах спортивного покроя

Четыре дня пытали Босхом,

Как настоящего героя.

В него вливали для затравки

Коктейль из Вагнера и Шнитке

И смесью Борхеса и Кафки

Упорно продолжали пытки.

Он выполз мятый, бледный, тощий

Из тренировочной кабины.

Теперь без содроганья к теще

Он ехать мог на именины.

* * *

Бежит кругами гражданин румяный,

И надпись проступает на лице,

Что кашей он питается овсяной

И любит витамины АВС.

Он завтракает под холодным душем

И в проруби съедает свой обед,

А к пиву абсолютно равнодушен,

Как к Дездемоне сумрачный Макбет.

А вот другой – с брюшком, но желтый, хилый – В двадцатый раз идет на перекур,

И видно в нем любителя текилы

И жирных бедер иностранных кур.

А я, как буриданова ослица,

Смотрю в окно и думаю: кто прав?

И в чьи ряды мне подобает влиться,

Навеки образ жизненный избрав?

Но все же мне понять обоих сложно,

Умеренность – мой самый ценный клад…

Пойду-ка, съем десятка три пирожных,

Чтоб натощак не лопать шоколад!

Уроки ботаники

Нет уж! Мы с тобою бродим

По лесу не просто так!

Мы науке о природе

Посвящаем каждый шаг,

Каждый кустик называя,

Каждый гриб и каждый лист.

Ты учись, пока жива я,

Я большой специалист!

Знаешь, что такое профи?

Так что спрашивай давай!

…Это?.. Это… Иван-кофе.

То есть нет… Василий-чай!

Старушка

Одна старушка в вязаном берете

Задумчиво гуляла по планете.

Планета ей казалась несуразной,

Заставленной, заваленной и грязной,

С унылыми облезлыми домами,

Со злыми бесполезными умами.

Старушка веник старенький взяла

И все с планеты тщательно смела.

Метеоритный дождь был очень грязным,

Но разноцветным и разнообразным.

Он выпал на соседние планеты,

В нем были камни, люди, пистолеты,

Вороны, плюшки и ботинки были,

Таблетки, елки и автомобили.

Заводы, банки, университеты

Упали на соседние планеты.

Все тут же приросло и загудело,

Заколосилось и взялось за дело.

Космическую пыль стряхнув проворно,

Пошли в кино любители попкорна.

Работники отправились в конторы,

Образовались пробки и заторы.

И лишь старушка в вязаном берете

Одна осталась на своей планете

И наслаждалась чистым кислородом,

И любовалась розовым восходом.

Ни грохота вокруг, ни хулиганства,

Одно незамутненное пространство.

Она еще раз глубоко вдохнула

И вниз, за всеми следом, сиганула.

Думы

Приятно валяться на мягкой кровати

И думать о Гегеле и о Сократе.

Приятно сидеть на прохладном балконе

И думать о Ницше, Эйнштейне, Платоне.

Приятно в саду на расстеленном пледе

Подумать о Канте, Дидро, Архимеде.

Приятно и в кресле, в расслабленной позе,

Подумать о Фихте, Руссо и Спинозе.

Их много, а дума все время одна:

Что все они, бедные, от Авиценны и

До Шпенглера дни промотали бесценные

И время свое исчерпали до дна,

Но все – от Коперника и до Бернулли —

Не сделали главного: не отдохнули.

Парус

Белеет парус одинокий,

Алеет одинокий нос.

Поет печально караоке

Последний выживший матрос.

Играют волны, ветер свищет,

И в клочья превратилась сеть.

На судне не осталось пищи.

А что осталось? Только петь.

Под ним струя светлей лазури,

Еще бы голод побороть…

И стекленеет на шампуре

Медузы призрачная плоть.

Такая арифметика

Она щебечет: «Генуя, Париж,

Мартини, Паганини, Пазолини»,

А дома свечи доедает мышь,

И моль живет на чистом нафталине.

Лежат пластинки грудою в углу.

Двенадцать опер. Можно слушать сутки,

Да только нечем заменить иглу.

Блошиный рынок? Право, что за шутки…

Дипломов два. Четыре языка.

Четыре брака (ноль детей в остатке).

Три шляпки. Пончо. Писем два мешка.

Пастели на стене. Стихи в тетрадке.

Давать уроки? Как же, пару раз

Пыталась… Как грубы бывают дети!

Бралась писать в газету на заказ.

Увы. Пещерный уровень в газете.

В библиотеку? Плакать от тоски

Над тем, что повелось читать в народе?

Портреты рисовать? Вязать платки?

Ах, утонченный вкус давно не в моде.

Пока на презентации зовут,

Не нарушая принятых традиций.

Сегодня там фуршет, а завтра тут…

Пусть сухомятка. Ничего, сгодится.

Стишок

Все спят, и шум дневной затих,

Лишь я сижу – терзаю стих.

Хоть дома свет давно погас,

Надежда все не гаснет:

А вдруг в окно влетит Пегас,

Копытом в лоб пегаснет,

И испытавши легкий шок,

Я тут же допишу стишок.

Вегетарианец

Степаныч обедал. Он ел профитроли,

Макал артишок в апельсиновый сок.

Он знал, что охота страшнее неволи,

И кушать убитых зверюшек не мог.

Он сочную редьку намазывал хреном,

Инжир заедал ананасной ботвой.

Он думал о козлике неубиенном

И тихо и нежно гордился собой.

* * *

А ты все пишешь? Хватит изгаляться

Над молчаливо терпящим холстом.

Пойдем, устроим пару инсталляций —

С пилой, лопатой, бочкой и шестом!

Есть бак, корыто, крюк – такому фонду

Ржаветь в моем сарае не с руки.

Давай бонтоном вдарим по бомонду,

И пусть потом он лечит синяки!

Главное – определиться

Неприкаянная Герда для себя отыщет Кая,

Неприлизанный ханурик к Лизе вломится с утра.

Кто захочет привалиться, страсти Валиной алкая,

Кто прикатится под вечер, Катя встретит – и ура!

Кто о Ладе грезит сладко, тот приладится удачно,

Кто прилюдно жить мечтает, к Люде клинья подобьет,

Тем, кто хочет жить прикольно, нужен Коля – однозначно.

Главное – определиться. Вам – чего недостает?

Шаман

В далекой и знойной стране Бамбигании

Живет очень мудрый шаман Карамбу.

Ему все на свете известно заранее

Про смерть и любовь, урожай и борьбу.

Он знает, когда к нему гости заявятся

С нелепым до крайности криком «Сюр-при-и-из!»,

Какой станет страшной супруга-красавица,

Почем будут ямс, маниока и рис.

Но есть у него увлечение странное.

Племянник ему телевизор принес.

При слове «погода» он мчится к экрану и

Внимательно слушает каждый прогноз.

Пророчат на пятницу смерч над Флоридою,

А он-то, понятно, свернет в Мичиган.

«О, как я синоптикам этим завидую», —

Бормочет, слезу утирая, шаман.

«Да нет же, цунами минует Мальдивы, и

Прольются дожди не на Берн, а на Рим…

Настолько во всем ошибаться… Счастливые…

Как жить интересно, наверное, им!»

Люблю…

Люблю в хорошую погоду

Лицом ударить прямо в грязь,

Залезть, не зная броду, в воду,

В колодец плюнуть, не таясь.

Люблю писать пером рассказы

И вырубать их топором.

Легко ловлю двух зайцев сразу —

Ведь я ищу их днем с огнем!

Люблю гулять, не сделав дела

(Потехе – время, делу – час!),

Не отмеряя, резать смело

Хоть семь, а хоть сто сорок раз!

Еще люблю кормить досыта

Хорошей басней соловья.

А сколько ям кругом нарыто —

Для вас, для вас старалась я!

Басня про Альфу и Омегу

Однажды, купив себе лошадь с телегой,

Куда-то отправились Альфа с Омегой.

Пришлось очень туго воспитанной Альфе,

Поскольку Омега играла на арфе

Чайковского, Блантера, Верди, Крутого, —

Все это на арфе – вот честное слово!

Играла частушки, и гимны, и фуги,

Покуда не сдохли все птички в округе.

И Альфа пила валерьянку глотками

И уши пыталась закрыть кулаками,

Но крикнуть «Заткнись!» не могла этой дуре —

Стеснительной Альфа была по натуре.

Она все терпела, терпела, терпела,

Внутри ее что-то дрожало, кипело.

Потом она арфой убила Омегу,

Побила кобылу, сломала телегу.

Мораль этой басни довольна проста:

Стеснительность, в общем, плохая черта.

Синдромы

У кого синдром отличника,

У кого синдром опричника,

У кого синдром погромщика,

У меня синдром синдромщика.

Всюду чувствую нутром

Я какой-нибудь синдром.

Он и она

Он вместо кофе пил цикорий,

Чтобы давленье не скакало,

Лечиться ездил в санаторий,

Любил Толстого и «Ла Скала».

Она любила джаз и Лема,

Ходила всюду в шляпке броской,

На медицинские проблемы,

Смеясь, махала папироской

И горы яблок уплетала,

Лишь черешки бросая в мусор.

Он не обедал без фестала

И жаждал пудинга и мусса.

Они встречались в узкой щелке

Меж параллельными мирами,

Чтоб в кухне старенькой хрущевки

Привычно спорить вечерами.

Кино, политика, диета —

Все разногласья вызывало,

От современного балета

До свалки в глубине подвала.

«Хочу покоя и порядка!» —

«Вот так и сгинешь незаметно.

Ты тлеешь, как сырая тряпка». —

«А ты зато дымишь, как Этна».

«Ну ладно, все, спокойной ночи…» —

И шли по комнатам, вздыхая,

Хороший пожилой сыночек

И мама. Тоже неплохая.

Она и она

Вот нежная девушка под пятьдесят.

В ней жалкая жаркая дрожь ожидания.

Куда-нибудь, может, ее пригласят…

Ну ладно, не замуж, так хоть на свидание.

Но нет, не зовут.

Вот злобная бабушка под пятьдесят.

Так славно продуман был вечер заранее,

Но дочка подкинула двух поросят,

И памперсом медным накрылось свидание.

Озлобишься тут.

Хоть как-то утешь их. Блокнот свой открой.

Подумай. Ну пусть они будут подругами,

И первая в гости придет ко второй,

Чтоб вместе предаться стенаньям и ругани.

Пусть чаю попьют.

Своими печалями щедро поделятся,

Вторая при этом подумает: «М-да…

И чучело это на что-то надеется?

А я раскисаю… Да все ерунда!

Меня-то хоть ждут».

А первая будет смотреть на детей:

Сопливые, шумные, ф-фу, невозможные!

Плюются, орут… Нет, домой поскорей,

В родного дивана объятья надежные.

В девичий уют.

Им будет примерно три дня хорошо.

Да им бы не так полегчало, купи я

(В блокноте, конечно) им шмоток мешок!

Такая вот психо-, пардон, терапия.

А что? Ведь живут.

Не покупайте детям лыжи

Не покупайте детям лыжи,

Они их точно навострят.

А вам дитя к себе поближе

Держать бы тыщу лет подряд.

Не покупайте детям санки,

Укатят дети с ветерком.

А вам бы их в консервной банке

Держать под низким потолком.

Не покупайте самокаты,

Сказать умейте скейтам «нет».

Упрямо врите, что зарплаты

Не хватит на велосипед.

И ролики не покупайте,

А чадо вырастет – поймет.

Его покрепче обнимайте,

Чтоб влипло в вас, как муха в мед.

Но вдруг, как в старой глупой сказке,

Придете – а дитяти нет.

Глядь, на балконе нет коляски,

Пылившейся семнадцать лет.

Приемные дни

Забавная штука – приемные дни.

Принять можно столько различной фигни:

Участие, душ, стеклотару, сигнал,

Рюмашку, экзамен, гостей, люминал,

Подарок, работника, роды и яд,

Микстуру и вызов, удар и парад.

Все принято, хватит – от мер и до поз, —

На грудь, во вниманье, в штыки и всерьез.

Приемник до самой антенны забит,

Он стонет попсой и шансоном хрипит.

Как пользу извлечь из лежащего в нем?

Кто знает прием? Отвечайте! Прием!

* * *

Шел по городу дурак

В пиджаке дурацком,

Он ромашку просто так

Прицепил на лацкан.

Так и шел себе с цветком —

Прям цветенья символ…

Хорошо быть дураком,

Умным и красивым.

Стилистический прием

Стилист в своем прекрасном стильном доме

Устроил стилистический прием.

Гостей нашел в ученом толстом томе.

Не знаю, в чьем. Наверное, в своем.

Он пригласил синекдоху, литоту,

Оксюморон горячеснеговой,

А тот – дай только волю идиоту —

Еще и труп живой припер с собой.

За зевгмою явились два студента,

Омытые классическим дождем,

И, прямо скажем, с этого момента

Гораздо веселей пошел прием.

Один студент в тот вечер был в ударе,

Всех развлекал и в этом преуспел:

Играл словами он и на гитаре,

То дифирамбы, то частушки пел.

Срывал цветы, аплодисменты, маски,

Уж так старался – пот бежал с лица.

Активно строил планы он – и глазки

Метафоре, кудрявой, как овца.

Другой шептал гиперболе на ушко:

«Я о тебе мечтал сто сорок лет».

И отвечала нежная подружка:

«Таких, как ты, во всей вселенной нет».

Объевшись, метонимия икала:

«Я семь тарелок запихнула в рот!»

Стилист смотрел на них из-за бокала

И вяло думал: «Боже, что за сброд…»

Он перестал прислушиваться к гулу,

Взял свой трактат, вздохнул, рукой махнул

И четко вывел: «Мама мыла раму».

Все остальное жирно зачеркнул.

Си-бемоль

На день рожденья мне, похоже,

Опять подарят си-бемоль.

Ведь каждый год одно и то же!

(Какая боль, какая боль.)

По всей квартире си-бемоли —

В столе, на полках, на шкафу.

Я их скормить пыталась моли,

Она в ответ скривилась: «Фу!»

И хоть друзья хотят как лучше,

Чужие вкусы – темный лес.

А кто-то в этот день получит

Мой вожделенный фа-диез.

Слова

Торопится малыш в свой детский сад,

Там утренник, и он ужасно рад.

А школьник мрачно прячет среди книг

Набитый туго двойками дневник.

Зевая, грустно пялится в учебник

Замученный судьбой студент-вечерник.

С газетой спать ложится взрослый дядя,

Ночник включает, на жену не глядя.

…Вот так затеешь со словами шутки,

И незаметно жизнь пройдет. За сутки.

Гость

Он появляется из тьмы,

Как призрак идиота,

Кричит: «Налейте мне хурмы,

Отрежьте мне компота!»

Он говорит: «Хорош бензин!»,

Хлебнувши лимонада.

Мы перед гостем лебезим:

«Да-да, бензин что надо!»

Он долго смотрит в потолок

И изрекает томно:

«Открылось мне, что вырос Блок

Из неких колб вверх дном, но

Лишился Менделеев сил,

Когда возник андроид.

Ученый дочку упросил:

Мол, пусть его пристроит.

Чего глядите, как сурок

На райские ворота?

Переверните слово «блок».

Ну что? Дошло? Вот то-то.

Я гений, парадоксов внук, —

Вещает гость весомо,

Пихая лук в карманы брюк

Безумного фасона, —

А вы живете, как драже,

Как розовые краны.

Где шмель? Где суп из Фаберже?

Где краткие экраны?»

Бормочем мы: «О да! Да-да!»,

Униженно киваем

И гостю, корчась от стыда,

Какао подливаем.

Светает. Он идет домой.

Мы входим в сумрак спален

И думаем: «О боже мой!

О как он небанален!

Мы рядом с ним – труха, планктон,

Пустейшая порода…

Эх, как бы сделать, чтобы он

Не лез к нам хоть полгода?»

Контакт

Однажды Вася спозаранку,

В саду услышав хруст ботвы,

Увидел инопланетянку

И обратился к ней на «вы»:

«Мы вас, конечно, видеть рады,

Инопланетная мадам,

Но нам идейно чужды гады,

Что лазят по чужим садам.

Вы мне клубнику затоптали,

Помяли лук со всех сторон.

В масштабе космоса – детали,

А мне – финансовый урон.

Какая в вашем синем теле

Дурная мощь заключена!

К нам, не иначе, прилетели

Вы из созвездия слона!»

«Мне нужен ваш Совет планеты», —

Волнуясь, гостья шлет сигнал.

«Вы че?! Какие тут советы? —

Василий вмиг сигнал поймал, —

Вы мне испортили все грядки,

Так отработайте теперь.

Когда пойму, что все в порядке,

Я сам вам укажу на дверь».

С тех пор богаче и красивей

Сад становился день за днем.

Борзел Василий: «Мне бы кивей,

А может, мангов разведем?»

И ярко-синяя девица

Входила в раж, в азарт, во вкус,

С хурмой скрестила чечевицу

И с валерьяною арбуз.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.