Янина Хмель

Письма из-под виселицы

Глава 1. Кровью чувств ласкать чужие души

Железная дверь захлопнулась за моей спиной, зацепив край рабочего халата, оставляя его часть снаружи.

– Замечательно! – Буркнул вслух я и потянул за халат, оставив застрявшую часть за дверью.

Здесь я буду отбывать наказание за высказанное мнение, которое должен был оставить при себе. «Хочешь справедливости? Ты ошибся ролью. Зарезервируй себе палату и сними халат. Умников здесь и без тебя хватает! – Добавил начальник и протянул ключи от подвала. – Иди, разбирай справедливость по алфавиту. И трое суток ночных дежурств в придачу!»

Но на этом я своё мнение не придержал и сказал, что я врач, а не санитар. На что мне было приписано ещё четверо суток ночных дежурств.

Злой, в первую очередь, на себя, я стоял в тёмном, пахнущем сыростью и плесенью, подвале в порванном халате. Но жаловаться на свою учесть я не собирался: сам выбрал себе профессию со всеми вытекающими из. Пошарил по грязной стене рукой и, нащупав выключатель, включил свет. Это получилось не с первого раза: сам выключатель заржавел. Давно сюда никто не заглядывал или заглядывал, но вполне обходился без света. От сантиметров пыли на полках слезились глаза. Пройтись по ним с тряпкой – занятие не из самых интересных. И это была не моя задача.

Я находился тут с целью отсортировать коробки бывших пациентов в алфавитном порядке.

«Хозяева» этих самых коробок, которые мне предстояло сортировать, уже давно находились за пределами лечебницы. Но отправить всё их имущество в огонь было запрещено – мало ли, когда-нибудь кому-нибудь оно понадобится по какой-либо причине. Вдруг у родственников проснётся совесть, и они захотят оставить себе что-то, принадлежащее их родному человеку, от которого они когда-то отказались…

Не знаю, что мешало больнице содержать это всё хотя бы в отдалённом порядке. Отсутствие желающих пройтись по пыльным полкам с тряпкой? Сейчас коробки были помяты, будто их пинали ногами. А иные даже были не закрыты. Похоже на отсутствие уважения к себе подобным. Коробки стояли одна на одной, как будто какой-то «псих» пытался построить башню. И эта башня была готова в любую секунду развалиться. Первым делом я расставил коробки по одной: не особо хотелось после разрушения башен ещё и содержимое раскладывать по коробкам, догадываясь что куда положить.

За столь нудным занятием я провёл половину рабочей смены. И это с учётом того, что не лез ни в чью личную жизнь, занимаясь только расставлением коробок по стеллажам и закрывая открытые крышками.

Порученное мне было выполнено. Но только я хотел покинуть подвал, уже находясь около железной двери, как где-то в конце подвала послышался шум. Очевидно, одна из коробок всё-таки упала. Делать нечего, нужно поднять и поставить на место. Но коробка не просто упала: всё её содержимое вывалилось и рассыпалось по полу.

Я раздражённо выдохнул и присел, чтобы убрать всё содержимое обратно.

Имущество некой «Виолетты К.» состояло из множества конвертов, перевязанных по стопкам разноцветными лентами, и старого пера с чернильницей. И всё. Я удивился, – любопытство заиграло на кончиках пальцев – но не стал развязывать ленты. Нельзя читать чужие письма без разрешения отправителя или получателя. И всё бы ничего, но последний свёрток, перевязанный алой лентой, развязался прямо в моей руке.

Эти письма очень хотели быть прочитанными. Любопытство разыгралось ещё сильнее. Я стянул ленту полностью. В связке было восемь конвертов. Без марок, без адресов. Самодельные. Пожелтевшие. На каждом конверте ровным мелким почерком было написано «с любовью из мая». Ни имени отправителя. Ни имени получателя.

Мой внутренний голос шептал мне, чтобы я перевязал письма лентой и вернул всё в коробку. Потом закрыл коробку крышкой и поставил её на стеллаж, на котором сверху была приклеена буква «К». И после быстрым шагом ушёл из подвала.

Не знаю по какой причине, но коробка с письмами не выходила у меня из головы. Почему сохранились только письма? И где остальные вещи этой бесфамильной пациентки? Обычно всё складывалось в одну коробку…

Закрывая подвальную дверь на ключ, я заметил Алевтину.

– Привет, давно ждёшь?

– Успела соскучиться, – она подошла ближе и поцеловала меня в щеку.

– А чего не зашла?

– У меня клаустрофобия, забыл, – усмехнулась она, стряхивая пыль с моего халата. – Вытирал полки подолом халата?

– Тряпку не захватил. – Пожал плечами я.

– У тебя сегодня ночное дежурство?

Я кивнул.

– Хочешь, с тобой останусь?

– Езжай домой, – я погладил её по спине.

– Ладно, – пожала плечами Алевтина и прошла вперёд.

Мы вернулись в рабочий коридор. Я молча зашёл к себе в кабинет. Она, тоже не проронив ни слова, зашла в мой кабинет следом.

– Халат смени. А то больше на пациента похож, чем на доктора.

Я усмехнулся и подошёл к шкафу.

– Давай заберу, постираю.

– Я взрослый мальчик…

– Который взросло договорился до подвала и семи ночных дежурств подряд, – фыркнула она, вырвав халат из моих рук.

Я ничего не ответил.

– Скоро до личной палаты договоришься!

Опять промолчал, надевая чистый халат.

– Конечно, дежурить интереснее, чем проводить вечера со своей девушкой…

– Езжай домой, – спокойно перебил её я.

– До завтра, – Алевтина недовольно поцеловала меня в другую щеку и ушла.

Стоило десять раз подумать, прежде чем начинать отношения с коллегой. А я, видимо, подумал только девять. И именно того десятого раза мне не хватило, чтобы принять правильное решение. Нет, я не жалею об этих отношениях. Алевтина одна из немногих девушек, которая так же красива душой, как и внешне.

Я работаю в этой лечебнице без пяти минут месяц, но уже успел нажить неприятные отношения с начальником. И девушку. А держу её на расстоянии вытянутой руки, чтобы оградить от пересудов со стороны других коллег.

Алевтина числилась на хорошем счету: лишнего не скажет, даже если подумает. Будет тихо выдавать лекарства «психам», не задавая вопросов «зачем это» и «почему ему». Ни для кого не секрет, какое отношение к людям с душевными проблемами в местах, предназначенных для решения этих проблем.

Я справедливый и честный человек. Особенно в отношении к моим пациентам. Свою профессию выбрал осознанно. И для того, чтобы разбираться в проблемах душевнобольных, а не усугублять эти проблемы. В мире психиатрии так, как я, считают немногие. Если псих не нужен своим родным, то отчего он должен быть нужен психиатру? Вот за такое несогласие я и отбываю ночные дежурства и походы в подвал. А моя девушка со мной не согласна.

Пора в обход. Психи тоже страдают от бессонницы, как и нормальные душевно здоровые.

В больнице на данный момент числится восемь душевнобольных. Уделить своё время каждому из них, разобраться в проблемах и помочь их решению – не составляет для меня труда. Каждый из них был забыт своими близкими. Никого из них не навещают, чтобы поинтересоваться о состоянии души. Их души интересны только мне.

Пропуская палаты под номерами 1,2,3,4,5,6,7 – потому что они пустые – прохожу в палату номер 8. Пациентка – София. Но она отзывается исключительно на «Со́фа». Её диагноз – истерия, иными словами – истерическое расстройство личности. Пациенткой больницы она является уже пятый год.

Сейчас ей двадцать пять лет. Она эмоционально нестабильна, импульсивна и требовательна в постоянном внимании к себе. Девушка из обеспеченной семьи. Но, как и остальные пациенты данного заведения, стала обузой своим богатым родным. Она лишь оскверняла доброе чистое имя семьи. Родные устали терпеть истеричные выходки Софии и под чужой фамилией упекли её в психлечебницу в другой город.

Я приоткрыл дверь – пациентка из палаты номер 8 мирно посапывала.

– Со́фа, – окликнул её, чтобы убедиться в этом.

Девушка действительно была погружена в сон. За последнюю неделю я впервые видел на её спящем лице умиротворение и улыбку.

Я прошёл мимо палат под номерами 9,10,11,12 – они тоже были пустыми – и остановился около двери палаты номер 13. Прислушался. За дверью этой палаты находилась самая маленькая пациентка лечебницы – тринадцатилетняя девочка с диагнозом «аутизм». Тая особенная девочка. Она никогда не знала материнской любви: мать отказалась от неё ещё в роддоме. И сейчас Тая с опаской реагировала на любое проявление любви и заботы в свой адрес. Моя самая молчаливая пациентка, с которой мы общаемся посредством её рисунков. Как правило, аутисты не впускают в свой мир новых людей. Они-то и на присутствие «старых» реагируют отстранённо. Но мне удалось найти к ней подход.

Тая всегда находилась с включённым светом в палате, тем более в тёмное время суток. И сейчас из её палаты, сквозь щель внизу, виднелась полоска яркого света. Спала она тоже со светом. Тая всегда должна находиться в не меняющейся обстановке.

В этой больнице она с семи лет. В этой палате она столько же. В палате мало что меняется. Только табличка на двери. 7,8,9,10,11,12,13… Каждый год. Дети-аутисты не дружат с математикой. Цифры находятся далеко за пределами их вселенной. Но Тае было важно, чтобы табличка на двери палаты показывала её возраст. Она очень редко улыбалась. А искренне – и того реже. Но Тая всегда с искренней улыбкой сама вешала на свою дверь табличку с новой цифрой.

Я приоткрыл дверь её палаты. Тая не спала. Она смотрела в окно, на звёзды. Моё личное наблюдение: эта палата имела самое большое окно во всём здании, с самым широким подоконником, на котором можно было без опаски, что он обвалится – сидеть, стоять, лежать, прыгать. Знала ли Тая об этом? Она здесь шесть лет и ни разу не была в других палатах. Сейчас она, как обычно, сидела в углу подоконника, вытянув ноги в другой угол, и смотрела на ночные спутники, высоко задрав подбородок.

– Тая, – окликнул её я.

Она едва заметно кивнула – знак того, что она позволяет зайти в свой мирок и даже прикоснуться к нему. Если подойти к ней без этого позволения, она расстроится и может агрессивно повести себя: расплакаться или даже ударить.

Я прикрыл за собой дверь и медленно подошёл к подоконнику. Тая неподвижно сидела с высоко задранным подбородком и выполняла свой постоянный ритуал: в правой руке она нежно держала своё левое запястье и водила большим пальцем в области пульса. Со стороны казалось, что она проверяет свой пульс. Эти действия она повторяла всегда. Я заметил, что она делала так даже во сне. Это что-то значило для неё. Что-то, что было важно только ей. Однажды я спросил у неё, зачем она постоянно проверяет свой пульс. Тогда она впервые подняла на меня свои большие серые глаза. И впервые заговорила со мной. Она медленно протянула мне свою левую руку и прошептала: «Чувствуешь?» С её позволения я коснулся пальцем её пульса. «Чувствуешь? Тук-тук-тук…» – Ещё тише сказала она, как будто выдавая мне свою самую сокровенную тайну.

– Чувствуешь? – Прошептал я сейчас, в нашем общении это было кодовым словом. Только так я мог достучаться до её сознания.

– Тук-тук-тук… – Ответила мне она и посмотрела не на звёзды, а на меня. А в её больших серых глазах отражались те звёзды.

– Такое красивое небо. Тебе нравится?

Я понял, что её не стоит выводить из выдуманного мирка. Стоит получить её позволение, чтобы иногда заходить туда. Ей здесь хорошо и уютно. Здесь можно почувствовать её пульс – не услышать, а именно почувствовать.

Подушечками своих маленьких пальчиков она пыталась прочувствовать окружающий мир. А свои чувства выражала на бумаге, окуная эти пальчики в акварель. Так она разговаривала. Тая никогда не использовала чёрный цвет.

– Звёзды тук-тук-тук, – отвечала мне она.

Возможно, она считала звёзды, как считала и свой пульс. Я об этом ещё не спрашивал её. А она вряд ли ответит. Она особенная. Ведь с какой-то целью она меняет таблички на двери своей палаты каждый год. И это для неё важно.

– Когда звёзды уснут, ты тоже пойдёшь спать, пообещай мне, Тая, – заботливо попросил я.

Укладывать её спать силой не имело смысла. Получить её доверие очень непросто, а разрушить его можно в считанные секунды.

Она едва заметно кивнула мне в ответ. Я медленно дотронулся до её запястья. Она улыбнулась. И я оставил её наедине со звёздами.

Проходя мимо палат под номерами 14,15,16, я остановился около двери с табличкой «17». За этой дверью тоже не спали. И неудивительно: пациент номер 17 с диагнозом «эндогенная депрессия», тридцатипятилетний Плотон уже три года находился здесь и три года страдал от бессонницы. Я тихо вошёл в палату. Плотон сидел без света в углу кровати и медленно покачивался взад-вперёд. Кто-то скажет, что это явные признаки безумия. А вот и нет: попробуйте вот так покачаться, когда вам очень плохо на душе, и вы поймёте, что эти действия облегчают страдания.

Я присел на кровать.

– Плотон, – очень важно обращаться к пациентам по имени, чтобы они не забывали его. Например, этот пациент называл себя «Плот Он» – раздельно и медленно. Но это было следствием протекания симптомов его заболевания. Для эндогенной депрессии характерны двигательная заторможенность и замедленная скорость мышления.

Плотон медленно посмотрел в мою сторону, не прекращая качаться взад-вперёд.

– Доооктор, душа болит, вот тут, – простонал он, похлопывая себя по груди.

Для него душевная боль равноценна физическим страданиям. Он часто показывал, что тоска «сидит» у него за грудиной. При этом чётко отличал ощущение тоски от симптомов заболеваний внутренних органов, например, сердца. Как жаль, что не придумали лекарство от душевной боли. Для профилактики ему выдавали витамины. А я каждую ночь, когда дежурил, выдавал ему минимально вредное для его организма снотворное, чтобы он мог поспать.

– Вот, возьми, друг. Немного полегчает, – я протянул ему одну таблетку.

Плотон проглотил её, не запивая, и свернулся калачиком в том же углу кровати. И заснул.

– Спа-сибо-дооок… – Несвязно в полудрёме пробормотал он.

Я вышел из палаты, оставляя его наедине с мучившей душевной болью, ведь лекарства от неё так и не придумали.

Боль своих пациентов я чувствовал остро, как свою родную. Сейчас нужно пойти перекурить, чтобы унять покалывание в области груди. Это покалывание было признаком сочувствия. Я вышел на веранду, закуривая сигарету.

Следом вышла Инна, моя напарница по ночным дежурствам. Она тоже закурила.

– Ночной обход? – Вежливой улыбкой поприветствовала меня она.

Я кивнул.

– Почему после семнадцатого ты всегда расстроенный? – Всех пациентов она называла по номерам их палат. Кроме Таи – девочку всегда звала по имени: пропиталась к ней материнскими чувствами. Своих детей у Инны не было и ей нужно было кому-то отдавать свою нерастраченную нежность.

– Потому что каждый раз выдаю снотворное за таблетку от душевной боли, – выдохнул дым я.

– Ох, устала повторять! – Фыркнула она, потушила окурок и закурила следующую сигарету: – Как ты перевёлся к нам, семнадцатый стал хотя бы изредка высыпаться. Иным способом пить снотворное он отказывался…

– Да, знаю, но всё равно тяжело, что приходится врать.

– Они не нужны своим родственникам. Вот даже жена семнадцатого уже как год не навещает его. Скажи мне, Сеня, отчего они все нужны тебе?

Я сделал пару затяжек, прежде чем ответить ей.

– Инн, – выдохнул вместе с дымом я, – а отчего тебе хочется заботиться о Тае? Она ведь такая же пациентка этого заведения, как все. Не хуже и не лучше.

– Наверное… – Инна задумалась, выбрасывая окурок в урну. – Я считаю её особенной.

– Вот тебе и ответ. Каждый из них особенный для меня. Каждый нуждается в заботе. Каждый достоин помощи, чтобы выбраться наружу, чтобы разобраться в своих проблемах.

– Загляну к Тае, – заботливо улыбнулась в ответ Инна.

– А я к двадцатой, – я вернулся в здание лечебницы.

Я почти уверен, что пациентка из палаты номер 20 тоже не спала. Дарина попала в психлечебницу после смерти сестры-близнеца десять месяцев назад. До сих пор она находилась в крайне депрессивном состоянии, при этом убеждая, что всё ещё чувствует присутствие сестры, а иногда заявляла, что её сестра вселяется в неё. «Я – Алина! – В припадках кричала Дарина. – Я здесь, я не умерла!»

И это был сложный случай для меня. Очень тяжело было сидеть перед ней и рушить все её надежды, говорить, что сестры больше нет. Дарина не могла сдерживать свою боль в себе. Она не могла принять смерть сестры. Не могла и не хотела смириться с этой потерей. Печально, а ведь от этого страдали её родная дочь и сын сестры. Дарина сломалась и не может позаботиться о детях. Сначала мать Дарины приводила малышей в больницу, потом перестала. А потом перестала приходить сама, не в силах вытерпеть страдания дочери.

Я приоткрыл дверь. Дарина не спала.

– Дарина, – позвал её по имени я.

Она приподнялась на локтях.

– Тебя мучает бессонница?

– Я хочу поговорить с сестрой… – Тихо произнесла Дарина. В её заплаканных глазах всё ещё теплилась надежда. И было очень больно эту надежду рушить. Но нельзя соглашаться с ней, нужно помочь ей понять, что сестра умерла.

Я присел рядом.

– Дарина, – взял её дрожащую руку. – Ты ведь понимаешь, что Алины больше нет? – Осторожно подбирал слова, чтобы ненароком не вызвать её истерику.

– Понимаю… – Ответила Дарина. – Её нет сейчас, она уже спит… Она придёт завтра… Мне нужно поговорить с ней…

Отрицание слишком затянулось. Я отпустил её руку.

– Ложись спать. Утро вечера мудренее.

– Добрых снов, – она притянула подушку к себе.

– Добрых… – Ответил я и вышел из палаты.

Я подошёл к палате номер 23, – оттуда был слышен храп – тихо приоткрыл дверь и убедился, что Филипп спит. Филипп был самым пожилым пациентом больницы. У него болезнь Альцгеймера. Иногда его навещала жена, но он узнавал её крайне редко. Она наблюдала за ним, вытирала слёзы и уходила.

В палате номер 25 находилась очень непредсказуемая пациентка. Катерина, или Кэтти, как мы её звали, попала в больницу с биполярным аффективным расстройством. Сложно было предугадать её настроение, эмоциональность или поведение. Она была молода и гиперактивна, с её перепадами очень сложно справляться и чрезвычайно сложно контролировать. Все её эмоции всегда доходили до предела: она была либо слишком счастлива, либо слишком несчастна.

Я приоткрыл дверь её палаты и обрадовался, когда убедился, что Катерина спит.

А пациент в палате номер 30 был единственным, кто всегда спал по ночам, потому что считал, что в это время суток и только во сне никто не мог слышать его мысли. У двадцатипятилетнего Оливера была шизофрения. Он считал, что окружающие воровали его мысли и составляли против него заговор. Оливер редко покидал стены своей палаты, постоянно что-то записывал в толстую тетрадь и прятал её под подушку. В присутствии людей он шёпотом приказывал своим мыслям замолчать, чтобы никто не мог их прочесть. Также Оливер был единственным пациентом, к которому я ещё не смог найти подход.

Я подошёл к последней палате номер 33, где находился последний пациент больницы. Тридцатитрёхлетний Авраам страдал иерусалимским синдромом, он считал себя Иисусом. И, слава богам, сейчас наш “Иисус” мирно спал на своём ложе.

Мой обход закончился. Уже начинало светать. Звёзды медленно исчезали с горизонта. Я заглянул в палату к Тае – она выполнила своё обещание и сейчас посапывала в своей кровати, держа большой палец правой руки на своём левом запястье.

Я с улыбкой прикрыл дверь её палаты и вышел на веранду, доставая сигарету из пачки. Сейчас я курил один, Инна, скорее всего, спала или читала. Я задумался о той девушке, чьи письма сегодня нашёл в подвале. Кому она писала? О чём она писала? Кем она была? И почему находилась в психлечебнице?..

Мне бы очень хотелось поговорить с ней, понять её душу, найти к ней подход.

Все мы безутешны в своём одиночестве. А самые одинокие пишут письма.

На моей практике был пациент, который свою душу мог доверить только себе. Но ему хотелось кому-то рассказать о своих переживаниях. Он писал письма – себе. И сам отвечал. И был счастлив. Имел ли кто-нибудь право разрушать его счастье? Я только попросил его позволения читать письма. Он вполне осознанно ответил: “Читай, док. Только чтобы я об этом не знал”. Позже он уже писал письма не себе, а мне. А ещё спустя некоторое время смог со мной поговорить.

Одиночество – это тоже болезненное состояние души. Всегда должен быть кто-то рядом. И тем более, когда хочется побыть одному. Человек никогда не может быть один – с ним всегда его мысли, внутренний голос, его страхи и его боль. Мы, люди, не умеем быть одинокими, не умеем отказываться от мыслей и не думать ни о чём и ни о ком.

Я не одинок. Я не один. А сейчас я думал о девушке, чьи письма хотел бы прочесть.

Глава 2. Пусть сердцу вечно снится май

Я докурил и вернулся в свой кабинет. У меня была возможность вздремнуть пару часиков до прихода начальника. И Алевтины. И я воспользовался этой возможностью, устроившись в своём кресле, быстро задремал.

– С добрым утром, – кто-то недружелюбно вывел меня из состояния сна.

Я быстро выпрямился в кресле. Напротив сидела моя сердитая девушка. Это всё же лучше, чем сердитый начальник.

– Езжай домой. Высыпайся, – парировала Алевтина, обиженно сложив руки на груди.

– Аля, даже психиатру не дано читать мысли людей. Что случилось? Почему ты с утра не в духе? – Я зевнул, растирая лицо ладонями, чтобы окончательно пробудиться.

– Ничего, – недовольно фыркнула она и ушла к двери.

– А сразу так и не скажешь.

Алевтина замерла, схватившись за ручку двери, а потом резко развернулась и вернулась к столу.

– Где ты порвал халат? – Она смотрела прямо мне в глаза, опять сердито сложив руки на груди.

– Дверью подвала зажал, – повёл бровью я. Почти уверен, что не это являлось причиной её утренней злости.

– На, – она швырнула на стол белый конверт. – Не забудь написать ответ.

Алевтина опять резко развернулась ко мне спиной и собралась уходить.

– Ты решила общаться со мной с помощью бумажных писем? – Я удивлённо взял конверт, но не взглянул на него, потому что не сводил глаз с Алевтины.

– Это не от меня.

Я напрягся. Конверт в моей руке задрожал. И тут я пробудился ото сна окончательно.

– А от кого тогда? – Вполне искренне спросил я: не в моём характере заводить интрижки, будучи в отношениях. Всегда уважаю свой выбор и свою партнёршу. Даже если в отношениях проблемы. Поэтому я был неподдельно удивлён: если письмо не от Алевтины, то кто ещё мог мне написать и, что ещё страннее, передать конверт через неё?!

– От некой Вайлет. С любовью! – Последнее Алевтина добавила язвительно.

– А с чего ты решила, что это мне?! – Ещё больше удивился я. Тем более, в моём окружении не было никаких «Вайлет».

– Ты меня совсем за идиотку принимаешь?! – Алевтина упёрлась обеими руками в край моего стола и стала напротив меня, сверля сердитым взглядом. – Не путай меня со своими пациентами! Кому ещё может быть адресовано письмо из кармана твоего халата?!

Я опешил и только сейчас взглянул на конверт в своей руке. Сразу узнал его. Это было письмо из коробки Виолетты К. Перевернул конверт обратной стороной. Оно было подписано «Твоя Вайлет. С любовью». Конверт был запечатан. Я прищурился. Если память меня не подводила, то все восемь конвертов, которые были перевязаны алой лентой, были подписаны «с любовью из мая». Откуда взялось это письмо? И, что более странно, но не менее интересно, как оно попало в карман моего халата?!

– Чудесно! Даже не собираешься оправдываться? – Алевтина напомнила о своём присутствии и убрала руки со стола, спрятав их в карманы своего халата.

– Нет оснований. Это не мне. Кто-то перепутал халаты… – Я и сам не верил в то, что говорил.

– Ты не умеешь врать! – Прошипела Алевтина и ушла из моего кабинета, театрально громко хлопнув дверью.

Я сунул конверт в карман и схватил ключи от подвала, которые ещё не успел сдать начальнику. Быстро спустился в подвал и, подсвечивая фонариком на телефоне, отыскал коробку на стеллаже, которая принадлежала «Виолетте К». Открыл крышку и достал конверты, перевязанные алой лентой, подсвечивая себе телефоном, так как свет я не стал включать. Конвертов в связке оказалось семь, хотя я уверен, что их было восемь, когда я перевязывал их этой самой лентой. Не мог же я сам того не осознавая положить один конверт в карман. Нет уж, с этими непонятками нужно покончить сразу. Здесь и сейчас.

Я установил телефон на стеллаже, чтобы свет от фонарика попадал на конверт, и распечатал письмо. Ещё одна странность: конверт был запечатан. Из этого следует, что письмо никто не читал. Даже Алевтина не нарушила авторства, хоть была зла и посчитала, что письмо адресовано мне. Я минуту помедлил, но уже не мог остановить свой интерес.

Письмо было написано от руки тем же ровным аккуратным почерком, которым были подписаны все конверты. По его содержимому я понял, что это было последним письмом той особы, которая его написала.

«Я с тобой прощаюсь. Во внешнем мире станет на одно свободное место больше. И, на что я очень надеюсь, это место займёт кто-нибудь лучше, чем я. Почему я не заслуживаю его? В каждом из предыдущих писем повторяла ответ на этот вопрос, неужели ты совсем меня не читал? Очень некрасиво с твоей стороны. Я каждую ночь писала тебе. А теперь мой Май подошёл к концу. Пусть он вечно снится моему сердцу. Если захочешь поговорить, перечитай мои письма, начиная с самого первого. В них я отвечаю на все твои вопросы. Не надо только меня жалеть! Если бы ты читал меня внимательнее, ты бы понял, что я всё равно добьюсь того, чего хочу. И даже отец не сможет меня остановить. Мне надоело упрекать его в каждом своём письме. В последнем я не посвящу ему ни строчки. Я тебя действительно люблю. Знаешь, почему? Потому что ты мой единственный читатель. Если ты меня читаешь, то вряд ли ты позволишь прочесть меня кому-то ещё. Это слишком личное. Когда перечитаешь мои письма с самого начала и опять вернёшься к этому, сделай мне одно маленькое одолжение, ладно? Напиши мне ответ. Твоя Вайлет. С любовью из мая. 31, воскресенье».

Пожалуй, пора бить тревогу, так как странности, связанные с владелицей коробки с письмами, прямо-таки сыплются на мою голову: сегодня 31 мая. Правда, вторник. Но это не меняет факта, что всё это весьма странно. Мне было проще убедить себя, что всему этому есть логическое объяснение, чем согласиться, что, сам того не желая, я оказался втянут в некую мистическую историю.

Однако сейчас более странным для меня было содержание письма. Каждое предложение. Можно ли считать, что автор этого письма позволяет прочесть свои другие письма? Но, вопрос, кому, всё-таки, эти письма адресованы, остаётся открытым. Автор просит начать читать с самого первого письма. Как определить, какое из всех первое? Я достал остальные три связки конвертов, которые были перевязаны синей, зелёной и жёлтой лентами. В двух из них было по восемь конвертов, в третьей – семь. Каждый конверт был подписан «с любовью из мая», всё тем же ровным почерком. А дальше были приписаны число и день недели. Я взглянул на семь других конвертов, которые были в связке под алой лентой: после кавычек на каждом тоже стояли число и день недели. Ну и как такое может быть?! Почему, когда эти конверты первый раз оказались в моих руках, я не заметил числа и дни недели? Для меня было спокойнее думать, что я просто не обратил внимания, чем согласиться, что дата была подписана позже. Эти же семь конвертов датировались первой неделей мая. Я вернул остальные три связки в коробку и, закрыв её крышкой, поставил на стеллаж. Семь конвертов засунул в карман, в котором уже лежал восьмой, распечатанный.

Закрыл подвал на ключ и вернулся в свой кабинет. Пожалуй, нужно сделать дубликат ключа и только потом вернуть оригинал начальнику. А ещё нужно залезть в истории бывших пациентов и узнать, кто такая эта загадочная Виолетта К, она же Вайлет.

Я повесил халат в шкаф и уехал домой. Вечером нужно было опять возвращаться в больницу – очередное ночное дежурство никто не отменял.

Уснуть мне так и не удалось. Покоя не давали письма, которые остались в полке рабочего стола. И их автор. Я выпил, наверное, чашки три кофе, чтобы перебить сон вовсе. Распечатанное письмо я всё же забрал домой и перечитал его ещё несколько раз. Думаю, даже успел выучить наизусть. Но ответов в нём не нашёл, а только прибавил вопросов на свою голову.

Вечером я вернулся в больницу. Первым делом зашёл к начальнику и вернул ключ от подвала, чтобы не вызывать подозрений и не отвечать на ненужные вопросы. Дубликат ключа успел сделать перед сменой, и он уже лежал на дне моего кармана.

– А я уже подумал, что тебя затянуло в недра «справедливости», – с сарказмом, но без злости в голосе, ответил Калусовский и забрал ключ.

– Вылетело из головы с утра. – Повёл бровью в ответ я и собрался уходить.

– Загляни к Катерине.

– Что с ней? – Я развернулся к начальнику лицом, но по-прежнему сжимал ручку двери.

– Сегодня она не в лучшем расположении духа.

Я кивнул и вышел из его кабинета. Проходя мимо поста, поздоровался с Инной.

– Уже здоровались сегодня, – усмехнулась в ответ она и подозвала к себе.

Я подошёл ближе, наклонившись, чтобы расслышать её.

– К двадцать пятой?

Кивнул в ответ.

– Пригодится, – она протянула мне закрытый шприц.

– Кэтти сегодня не в духе? – Я спрятал шприц в карман, надеясь, что мне не придётся им воспользоваться.

– Не то слово! За час моей смены Аля уже в третий раз выходила из её палаты с пустым шприцем.

– Сейчас она у неё?

– Да. Калусовский приказал не оставлять двадцать пятую одну до твоего прихода.

Я подошёл к палате номер 25. Дверь была приоткрыта. Кэтти неподвижно сидела в углу палаты, закрыв голову руками.

Алевтина стояла над ней.

– Кэтти, ты меня слышишь? Что тебя расстроило?

Я зашёл в палату.

Алевтина фыркнула, отойдя к двери и буравя мою спину гневным взглядом.

– Кэтти, добрый вечер. – Присел напротив неё на корточки.

Катерина убрала руки от головы и посмотрела на меня:

– Зачем они убрали вазу? Я принесла цветы!

Её карие глаза стреляли молниями. Но смотрела она сквозь меня.

– Про какую вазу она говорит? – Я обратился к Алевтине, не поворачиваясь к ней лицом.

– Во время утренней прогулки санитарка застелила её постель и убрала засохшие цветы. Вместе с вазой. И не успела вернуть вазу обратно до её возвращения в палату. – Безэмоционально отчиталась Алевтина.

– И ты спрашиваешь, что её расстроило?

– Ваза уже на месте! – Алевтина повысила голос.

– Почему она кричит?! – Катерина моментально отреагировала на её эмоцию. – Я не нравлюсь ей! Она сделала это назло мне!

– Держи свои эмоции при себе, – спокойно ответил Алевтине я и обратился к Катерине: – Всё хорошо, Кэтти. Они просто выбросили завянувшие цветы и поменяли воду. Где цветы, которые ты принесла?

– Я могу сделать это сама! Они думают, что я беспомощна?! – Катерина опять закрыла голову руками и замерла.

– Оставь нас, – вежливо попросил Алевтину я.

Но она уже вышла из палаты, не дожидаясь моей просьбы, и закрыла дверь.

– Они больше не поступят так, – уверил Катерину я и медленно убрал руки от лица. – У тебя вчера была очень красивая причёска, ты сама делала её?

Катерина не реагировала на мои слова и всё ещё смотрела сквозь меня. Я привстал и помог подняться с колен ей. Она повиновалась мне.

– А сегодня вам не нравится моя причёска? – С нотками упрёка спросила Катерина.

Я усадил её на кровать. Её длинные волосы неаккуратными прядями спадали с плеч.

– Вчера было интереснее, – подмигнул ей и присел рядом.

– Ну вот ещё! Они считают, что я не могу сама застелить свою кровать! – фыркнула она и с яростью помяла покрывала.

Я не останавливал её. Здесь был её мир. И её правила. Она сама наводила здесь «порядки».

– Кэтти, что ещё тебя сегодня беспокоит?

Она перестала мять постель и заинтересованно посмотрела на меня. Теперь её взгляд не был пустым.

– А я не беспокойна! – Быстро проговорила она. – Сегодня так хорошо на улице!

Она соскочила с места и подбежала к окну, распахнув его настежь.

– Последний майский воздух, – она втянула воздух полной грудью и на выдохе скороговоркой выпалила: – А завтра будет лето. Я люблю лето. А вы?

Она присела возле меня и замерла.

– Я люблю весну, – ответил я.

– В моей комнате больше не будет весенних цветов. Они всё испортили. А я не беспокойна! – Последнее предложение она повторила громче.

– Кэтти, я верю.

Она улыбнулась и начала заплетать косу.

– Я могу тебя оставить?

– Только не присылайте ко мне её! Я ей не нравлюсь!

Я кивнул и оставил Катерину одну. Она не нуждалась в дозе успокоительного.

Я подошёл к посту и вернул не использованный шприц Инне.

– Ну ты волшебник, – подмигнула мне Инна. – Перекур?

Кивнул и вышел на веранду.

Кэтти находилась в больнице уже три года. Она попала сюда в двадцать лет, на пике своей молодости. Она была более переменчива в настроениях, когда я перевёлся сюда месяц назад. Сейчас же её болезнь протекала умеренно. Если бы она находилась в своей естественной среде, то её перепады эмоциональности случались бы ещё реже. Она более склонна к хорошим возвышенным настроениям, истерики с ней случаются не особо часто. Диагноз ей поставили в 15 лет, когда на уроке химии она по непонятной причине швырнула колбу с раствором в стену и ударила по лицу подбежавшую к ней учительницу. А дальше: нервный срыв, отца к директору, разговор со школьным психологом и выявление первых симптомов биполярного расстройства. Мать Катерины умерла от рака, когда девочке было 13. Истерики и срывы в течение года после потери списывались на раннюю утрату дорогого и очень близкого человека, никто не предполагал, что это первые симптомы психического расстройства. Отец начал пить и не уделял должного внимания и поддержки дочери, а она нуждалась в заботе, как никогда. С 15 лет Катерину поставили на учёт к психологу, а после и вовсе перевели к психиатру, когда её поведение стало неконтролируемым. Отец спился и умер, когда Кэтти исполнилось 20. Через месяц она попала в психиатрическую лечебницу, потому что смерть отца вызвала у неё другое эмоциональное потрясение, которое проявлялось не слезами и горем, а противоположными эмоциями. Первый год в лечебнице Кэтти пичкали психотропными.

Как молодому сознанию прийти в порядок, если его пошатнувшееся положение только усугубляли, а не пытались вылечить? Второй год лечения Кэтти провела в камере-одиночке, как особо буйная и нервозная пациентка. И, опять-таки, вопрос: как ей в одиночку справляться с переполнявшими её эмоциями, да ещё и запертой в четырёх стенах? Её крики о помощи ударялись о глухую стену. Она звала, но к ней никто не приходил. На третий год она замолкла. И её стали выводить за пределы одиночной камеры. Она искренне радовалась всему: солнцу, дождю, снегу, ветру, цветам и даже другим пациентам. Её перевели в палату в общем коридоре. Но даже несмотря на такое неправильное обращение, она не затаила обиду и всё равно отдавала предпочтение положительным эмоциям, чаще пребывая слишком счастливой, чем слишком несчастной. Есть ли хотя бы мизерный шанс, что её душа вылечится от недуга, и Кэтти сможет вернуться к обычной жизни? Я считаю, что есть, если к ней обращаться как к обычному человеку, считаясь с каждой её эмоцией.

Когда я докуривал, ко мне подошла Алевтина. Она уже была переодета и собиралась домой, её смена подошла к концу.

– Это письмо действительно предназначалось не мне. – Я заговорил первый, выбросив окурок в урну. – Случайно захватил его из коробки в подвале, когда сортировал их.

– Ладно, – тихо ответила Алевтина.

– У тебя завтра ночное дежурство? – Перевёл тему разговора я.

– Да, – в таком же духе отвечала она.

– Ты хочешь ещё о чём-то поговорить?

– Нет.

Я прильнул её к себе.

– Я уважаю тебя. И себя. Ты у меня одна, – на ушко прошептал ей.

– Я знаю. Прости мне мою вспыльчивость, – вздохнула Алевтина.

– С кем поведёшься от того и наберёшься, – легко поддел её и поцеловал в макушку, отстранившись. Раскрывать наши отношения я не спешил.

– Ага, мало того, что окружают психи, так ещё умудрилась влюбиться в психиатра, – Алевтина расслабилась и сменила гнев на милость.

– До завтра. И… спасибо за халат.

– А толку, что я его стирала! – Усмехнулась она. – Оторванный кусок я не нашла в кармане, чтобы пришить.

Я погладил её по спине.

– Пойду к пациентам.

– До завтра, – она поцеловала меня в щёку и уехала домой.

Я подошёл к посту и поинтересовался у Инны:

– Всё спокойно?

– Как всегда, когда здесь ты.

– Инн, а где хранятся дела других пациентов?

– Ты хочешь узнать о ком-то конкретном или просто изучить все? – Вопросом на вопрос ответила Инна, прищурившись.

– И то, и другое, – не соврал я.

– Все дела, как старых, так и текущих, находятся в папках в хранилище возле подвала. Электронной базы, как знаешь, у нас нет. Ключ есть от хранилища?

– Есть. Не знал, что там и дела старых пациентов тоже.

– А ты ещё раз нахами Калусовскому, так он и туда тебя отправит сортировать дела по алфавиту, – рассмеялась Инна.

Я ответил ей улыбкой и направился к хранилищу:

– Если что-то выйдет из-под контроля, ты знаешь, где меня найти.

Папки с личными делами находились в таком же беспорядке, как и коробки с личными вещами. Сначала руки потянулись отсортировать их по алфавиту, и я сам рассмеялся этому порыву. Потом принялся искать дела всех Виолетт, но мои попытки закончились провалом. После стал пересматривать дела всех пациенток, чьи фамилии начинались на "К", но и это не вознаградилось успехом. Напоследок я просто перебрал все дела, но среди них не было никаких Виолетт и никаких Вайлет. И даже с именем на "В" оказалась только Виктория, которая умерла девять лет назад, а фамилия её была на "Т".

Я протяжно выдохнул. Дальнейшего продолжения поисков не было смысла – у меня не было иной информации, касающейся моей «подруги по переписке».

Расспрашивать о ней у персонала я не собирался, а посчитал правильным решением начать читать письма – может быть там найду какие-нибудь зацепки.

Я уточнил у Инны, что мои пациенты в порядке, и до ночного обхода уединился у себя в кабинете с первым письмом в руках, попивая кофе, чтобы не уснуть. Это письмо оказалось значительно длиннее последнего, и в нём я получил кое-какие ответы. Однако и вопросов прибавилось.

Вот, в общем-то, само письмо: «Приветствую тебя! Наконец-то ты нашёл для меня время. Я очень признательна. Мой любимый папочка слегка расстроился, что его маленькая принцесса совершила попытку суицида, и запер её в своей башне на ключ. Принцесса – это я. Башня – психлечебница. А мой папочка её начальник. Не удивляйся, что я так спокойно говорю о суициде. Ведь это прочтёшь только ты. По крайней мере, я на это надеюсь. Я попыталась расстаться со своей жизнью в одну из апрельских пятниц (прошу заметить: ненавижу апрель, для меня это какой-то сумасшедший месяц, моя аллергия достигает самого пика, голову посещают ненормальные мысли и жутко ноют ноги). А через неделю отец уговорил матушку поместить меня к себе под крылышко, якобы там я буду под присмотром. Мать согласилась не сразу, однако отец умеет уговаривать. Меня поселили в самые лучшие апартаменты с видом на больничный парк. А сегодня мой первый день здесь. Пишу тебе из мая. Не могу объяснить, почему люблю май, хоть и страдаю от аллергии, но всё равно радуюсь, когда природа оживает после зимней спячки. Как будто вместе с ней оживаю и я… Попробую описать последний год своей жизни. Моя жизнь перевернулась с ног на голову (в прямом и переносном смысле) в прошлом мае (не могу не упомянуть, что май я всё равно люблю больше всех других одиннадцати месяцев в году, вот бы май длился вечно…)…прошлый май – он стал моей точкой невозврата. Я отчаянно хотела исполнять свои самые безумные желания. И мне потакали: я единственный поздний и долгожданный ребёнок своих чрезмерно заботливых родителей. Я не отрицаю, что избалована ими до чёртиков. Так вот, я настояла на прыжке с парашюта. И чем бы ребёнок не тешился… В прошлом мае мне было 17 лет, я была ребёнком. А уже в этом мае я ощущаю себя на все сорок. Я прыгнула с парашюта. И неудачно приземлилась. Теперь я в инвалидном кресле и не чувствую ног. Весь апрель они невыносимо ныли, хотелось лезть на стены! Ты решишь, что эгоистично с моей стороны винить в случившемся отца и мать, верно? Знаю, решишь. Но себя винить я уже устала. А ведь в их силах было запретить, высечь, не потакать капризам, наказать, в конце концов! Я бы так и сделала в свои сорок, но не в свои семнадцать… Кстати, можешь не искать сведений обо мне больнице: я там не числилась. Папочка надеялся наказать меня пребыванием среди настоящих психов, а после замять всё, как будто ничего и не было. А я собираюсь его удивить, но сначала прожить свой любимый май и навсегда сохранить его в своём сердце. Я обдумывала много способов уйти из жизни. Сначала хотела довести свою аллергию на цветения до летального исхода и перестала принимать противоаллергенные. Но я не умирала, а страдала. И в один из апрельских четвергов я решила повеситься, а на следующий день воплотила желаемое в реальность. Недовоплотила. Выпала из кресла и не успела накинуть на шею петлю. Пыталась довершить начатое, но домой вернулась матушка и застала меня, когда мне почти удалось дотянуться до петли. Крики. Слёзы. Причитания. Отец, и мой личный психиатр в одном лице, пытался разговорить меня своими вопросами, разговаривая со мной, как со своей пациенткой, а не как с родной любимой дочерью. Конечно же, я не горела желанием выворачивать свою душу наизнанку перед ним. Да и, честно признаюсь, как психиатр он так себе, не его это дело. Он не лечит души больных, а ещё больше их калечит. И он растерялся, когда в лечении нуждалась его дочь, он никогда не думал, что безумие может когда-нибудь коснуться его семьи. Если ты не знаешь, то неудавшиеся суицидники автоматически переходят в ранг психов. Да, я душевнобольная. И ты представить себе не можешь, насколько покоцана моя душа! По десятибалльной шкале моя боль – это шкала. Возможно, попадись мне более квалифицированный психиатр, который поверил бы, что мне действительно нужна помощь, я бы выкарабкалась… И пережила бы следующий апрель, чтобы насладиться ещё одним маем. Но… Но мне уже пора. Май же всё-таки, а я его люблю. Поговорим завтра. Целую. Твоя Вайлет. С любовью из мая. 1, пятница».

К концу письма я тяжело выдохнул, как будто всё письмо и не дышал вовсе – проникся строчками, увидел образ этой девушки, можно сказать, познакомился с её душой. Я взглянул на часы – время ночного обхода. К Вайлет и её душе вернусь позже.

Я допил остывший кофе, спрятал все конверты в первый ящик стола и вышел из кабинета.

– По тебе можно часы сверять, – Инна выходила из палаты номер 13.

– Не спит?

– Рисует.

– Остальные в порядке?

– Никто не буянил. Сегодня все спокойные. Даже двадцать пятая утихомирилась.

– Славно.

– А ты не выспался, – Инна покачала головой.

– Не смог уснуть, – пожал плечами я.

– Нашёл, что искал?

– И да, и нет.

Инна погладила меня по плечу и ушла к посту.

А я зашёл в палату номер 13, пропустив восьмую.

Тая, как всегда, сидела на своём подоконнике. Но сегодня не в той позе, в которой я застал её прошлой ночью: она сидела на коленках, склонившись над листом бумаги, и что-то вырисовывала подушечками пальцев. Рядом стояла палитра с гуашью и стакан с водой.

– Доброй ночи, Тая, – я стоял с приоткрытой дверью, ожидая её одобрения, чтобы войти.

Она кивнула, и я подошёл к ней ближе.

– Ты сегодня вдохновлена?

Она замерла и подняла на меня глаза.

– Лето… – Тихо ответила Тая и продолжила рисовать.

Первого июня ровно шесть лет назад девочку перевели в психлечебницу. Все надежды на то, что для неё удастся найти приёмную семью, иссякли: самый ходовой возраст усыновления от новорожденных до четырёх лет, а Тае уже было почти семь, да и деток-аутистов редко берут в семьи, а если берут, то всё равно потом отдают в психлечебницы. А Тае даже не посчастливилось почувствовать на себе семейный уют, любовь и заботу родителей хотя бы на некоторое время. В детском доме, в который она была определена после роддома, к ней относились по-доброму и заботились о ней, как умели. Но и до того замкнутая, она замкнулась в себе ещё больше, когда её перевели в лечебницу.

Тая очень болезненно отреагировала на перемены вокруг себя. Всё чаще не спала ночами, притаившись на подоконнике и уставившись в небо. Именно в таком положении я впервые застал её: только я заметил ещё одну деталь и поинтересовался о ней, что и стало моим ключом к её замкнутости. До меня её силой пытались уложить спать по ночам, что приводило к истерикам и слезам. Когда в её мир заходили без её позволения и пытались вывести её на свежий воздух, тоже силой, она реагировала резко и вспыльчиво: могла долго плакать, забившись под кровать, или укусить медсестру за руку. Только Инна с самого Таиного пребывания здесь смогла найти подход к ней: она считала её особенной и принимала такой, какой она была, с капризами и странностями, не укладывала её спать силой, оставляла свет в её палате включённым, приносила ей бумагу и краски и разговаривала с ней, не надеясь на её ответы. Тая никогда не отталкивала Инну, а иногда даже улыбалась ей и позволяла себя обнять. Но только мне Тая дарила свои рисунки.

Она рисовала не каждую ночь, но вдохновение посещало её часто. Тая могла рисовать две ночи подряд один и тот же рисунок, а утром протянуть его мне, без объяснений. Она редко говорила. Ещё реже покидала свой подоконник. И никогда не шла на контакт с другими пациентами, когда её выводили на общие прогулки.

О её родной матери в лечебнице не было информации. Сама Тая её даже не помнила и не понимала, что значило слово «мама». Когда его произносили при ней, она даже бровью не поведёт, как будто это было иностранное слово, значение которого ей было неинтересно. Девочка реагировала на своё имя, но только в одной форме: все уменьшительно-ласкательные формы она игнорировала. Тая. Особенная девочка. Мне бы очень хотелось, чтобы однажды она поговорила со мной, рассказала, что у неё на душе, поделилась тем, что у неё в голове.

А пока она протянула мне свой рисунок и взяла своё левое запястье, испачкав его жёлто-красными красками.

– Это лето? – Улыбнулся я, рассматривая его.

– Это весна, – она показала на красные тона.

Я кивнул. В её рисунке лето перемешивалось с весной. Сегодня первое июня. Быть может, именно это сейчас происходило с природой?..

– Тебе нужно умыться, – я медленно коснулся её щеки, вытирая краску.

– Инна придёт, – ответила мне она.

Я понял, что мне пора оставить её наедине со звёздами, которыми она уже была увлечена. Я обернулся около двери: издалека она казалась мальчиком, я иногда сравнивал её с Маленьким Принцем Экзюпери в том образе, котором он представлялся мне. Коротко подстриженные пшеничного цвета локоны Таи всегда были взъерошены в разные стороны: она сама причёсывала их, никому не позволяла трогать голову. Это был жест недоверия. Недоверчивые люди никогда никому не позволяют прикоснуться к своим волосам. Я тоже не доверял никому.

Я вышел из палаты номер 13 и вернулся к палате номер 8, которую пропустил. София и в эту ночь встретила меня сонными посапываниями.

Это было странно и непривычно, если вспомнить наше первое знакомство с ней.

– Сволочь! – София зарядила мне звонкую пощёчину, как только я переступил порог её палаты.

– И вам доброй ночи, София. – Но я всё равно выражал спокойствие, как внутренне, так и внешне. Меня было сложно удивить – уже давно «варился» в мире психиатрии, разбираясь в душах своих пациентов.

– Я – Софа! – Вторая пощёчина обрушилась на одну и ту же щеку.

С этого момента я запомнил, что называть её Софией чревато последствиями.

– Приятно познакомиться. Я твой доктор. – Я растёр вспыхнувшую щеку и натянуто улыбнулся.

– Катись ты к чёрту! Видеть тебя не желаю! – София присела на край кровати и закрыла лицо ладонями. Её грудь то поднималась взволнованно вверх, то вовсе замирала, как будто её хозяйка забывала дышать.

Я присел рядом с ней.

– Надеюсь получить ответ. По какой причине я впал в немилость, не успев ничего сделать? Мне, правда, интересно.

– Я всех мужчин ненавижу! Вам от нас, женщин, нужен только секс. Вы не обращаете внимания на наши души.

– Я тебя очень удивлю, но именно твоей душой заинтересован. И это чистая правда! – Уверил её я, улыбнувшись искреннее, чем в первый раз.

– И ты не хочешь сейчас же воспользоваться моим телом? – Она убрала ладони от лица и посмотрела на меня, прищурившись. Дыхание её замерло. Она провела языком по губам, продолжая наблюдать за моей реакцией.

– Не хочу.

Дальше она резко прильнула этими влажными губами к моим и поцеловала меня. Даже я, имевший за своими плечами богатый опыт общения с душевнобольными, был застигнут врасплох, что случалось крайне редко в моей практике. Я не отпрянул, но и не ответил на её поцелуй. Она отпрянула сама.

– Верю, – фыркнула в ответ София. – Доброй ночи.

– Я зайду с утра. Надеюсь на более тёплый приём.

София ничего не ответила. С неделю она убеждалась в искренности моих слов и чистоте намерений. Убедившись, что я не желаю воспользоваться её телом, а меня интересует только её душа, София открыла мне её, радуясь, что кому-то она была интересна. Хоть она и находилась в лечебнице с диагнозом «истерическое расстройство личности», мне было легко с ней: она не ставила преград в нашем общении, можно сказать, помогала мне помочь себе.

Уже вторую ночь она мирно спала – и это было достижением. Когда я только перевёлся, София неделю страдала бессонницей, сокрушая свою палату: она била вазы с цветами, швыряя ими в медсестёр, а санитаров мужского пола вовсе не подпускала к себе. У неё часто случались срывы, и даже я был вынужден согласиться, что она нуждалась в крайних мерах, чтобы пресечь эти срывы. Но, на самом деле, этих срывов легко можно избежать, если позволить Софии делать то, что ей нравится.

Она любила играть на рояле, который стоял в общей комнате. Она любила, когда её игру слушали. Я добился того, чтобы ей позволили играть, хоть и принял на себя слишком много для новичка. Но главное, что мне всё удалось свести истерические срывы Софии почти на нет. Теперь истерики у неё случались редко.

В палате номер 17 меня ждал Плотон. Он не спал. Ждал меня и лекарство от душевной боли.

– Доброй ночи, Плотон, – я сжал в кулаке флакон со снотворным.

– Дооок… – Простонал он в ответ. – Какая же нооочь добрая, если мне так бооольно!

– Я принёс тебе лекарство.

– Дайте мне его, скорее…

Я протянул ему таблетку и стакан воды. Он проглотил её, как всегда, не запивая.

– Спасибооо…

Я тяжело вздохнул. Пусть Инна и считала, что я поступаю правильно, сам себя в этом я убедить не мог. Меня предупредили, что Плотон страдает бессонницей, когда я первый раз переступил порог его палаты. Он не считался буйным пациентом. Но на него глянуть было больно. В него вливали снотворное через капельницы силой. Он весь высох. Похудел. Осунулся. В свои 35 выглядел старше Филиппа, которому было 66. И я пошёл на крайние меры: соврал. Предложил ему лекарство от мучившей его боли. И это лекарство он принимал только с моих рук. Его физическое состояние улучшилось. И он смог иногда разговаривать со мной о своём душевном состоянии.

Сейчас он стал засыпать, я вышел из его палаты и направился к выходу. Там меня уже поджидала Инна, закуривая сигарету. Я тоже закурил.

– Спит? – Выдохнула дым она.

Я кивнул.

– И ты бы поспал. Они сегодня спокойные.

– После Авраама. Что он сегодня?

– Цитировал Новый завет. Слава Богу, не дырявил ладони и не искал крест. По мне он самый странный тут…

– А ведь до своего тридцатитрёхлетия он не славился верующим, – зевнул я.

– Я же говорю, странный, – пожала плечами Инна.

– Читала Алису в стране чудес?

– Фильм смотрела.

– Чешир дело говорит, задумайся. Все мы странные, – подмигнул ей, выбрасывая окурок, и вернулся в здание.

В палате номер 20 сегодня было тихо: Дарина спала, свернувшись калачиком в середине кровати и прижимая к себе подушку. Её предпочли напичкать снотворным, чем дать возможность выговориться и выплакаться. Возможно, даже выкричаться. Ей это нужно. Надо пресечь выдачу снотворного двадцатой.

Возле палаты номер 23 я остановился на минуту, чтобы убедиться в храпе, доносящимся из-за двери. Филипп спал.

Я тихо подошёл к палате номер 25 и приоткрыл дверь – Кэтти тоже спала. Она перевернулась на другой бок, когда я открыл дверь, но не проснулась.

Я прошёл мимо палаты под номер 30: Оливер всегда спал по ночам.

Из палаты номер 33 тоже доносился храп. Инна оказалась права – сегодня на удивление спокойная ночь.

Я подошёл к посту.

– Завтра выходной? – Я оторвал Инну от чтения.

Она поспешно прикрыла книгу и улыбнулась в ответ:

– Аля меня сменяет завтра.

– Инн, сколько ты здесь работаешь уже? – Как, будто между прочим, поинтересовался я.

– Да можно считать, с самого открытия. Лечебница существует с 2001, а я на посту с 2002.

– И ты знала всех директоров?

– А от чего нет-то?! – Удивилась в ответ Инна. – Калусовский единственный главврач и директор с самого начала.

Теперь удивился я. Инна это заметила.

– Почему интересуешься? – Осторожно спросила она.

– Здесь была пациентка в инвалидном кресле после неудачной попытки суицида? – Была ни была, подумал я и задал вопрос напрямую.

Инна замерла, не ожидая такого вопроса, но она явно владела какой-то информацией по этому поводу. Она приподнялась со своего кресла, огляделась по сторонам и перегнулась через стойку ко мне.

– Ты о ней искал информацию в архиве? – Прошептала она.

Я кивнул.

– Ровно год назад… – Инна опять оглянулась по сторонам и добавила ещё тише: – …она повторила попытку суицида. Её увезли в коме. Что с ней сейчас – неизвестно.

Я вздохнул.

– Как ты о ней узнал?! Калусовский даже дела не заводил…

– Потому что… – Я сопоставил данные из письма и предположил: – …это была его дочь?

Инна ахнула:

– Он сам тебе рассказал?

– Почти, – я собрался уходить.

– Но он никогда ни с кем не говорит о ней… Мы даже не знаем, вышла она из комы или умерла. Год прошёл…

Я взглянул на книгу, которую читала Инна. «Алиса в стране чудес». Я улыбнулся ей и ушёл в свой кабинет.

Помимо душ моих пациентов, мне стала интересна душа угрюмого и озлобленного на весь белый свет начальника. Мне вспомнились слова из письма его дочери: «…как психиатр он так себе, не его это…» Тут я не мог с ней не согласиться. Если бы он был в состоянии лечить больные души, просил бы он перевести в его заведение психиатра, на чьём счету имеются душевнобольные, которые опровергали факт «бывших психов не бывает»?! Сомневаюсь. Нужно будет дождаться подходящего момента и поговорить с ним о его дочери.

Я заварил себе кофе и распечатал второе письмо. Каково было моё удивление, когда на белом листке, сложенным в несколько раз, было написано только «Целую. Твоя Вайлет. С любовью из мая. 2, суббота». Я перевернул письмо – на обратной стороне пусто. Я заглянул в конверт, там тоже было пусто. Я достал третье письмо. Распечатав его, я был загнан в тупик: с ним была та же история, как и со вторым, только дата стояла другая: 3, воскресенье.

Это какая-то злая шутка. Я достал четвёртое письмо, и в нём нашлись объяснения двум пустым предыдущим. «Приветствую тебя! Скучал? Ты, наверное, в заблуждении, почему два конверта пусты? Отвечу: я была в не лучшем настроении. Аллергия вышла из-под контроля. Мой любимый Май сыграл со мною злую шутку… А ведь стоит ожидать такого и от любимых. Отец подлил маслица в огонь, отчего моё настроение сделалось ещё паршивее. Не могла выдавить из себя и строчки, так погано было душе. Знаешь ли ты, что душа может болеть? Может, я знаю не понаслышке. Вот и моя душа прошлых два дня разрывалась на осколочки. И, как будто, каждый осколочек впивался в мою телесную оболочку. Два дня я не покидала свою палату, наблюдая за папиными больными из окна. Они, как неприкаянные души – призраки, блуждали по больничному парку, никому не нужные. Мне жаль их, искренне жаль. Сегодня я выехала в парк сама (напомню, если ты забыл: я инвалид-самоубийца). Мне захотелось поговорить с кем-нибудь из них: меня заинтересовали струны их душ. Но с кем там было говорить?! Каждый из них находился в своём мире, и никто не подпускал меня – чужачку, не способную передвигаться на своих двух. Меня сторонились. Меня пугались. И поговорить мне удалось лишь с парнем (позже я узнала у медсестёр, что у него депрессия – а я то всегда считала, что это слово просто стало мейнстримом, и его использовали наряду с иными модными словечками, но этот парень действительно был в подавленном состоянии, мне стало даже как-то горько за него…). Звали его Аркаша и ему было двадцать лет. Это я узнала не от него. Сам он слишком односложно отвечал на мои вопросы. “Ты в курсе, что находишься в психушке?” – спросила я. Он кивнул. “А чего ты здесь?” – “Доктор говорит, что у меня депрессия…” – “Но депрессия обычно осенью,” – ехидно поддела его я, а он даже не ответил мне. “А как ты думаешь сам, что с тобой?” – “Я просто устал от жизни…” – “В свои то восемнадцать? На больше ты не выглядишь!” На этом своём замечании я запнулась – а сама то?! Но потом стала искать оправдание своей усталости от жизни – у меня были причины! Так может и у него были свои причины?! “А как эта твоя депрессия проявляется?” – я не отставала от него. “Вот здесь сидит грусть-тоска (тут он расстегнул свою рубашку и показал мне на грудь) и грызёт меня, грызёт… я и не хочу печалиться: вроде, как и причин нет. Но что-то давит, а по ночам неохота спать. А с утра ещё бОльшая неохота жить…” – это было самой длинной речью, которую я от него слышала. “А с доктором ты говорил об этом?” – “Есть ли ему дело до меня?” – он поднялся со скамьи и ушёл. Больше мне ни с кем не удалось поговорить, и я вернулась в свою палату. Часа три, не меньше, я рылась внутри себя – а вдруг и во мне сидит такая вот тоска и не даёт мне вздохнуть полной грудью и тянет меня ко дну? Но мне было не больно в том месте, в котором болело у Аркаши. Вот и он подтвердил, что психиатр из моего папаши никудышный. Ему нет дела до своих пациентов. Все мы тут обречены на себякопание, а после на себяпогребение. Завтра напишу. Мне приятно, что ты скучаешь. Целую. Твоя Вайлет. С любовью из мая. 4, понедельник».

Я озадаченно повёл бровью: пока не могу сказать, что эта юная особа была сумасшедшей. Её рассуждения только доказывали, что она из своих семнадцати неким образом за год выросла в сорок и раскрыла глубины своей души, а теперь, посредством этих писем, погружала читающего – то есть, меня – в эти глубины. Мне не хотелось доставать следующее письмо. Я был тронут этим. Был тронут её неподдельной искренностью. И мне захотелось поговорить с Калусовским о ней, но делать это было ещё рано.

Я взглянул на часы: рассвет остался позади, но было время вздремнуть. Алевтина сегодня в ночное дежурство, значит не придёт меня будить с утра и отправлять высыпаться. Но я решил не перебивать сон, чтобы выспаться дома.

Строчки письма крутились в моей голове, перемешиваясь с моими личными мыслями. Слишком часто я соглашался с её словами. И чем больше я читал, тем больше проникался симпатией к автору писем. Что за глупые проникновения?! Она младше меня на десяток лет! Но её душа гораздо старше её тела… Я сделал себе ещё кофе, и практически залпом опустошил чашку. Поймал себя на мысли, что хочу запереться в том подвале и так же залпом опустошить её письма, не прерываясь на рассуждения от себя. Я выдохнул и пошёл покурить.

На веранде я столкнулся с Дианой – ещё одна медсестра. Сегодня она работала в день, вместо Алевтины.

– Доброе, как ночка? – Закурила Диана, потягивая энергетик через трубочку.

– Доброе, – кивнул я, затягиваясь. – Спокойная.

– Может тебе перебраться на недельку в больничку, устроившись в свободную палатку? Чего зря бензин тратить, – хихикнула она, забравшись на скамью с ногами, подобрав их под себя.

– Я вот тоже думаю, поспать сегодня в первой палате, чтоб не таскаться туда-сюда… – Выдохнул вместе с дымом я, и вполне серьёзно добавил: – Тем более, Калусовский сегодня выходной.

– Я прикрою, – подмигнула мне Диана, выбросив пустую банку энергетика в урну, а за ней дотлевающий окурок.

– Разбуди, как будешь уходить, – решительно ответил я.

– Договорились, – она соскочила со скамьи и скрылась в здании.

А я действительно решил не уезжать домой и закрылся в палате под номером 1, быстро погрузившись в сон.

Глава 3. И ничто души не потревожит

Из крепкого сна меня вывел нежный шёпот и поглаживание по щеке.

– Просыпайся, – мурлыкал голос надо мной.

Поднял голову и увидел перед собой Диану, которая склонилась над моей головой, стоя на коленях около кровати.

– Уже уходишь? – Приподнялся на локтях я и стал нащупывать телефон, который оставил на тумбочке.

– Тебе шлёт смс твоя «Милая», – Диана протянула мне телефон.

Я взял телефон: шесть непринятых вызовов и три смс. Всё от Алевтины.

– Не читала?

– Не читаю чужие письма, – усмехнулась она, присев на край кровати возле моих ног.

Это прозвучало как укор мне. Но я даже бровью не повёл: никто не знал, что я читаю чужие письма. И, можно сказать, их автор позволил мне это.

– Сегодня всё тихо было? – Я встал с кровати.

Диана оставалась сидеть, не отвечая на заданный мной вопрос.

– Поднимись, нужно застелить.

– Оу, ну это задание не для врача. Я справлюсь, – улыбалась она.

– Так что там со спокойствием сегодня? – Я повторил ранее заданный вопрос.

– Будет странно, если ты узнаешь о дневных делах прежде, чем начнётся твоя смена.

И она была права. Я слишком тороплю события.

– Пойду, выпью кофе.

– На тумбочке, – заметила она.

Я посмотрел на тумбочку, где оставлял свой телефон, – там стояла чашка кофе.

– Спасибо, не нужно было.

– Мне захотелось.

– Диана, у меня есть девушка, – я всегда сразу расставлял все точки над ё, не давая ситуации зайти дальше, чем нужно. Диана очень интересная девушка, но мне не нужны любовные треугольники на работе.

– Глупенький, – рассмеялась она. – Я не подкатываю к тебе.

Я напрягся: а выглядело всё именно так.

– Тем более, знаю. И она ждёт тебя на посту.

Я напрягся ещё больше: Диане известно о нас с Алевтиной? Если да, то откуда?!

– В смысле? – Но я тоже был осторожен, может это просто была её уловка, чтобы подтвердить свои догадки.

– Пора облачиться в белый халат, – зевнула Диана, явно не собираясь мне отвечать.

И я не стал допрашивать её. Выпил кофе, взял телефон и вышел из палаты, сначала приоткрыв дверь и убедившись, что Алевтины нет на посту. Я быстро проскочил в свой кабинет и привёл себя в порядок. И только потом прочёл сообщения от Алевтины.

«Спишь?» – первое в двенадцать дня. Потом через час звонок. Потом ещё два. Потом смс: «Всё ещё спишь? Не проспи смену. Целую!» Потом ещё два звонка. Потом смс: «Ты почему не открываешь? Я стою около твоей двери. Думала, вместе поедем на работу…» Потом ещё один звонок. А потом открылась дверь моего кабинета, и зашёл сам автор смс.

– Ты где был? – Подозрительно начала Алевтина без приветствий. – Приехал раньше меня, но в кабинете тебя не было. И не отвечал на звонки и смс.

– Телефон на беззвучке… – Сейчас я сам не понимал, почему не сказал ей, что спал в больнице. А она злилась и предполагала худшие варианты. Она же женщина, им это свойственно.

Как будто «подозрительность» и «ревность» по делу и без передаётся слабому полу с молоком матери. А вот инструкция по применению этих двух качеств не прилагается. И женщины используют их по своему усмотрению. И чаще всего без поводов, или придумывая повод самостоятельно, на пустом месте. Я не хочу сказать, что у Алевтины не было повода. Но своей подозрительностью и ревностью, в данном случае, она пользовалась неправильно.

– Тебе не в чем меня подозревать, – строго ответил я. Более чем уверен, что мягкий и нежный ответ она сочтёт за раскаяние. Из чего будет сделан вывод, что я, всё-таки, в чём-то перед ней виноват.

– Но объяснений так и не последовало, – она присела на диван, пытаясь контролировать свою злость и ревность.

– Человек оправдывается только тогда, когда виноват.

– Как угодно. Сама узнаю.

– Ты хотела сказать, додумаю? – Улыбнулся я.

Ещё одна замечательная черта женщин: додумывать. Обычно в их голове происходит следующая цепочка действий: узнала интересный факт, не нашла истинных подтверждений или нашла ложные детали, вырванные из контекста, а потом додумала так, как, по её мнению, имело место быть в реальности. И, по женским соображениям, всё логично и верно. А потом самое время обидеться на то, что сама себе придумала.

Алевтина недовольно фыркнула в ответ, ведь я пресёк её действия раньше, чем она приступила к исполнению своих женских обязанностей.

Я ни в коем случае не хочу сказать, что все женщины одинаковы. Вообще не существует одинаково мыслящих людей. Если вы думаете иначе, это только подтверждает сей факт. Но существуют некоторые алгоритмы мыслей и действий, которые совершают многие. Ведь человек может узнать себя в каком-нибудь афоризме, например. Может согласиться с чьими-то высказанными мыслями. Но ему всё равно захочется выкинуть из данной фразы слово, или же, наоборот, добавить, чтобы эта фраза полностью соответствовала ему. Он согласен, но хочет подредактировать, чтобы быть автором, а не цитировать автора.

Алевтина была умной женщиной, начитанной и эрудированной, но это не мешало ей следовать алгоритмам глупых. Так происходило не только с ней. И я тоже попадался на такие уловки. Скорее всего, я повёл бы себя так же ревниво на её месте.

– Прекрати придумывать проблемы в наших отношениях на пустом месте, – я поставил чайник и надел халат.

– Мне же больше заняться нечем! – Алевтина закипала быстрее, чем чайник.

– Видимо, да. Лучше давай обсудим одну деталь. Мы обоюдно решили, что не будем афишировать наши отношения на работе. Ты была согласна, как мне казалось.

Она задышала чаще, но молчала.

– Ты считаешь, что отношения не могут быть настоящими, если не вынести их на обозрение окружающих? – Наконец чайник дошёл до кипения, и я стал делать кофе себе и Алевтине.

– Я никому не рассказывала, – ответила Алевтина, выравнивая своё дыхание.

– Так уж и никому?! – Я приподнял бровь.

Ещё одна всем женщинам присущая особенность: фраза «Я никому не расскажу!» в переводе на их язык звучит вот так: «Я никому не расскажу, кроме мамы, подруги, соседки, коллеги, бабушки, бывшей одноклассницы, бывшей коллеги и кота!» И всё равно будет считаться, что она никому не рассказала.

– Ладно, – Алевтина виновато опустила глаза и тихо добавила: – Инна в курсе.

Я тяжело выдохнул. И опять оказался прав. Но меня интересовала сейчас не Инна: по крайней мере, она не выдавала себя.

– Только Инна?

– На работе – только Инна.

Я внимательно посмотрел на её реакцию: Алевтина не врала. Я поставил перед ней чашку с кофе и присел в кресло, сделав глоток из своей чашки.

– А Инна, видимо, рассказала Диане.

Женщины могут хранить тайны, но группами. Тайна передаётся со словами «ты только никому не говори». Из уст в уста.

– Она не могла никому сказать, тем более Диане! – Возразила мне Алевтина.

– А кто тогда, если ты тоже не говорила?

Алевтина подозрительно посмотрела на меня.

– Смешно! Прошу не афишировать, и в то же время сам «по секрету всему свету»!

– А когда ты успел поговорить с Дианой? – Алевтина не сводила с меня глаз, щурясь: её мозг уже строил «логическую» цепочку.

Я закатил глаза. Лучший способ защиты – нападение. Женщины чаще мужчин прибегают к нему.

– Ты меня раскусила, я завёл отношения с тобой и с ней одновременно, поэтому прошу каждую не афишировать, чтобы не проколоться ненароком, – допил свой кофе одним большим глотком.

Алевтина выпрямилась, оставив свою чашку нетронутой.

– Именно такие мысли сейчас у тебя в голове, не так разве?

Она обиженно фыркнула.

– Аля, не создавай себе проблем.

– Я не говорила Диане, – Алевтина сложила руки на груди.

– Знаешь, когда начинаются проблемы в отношениях?

Она пожала плечами.

– Когда кто-то из партнёров начинает делиться своими мыслями не со своим партнёром, а с кем-то другим. Построение отношений сложный процесс. И в нём должны участвовать оба. Только тогда они построятся. А иначе отношения ждёт распад. Ты явно сейчас думаешь, почему я говорю это тебе? Чтобы ты не бежала рассказывать кому-то, что чувствуешь, что я тебе изменяю, а пришла и спросила у меня.

Она молча выслушала меня, не отвечая мне и не перебивая меня.

– Нам нужно работать, а не выяснять здесь отношения. – Строго закончил я.

Алевтина кивнула и ушла к посту.

А я достал следующее письмо. Признаюсь, уже научился скучать по её словам. Или, может быть, во мне просто разгорался интерес и возрастало любопытство, как человеческое, так и докторское. «Успел соскучиться или мне стоит помолчать ещё пару писем? Я лукавлю, ведь мне есть, что сказать. А выслушать меня некому. Надеюсь на твой неподдельный интерес. Сегодня я проснулась с новым для меня чувством. Я не знаю, как его обозвать… Я тебе опишу, а ты придумай ему название, ладно? Итак, поехали. Я открыла глаза и поняла, что меня ничего уже не тревожит. Я уже давно осознала, что передвигаться смогу только в инвалидном кресле. Но меня это всё равно тревожило. Сначала мне было горько, что я сама лишила себя возможности ходить. Потом я плакала, что меня такую убогую никто не полюбит. Хоть Валик продолжал приходить ко мне и говорить, что его чувства ко мне не изменились (о нём рассказывать не хочу, не такой уж он важный персонаж в моей жизни). А ещё я жалела себя. Но тут я проснулась и осознала, ничто из вышеперечисленного уже неважно. Я перестала винить себя – времени назад не вернуть, а случившегося не изменить. Перестала желать любви к себе – мой человек полюбит мою душу (если я успею встретить своего человека). И самое важное – я перестала себя жалеть. Смешно, но имея отца-психиатра, я самостоятельно разбираюсь в своих душевных болях и беседую сама с собой. Иронично! Раньше меня тревожила моя аллергия. Мне было обидно, что именно в мою любимую пору года я страдаю, а не наслаждаюсь. И как только я перестала об этой тревожиться – мне стало легче дышать. В прямом смысле этого слова. Я перестала остро реагировать на родителей – какими бы плохими они не были, всё равно этого не заслужили. Я как будто прощалась с земными эмоциями, запоминая только лучшие и оставляя их в своей душе. Мне бы очень хотелось только одного: любить. Я уверена, что ещё никогда не любила. Как в романах и стихах: как в омут с головою. И ещё, я уверена, что любить можно только раз. Человек не феникс: если его один раз сжечь, он не восстанет из пепла. Так же и с любовью: один раз поддашься ей, больше этого не повторится. Наверное, только любовь я хочу взять с собой, всё остальное моей душе не нужно. Любовь будет мне пристанищем. Возможно, снова возродит к жизни. А, может быть, погубит окончательно. И не страшно мне, что не тревожно. А страшно хочется любить. Не чтобы меня любили, а именно любить самой! В коем-то разе (возможно даже, единственный раз за прожитые годы) мой эгоизм спит. Интересно, какой эмоции я лишусь, когда проснусь завтра? Я обязательно напишу тебе об этом. Целую. Твоя Вайлет. С любовью из мая. 5, вторник».

Письмо закончилось. Я заметил, что улыбаюсь. От чего? Я читал её с интересом. Так я читаю книги, которые меня увлекают с первых страниц. С одной стороны, мне хотелось скорее дойти до конца этой книги, но с другой, я хотел, чтобы эта книга длилась вечно. Когда закрываешь интересную, даже полюбившуюся, книгу, прощаешься с её героями, хочешь ты этого или нет. А я не хотел прощаться с Вайлет. Она уже стала моей. И тут я почувствовал, что изменяю Алевтине, когда так вот думаю о Виолетте. Я усмехнулся, закрывая полку и оставляя там письмо.

Не хватало ещё самостоятельно подливать масло в огонь и давать Алевтине поводы для ревности. Но мне не хотелось прерываться на паузы, ведь в подвале меня ждали ещё три связки писем. Интересно, есть ли какое-нибудь объяснение выбору цвета лент? И почему письма поделены по стопкам?

Я открыл следующий конверт, надежда получить больше ответов, чем вопросов, оставалась всё ещё жива во мне. «Целую. Твоя Вайлет. С любовью из мая. 6, среда». Я уже решил, что мой автор была не в духе и в этот раз. Но перевернул лист и заметил подпись: «Решил, что я сегодня неразговорчива? Просто проверяю твою реакцию на мои письма. Если признаешься себе, что читаешь меня с удовольствием, то я веду счёт – 3:0. Первое очко в мою пользу – ты заинтересован. Второе – ты скучаешь. И третье – ты огорчён, что лист пустой. Так? Признайся… и загляни в конверт. Целую. Твоя В…» Я искренне улыбнулся – ей удалось предугадать мои эмоции. И она права, счёт 3:0. В её пользу. Я достал из конверта ещё один лист. Она играет со мной? Вопросов всё ещё больше, чем ответов. «Признался или ещё упираешься? Улыбаешься в ответ. Мне бы хотелось этого… Сегодня я не лишилась других эмоций, когда проснулась. Однако сегодня мне пришла в голову мысль, что Май – это четыре сезона. И каждому сезону соответствует свой цвет. Первая неделя мая – страсть. Думаю, ей подойдёт красный. Буйство эмоций. И все они на самом пике. И, кажется, вот-вот выйдут из-под контроля. Именно такой вот взрыв эмоций я ощущаю в себе сейчас. Моя Душа дышит полной грудью. Не боится своих страстных эмоций. Она рвётся ещё выше. Она не боится преград… Но наступает сезон смирения. Когда Душа понимает, что страсть уходит. И что-то новое ждёт впереди. Но что?! Лучше или хуже страсти?.. Предполагаю, смирению подойдёт синий цвет. Этот сезон длится тоже неделю (плюс/минус день). Душа учится мириться с тем, что всему и всегда приходит конец: каждому чувству, каждой эмоции, каждому событию. (Но забегу вперёд и отмечу: ничто не вечно, кроме Любви!) После смирения наступает сезон сохранения. Душа сохраняет всё, что считает нужным, в себе, чтобы в воспоминаниях возвращаться к пережитому. Мне кажется, что этому подойдёт зелёный цвет. (Кстати, это мой любимый.) Этот сезон длится тоже около недели. А что же наступает после сохранения? Душа уже насладилась страстью, приняла неизбежное и сохранила важное… Ей осталось переродиться. Перерождение происходит в жёлтом цвете. И остаётся один единственный последний тридцать первый день – день прощания с Маем. Захотелось поделиться этим с тобой. Возможно, ты тоже так считаешь. И просто для справки: мне спокойно. Сегодня я душевноспокойная. Но моё спокойствие страстное. Я никогда ещё не была так сильно спокойна. Целую. Твоя Вайлет. С любовью из мая. 6, среда».

Я опять улыбался. Она очень подробно ответила на вопрос, который я задавал себе до прочтения письма. Моё желание поговорить о ней с Калусовским возрастало с каждым письмом. Я сделал себе ещё кофе – скоро он будет течь у меня по венам вместо крови – и посмотрел на часы. Странно, скоро обход, а Алевтина за прошедшие часы ни разу не заглянула ко мне. Я опять почувствовал, что изменяю ей.

Отставил чашку с кофе в сторону и вышел из кабинета. Алевтина сидела в кресле на посту, разговаривая по телефону. Она увидела меня и положила трубку.

– Спокойно? – Я прислушался и убедился, что в лечебнице царила тишина.

– Относительно.

– Чем занималась?

– Занесла краски Тае. Убедилась, что больные спокойны. Потом позвонила мама, поговорила с ней немного…

– Кофе хочешь?

– Тебя хочу, – Алевтина перегнулась через стойку и поцеловала меня.

– Аля… – Я попытался отстраниться от поцелуя, оглядываясь по сторонам. Ночные дежурства были ещё и у санитаров, помимо медсестры и врача.

– Если будешь так себя вести, я буду ревновать и подозревать, – показательно надула губы она и вернулась в кресло.

Я перегнулся через стойку сам и поцеловал её. Алевтина улыбалась, отбросив все подозрения в дальний ящик. Не сомневаюсь, позже она к ним вернётся. Но сейчас она была довольна.

Женщина должна всегда знать, что мужчина играет по её правилам. Любые отношения – игра. А мужчина в этой игре должен позволять женщине знать, что правила её. Пусть даже это не так. Спорить бесполезно. Доказывать обратное – тем более. Менять эти правила – вообще гиблый номер. Пока женщина думает, что игра идёт по её правилам, отношениям мало что грозит. Как только женщина замечает, что игра идёт не по её правилам, созревает буря. А потом отношениям грозит природная катаклизма: цунами, вулкан, смерч, всемирный потоп – что угодно. И если мужчине не удалось убедить, что правила не его, отношения ждёт крах. Игра окончена – гейм овер.

– Мой кофе остынет. Как и твой остыл, который ты оставила на моём столе. – Я медленно пошёл в кабинет.

Алевтина незамедлительно перескочила через стойку и догнала меня, затолкав в кабинет. Закрыла за собой дверь на ключ, при этом соблазнительно облизывая губы, она пыталась стянуть с меня халат.

Я взял «эту игру» под свой контроль: приподнял её и усадил на стол, сбросив свой халат на диван. Алевтина обхватила мои ноги своими: юбка на ней задралась выше, оголяя бёдра. Я водил влажными ладонями по её гладкой коже. Она пробегала холодными пальчиками по моей спине, запустив ладони под рубашку. Я скользил губами по её пульсирующей шее: учащённый пульс выдавал её возрастающее желание. Я освободил одну руку и отодвинул чашку с остывшим кофе в сторону, чтобы уложить на это место Алевтину. Когда я медленно опускал её в горизонтальное положение, мой взгляд упал на конверт, лежавший на полу под моим креслом, и я замер над Алевтиной. Она продолжала водить пальцами по моей спине, выпустив коготки и цепляясь ими. Её грудь возбуждённо подымалась, дыхание сбивалось на каждом вдохе. А я в миг остыл. Как тот кофе в чашке. Сейчас я почувствовал, что изменяю. Вайлет. С Алевтиной.

Алевтина уловила мою переменчивость и приподнялась на локтях, убрав руки с моей спины:

– Что случилось?

– Неправильно это, – выдавил из себя я, надевая халат и садясь в кресло.

Пока Алевтина слезала с моего стола и приводила себя в порядок, я успел незаметно поднять конверт и положить его в полку. Ума не приложу, как ему удалось оказаться на полу?! Хорошо, что я был сверху. Окажись в этом положении Алевтина, ситуация обернулась бы не лучшими последствиями.

Алевтина подняла с пола отстегнувшийся бейдж со своим именем и посмотрела мне в глаза: в её взгляд вернулось подозрение.

– Арсений, что происходит? Я похожа на дуру, которая не замечает перемен в тебе?

– Всё в порядке. Просто мы не будем смешивать работу и отношения. И, тем более, не будем заниматься любовью на моём рабочем столе.

– Интересно, а где мы будем ей заниматься? – Недовольно фыркнула она. – И, главное, когда? Ночами ты на дежурствах. А утром отсыпаешься. Причём, неизвестно где. И, что более важно, с кем. Посвяти меня в дальнейшее развитие наших отношений.

Я вздохнул, выпив холодный кофе залпом – в горле пересохло:

– Аля, я же просил не накручивать.

– А ты залезь в мою шкуру, а после убеди меня, что у меня нет абсолютно никаких причин злиться сейчас! – На повышенных тонах скороговоркой выпалила она.

Я опять вздохнул, не находясь в ответе. Пришлось согласиться, что она права. Но дать понять это ей будет ошибкой.

– Успокойся. Думаю, причина твоей вспыльчивости кроется в скором пмс. Я сделаю тебе кофе, – я поставил чайник.

– Да пошёл ты! – Прошипела она и ушла, как всегда, хлопнув дверью.

Пройдёт пару часов, и она согласится с этим. Женщинам выгоднее объяснять свою ярость и вспыльчивость этим периодом. Даже если женщина уверяет, что спокойна во время пмс, значит она крайне не спокойна за неделю до. Вся буря эмоций созревает в ней и ждёт момента, чтобы вылиться на кого-нибудь. Происходят срывы, когда чаша этих эмоций полна. Везёт тем женщинам, которые уравновешены в своих эмоциях. А, точнее, везёт их мужчинам. Но существуют экземпляры, в которых эмоции не созревают. Такая женщина эмоционально бедна. Какой интерес в такой женщине? С ней скучно. Мужчина предпочтёт сверхэмоциональную и вспыльчивую для роли любимой. Именно в неуравновешенную истеричку он влюбится. Такова наша природа. И женщины это чувствуют. Но им нужно как-то хотя бы для себя объяснить своё взвинченное состояние, когда всё внутри кипит и рвётся наружу. И они придумали отмазку: «ты чего не в духе?» – «у меня пмс» – «понял». А ведь давно доказано, когда у женщины «эти дни», мужчин к ней ещё больше тянет. И с природой не поспоришь.

Я, наконец, насладился вкусом горячего кофе и вышел покурить. Под каждую затяжку я думал о Вайлет. О строении её души. Об уровне её вспыльчивости. Она, явно, не из числа уравновешенных. В силу возраста и избалованного характера. Но в одном я был уверен: из неё выросла бы удивительная дама высшего сорта. И мне вдруг остро захотелось переубедить её в том, что уже свершилось. И один вопрос звучал в моей голове: где я был раньше? Как врач, я всегда убеждал себя, что всех душ мне не спасти. Как бы сильно не хотелось этого. И почему во мне созревает желание спасти именно эту Душу? Что в ней такого, что отличает её от других? Каждая душа особенная – единственная в своём роде. Я врач-психиатр с богатым опытом в общении с обычными людьми и с людьми с душевными отклонениями, на меня не подействует ни один вид внушения. Предположения, что некая юная особа пытается воздействовать на меня через слова, отметаются сразу. Но почему тогда мои эмоции отвечают на эти строчки? Если я начну мысленно отвечать на её письма – это провал сразу в нескольких ипостасях. Когда мужчина отвечает женщине не простыми «да», «нет», «возможно» и «как знать» – это первый признак, что женщина волнует его, там и недалеко до односложного «я люблю тебя» или «я тоже тебя люблю», в зависимости, кто в этом первый признается. Следующая ипостась – психиатр. Я уже осознаю, что изучаю письма под другим углом. Есть одна «легенда». Почему-то, она вспомнилась мне сейчас. Она гласит: если тебе уютно в общении с человеком посредством писем, неважно каких: электронных или бумажных, то с этим же человеком тебе будет не о чем поговорить при личной встрече. С такой проблемой сталкиваются многие. Почему «легенда»? А никто ещё не ответил конкретно, так это или нет. Почему я подумал об этом? Какие-то непонятные нотки страха возникли внутри: а что если бы образ, нарисованный словами, не оказался таким прекрасным, каков есть в моей голове, если бы вдруг встреча состоялась?! Взрослый мужчина и думаю о таких глупостях. Я закурил ещё одну сигарету, так как предыдущая сотлела.

В моей молодости у меня был роман на расстоянии. По ошибке мне пришло письмо от девушки из другого города – она попутала адрес, писала своей подруге. Но мне она показалась интересной в своём письме, в котором делилась своими любовными проблемами. И я ей ответил. На моё письмо она тоже ответила – я тоже заинтересовал её. Мы стали общаться. Обменивались фотографиями. Обменивались глубокими мыслями, с которыми не делились даже с друзьями. После она рассталась со своим молодым человеком, проблемами с которым делилась в первом письме. К слову, не из-за меня. Наше дружеское общение переросло в нечто большее. Мы оба надеялись на реальную встречу. Были молоды и полны желания раздвинуть руками расстояние между нами. Мы оба мечтали и верили в нашу общую мечту. Она была готова приехать ко мне и вверить мне свою жизнь, если бы я позвал. Но… я не позвал. Я был не готов к такой ответственности. Опять-таки, молодость и нежелание более серьёзных отношений между нами сыграли свои роли в моём решении. Я порвал эту связь. А должен был разорвать расстояние. Я поступил очень эгоистично по отношению к ней, решив за нас двоих. Сейчас-то я понимаю, что испугался, что образ, который я создал у себя в голове, не совпадёт с реальной девушкой, которая приедет ко мне. Что было бы, если бы она оказалась не такой? Я-то был влюблён в свой образ. И этот страх, что образ всего лишь призрак моего воображения, оказался сильнее меня. В нынешнее время такое часто происходит с людьми, которые знакомятся в социальных сетях, а находятся в разных городах или даже странах. Интересно, многим ли удаётся перебороть этот страх? Многие ли решались перебороть расстояние? Совпадали ли их образы с реальным человеком? Наверное, мне не хочется провести опрос и узнать, что процент трусов, которые разрывали связь, а не расстояние, окажется больше. Осмелюсь предположить, что соотношение было бы приблизительно таким: 92% на 8%. Интуитивно, но я оказался бы прав. Или я просто оправдываю свой страх, прикрываясь всем известной фразой: «я такой не один».

Я докурил и вернулся в здание. Алевтины на посту не было, но на стойке был прикреплен стикер «я сплю в первой палате». Ладно, пусть спит. Взглянул на часы: мой ночной обход уже давно начался. Но сегодня у меня не было желания совершать свой обычный ритуал. И это было только второй раз за время моей работы здесь. Я решил не идти наперекор себе. Делать что-то через силу и без желания – значит делать это плохо. Не всегда стоит применять это, но иногда это лучше, чем переступать через себя. Я оставил на стойке стикер «я у себя, соскучился» и ушёл к себе в кабинет.

У меня оставалась ещё одно непрочитанное письмо из сезона страсти. Спать мне не хотелось, и я погрузился в чтение. «Мой сезон страсти на последних вздохах. (Я правильно догадался о лентах, которыми были перевязаны стопки. Теперь я мысленно отвечаю на её слова.) Сегодня меня навещал Валик, мой жалостливый воздыхатель. (А это что ещё, нотки ревности?! И почему жалостливый?..) Почему жалостливый? (Она отвечает на заданные мною вопросы, я эмоционально пропал.) Потому что приходил он ко мне только из жалости. А сегодня я сказала ему, чтобы он больше не приходил. (Я ликую?! Мои эмоции меня удивляют больше, чем странности, связанные с этими конвертами, то попадающими в карман моего халата, то выпадающими из закрытой полки моего стола.) Я спросила, что он во мне любит теперь. А он ответил, что я не изменилась: моё лицо такое же красивое, мои волосы такие же приятные на ощупь и вкусно пахнут, мои глаза такие же глубокие… И попытался меня поцеловать после, я засадила ему по морде! Наглый и противный врун! Нельзя любить за что-то. Если бы он сказал «ты не изменилась, твоя душа осталась прежней, за неё я тебя и люблю», я бы поверила ему. В его любовь. Меня не нужно жалеть! Я нуждаюсь в любви. И не за что-то, а вопреки. Возможно даже, вопреки всему. Вопреки этому инвалидному креслу. И вопреки моей жирной голове, которую мне сложно мыть самостоятельно. И вопреки моим волосатым ногам, которые мне лень (и не хочется!) брить. И даже вопреки моему скверному характеру! (А она понимает, что такое истинная любовь. Я опять поймал себя на идиотской улыбке.) А что такого скверного в моём характере?! Ну вот честно! Не смотря на свою сверхэмоциональность, я умею любить так же сильно, как и злиться. Что в этом плохого? (Ничего. Так и должно быть. В идеале.) Это правильно. Слабоэмоциональные девушки внимание парней привлекают реже, им с такими скучно.(Она со мной согласна. Я опять улыбаюсь.) Цитирую: парни, выбирайте себе в жёны истеричек, никогда не знаешь, что от них ожидать – очередной скандал из ничего, бурного секса или крысиного яда в борще, зато с ними никогда не будет скучно. Не помню, кто автор, но он чертовски прав. (А я чертовски согласен! Жизнь и так полна однообразия и скучных будней, пусть хоть в личной жизни будет, как на пороховой бочке.) Конечно, про крысиный яд в борще, это он уже слишком. Например, есть такие барышни, которые борщ вовсе варить не умеют. И да, я к ним тоже отношусь. Меня никто и не учил, в принципе. Да и что лукавить, мне самой это было не так уж и нужно. А сейчас я задумалась… И кому вот я такая нужна? Без кулинарных способностей со своей любовью. (Я, например, борщ не люблю… Да и сам неплохо готовлю.) Наверное, тому, кто борщи не любит и сам умеет готовить… (Я опять расплылся в улыбке.) А что же касается бурного секса? Возможен ли этот феномен с инвалидом? Наверное, только в стандартной позе… Секс немаловажная составляющая отношений. Помимо всеобъемлющей любви между мной и моим возможным любимым всегда будет ещё и инвалидное кресло. (В который раз поражаюсь, как точно она подбирает слова, как глубоко она залезла в себя, вытаскивая такие мысли наружу. Точно ли ей восемнадцать?..) Иногда я сомневаюсь, что мне исполнилось восемнадцать. Быть может, всё же сорок? (Точное попадание!) И остаётся только очередной скандал из ничего. А вот на это я не поскуплюсь! Это я умею уже с пометкой «профессионально». Но кому нужна обычная вспыльчивая истеричка?! (Ты необычная…) Таких пруд пруди. Так захотелось мне сегодня пройтись, подышать свежим воздухом, ощутить почву под ногами… Но потом я вспомнила, что в инвалидном кресле, и такая накатила на меня грусть-тоска, что хоть в петлю лезь. Двояко звучит это выражение. (Я бы даже сказал – трояко.) А ещё мне очень захотелось покататься на детских качелях. Такоих, на которых ещё солнышко делают, знаешь? (Знаю.) И такие как раз есть в больничном парке. Я выкатилась из своей башни к ним, даже самостоятельно перебралась на них из кресла, и ощутила такой прилив эмоций – не описать словами! Хорошо, что я ещё не разучилась радоваться простым мелочам. (Меня, отчего-то, это тоже радует.) Правда, когда отец увидел, что я одна, без сопровождения, в парке, да ещё и на качели взобралась, стал ругаться. Хочет, чтобы я оправилась от душевной боли, при этом забирая меня от того, что эту боль вытесняет. Нелогичность!(Солидарен. Логичнее некуда.) Я, конечно, показала свой характер, но вернулась в свои хоромы. И стала писать тебе это письмо. Знаешь, мне так душевно спокойно с пером и чернильницей в руках. Кстати, я пишу тебе настоящим гусиным пером. А письма складываю в старинную шкатулку. (Интересно… В коробке с личными вещами шкатулки не было. Где она?) Думаю, пора закругляться. Мне становится слишком хорошо с тобой. (Как и мне…) И мне становится страшно… (Стоит ли повторяться?..) Целую. Твоя Вайлет. С любовью из мая. 7, четверг».

Как только я спрятал конверт в полку, открылась дверь и зашла Алевтина. Она молча присела на диван, подобрав под себя ноги.

– Кофе? – Я поставил чайник.

Она кинула.

– Ты прав.

Я мысленно улыбнулся.

– Ты всегда прав. Ты знаешь меня лучше, чем я сама себя знаю. В принципе, ты всех женщин знаешь…

Я подумал о Виолетте – не всех.

– Ты даже знаешь о моих критических днях, когда я не знаю и сверяюсь с календарём.

Я сделал ей и себе кофе и поставил чашку ближе к ней. Не перебивал её – пусть теперь говорит она.

– Если ты говоришь, что между нами нет другой женщины – я верю тебе. Если же ты врёшь – пусть это останется на твоей совести. А она у тебя имеется. Пусть же она тебя грызёт по ночам.

Я сделал глоток из своей чашки. Моя совесть уже подтачивала зубы, чтобы преступить к грызению.

– Я тоже не идеал, но ты не устраиваешь мне истерики. И я буду стараться усмирить свои. Просто пойми меня: я скучаю. Мы уже с неделю не виделись вне стен больницы. А в больнице ты просишь играть так, как будто между нами ничего нет.

– Я тебя понял. – Выслушал и услышал её. Как бы мне ни хотелось сказать, что она не права, я понимал, что этим солгу.

Ещё одна феноменальная особенность женщин, которая не поддаётся логическому объяснению: они абсолютно всегда чувствуют правду. И это носит название – интуиция. В полный перевес логике – женская интуиция не миф. Только, чаще всего, женщина не может понять, что она чувствует. Отсюда эмоциональный взрыв в её мозгу. Только после случившегося женщина с уверенностью скажет: «Я же чувствовала! Интуиция не подводила меня!» Женская интуиция никогда не подводит.

– У нас всё хорошо? – Спросила она, по-щенячьи состроив глазки.

Я кивнул. Сказать «да» не поворачивался язык. Сказать «нет» – тем более.

– Пойду на пост. Скоро пересменка. Да и Калусовский появится с минуты на минуту… – Алевтина поставила чашку на стол, обошла стол и присела ко мне на колени, обхватив мою шею руками.

Я поцеловал её в шею. Она поймала мои губы своими и стала целовать их. А я подавил в себе желание отстраниться.

Глава 4. Предрассветное. Синее. Раннее

Моя смена началась с планёрки в кабинете Калусовского.

– Дарине нужно перестать давать снотворное. – Приказным тоном начал я.

Начальник испепелил меня недовольным взглядом, но ничего не ответил.

– Вы хотите, чтобы я помог им?

– Они безнадёжные психи. За пределами лечебницы они никому не нужны.

– То есть, я могу не заниматься тем, для чего, собственно, сюда перевёлся? – Я оставался спокоен, вытаскивая эмоции из него. Спокойствие обычно раздражает.

– Если перестать давать ей снотворное, она будет разговаривать с мёртвой сестрой и убиваться по этому поводу. – Калусовский тоже оставался более, чем спокоен. Несмотря на то, что был чем-то подавлен. Он сам нуждался в снотворном – по помятому лицу было видно, что этой ночью он не спал.