Андрей Максимушкин

Гроза над Польшей

Все описанные в романе события и действующие лица являются вымышленными. Любые совпадения с реальными именами случайны.

Глава 1

Размеренный басовитый гул моторов действовал успокаивающе. Под крылом самолета проносились леса, реки, болота. Какое-то время крылатый извозчик шел вдоль железной дороги, но в районе границы рельсы постепенно убежали вправо и исчезли за горизонтом. Потом внизу опять появилась четкая цепочка железной дороги. Рядом вилась серая змея шоссе. Казалось, дороги играли с самолетом в прятки. Выпрыгивали из-за лесного океана и вновь ныряли за зеленую стену, кокетливо махнув на прощание хвостом паровозного дыма. Изредка по курсу попадались синие ленточки рек.

Но очередная железная дорога под крылом самолета и не думала прятаться и сворачивать в сторону. Широкая двухколейная трасса, прямиком идущая на Варшау и дальше, через Позен, на Берлин. Магистраль, транспортная артерия, связующая Восточную и Западную Европу в одно целое. С тихоходного «Ил-26» хорошо видны идущие в обе стороны длинные тяжелые составы. Мощные локомотивы, как ломовые лошади, влекут за собой вереницы вагонов. Большая часть поездов товарные.

С момента пересечения границы Виктор Котлов заметил только один пассажирский состав. Судя по расцветке вагонов, это был берлинский экспресс. Гордый крейсер железных дорог вырвался с двухчасовой стоянки в Бресте и полным ходом летел в столицу германского рейха. Хорошо разогнался, следующая остановка у него только в Позене. С недавних пор стоянка в Варшау отменена. Поезд не заходит в город, идет южнее, по новой ветке. Бывшая столица ныне покойной Польши медленно превращается в третьеразрядный областной центр. Варшау пока остается крупным железнодорожным узлом, но это пока, и для города этого мало.

За Вислой, немцы именуют ее Вайхсель, самолет берет левее. Рельсы опять убегают вправо, длинная гусеница очередного поезда ползет к горизонту и исчезает за хвостом самолета. Скоро промежуточная посадка на военном аэродроме под Литцманштадтом, ранее называвшемся Лодзью. «Ил-26» – машинка хорошая, небольшой, практичный самолетик, но беспосадочные трансконтинентальные рейсы не для него.

Вице-адмирал Котлов громко зевнул и потянулся в кресле. Скоро посадка, скоро им всем дадут потоптаться часок под крылом самолета, пока машину заправляют. На какой-либо комфорт или гостевую программу Виктор Николаевич не рассчитывал. Контингент в люфтваффе простой. Максимум предложат обед в полевой столовой. Магазинов на военных аэродромах не бывает. И за территорию могут не выпустить, ибо виз ни у кого нет, только транзитное разрешение, одно на всех.

Ничего страшного. Зато сегодня летят с относительным комфортом. Вице-адмирал прекрасно помнил, как в сороковых годах ему приходилось мотаться над Европой на старых, латаных-перелатаных бомбардировщиках, наскоро переоборудованных под транспорты. Давно это было. Нынче на дворе 1967 год. Древние «ТБ-3» давным-давно списаны, людей возят достаточно приличными гражданскими самолетами. Настоящими гражданскими самолетами, а не… Вспомнилась расхожая шутка об открывающемся во время полета бомболюке и пилоте, забывшем, что он уже не бомбардировщик.

Летевшие вместе с вице-адмиралом старшие лейтенанты Иванченко и Комаров тоже заскрипели креслами, предвкушая разминку. Перелет от подмосковного Жуковского до Плимута да еще на «Ил-26», с кучей промежуточных посадок, не для неженок. Машнка хорошая, но для ближних рейсов. Молодежь утомилась, не терпится парням кровь с молоком размять ноги, разогнуть затекшие спины. Железные кресла самолетика довольно жестковаты и превращают перелет в сущую пытку.

Вице-адмирал Котлов повернулся к молодым морякам и показал большим пальцем в пол. Дескать, скоро посадка. Дима Комаров в ответ глубокомысленно кивнул и отвернулся к окну. Можно понять – парень первый раз летит на Корнуолл. Раньше он служил на Балтике, и хорошо служил, раз всего через два года получил на погоны третью звездочку, пару благодарностей от командиров крейсера «Командарм Блюхер» и с большим трудом был вырван кадровой службой с Балтики на Атлантический флот.

А вот Саша Иванченко уже считается чуть ли не коренным корнуолльцем. Четыре года службы в самом западном анклаве, за плечами полдюжины походов в Южную Атлантику, победа в прошлогоднем соревновании по торпедной стрельбе. Глядя на молодой задор в глазах старлея, вице-адмирал Котлов иногда вспоминал свою далекую юность и первые морские походы.

Таким же, как Саша Иванченко, мог бы стать сын Виктора Николаевича, тоже Саша. Мог бы стать, если бы выбрал флот, а не гражданское строительство. А так морская династия обрывается на своем основателе. Есть, правда, еще надежда на внуков. Дима уже год как учится во Фрунзенском, но у него фамилия не Котлов, а Смолин. Коренной ленинградец, выросший на берегах Залива. И у Женечки дети тоже на Балтике растут, есть шанс, что морской воздух подвигнет внуков на флотскую службу.

Виктор Котлов и сам не заметил, как гул моторов стих. Машину качнуло. Из кабины пилотов выглянул штурман, жилистый парень с большими карими глазами и смугловатым полувосточным лицом, и заорал:

– Держитесь крепче! Идем на аварийную!

– Мать твою дальним перегибом да об кран-балку еврейским способом! – неожиданно образно выразился старлей Комаров.

Саша Иванченко что-то промычал, лицо подводника моментально побелело, как будто хлоркой обработали. Сам вице-адмирал только крепче вцепился в сиденье и уперся обеими ногами в спинку переднего кресла – все, как учили на курсах боевой подготовки.

Была в свое время на Корнуолле мода тратить время на всевозможные учебные сборы, курсы и переквалификацию. Бывало, моряки даже парашютное и планерное дело осваивали, щеголяли потом соответствующими значками прямо под эмблемами подводников и силуэтами крейсеров. Котлова тоже сие поветрие не обошло стороной, прошел на старости лет через учебный лагерь «юных морпехов». Жена уговорила тряхнуть стариной. Вот и пригодилась наука.

Планирующий самолет ощутимо потряхивало. Уши заложило. Откуда-то доносился противный свист. Виктор Николаевич только вжимал голову в плечи и изо всех сил сдерживался, чтоб не зажмуриться. Нельзя. Так будет еще страшнее. Свист перешел в гул. Кресло под вице-адмиралом отчаянно скрипело и вибрировало.

Один мимолетный взгляд в окно. В память намертво врезался медленно вращающийся винт. Проносящиеся над крылом вершины деревьев. Срывающиеся с ветвей птицы.

Еще один толчок. Что-то заскрипело об обшивку самолета. Резкий удар. Виктора Котлова бросило вперед. Перед глазами выросла спинка сиденья. Вспышка. И темнота.

Над речкой кружат стрекозы. Шелестит рогоз. Легкий ветерок ласкает лицо. Гремят лягушачьи трели. Сделанный из куска пробки и птичьего пера поплавок застыл на водной глади. Вон, у тех кустов блеснуло! По воде разбегаются круги. Рыба играет. Витька Котлов немного приподнимает удилище, подтягивает к себе поплавок и вновь отпускает. Поклевки нет.

Вечереет. На противоположном берегу речушки появляется парнишка. Приветливо машет рукой, улыбается, что-то кричит, вот только не разобрать – далеко. Витя пытается встать и не может. Ноги затекли, одеревенели, пока сидел, совсем не слушаются.

Лягушачьи свадьбы звучат все громче и громче, прямо над головой с нестерпимым треском носятся стрекозы. Рогоз угрожающе шепчет. Шелест травы превращается в рокот волн. Противоположный берег убегает к самому горизонту. Река превращается в морской пролив. За спиной Виктора Котлова возвышаются меловые обрывы. Волны с шорохом набегают на гальку. Гудит ветер. Вдруг волна вырастает прямо на глазах и с размаху бьет в лицо.

– Тьфу, черт подводный! – Виктор Котлов хлопает глазами, размазывает по лицу воду и кровь.

– Очнулся, адмирал! – Дмитрий Комаров наклоняется над старым моряком и машет у него перед носом рукой.

– Да, живой я, живой, – Котлов с кряхтеньем приподнимается на локте и озирается.

Вокруг сущий кавардак. Летчики все же умудрились посадить машину, и даже одним куском, но удар был сильным. В салоне все перемешалось. Кресло, в котором сидел Котлов, вырвано с мясом и валяется в проходе. Недалеко лежит порванный мешок с крупой, через дыры сыплется гречка. Под сиденьями поблескивают банки тушенки. Знаменитая «говядина по-казахски» и конина в собственном соку. Штука на удивление вкусная, у них в Англии так не умеют.

Так вот что загрузили в самолет попутным грузом! Виктор Котлов грешным делом думал, что в ящиках пропагандистские материалы для управления политико-патриотического воспитания или дефицитная аппаратура. Доблестные интенданты любят и умеют «восполнять пробелы» в системе снабжения. Любой транспорт загружают под грузовую марку. Гражданским суперкарго до обычного флотского интенданта как ходом лангуста до луны. Оказалось, везли консервы.

Виктор Котлов с помощью старшего лейтенанта поднялся на ноги и двинулся к выходу. Дверь уже сняли с петель и приспособили под импровизированный трап. Самолет садился на брюхо, поэтому до земли было невысоко. Вокруг стоял лес. Прямо над хвостом «Ил-26» накренилась старая береза. Дальше тянулась заросшая мелким кустарником просека. Видно было, что люди сюда давненько не захаживали.

Да, не все так страшно, как выглядело из салона, бывает и хуже. Летчики умудрились посадить самолет на достаточно широкую просеку. Только в самом финале посадки правое крыло зацепило за старый, подгнивший, неведомо каким образом сохранившийся одинокий телеграфный столб. От удара машину повело в сторону и бросило в густые заросли ивняка. Повезло, в общем-то.

Старичок «Ил-26» ремонту не подлежит, да он и не стоит того. Главное, оба летчика и трое пассажиров живы-здоровы, отделались только синяками и ссадинами. Продовольствия у них хватит до зимы как минимум, у всех пятерых личное оружие. Раненых нет. До ближайшей асфальтированной трассы около двадцати километров. Для непривычных к лесу людей это около суток ходьбы. Благо дорога пусть и заросшая, но есть.

– Да, вот по этой самой просеке выйдем на хуторок, а дальше до дороги рукой подать, – наконец выдавил из себя штурман после четверти часа внимательного изучения карты и попыток определиться на местности.

– Если этот хутор еще живой, – недоверчиво пробурчал Виктор Котлов. – У тебя карта какого года?

– Ну, при Сталине издавали.

– Вот те и ну, – передразнил штурмана пилот, маленький жилистый мужичок среднего возраста. Звали его Алексеем Черкасовым, и служил он в полевой авиации уже без малого два десятка лет.

– Будем выбираться – сказал вице-адмирал Котлов. – А вам, товарищи Черкасов и Халиуллин, выговор за ненадлежащий уход за техникой, повлекший за собой аварию.

Штурман и пилот глядели на Котлова, разинув рты. Ринат Халиуллин попытался было что-то возразить, но Виктор Николаевич не дал ему слова.

– А также объявляю обоим благодарность за мастерскую посадку в сложных условиях.

– Пора бы собираться, солнце клонится, – сказал Александр Иванченко.

Старлей уже успел забраться в салон самолета, перетряхнуть свой нехитрый багаж, выкинуть все лишнее, а остальное упаковать в вещевой мешок. Разумно. К прогулке по лесу более-менее были готовы авиаторы, оба в высоких ботинках и плотных брезентовых комбинезонах. Морские офицеры вылетели из Москвы в летней форме. Суконные темно-синие кители и форменные фуражки хороши, чтоб форсить по набережной и кадрить восхищенных студенток, в них чувствуешь себя к месту на палубе крейсера или авианосца, но вот на идущем в шторм эсминце уже неуютно, и в нехоженых лесных дебрях тоже. Что уж говорить о легких ботинках! Из всех троих самым предусмотрительным оказался Виктор Котлов, не забывший прихватить в рейс свой старый кожаный реглан.

– Давайте проведем инвентаризацию, что нам летное начальство в дорогу дало, – решил вице-адмирал. – Заночуем в самолете, а поутру двинем к дороге. Да, что там у нас с рацией?

– Глухо, товарищ адмирал, – развел руками штурман Халиуллин, – не пережила посадки.

– Если не сегодня, так завтра утром нас будут искать, – размышлял вслух Дмитрий Комаров. – В Литцманштадте не сели, сигнал не дали, а границу пересекли. Посты ПВО должны были сообщить.

– Атташе поднимет шум, – согласился Котлов, – нас будут искать. Посему не теряем время зря. Черкасов, Халиуллин на разведку, пройти по просеке в обе стороны на два километра, в лес не заходить. Остальным собирать хворост. Держаться в пределах видимости самолета. Усекли?

Вице-адмирал не зря потребовал не удаляться от самолета. Был у него случай на Кубе, двое моряков отделились от группы, пошли на цветочки, млин, любоваться. Да заблудились в джунглях. Один полдня плутал в паре километров от трассы, пока его не нашли. Второго обнаружили уже утром. Полуобъеденный падальщиками труп лежал в прямой видимости от просеки. Как сказали врачи, беднягу тяпнула змеюка из разряда особо ядовитых. А уже потом мелкая живность подгрызла. Долго не мучился.

Пусть леса северной части генерал-губернаторства это не тропические джунгли, но и здесь непривычный человек легко может потеряться. Ищи потом растяпу. Лесное зверье здесь тоже водится. Несмотря на близость транспортных узлов, места малолюдные, дороги заросли, многие села, а то и города стоят заброшенными.

Да, за последнюю четверть века здесь многое изменилось. Война, переселения, борьба с партизанами, евгенические эксперименты национал-социалистического правительства кардинально перекроили бывшую Польшу.

Вот и еще одна причина, по которой Виктор Котлов не хотел срываться с места и идти к трассе на ночь глядя. В последнее время в генерал-губернаторстве опять вспыхнули мятежи. Несмотря на бодрые рапорты немецких комендантов активизировались подпольщики и партизаны. Несчастная Армия Крайова, уничтоженная как минимум раз пять или шесть подряд и подчистую, снова поднимала голову. Ликвидировать это движение оказалось не легче, чем убить Кощея Бессмертного.

Отправив молодежь работать, Виктор Котлов поднялся в салон. Пора прибраться, оттащить в хвост раскиданные по полу мешки, ящики и банки, соорудить импровизированные спальные места. Выкидывать продукты никто не собирался, если не им, так какому охотнику или грибнику пригодятся. Поляки живут бедно, для них пара центнеров консервов это как манна небесная, подарок свыше. В буквальном смысле, между прочим. С неба свалилось.

От работы Виктора Николаевича отвлекли выстрелы. Два глухих хлопка «ПМ» и забившая пистолет хлесткая очередь штурмгевера. Вице-адмирал ринулся наружу, выхватывая на ходу свой старый добрый длинноствольный «парабеллум».

– Хенде хох! – в грудь Котлова уперлась автоматическая винтовка.

Высокий костлявый парень, нацеливший оружие на вице-адмирала, повел стволом, дескать, бросай пистолет. Виктор Николаевич медленно поднял руки и выронил «парабеллум» себе под ноги, как бы приглашая партизана подобрать ствол. Пусть попытается – если поддастся на провокацию, кто ж ему лекарь?!

Парень молчит, только нехорошо ощерился, обнажая редкие коричневые зубы.

Стрельнуть глазами из стороны в сторону. Дела паршивы. Вокруг самолета уже собралась банда человек с полдюжины. Все партизаны с оружием, одеты в пятнистые штормовки и немецкое фельдграу без знаков различия. Взрослые мужики, двоим за двадцать, остальные выглядят на тридцать с хвостиком. Алексей Черкасов и Ринат Халиуллин сидят на корточках под старой сосной, руки у обоих завернуты за спину. Не успели ребята от самолета отойти.

А кто же тогда стрелял? Делать нечего, надо идти на контакт. Виктор Котлов, стараясь сохранять спокойное строгое выражение лица, поворачивает голову к троице партизан, с интересом разглядывающих мотогондолу самолета.

– Кто здесь старший? – спрашивает Котлов по-немецки.

– Генерал? Хороший улов, – тоже по-немецки говорит один из троицы.

Обычный человек, лицо даже можно назвать приятным, правильные черты, прямой нос, в зеленых глазах под кустистыми бровями светится недюжинный ум. На вид ему три десятка лет, щеки впалые, худощав, рукава закатаны по локоть, на загорелых жилистых руках белеют шрамы. Из-под солдатской куртки выглядывает рукоятка пистолета, в правой руке человек держит штурмовую винтовку «СГ-49». Движения мягкие, плавные, как у рыси. Опасный противник.

– Вице-адмирал, – поправляет Виктор Котлов. Скрывать свое звание смысла нет, наоборот, есть надежда, что не сразу пристрелят, а попытаются обменять на своих подельников или что полезное. – Мы граждане Советского Союза и не участвуем в вашей войне.

– Вот как? – ощерился поляк. – А мы граждане независимой Польской Республики. Мы не любим оккупантов и их дружков.

– Соболезную, – прозвучал задорный голос Черкасова.

Один из партизан подошел к летчикам и лениво двинул Алексея сапогом в живот. При виде этой картины Виктор Котлов стиснул зубы. Жаль, не получается пока поменяться ролями. Но есть шанс затянуть разговор. Вдруг подойдет поисковый отряд? Лежащий на просеке самолет хорошо виден с неба. Первая же вертушка заметит.

Слева послышался треск сучьев и негромкий мат, перемежаемый польской руганью. Из-за кустов показались старший лейтенант Комаров и двое местных повстанцев. Жаль, и этому не повезло, попался полякам.

– Скоты, быдло холопское! – опять Черкасов задирает конвоиров.

На этот раз реплика летчика не привлекла внимания поляков. К самолету поднесли два тела. При виде безвольно болтающейся головы Александра Иванченко к горлу Котлова подступил комок.

«Они за это заплатят», – решил про себя вице-адмирал.

На второго покойника, парня в блеклой штормовке и заляпанных болотной жижей штанах, моряк и не смотрел. Достаточно короткого взгляда на расплывшееся на груди поляка красное пятно. Сашка успел перед смертью влепить в бандюка стальной привет от советского флота.

– Не участвуете в войне? – главарь поворачивается к вице-адмиралу. – А в нашем небе без спросу летаете, документы на таможне не выправлены, визы нет. Да еще нашего человека убили. Пся крев, – последняя фраза понятна и без перевода.

– Шайсе канаке, – злобно щерится Виктор Котлов, – впятером на одного напали, с автоматами против пистолетика.

Вице-адмирал следит краем глаза за кривозубым детиной. Тот отступил на шаг и смотрит оценивающим взглядом, решает, дать прикладом по мозгам или пока не стоит. Ствол штурмгевера в его руках отведен вправо. Появляется призрачный шанс отвлечь внимание поляков, упасть с перекатом и схватить «парабеллум». Вон он, лежит в полутора футах от правой ноги.

Виктор Николаевич делает шаг вперед, уходя с линии огня, и опускает руки со сжатыми кулаками. В глазах предводителя загорается злобный огонек.

– Боишься, москаль. Правильно делаешь, что боишься.

– Трус! – смеется в ответ вице-адмирал. – Машешь автоматом, испугался безоружного старика.

– Казак шашкой звизднул, лях в штаны дриснул! – зло расхохотался Черкасов.

Вовремя сообразивший, что к чему, Дима Комаров очень удачно поскользнулся и полетел наземь, увлекая за собой одного из конвоиров.

– Я тебя сейчас… – главарь шагнул вперед, его лицо багровело на глазах.

Виктор Николаевич сразу и не понял, что сказано было на чистом русском. Он уже действовал. Шажок влево и падение с перекатом. Вот он, пистолет, пальцы сами тянутся к рифленой рукояти. До земли Виктор Котлов так и не долетел. В глазах потемнело и взорвалось яркой вспышкой. Ослепительно белый свет и парящие над головой черные мушки величиной с бомбардировщик.

Глава 2

Кто говорит, что у солдата не бывает и минуты свободного времени? Для всеобщей срочной справедливо. А вот в настоящей армии о солдатах заботятся. Есть специальные нормативы, регламентирующие личное время бойцов вермахта. Ефрейтор 5-й роты 23-го мотопехотного полка 11-й мотопехотной дивизии Рудольф Киршбаум много мог бы порассказать об отличиях кадровых дивизий вермахта от территориальных частей, суть учебных полков, где пытаются сделать из призывников настоящих арийцев. Мог бы, но времени у него сейчас не было.

До возвращения в казарму остается чуть меньше двух часов. Модлин – город небольшой, но солдат обязан изучить район дислокации части в первые сутки после перебазировки. Неписаное правило, свято соблюдаемое не только кадровыми военными, но и военнообязанными «фольксштурмовцами», особенно в части поиска и всесторонней оценки пивных и борделей.

– Руди, что будет, если гауптман[1] не соврал и завтра нас перебросят в генерал-губернаторство? – Отто Форст дружески пихнул ефрейтора в бок.

– Ничего не будет. Пива не будет, проститутки страшные, из расположения части не выходить.

– Да не пугай! – хохотнул старина Отто. – Там тоже люди живут, не одни поляки.

– Молокососы, – притворно нахмурил брови унтер-фельдфебель Тохольте.

В отличие от своих друзей он не обращал внимания на курсирующие по полку слухи. Любое событие имеет обыкновение обрастать сплетнями и самыми невероятными легендами. Уж отдавший армии семь лет жизни Хорст Тохольте на такие заманухи не ловился.

А ведь был повод для слухов. Полк только сегодня утром расквартировался в Модлине. До этого они стояли в Тильзите близ русской границы. Командир батальона майор Курт фон Альтрок запретил распаковывать интендантское имущество и разворачивать военный городок. Часть остановилась в старой, до недавнего времени пустовавшей казарме на Блюммен-штрассе. Может, это предосторожность ушлых интендантов и старых опытных фельдфебелей, а может, их действительно скоро сдернут еще куда нибудь.

Трое друзей после законного обеда и свалившихся на голову солдатам хозяйственных работ с большим трудом отпросились в город. Увольнительные накопились у всех, посему ротный и комбат вроде бы не имели причин для отказа, но, тем не менее, пришлось долго упрашивать. Наконец майор фон Альтрок махнул рукой и отпустил бойцов под личную ответственность унтер-фельдфебеля Тохольте.

Город они не знали и решили идти куда глаза глядят, главное – в сторону центра, может, что достойное и попадется. Через два перекрестка обнаружилось недорогое заведение с приличным выбором пива. Сосиски здесь подавали свежие, настоящие мясные, горячие, брызжущие жиром. Самое то для уставшего после большого аврала солдата.

В заведении ребята долго не задержались. Выпить по кружке светлого, съесть по паре сосисок, покурить на веранде, сыто отдуваясь и подмигивая проходящим мимо девушкам. Время не ждет, до конца увольнительной надо успеть обойти район, разведать как минимум еще парочку бирштубе[2] и найти галантерейную лавку – у Отто кончились белые нитки.

Улицы наполнялись народом. Вечер, люди спешат домой с работы. Чаще стали встречаться отцы семейств, чинно шествующие по улицам со своими отпрысками и супругами. Точно такие же порядки и обыкновения, как и в Тильзите. Неукротимый прибой времени не успел докатиться до этих провинциальных городков. Консервативные люди, консервативные обычаи, дух старой Германии.

Трое солдат неторопливо шли по тротуару, глазея по сторонам. Настроение у всех благодушное. Даже вечно неугомонный Отто не пытался подшучивать над камрадами. Из-за поворота навстречу друзьям вывернул грузовичок молочника, разрисованный улыбающимися коровами, льющимся из кувшинов молоком и здоровенным вафельным стаканчиком мороженого.

– А это мысль! – на лице старшего солдата Отто Форста нарисовалась озорная улыбка, глаза задорно блеснули. Так всегда бывает, когда в голову Отто приходит очередная каверза.

– Угнать грузовик? – притворно ужаснулся Хорст.

– Я хочу мороженого. Много мороженого.

– Жалованье за июль мы еще не получили, – напомнил товарищу Рудольф.

Воображение ефрейтора враз нарисовало картину подгоняемого к казарме грузовика с мороженым, обалдевшие рожи часовых, уминающего мороженое капитана Шеренберга и побагровевшей от негодования хари гауптфельдфебеля Эмиля Вебера. Нет, это слишком страшно. Рудольфа Киршбаума невольно передернуло.

– Взять ящик и отметить всем отделением день переезда.

– Скромненько, – облегченно вздохнул Рудольф, обычно фантазия Отто была куда более масштабной.

– Не донесем. Этот маменькин сынок пол-ящика по дороге спорет, – хмыкнул Хорст.

– Это кто тут маменькин сынок?!

– Солдат, ты на кого кричишь? – с угрозой в голосе промурлыкал унтер-фельдфебель. – Губы вытри.

– Мы не на плацу, – начал было Отто, машинально проведя тыльной стороной ладони по губам.

Ответом ему был дружный хохот Рудольфа и Хорста. Попался юноша, как школьница в раздевалке. Влип. Поддался на незатейливую шутку старослужащего. Хорст Тохольте хлопнул красного, как вареный рак, Отто по плечу, дескать – расслабься, парень, не принимай близко к сердцу.

Глядя на камрадов, Рудольф подумал, что редко такое бывает, чтоб фельдфебель дружил с солдатами. Обычно унтер-офицеры держатся своим кругом, ветеранская каста. С Хорстом ему повезло, мало того что он хороший командир отделения, так еще и парень неплохой, не забыл солдатскую лямку.

Еще через квартал друзья свернули направо. Пора бы закругляться, сегодня лучше не опаздывать, иначе следующее увольнение будет очень нескоро. Отто на время успокоился. Шел рядом с товарищами, поддерживая разговор о недавно показанном по телевизору русском фильме из жизни крестьян на далекой Кубани. Да, кино так и называется «Кубанские казаки».

В Тильзите 23-й полк буквально наслаждался жизнью. Служба необременительна, начальство, устав ломать голову, чем бы занять солдат, в конце концов плюнуло и взвалило эти обязанности на командиров рот. Те и без того завалены служебными делами по уши. Они, недолго думая, состряпали графики занятий и спустили все взводным и командирам отделений. А уж лейтенанты и унтера выкручивались как могли, да еще с оглядкой на соседей. Вот так и получилось, что личный состав большую часть времени пропадал на спортивных площадках и футбольном поле, бил рекорды по посещаемости борделей и жег патроны на стрельбище.

Несмотря на все потуги унтер-офицеров, личного времени у солдат было много, оставалось даже на телевизор. А что еще делать, когда и в город уже не хочется, и от румынок в борделе воротит, а на спортивной площадке все турники заняты, и к тренажерам очередь стоит? Остается или читать, или протаскивать в казарму пиво, рискуя влететь на «губу», или смотреть телевизор. Благо в последние годы стали больше гонять художественные фильмы, и не только немецкие, но и европейские, и русские. Бывает даже, министерство пропаганды пропускает американское кино, редкие шедевры, снятые расово правильными режиссерами.

Споря о недавно посмотренных «Кубанских казаках», Рудольф все удивлялся тому, что у русских начальником одного из хозяйств работает фрау. Неужели у них такое возможно? И почему она к тридцати годам еще не замужем?

– Удивительные люди, – соглашался Хорст. – Может, это только в кино так показывают?

– Я читал в «Фелькишер беобахтер», у русских так принято. Почти все женщины работают, – заметил Отто.

– А как же дети?

– Не знаю. У них не принято заводить много детей. Не больше четырех. Только на селе остались многодетные.

На этой фразе разговор прервался. Хорст замер на месте, нога унтер-фельдфебеля так и осталась поднятой. Отто и Рудольф остановились следом за товарищем. Прямо перед ними по тротуару шествовал котенок. Крошечный, рыжего с белыми пятнами окраса малыш шел с гордо поднятым хвостом к одному ему известной цели. Если бы не Хорст Тохольте, заболтавшиеся солдаты могли бы наступить на маленького смельчака.

– Потерялся, – выдохнул Отто.

Котенок сел на тротуар, обернулся и жалобно мяукнул. Спешащие по своим делам люди обходили малыша, но никто не останавливался, им не было дела до бедного ребенка.

– Бедняга, – Хорст присел рядом с котенком, осторожно провел пальцами по спинке, погладил за ушком. Почувствовав ласку, котенок еще раз пискнул и потянулся к человеку. – Голодный. Что с тобой делать, Викинг?

– Викинг? Хорошее имя, – Рудольф тоже присел на корточки и погладил котенка.

– Что делать будем? Может, зайдем в молочную лавку, покормим? Жалко бросать такого маленького. Пропадет.

Малыш, почувствовав ласковое обращение и тепло человеческих рук, замурлыкал и принялся тереться о руку Хорста. Унтер-фельдфебель осторожно взял котенка и засунул за пазуху.

– Пошли искать молоко. Вернемся в часть, я сам поговорю с гауптманом, он человек хороший, животных любит, – принял решение Хорст.

– Господин солдат, – пропищали тоненьким голоском за спиной Рудольфа.

Обернувшись, парень увидел маленькую девочку. Белокурый ангелочек лет десяти. Простенькое школьное платье, личико милое, но глаза припухли, словно девочка только что плакала.

– Господин солдат, пожалуйста, отдайте Франтика.

– Это твой котенок?

– Мой. Он совсем маленький, убежал под забор и потерялся. Господин солдат, он хочет домой и очень голоден.

– Держи его, он вырастет большим котом, настоящей грозой всех мышей и защитой для своей доброй хозяйки, – с этими словами Хорст протянул девочке уже успевшего пригреться у него за пазухой котенка.

– Спасибо, – ребенок прижал котенка к груди.

– Вот так, не Викинг это, а Франтик, – улыбнулся Рудольф, глядя вслед убегающей девочке.

На душе у парня было тепло. У каждого должен быть свой дом. Даже солдат со временем находит свою половинку, женится, обзаводится квартирой. А потом появляются дети, такие вот, как эта девочка. Так и должно быть. Это жизнь.

В часть друзья вернулись до шести вечера. Еще успели по дороге приглядеть недорогую приличную бирштубе и пропустить по кружечке. Больше нельзя. Фельджандармерия не обращает внимания на запах, но раскрасневшиеся лица и блестящие глаза сразу привлекают к себе внимание.

Приближаясь к казарме, друзья заметили подозрительное оживление. У ворот стояли полноприводные тентованные грузовики «блитц». Вокруг суетились солдаты. Хорст Тохольте первым перешел на бег, и правильно сделал. У ворот друзей уже поджидал майор Курт фон Альтрок.

– Явились? Вольно, – комбат махнул рукой при виде вытянувшихся по стойке «смирно» бойцов. – Пятая рота грузит оружейный склад. Бегом, и чтоб к ужину все было в порядке.

Команду пришлось выполнять буквально. Стоявший у дверей правого крыла здания гауптфельдфебель Эмиль Вебер демонстративно поднял левую руку и посмотрел на часы, когда мимо него промчалась троица. Они успели, ребята как раз начали разбирать оружейку.

По обрывкам фраз однополчан Рудольф понял, что всего полчаса назад оберст[3] Бадински поднял полк и распорядился готовить второй батальон к срочной переброске. Куда? Зачем? Надолго ли? Никто не знает.

Машины пришли за десять минут до появления Рудольфа Киршбаума. Солдат поставили разбирать полковое имущество. Эх, только сегодня утром затаскивали ящики на склады. Интенданты волосы рвут в разных местах, пытаются понять, что и куда засунули! Офицеры носятся, как скипидаром смазанные, все злые, как черти в аду, орут. Унтера лают собаками. Только один майор фон Альтрок с невозмутимым видом удалился на совещание к оберсту.

Не успели ребята разобраться с оружейным складом, только вытащили на улицу с десяток цинков, как прозвучал сигнал к ужину. Пришлось прервать работу. В столовой Рудольф познакомился с последними новостями «солдатского радио». Неожиданная переброска второго батальона в неизвестном направлении успела обрасти версиями одна другой фантастичнее.

Кто-то считал, что ребят бросают на учения. У штабных появилась в последнее время мода проверять реальную боеготовность частей. Высказывалось мнение, дескать, батальон переводят в польское генерал-губернаторство. Там активизировались местные бандиты. Внутренняя политика правительства Кауфмана дала совсем не те плоды, которые от нее ожидали. Новый канцлер распустил всякую европейскую шваль дальше некуда.

Сидевший с Рудольфом за одним столиком Клаус Зидер с привычным для него идиотским выражением лица предположил, что на Германию напали русские и американцы. Вот батальон и бросают в прорыв на Минск. Идея Зидера заставила заржать даже невозмутимого унтер-фельдфебеля Тохольте.

Нет, все правильно, в случае войны с русскими 11-ю мотопехотную дивизию не оставили бы в тылу. Ясно, что перебросили бы на фронт в первые дни войны. Другое дело, фантастика это жуткая. И уж даже Клаусу Зидеру должно быть известно, что и русские, и американцы, как и они, немцы, сначала постараются накрыть вражескую столицу, транспортные узлы, военные базы и аэродромы атомными боеприпасами. А раз ядерного гриба на горизонте не видно, стены казармы не плавятся, значит, русские и не думают воевать. Да и смешно все это, сколько раз концентрировали войска у границы, сколько раз объявляли повышенную готовность, сколько раз кричали о «красной угрозе», радио и телевизор плавились от истеричных воплей о «жидокомиссарах», а политики всегда находили общий язык – никто не хотел воевать.

Впрочем, к Клаусу Зидеру в пятой роте все привыкли. Парень он был своеобразный. Посмотреть со стороны – нормальный человек, аккуратный, всегда опрятно выглядит, за три года службы только одно взыскание. Стоит же Клаусу открыть рот или просто улыбнуться, и убеленные сединами фельдфебели хватаются за голову и требуют убрать этого идиота. Один Тохольте умудрялся держать Зидера в руках.

Дело в том, что солдат Клаус Зидер отличался почти полным отсутствием мозгов. Нет, медкомиссию он прошел успешно, врачи посчитали, что хронический дебилизм защитнику рейха не помеха. Бойцом Клаус был исполнительным, обращаться с штурмгевером «СГ-56» умел, стрелял аккуратно и в цель. Он все делал аккуратно. Развитие Клауса при этом остановилось на уровне ученика начальной школы. Бывает. Сам Клаус рассказывал, что трех его братьев и сестер усыпили в младенчестве, как биологический брак. Расовый комитет, недавно переименованный в Центр планирования семьи, не признал их людьми.

А вот старшая сестра Клауса человеком была нормальным, успешно окончила школу, профессиональное училище, вышла замуж, родила двух детей и помогает мужу в нелегком крестьянском труде. Выходит, не всегда дебилизм передается по наследству.

После ужина батальон вернулся к погрузочно-сортировочным работам. Еще четыре часа суматошной беготни, дикого ора унтер-офицеров, сдержанной ругани командиров, попыток выпытать из интендантов, что и куда они засунули, и наконец неожиданно все закончилось. Оружие, боеприпасы, походное снаряжение, продовольствие, штабные сейфы, каптерку погрузили на машины. Две полевые кухни прицепили к грузовикам, поваров вместе со всем их хозяйством забросили в кузов. Офицеры еще раз проверили и перепроверили списки – ничего не забыто.

Еще четверть часа на перекличку. Комбат скомандовал: «По машинам!» И автоколонна тронулась в путь. На город опускались сумерки. О конечном пункте пути знали только офицеры. Солдатам осталось трястись на выбоинах, сжимать в руках свои верные «СГ-56» и трепаться с товарищами.

После того как машины прошли по мосту через Вайхсель, до Рудольфа дошло, что едут они в генерал-губернаторство. Оставалось только понять: это разовый рейд, временное усиление или полноценная операция? Сидевший рядом с Рудольфом Отто чуть ли не бился об заклад, что через два-три дня батальон вернется в Модлин.

– Мы мотопехота, понимаешь, Руди? А где наша бронетехника?

– В последний раз я видел броневики и танки на погрузке в Тильзите.

– Вот именно! Не пошлют нас ловить бандитов пешком! – горячился камрад.

– Почему пешком? – удивился Хорст Тохольте. – На машинах поедем. Впереди майор на внедорожнике, а мы следом.

– И классическая засада, как в сороковые годы, – добавил кто-то умный. – Мина спереди колонны, два дерева поперек дороги и – из пулеметов по машинам.

Под тентом в кузове было темно, поэтому Рудольф не понял, кому принадлежала фраза.

– Кто боится, пойдет пешком! – хохотнул Отто и получил чувствительный тычок под ребра.

– Осторожнее, не подпрыгивай, – проворчал Рудольф.

От шуток камрадов ему стало немного не по себе. В генерал-губернаторстве неспокойно, чертовы унтерменши опять распоясались. За четыре года службы в армии Киршбаум успел уяснить одну нехитрую истину: командование всегда все делает не так, как надо, сначала бросают вперед солдат, а потом думают.

Утром колонна остановилась на окраине живописного соснового бора. Выпрыгнувшие из машин солдаты быстро строились повзводно. Солнце было высоко. Утренняя роса успела высохнуть. Погода радовала. Еще не жарко. От леса тянет смоляным духом. В траве гудят пчелы. В заросшей ивняком низине журчит ручеек.

Прозвучали команды: «Равняйсь!», «Смирно!». Командиры отделений, взводов и рот вышли из строя и замерли перед своими солдатами. Майор Курт фон Альтрок прошелся перед строем батальона, недовольно хмыкнул при виде нескольких не успевших привести себя в порядок бойцов, но ничего не сказал.

– Вольно! Солдаты, поздравляю с настоящей работой! С этого дня наш батальон принимает участие в антипартизанской операции вермахта на территории генерал-губернаторства.

Строй, как один человек, выдохнул:

– Хох! Хох! Хох! Хайль!

– Приступим, ребята, – с этими словами майор заложил руки за спину и перешел к делу.

Вот в этой самой точке, где батальон ступил на землю, надо разбить полевой лагерь. Задача на первые полдня. В пяти километрах на запад, за лесом, находится городок Рава[4]. Специально для желающих как следует расслабиться – делать этого в Раве и окрестных селениях не нужно. Вообще не нужно. Местное население лояльно к имперской власти. Все только по взаимному согласию и с оплатой по стандартным расценкам.

– Смотрите у меня! – майор погрозил бойцам кулаком.

В задачи батальона входит патрулирование окрестностей, контроль за автомобильными дорогами, дежурство на блокпостах, поддержание среди местного населения лояльного отношения к законному правительству и уважения к немецким солдатам. Выходить за периметр лагеря без оружия запрещается.

Пока не подойдет штатная бронетехника, батальон будет использовать грузовики. За каждым автомобилем зампотех закрепляет отделение солдат. Машины поддерживать в исправном состоянии, текущий и плановый ремонт проводить силами водителей и закрепленных бойцов.

На этом все. После команды «Разойдись!» бойцам раздали сухой паек. Полчаса на завтрак и личные дела, и батальон приступил к обустройству лагеря и оборудованию внешнего периметра. Специально выделенный взвод отправился к проходящему в паре километров шоссе строить блокпост.

Глава 3

С залива дул приятный прохладный ветерок. Утро. Ночью прошел дождик, тротуары до сих пор мокрые. На улицах города немноголюдно. Большинство жителей уже на работе, детей отвели в детсады, школьники сидят на первом уроке, слушают учителя.

Евгения Викторовна поправила сумочку на плече и одернула жакет. По радио обещали, что сегодня будет пасмурно. Это хорошо. Жара мешает работе. Холод тоже не способствует мозговой деятельности, но в морозы, когда с моря дует пронизывающий до костей сырой ветер, а на улице при минус десяти можно легко обморозить лицо, в институте всегда натоплено, паровая система поддерживает комфортные 18–20 градусов. За этим у них строго следят.

Ноги в легких башмачках отмеряют тысячи раз сосчитанные шаги до работы. Женечке надо пройти мимо старого кирпичного дома, свернуть за угол, потом мимо парка. Миновать булочную, вдохнуть ароматы свежей выпечки – хлеб всегда привозят рано утром, хлебзавод работает в ночную смену – пройти еще 65 метров, свернуть на парковую дорожку, дальше через кованый железный мостик, и перед тобой предстает здание института.

Корпус совершенно новый. Всего пять лет назад здесь был пустырь. Арсений Степанович рассказывал, что место для НИИ искали по всему Союзу. Специалисты перебрали тысячи вариантов. Учитывалось все: размеры города и численность населения, близость к морю или большой реке, количество солнечных дней в году, осадки, наличие поблизости транспортных узлов, климат. В результате после долгих споров жребий пал на Ломоносов. Считается, что на выбор повлияли близость Ленинграда, морской климат, свежий воздух и наличие поблизости крупных военных баз. Тоже важный фактор. Возможность маскировки, придание статуса обычного оборонного НИИ, привычность местных жителей к военной форме и режимным зонам играют свою роль.

Ровно без пяти девять Евгения Викторовна взбежала по гранитным ступенькам, бросила мимолетный взгляд на скромную вывеску «Научно-исследовательский институт экспериментальной биохимии. МО СССР», открыла прочную деревянную дверь и проскользнула в вестибюль. На вахте ее привычно попросили повернуться, сличили фас и профиль на фотографиях – каждый день одно и то же, – и вежливо поздоровались:

– Доброе утро. Проходите, товарищ Петрова.

Все как всегда. Работа старшего научного сотрудника Евгении Петровой не терпит пренебрежительного отношения, отклонений от привычного распорядка и безалаберности. Поднимаясь по лестнице, а потом проходя по коридору к своей лаборатории, Евгения Викторовна настраивалась на рабочий лад. Встречавшиеся на пути сотрудники вежливо кивали, но никто не произнес и слова. В институте вообще не было принято произносить на работе ненужные, лишенные информативного содержания слова. Все это отвлекает от дела, сбивает мозг с ритма, мешает сосредоточению. Для отдыха существуют специальные кабинеты разгрузки. Оборудованные в подвале помещения с прекрасной звукоизоляцией. Это чтоб веселое щебетание, жизнерадостный смех и плач отдыхающих не мешали другим сотрудникам.

– Товарищ Петрова, вам сегодня впитывать информацию по космической программе, – заведующий лабораторией даже не повернулся к сотруднице. Он вошел в рабочий режим и чувствовал приближение Жени Петровой, еще когда она подходила к институтскому корпусу.

Евгения Викторовна повесила жакет и сумочку в шкаф, заглянула в туалетную комнату, сполоснула лицо водой и направилась к своему столу. Справа уже возвышались аккуратные стопочки папок с документами, материалами, отчетами, газетными статьями, досье на ответственных лиц, записями слухов и сплетен, разведданных и прочего, именуемого одним емким словом: «материалы».

В верхнем ящике стола лежали коробочки с пилюлями. На столе, рядом с письменным прибором, выстроились графины с водой, смесью соков, минералкой. Стаканы расположились рядочком перед графинами. Евгения Викторовна сделала несколько энергичных вдохов, задержала дыхание, медленно выдохнула. Мысли в голове замерли. Воздух в лаборатории свежий, комфортной температуры, одежда не стесняет движений, кресло облегает фигуру, подлокотники настроены под свою хозяйку.

Левая рука ныряет в верхний ящик, пальцы находят коробочку с надписью «Комплекс № 7». В рот летят две пилюли, следом за ними еще одна – № 2. Запивается препарат минеральной водой. Две минуты на расслабление. Сейчас в организме старшего научного сотрудника происходят описываемые сложнейшими уравнениями процессы. Все выверено с точностью до молекулы активного вещества. Взгляд женщины затуманивается.

Рука тянется к лакированной коробочке на столе, открывает ее и подносит к носу. Трубочный табак. Привычный с детства запах. Аромат, напоминающий об отце, сильном, мужественном, честном, смелом человеке. В свое время психологи института порекомендовали именно этот аромат в качестве спускового механизма, переключателя.

Очертания предметов на столе, обстановка лаборатории приобретают четкость, как будто подкрутили фокусировку. Товарищ Петрова готова к работе. Сейчас она не только старший научный сотрудник совершенно секретного НИИ. Настолько секретного, что даже факт его существования является государственной тайной. Сейчас товарищ Петрова – переключившийся в режим приема информации ментат.

Начатый в середине сороковых годов группой энтузиастов проект дал первые плоды только в 58-м году. Именно тогда удалось стабилизировать процесс настройки человеческого мозга на режим безэмоциональной работы и подобрать комплексы безвредных для организма биокатализаторов. С тех пор дело и пошло. Результаты шокировали. Еще бы – первые эксперименты позволяли превратить человека в супервычислительную машину, способную перелопатить гору информации и выдать точный прогноз, расчет, но не ясно было, какую часть задачи решит ментат, и будет ли он решать задачу. Теперь ответы давались именно на поставленный вопрос, и не когда человеку повезет настроиться на нужный лад, а сразу после поглощения материала. Это была революция.

Еще раньше удалось организовать отбор будущих ментатов, разработать методики тренировок, наладить реабилитацию ментатов. Тоже проблема. Из десятков тысяч претендентов выбирали пару десятков человек. Людей с врожденными склонностями к математическому мышлению, пространственным воображением, отсутствием страха перед неведомым, зато отягощенных чрезмерным любопытством. Последнее тоже оказалось важным. Ментат без неукротимого зуда к познанию, тяги к неведомому работать не мог.

Вот так и возник институт. На НИИ работали тысячи сотрудников в десятках филиалов. Большинство понятия не имели, какую именно задачу решают, специалисты из управления маскировки тоже недаром ели свой хлеб. Будущих ментатов отмечали еще в школе, собирали сведения в роно и пионерских кружках. С ними проводили беседы, посылали на олимпиады, конкурсы, приглядывались. Перспективных приглашали в заочные математические школы, помогали их родителям с переездом в большие города с хорошими вузами.

После школы молодежь еще раз тестировали. Подходящих приглашали в крупные университеты и институты, незаметно устраняли из их окружения опасных людей, сужали возможное поле соблазнов, бывало, вытаскивали из передряг. Работавшие с молодежью сами не знали, кого и зачем они опекают, считалось, что речь идет о будущих ученых, разведчиках, дипломатах. Фантазия организаторов не ограничивалась ничем. В свое время товарищам в штатском, опекавшим Женечку, сказали, что они оберегают дочку знаменитого адмирала. И это было правдой. Другое дело, та же самая работа велась с детьми простых рабочих, служащих, технических специалистов.

На последних курсах вуза подопечный незаметно для себя проходил еще один тест. Обычно в случае успеха он сам все понимал. Обрывки информации, странности, необычные случаи, разговоры с интересными как бы случайными людьми складывались в цельную картину. Человек разом рвал рамки обыденности и становился ментатом.

Теперь начинались специальные тренировки, и только что уверившийся в безграничности мира человек налетал лбом на новые границы. Мир оказывался не таким безграничным. Новые стены приходилось прошибать, и только с тем, чтобы встретить новые ограничения, дойти до очередной границы. И так до бесконечности. После защиты диплома ментат получал назначение, официально к месту работы, реально на продолжение учебы. И только через пять-шесть лет непрерывных тренировок, изнурительных занятий, развития души, разума и тела человек становился настоящим ментатом.

Или не становился. Примерно половина учеников не могла сдать выпускные экзамены, сказывались проблемы с управлением эмоциями или врожденные дефекты гормональной системы организма. Дефекты крайне незначительные, не мешающие человеку добиваться целей, достигать высот практически в любой сфере деятельности. В любой, но не в работе ментата.

Евгения Викторовна открыла верхнюю папку. Глаза за пять секунд пробежали текст по диагонали. Прочитанное моментально провалилось в память и заняло свою ячейку. Перевернуть лист. Впитать информацию. И так всю папку подряд. Через полчаса работы ментат налила стакан минеральной воды и поднесла ко рту. Водичка приятно холодила небо, стекала в желудок, впитывалась стенками, восстанавливала минеральный баланс организма, восполняла потерю влаги.

После второй папки Евгения Викторовна закрыла глаза, взяла из стола коробочку с порошком № 12. Немного помедлила и, отсыпав на предметное стекло ровно два карата вещества, слизнула порошок. Препарат начал действовать через полминуты. Ментату требовался предварительный анализ проглоченной информации.

Час размышлений. Неторопливое перебрасывание между синапсами цифр, формул, статистических таблиц. Женщина играла с материалом, как кошка играет с полузадушенной мышью.

– Александр Васильевич, принеси тигель, спички и спирт, – прозвучал механический, лишенный всякой эмоциональной окраски голос.

Вскоре перед Евгенией Викторовной поставили баночку со спиртом, платиновый тигель на керамической подставке, положили коробок спичек. Налить в тигель спирт. Чиркнуть спичкой, поджечь, откинуться на спинку кресла, заложить руки за голову и смотреть на огонь сквозь полуопущенные ресницы. Блажь. Случайная прихоть, позволяющая направить мыслительные процессы в нужное русло.

– Еще спичек. Много.

Помощник ни единым словом не высказал ни малейшей тени удивления. За годы работы в лаборатории Александр ко всякому привык. Человеческий мозг штука сложная. Человечество только приблизилось к разгадке этой тайны природы. Нет, не так. Приблизилось не к разгадке, а к возможности четко сформулировать задачу, понять, что именно следует разгадывать. Ответы на вопросы пока отодвигаются на дальнюю перспективу.

Получив задание, товарищ Вершинин побежал собирать по лаборатории спички. Если сказано «много», значит, надо много. Умение угадывать, что скрывается за короткими фразами ментата, входило в обязанности лаборанта. Это несложно, особенно для того, кому в свое время совсем чуть-чуть не хватило, чтоб самому стать ментатом.

Отсеявшиеся тоже находили свое место в структуре института. Всегда нужны люди, умеющие провести черновой анализ информации, отделить ненужное, систематизировать материалы. Необходимы технические специалисты, биохимики, физиологи, высококлассные врачи, инженеры, грамотные рабочие, способные воплотить в металл задумки «мозговиков». Наконец нужны умные, образованные сотрудники управления безопасности и маскировки. Все это не прошедшие финальный отбор ментаты.

Кроме центрального корпуса института в Ломоносове, по стране было раскидано несколько филиалов, работали там над решением узкоспециализированных проблем. Существовали и организации, обеспечивающие связь института с заказчиками. При таком уровне секретности необходимы люди, под благовидными предлогами, прикрытием полномочий и погон собирающие информацию, имеющие доступ к картотекам, архивам. Важны официальные управления, принимающие у народного хозяйства заказы и выдающие аргументированные, подтвержденные расчетами результаты. Большинство заказчиков института не знали, с кем имеют дело, считали, что работают с вычислительной лабораторией, спецподразделением КГБ, ГРУ или секретным профильным институтом смежников.

Организм настойчиво требовал сделать перерыв. Сигналы от нервных окончаний сбивали с рабочего ритма. После перерыва, посещения туалета Евгения Викторовна поднялась на третий этаж, в отдел писем. Под этой вывеской скрывался отдел с весьма широким спектром обязанностей, в том числе – переписка с заказчиками, сбор официальной информации из открытых источников и контакты с НИИ, занимающимися параллельными работами.

Можно было позвонить и попросить принести нужные документы или просто передать информацию по телефону, но товарищу Петровой требовалась разгрузка. Короткая пауза между двумя сеансами поглощения информации. Особенности работы ментата, необходимость ежеминутно контролировать состояние организма, постоянно поддерживать себя на пике.

Передав девочкам из отдела писем список нужных материалов, Евгения Викторовна спустилась в лабораторию. На рабочем столе целый игрушечный городок из спичек, баночка спирта обложена пустыми коробками, пустой тигель стоит на импровизированном помосте из спичек. Процесс обработки информации связан с ассоциативным мышлением, для ментата это волшебный полет на грани строгой математики и поэзии, разновидность магии. Поэтому и приходится применять подручные средства в качестве моделей. Моделей, понятных только их создателю.

Короткий отдых привел к биохимической разбалансировке организма. Старшему научному сотруднику пришлось принять препараты и провести сеанс расслабляющих упражнений. Все. В нос из табакерки бьет горьковатый аромат трубочного табака, мозг специалиста переключается в режим впитывания. Шуршат бумаги. Глаза пробегают по страницам, на доли секунды задерживаются на схемах, графиках, диаграммах. В голову Евгении Викторовны льется поток информации.

К обеду первый этап работы завершен. Закрыть глаза, потянуться в кресле. На лице Женечки появляется лукавая полудетская улыбка, губы чуточку подрагивают, носик морщится. Секунды преображения – и сидящий за столом сосредоточенный, напряженно работавший ментат с выверенными с математической точностью движениями, каменным лицом, холодными глазами, превращается в миловидную молодую женщину. Женя еще раз томно потягивается и подносит к губам стакан сока. Затем рывком встает и выходит в коридор.

Ноги сами несут товарища Петрову в подвал. Пора обедать. Институтская столовая представляет собой уютный зал с резными столиками, картинами на стенах и хрустальными светильниками под потолком. Подходишь к окошку, листаешь меню, делаешь заказ и садишься за понравившийся тебе столик. Полчаса, и тебе все принесут. Коммунизм в отдельно взятом НИИ.

В столовую Женечка спустилась одной из первых, большинство сотрудников еще работали, а многие предпочитали обедать во второй половине дня. Особенности организма, так у них выше работоспособность.

– Евгения Викторовна! – повернулась к входящей молодая девушка, коротавшая время за столиком в углу.

Женя приветственно махнула рукой и направилась к окошку заказов. Выбрав себе обед, подсела к столику подруги.

– Как успехи, Алена?

– На работе или? – улыбнулись в ответ.

– Конечно, на личном фронте. Свидание удалось?

– Спрашиваешь! С обеда и до позднего вечера гуляли по Ленинграду. Саша все время норовил свернуть к Неве и рассказывал о своих кораблях. Наивный! – однако мечтательное выражение лица Аленки говорило, что девушка была совсем не против послушать молодого моряка. Саша с азартом повествовал о конструктивных особенностях замершего на вечной стоянке «Кирова», чем от него отличаются новые крейсера и как изменились быт и служба моряков за последние лет тридцать.

– Он служит на Балтийском? – интересуется Женя.

– Нет, Атлантический, – грустно вздыхает Алена.

– Если все получится, его могут перевести на Северный. В Мурманске тоже есть филиал, – речь идет о подразделении института.

Вот еще одна сторона жизни ментатов. Личную жизнь приходится устраивать с оглядкой на институт. Всем причастным хорошо известно, что кадровая служба не только стаж начисляет, но и бдит за претендентами на руку и сердце своих сотрудников. Молодой моряк Саша и не подозревал, что знакомство и встречи с юной красавицей из небольшого городка на берегу Залива привлекли к нему внимание серьезных товарищей в штатском.

Нет, ничего страшного. Просто прошлое и настоящее лейтенанта Александра Терентьева было изучено, проверено, перепроверено и стало предметом обсуждения ответственных товарищей. И раз молодой человек беспрепятственно встретился с девушкой и провел с ней почти целый день, то это значило, что его сочли достойной кандидатурой, человеком, имеющим шанс связать свою судьбу с судьбой Алены Никифоровой. В противном случае, совершенно случайно возникли бы объективные трудности, мешающие встрече. Скорее всего, неожиданный вызов к начальству, валящиеся на голову задания, необходимость целыми днями лазить по заводу, работать в казарме со срочниками, готовить документы, сдавать зачеты и так далее, вплоть до того дня, когда новый эсминец отдаст швартовы и уйдет в поход до Плимута.

Ментаты знали обо всех аспектах работы кадровой службы и относились к этому делу с пониманием. Вмешательства в личную жизнь не было. Просто товарищи убирали с пути сотрудников недостойных претендентов. Алкоголик, асоциальный элемент, лодырь, грубый бесчувственный человек, домашний тиран не имели никаких шансов. Их просто ненавязчиво убирали в сторону, сметали как мусор. Во всем прочем людям не мешали найти свое счастье. Образование, социальный статус, происхождение не были помехой, куда важнее считались межличностный контакт, взаимопонимание, ответственность и порядочность.

Вскоре официант накрыл стол. Ментаты за обедом продолжили трепаться о личном. По глазам Алены любому было ясно, что девушка влюбилась. Что ж, с точки зрения Жени, подруге можно было только пожелать счастья. Впереди у молодых целый месяц для налаживания отношений. Может быть, что-нибудь да срастется. Глядя на светящиеся глаза Алены, Женя вспомнила саму себя в точно такой же ситуации. Уже восемь лет замужем. Сразу после института познакомилась с вихрастым пареньком Валерой Петровым, да так и вышла за него замуж. И ни разу потом не жалела. Пусть муж из простых рабочих, столяр, но человек хороший, с золотыми руками и большим сердцем.

– Женя, как думаешь, а это тяжело быть женой моряка?

– Не знаю, надо у мамы спросить.

– А все-таки? – не унималась Алена.

– Когда папа возвращался домой, у нас всегда был праздник. И мама его любила. Нет, они до сих пор друг друга любят. А вот дочкой военного моряка быть тяжело. Трудно понять, почему папы неделями нет дома, почему мама все время смотрит в сторону моря и тяжело вздыхает. Зато когда папа возвращался из похода, мама плакала от радости, и мы тоже.

Глава 4

Повстанцы Армии Крайовой ненадолго задержались у свалившегося им буквально на голову самолета. Быстро вразумить пленных, короткий обыск, пара доходчивых пинков и ударов под дых, чтобы не мнили о себе. Выгрузить из самолета драгоценную тушенку, сколько можно унести, – и в путь.

Шли напрямик через лес. Впереди, на расстоянии двухсот шагов, двигались двое дозорных, остальные вытянулись гуськом, стараясь шагать след в след. В середине колонны вели пленных. Каждому на плечи навьючили по мешку с трофеями. Партизанская предусмотрительность – и бесплатные носильщики, и таким образом уже показавшие свою строптивость русские быстрее устанут, не будут пытаться бежать. Двое повстанцев тащили импровизированные носилки с телом своего товарища. Труп старшего лейтенанта Иванченко поляки оставили в самолете, на просьбу похоронить человека главарь ответил отказом.

Примерно через полчаса перехода над кронами деревьев прошел вертолет. Партизаны, заслышав шум винтов, сбили пленников с ног и сами попадали на землю. Машина рубила винтами воздух над самыми верхушками деревьев, почти над головой. В этот момент Виктору Котлову больше всего хотелось, чтоб вертолет завис над лесом и сверху посыпались волкодавы из антипартизанского батальона ваффен-СС или натасканные на польских повстанцев егеря. А еще лучше, если бы это оказались советские десантники или парни из десантно-штурмовой бригады. Эти точно всех кого надо передавят, а пленных спасут.

Эсэсовцы же, по слухам, славились катастрофическим неумением освобождать заложников и пленных. Две последние операции в Кракау и Люблине закончились резней. Бо́льшая часть заложников погибла, из них половина от пуль эсэсовцев.

Мечты остались мечтами. Вертолет скрылся за деревьями, и шум винтов стих. Повстанцы подняли пленников и продолжили марш. Вскоре под ногами захлюпало. Тропка проходила по краю болота.

– Скоты, – просипел сквозь зубы Дима Комаров. – Куда нас ведут?

– Береги дыхание, – бросил в ответ Виктор Николаевич. – Если упадешь, пристрелят.

В действительности он не хотел привлекать к ним внимание конвоиров. Русский и польский похожи. Не выходила из головы и брошенная командиром отряда фраза на русском языке. Где он научился? Может, не поляк, а засланный диверсант? Прошедший подготовку в лагерях ЦРУ боевик? Хорошо, если так, с американцем можно договориться, они работают за деньги, а не за идею. Если не перевербовать, так договориться о выкупе. Намекнуть, что советский военный атташе приложит все силы и немалые средства, чтоб вытащить затерявшихся в лесах генерал-губернаторства соотечественников.

Через три-четыре километра дорога свернула налево. Начался подъем. Под ногами шуршали сухая листва и хвоя. Виктор Котлов уже ничего вокруг не видел и не слышал. Мешок за спиной налился свинцовой тяжестью. Края банок врезались в кожу, плечо затекло. Отвык от марш-бросков с полной выкладкой, да и годы не те. Держаться на качающейся корабельной палубе, белкой взлетать по трапу, это пожалуйста, а от пеших прогулок с мешком за спиной увольте.

Сколько они шли, Котлов не помнил. Наконец по колонне прозвучала команда: «Привал». Виктор Николаевич выронил мешок и рухнул на лесную подстилку как подкошенный. Его мутило, дыхание давно сбилось, изо рта вылетали только сдавленные хрипы.

– Загнали они тебя, адмирал, – рядом прозвучал смешок Алексея Черкасова.

– Еще километр, и я труп, – признался Ринат Халиуллин, вытирая со лба пот.

На штурмана было жалко смотреть. Глаза поблекли, темно-рыжие волосы намокли от пота. Плечи опустились. Ринат с тяжким вздохом опустился наземь и, заложив руки за голову, уставился в небо. Дмитрий Комаров выглядел куда лучше. Неизбежное преимущество молодости. Казалось, молодой офицер даже не утомился. Виктор Котлов запоздало вспомнил, что последние километры Комаров бережно поддерживал его и все порывался отнять мешок.

Партизаны интереса к пленникам не проявляли. Рассредоточились под деревьями, побросали свою ношу, в походе каждая минутка отдыха дорога. Двое молодых разошлись в стороны, поправляя на ходу оружие.

Немного отдышавшийся Виктор Котлов перевернулся набок, приподнялся на локте и, сорвав травинку, принялся ее жевать. Хорошо-то как! Вечереет. Жара спала. Пора думать о ночевке. Любопытно, партизаны прямо здесь собрались разворачивать бивуак? Нет, не похоже – никто за хворостом не идет, палатки не расставляют. Значит, главарь решил устроить еще одну пробежку по вечернему холодку.

Из-за кустов выскочил парень и подбежал к командиру. Они о чем-то пошушукались. Затем старший махнул рукой и первым взвалил на плечо вещевой мешок. Ох, придется подниматься. Подошедший к пленным лохматый, со спутанной бородой мужик подтвердил догадку, просто-напросто пихнув Диму Комарова стволом карабина.

После короткого отдыха подниматься и взваливать на плечи тяжеленный груз было еще хуже. Скоты! Виктор Николаевич уже не надеялся, что этот день когда-нибудь кончится. Остается только сдохнуть как загнанная лошадь.

Но все плохое когда-нибудь кончается. Завершился и этот переход. Через пару километров партизаны вышли к заброшенному лесному хутору. С первого взгляда видно, что здесь давно никто не живет. Огороды затянуло молодой лесной порослью. Некогда крепкий забор в полтора человеческих роста покосился. Дом и дворовые постройки пока стоят, добротные стены сдерживают удары неукротимого прибоя времени. А вот окна зияют черными дырами, стекла выбиты, ставни сняты. Покатая крыша поросла мхом и травой.

Как символ победы природы над человеком, сквозь дыру в настиле крыльца пробилось молодое деревце. Двор зарос травой и кустарником. Рядом с покосившимся сараем лежит уродливая груда железа. Кажется, раньше это был грузовичок.

Если со стороны хутор поражает своей безжизненностью, то, попав туда, понимаешь, что не так он мертв, как кажется. Явно партизаны не один раз останавливались здесь на ночлег. Пол в доме аккуратно подметен, в одном из сараев сооружен летний очаг, под навесами сухие дрова. Окна изнутри закрываются невидимыми снаружи ставнями.

Партизаны проникли на хутор через прикрытый разлапистой пышной рябиной пролом в заборе. Запертые на засовы ворота давно вросли в землю, дорога перед ними цветет некошеным разнотравьем.

Быт лесных жителей продуман до мелочей. Ничего лишнего у них нет, с собой только самое необходимое, но и этого при должном подходе и если руки не кривые вполне достаточно. Люди быстро превратили старый дом в пригодное для ночлега место. Разожгли очаг в сарае. Двое молодых сбегали в овраг за росчистью к роднику за водой. Вскоре с улицы потянуло непередаваемым, сводящим с ума ароматом каши с тушенкой.

– Вот и пригодилась наша конина, – хмыкнул Комаров.

– Это для Рината варят, – подначил Черкасов, – он у нас татарин, конину любит.

– Лишь бы мясо было, – вздохнул штурман. – И за угол зайти не мешает.

Пленные находились в одной из комнат с намертво заколоченными окнами. Было у Котлова такое ощущение, что они не первые заключенные в этой импровизированной камере.

– Накормят, – пробурчал вице-адмирал. – Вы лучше совет дайте.

– Как бежать? – уточнил Черкасов. – Рано еще. Даже если выберемся из дома, и секреты нас не заметят, далеко не убежим. Ляхи, чую, здесь каждую тропинку знают, все бугорки сосчитаны и деревья помечены.

– Не казаком ли ты будешь? – повернулся к Черкасову Дима Комаров.

– Херсонский я, с Новороссии, – кивнул летчик.

– Так вот почему поляков не любишь.

– А что их любить? Чай, не красны девицы, чтоб на Купалу миловаться.

Штурман поднялся на ноги и заколотил кулаком по двери.

– Эй, вертухай, веди до параши!

– Может, тебе еще Глашу привести? – хохотнули за дверью.

– Открывай или я тебе сейчас под дверью наложу.

Угроза возымела действие. За дверью затопали, прозвучала пара неразборчивых фраз. Проскрежетали запоры, и на пороге возник молодой поляк с плохими зубами, Виктор Котлов называл его про себя Зимородком. Зимородок повел стволом штурмгевера, поднял один палец и кивнул подбородком в сторону выхода. Все просто и понятно – в сортир по одному.

– Русский язык они понимают, – Виктор Котлов многозначительно поднял глаза к потолку и пригладил волосы на затылке.

– Откуда? – подал голос из своего угла Комаров. – Послевоенное поколение, знание языков, кроме польского и немецкого, им не положено. Даже если сослаться на схожесть славянского произношения, слишком шустро они соображают. Слышали, как быстро парашу с Глашей срифмовали?

– Так двое-то нас и понимают, – вставил Черкасов, – остальные с пятого на десятое.

– Шустрый ты. Как узнал?

– А что здесь думать, товарищи офицеры, глядеть надобно.

Дальнейшему разговору помешала отворившаяся дверь. В комнату вошел коренастый, широкоплечий, бритый налысо, щеголяющий длинной темно-русой бородой партизан. Колоритная личность зыркнула на пленников недобрым взглядом:

– Проше до дыбы, пан адмирал.

– А в лоб? – поинтересовался Алексей.

Виктор Котлов решил не провоцировать драку, поднялся на ноги и, разведя руки в стороны, шагнул к порогу. Здоровяк посторонился, пропуская вице-адмирала, и аккуратно закрыл дверь на железный засов. Два шага по коридору, и Котлова ввели в горницу. Комната уже успела приобрести обжитый вид. Окна закрыты остекленными рамами, на лавках лежат одеяла и солдатские скатки.

Сидевший за столом командир вежливо приподнялся с лавки при виде Виктора Котлова и сделал приглашающий жест. Пришлось подчиниться, кроме главаря, в горнице находились еще трое человек, включая лысого конвоира.

– Будем знакомы. Капитан Армии Крайовой Юрген Ост, – говорил поляк на чистом русском.

– Вице-адмирал советского флота Виктор Котлов, – смысла запираться не было, если поляки еще не отняли документы, то могут это сделать в любую минуту.

– Как человек культурный, обязан поблагодарить вас за прекрасные консервы. Уверяю, они спасут не одну человеческую жизнь.

– Пожалуйста, в самолете еще много осталось, – пробурчал Котлов.

Запущенный как бы невзначай пробный шар: если у повстанцев так плохо с продовольствием, то, может, они задержатся на хуторе на три-четыре денька? Пока не перетаскают груз по лесным схронам или пока не напорются на немецких ягеров. Второе предпочтительнее.

– Сожалею, но самолет и его груз достались немцам. Видели вертушку?

– Армия Крайова, сколько вы деретесь, сколько сопротивляетесь… – задумчиво протянул адмирал. – Хоть кто-нибудь из первоначального состава остался? Вас уже раз десять уничтожили, а до сих пор деретесь.

– Деремся. Пока жив хоть один поляк, Армия Крайова жива.

– При рейхсканцлере Кохе в генерал-губернаторстве было спокойно.

– Польша. Эта земля называется Польшей, запомните, адмирал, если хотите дожить до отмеренного вам Богом срока, – говорил Ост спокойно, тихим усталым голосом.

За спиной клацнул затвор. Виктор Николаевич медленно повернулся, его взгляд остановился на черном дуле короткого полицейского автомата. Державший оружие поляк злобно пролаял что-то страшно ругательное – Котлов понял только отдельные слова – и поднял оружие, наводя его прямо в лицо пленнику.

Остальные двое никак не реагировали. Лысый бородач лежал на лавке, а второй чистил отнятый сегодня днем у Котлова «парабеллум».

– Збышко, охолонись! – прозвучал резкий окрик капитана Оста. – Я же говорил, не стоит упоминать черта к ночи и немецкое название нашей земли, – добавил Юрген спокойным тоном.

– Сколько лет действует ваш отряд? И сколько он еще проживет? – сдаваться Котлов не собирался, а вот поиграть с противником в психологию, это пожалуйста.

– Пока Польша не освободится.

– Осенью тридцать девятого Польша капитулировала…

Виктор Котлов неожиданно вспомнил, что трубку и табак у него не отобрали. Он полез в карман.

Интересно, как этот самопровозглашенный капитан отреагирует? В том, что звание Ост получил от такого же главаря партизанского отряда, Котлов не сомневался.

– Курите трубку? – с этими словами Юрген извлек из внутреннего кармана серебряный портсигар с одноглавым орлом на крышке.

– Люблю хороший табачок, – кивнул Виктор Николаевич, хитровато прищурившись. – Угощайтесь.

– Нет, благодарю, я лучше свои.

В коридоре опять зашумели, послышались шаги, и в горницу вошел Зимородок. На этот раз повстанец был без оружия, но зато нес котелок. Комната враз наполнилась ароматами конской тушенки. Виктор Николаевич вспомнил, что давно ничего не ел. Самое время приобщиться к партизанской трапезе. Помнится, в далеком детстве батька говорил, что к совместному обеду следует относиться серьезно. Когда люди за столом собрались, меж ними незримо бог присутствует. Поповская пропаганда, конечно, но вдруг у поляков прокатит?

Котелок поставили на досочку. На столе, как по мановению волшебной палочки, появились миски, ложки, краюха хлеба, головка чеснока. Партизаны пересели к столу.

– Угощайтесь, – командир пододвинул к Котлову полную, с горкой, миску дымящейся пшенки с тушенкой.

– Благодарствую. Надеюсь, моих товарищей тоже накормят?

– Не беспокойтесь, мы не немцы, – ухмыльнулся Юрген.

Судя по отдельным словечкам, человек подчеркивал свое интеллигентское происхождение и полученное в молодости образование. Виктор Котлов приглядывался к капитану, не решаясь перейти к главному. Юрген Ост тоже не спешил начинать допрос.

Наконец, когда каша была доедена, горячий травяной чай выпит, Виктор Николаевич набил трубку и повернулся к повстанцу:

– Хорошее знание языка. Я не думал, что встречу в лесу человека, для которого русский как родной.

– В школе заставляли учить, – буркнул Ост.

После сытного ужина его тоже потянуло курить. Котлов заметил на папиросах тисненую метку фабрики «Ява». Еще один вопрос: откуда в польских лесах советские папиросы? Хотя это как раз и не вопрос. Вице-адмирал слышал, что в свое время благодаря стараниям не переносившего на дух табачный дым Гитлера немецкая табачная промышленность почила в бозе. В тридцатых-сороковых немцы набивали в сигареты чуть ли не пропитанную никотином бумагу. С тех пор ситуация изменилась к лучшему, но все равно – немцы предпочитали импортное курево.

– Соотечественник? – Котлов приподнял правую бровь.

– С точки зрения большевиков, да. Мы считаем, что нет. Я вырос в Ковно. Учился в университете, затем уехал на родину предков.

– Многое становится понятным. Только поляк скажет Ковно, а не Каунас.

– Только русский большевик назовет поляка соотечественником, – не остался в долгу капитан Ост.

Фамилия у него, конечно, не настоящая. Партизанская кличка. Ост – восток, восточный, человек с востока. На фанатика капитан не похож. Командир хороший, дисциплину в отряде держит, люди с голоду не пухнут, все обмундированы, оружие приличное, явно с немецкого склада.

– Немецкий учили в школе или уже здесь?

– После школы. Я попал в английский класс.

– Командир у нас грамотный, – добродушно пробасил сидящий рядом с Котловым ярко-рыжий веснушчатый партизан. – Не смотри, что с Виленщины, дело знает туго. Ученый.

– Марко, тебя не спрашивают, – Юрген Ост метнул на рыжего многозначительный взгляд из-под бровей.

– Что думаете дальше делать? – полюбопытствовал Виктор Котлов.

Пришло время нужных вопросов. Простые солдаты вышли из комнаты, прикрыв за собой дверь. Остался только лысый бородатый здоровяк. Он переместился к двери и как бы невзначай принялся чистить ногти егерским тесаком. Охрана. Вполне благоразумно со стороны повстанцев. Виктор Николаевич еще раз восхитился, как все у капитана Оста организовано.

– А я вот тоже думаю, что мне дальше с вами делать? – ласковым, задумчивым таким голосом протянул Ост.

В разговоре возникла пауза. Виктор Котлов глядел на капитана, размышляя, как бы ненавязчиво намекнуть на возможность получить выкуп. Главное – заставить поляка выйти на связь, засветиться, а там уже жизнь покажет. Или соотечественники Котлова действительно пойдут на торг, или повстанцев обложат эсэсовцы. Закономерный, в общем-то, финал для «лесных братьев».

Если вице-адмирал и испытывал сочувствие к повстанцам, так только в глубине души. Все романтичные сопли, трескучие фразы о борцах за независимость, несгибаемых ветеранах подполья, героических героях героической Армии Крайовой вылетели из головы в тот самый миг, когда на полянку перед самолетом внесли тело старшего лейтенанта Иванченко. Остались только холодный трезвый расчет и горячее желание вырваться из этой передряги. Вырваться самому и вытянуть своих ребят.

– Свалились с неба, на вынужденную. Моего хлопца погубили, – размышлял Ост.

– Это твои бандюки убили нашего человека, – Котлов подался вперед, нехорошо прищурившись.

– Нечего было за пукалку хвататься. Поднял бы руки, сидел бы спокойно рядом с нами.

– А немцы уже знают, что мы у партизан…

– Я думаю. Обменять тебя на консервы и патроны по весу?

– Продешевишь. Запрашивай больше, и не у немцев, а у наших. Связь с городом есть? Почту найдешь? Рация? Я скажу, на какой волне связаться со штабом Атлантического флота.

– Добрый ты, адмирал. Или на что-то надеешься?

– Это не моя война. Как в Польшу попал, так и выбраться хочу. Я не поляк и не немец.

– А не боишься, что ваши же тебя потом подозревать будут? Карьера испорчена, к ответственной работе не допустят. Вдруг что мне рассказал, а я еще кому передал? Кто проверит?

– А что я могу рассказать из того, что ты и так не знаешь? О последней аварии на линейном крейсере «Сталинград»? Штурманы кривую прокладку дали. Сел корабль на камни в виду Антверпена. Так об этом весь мир знает. Позывные, коды, спецсигналы? Так они регулярно меняются. Секретчики сегодня не спят, все перепроверяют, что я мог знать и не мог знать. Аврал. Внеочередная, полная смена кодов. Так что такого ты можешь у меня выведать?

Виктор Котлов кривил душой. Сам прекрасно понимал, что после возвращения придется исписать горы бумаг в пяти экземплярах, комитетчики душу вымотают, заставят все по секундам расписывать, да еще перекрестный допрос устроят, чтоб быть уверенными – ничего не забыл. Это жизнь. У мужиков своя работа. Пусть моряки их недолюбливают, но обойтись без комитетчиков не могут.

Может быть, лет двадцать назад Виктор Котлов и задумался бы над словами капитана Оста, но за последнее время в Союзе многое изменилось. На карьере детей казус с попаданием вице-адмирала к польским повстанцам не отразится. Самое худшее – старшему лейтенанту Комарову придержат очередное звание. Ничего. Полгода под контролем проходит, и все. Пятна на карьере не останется.

Вернувшись в комнату к другим пленным и поразмышляв о прошедшем разговоре, Виктор Котлов понял, что капитан Ост не так прост, как хочет казаться. Умен. Прошлое у него темное. Не каждый советский гражданин вдруг вспоминает о своих корнях, эмигрирует или удачно бежит через границу и вступает в партизанский отряд. И уж тем более, поднимается до партизанского капитана, командира отдельного отряда. Не прост Юрген Ост, ой как не прост.

Глава 5

Ближе к ужину 5-ю роту сорвали с рытья траншей вокруг лагеря и построили на плацу перед штабной палаткой.

– Парни, есть дело, – гауптман Хорст Шеренберг поправил кобуру на ремне и, заложив руки за пояс, выпятил нижнюю челюсть.

Люди построились, как были: почти все голые по пояс, с закатанными до колен штанами, перемазанные черноземом и глиной. Многие стояли с лопатами в руках. Капитан на такое нарушение устава и внимания не обратил, сам был без куртки, в одной расстегнутой на груди рубашке.

Убедившись, что все на месте, отставших и потерявшихся нет, Хорст Шеренберг перешел к делу. В зоне ответственности батальона потерялся русский самолет. Небольшой транспортник. Скорее всего, совершил вынужденную посадку или разбился. Самолет надо найти, и как можно быстрее, пока русские не познакомились с местным гостеприимством. Выезд через двадцать минут. С собой личное оружие, сухой паек на двое суток. Отделения истребителей танков и огневой поддержки остаются в лагере. Едут только три мотопехотных взвода.

– Не хватало еще штатских вытаскивать, – довольно громко проворчал Отто Форст.

К несчастью, фраза долетела до ушей капитана.

– Отставить «разойтись»! Повторяю для тупых и свеклоголовых: на борту самолета русские военные моряки. Большой чин с Атлантического флота. Его надо срочно найти живым или мертвым и передать русским. Лучше живым. Нашей стране не нужны осложнения с восточным соседом, самым верным, ненавистным и опасным союзником. Еще раз! Русских надо найти. Из-под земли выкопать, но в Берлин доставить. Люфтваффе уже начали прочесывать район с вертолетов. Если что обнаружат, передадут нам по второму каналу. Рации всем держать постоянно включенными, поддерживать связь между взводами и отдельными группами. Все. Разойтись!

Рудольф Киршбаум был только рад свалившемуся на них развлечению. Прочесывание местности однозначно лучше попыток изобразить из себя землеройную машину. За полдня тяжелой работы солдат порядком устал.

Опыт великое дело – новичков в роте не было, все делалось быстро. Через четверть часа три взвода построились по отделениям перед своими машинами. Моторы грузовиков прогреты. Водители стоят рядом с кабинами.

– По машинам! – командует гауптман Шеренберг.

Через десять километров третий взвод свернул на грунтовку. Тенты с машин были сняты, поэтому Рудольф хорошо видел все происходящее вокруг. Еще пять-шесть километров, и колонна перевалила через подъем. Здесь, на гребне, от шоссе отходила еще одна грунтовка. Настал черед 2-го взвода трястись по ухабам и глотать пыль.

Рудольф крепче вцепился рукой в борт машины. Тяжелый грузовик пролетал выбоины на скорости. Трясло людей нещадно. Да еще палящее солнце и проклятая пыль. Лица и полевая форма бойцов быстро покрылись серым, въедающимся в поры слоем. В носоглотке пересохло и першило. Во рту стоял сухой земляной привкус пыли.

– Взводный дурак, – безапелляционно заявил Отто Форст. – Подвеску растрясет. Завтра полдня будем «блитц» домкратить и болты подтягивать.

– А ребята сейчас миски готовят, – протянул Рудольф. – Дирк кашу помешивает, компот варит, дневальные в столовой столы протирают, а нам опять сухпай жрать.

– А перекусить не мешает, – заметил Клаус Зидер.

Слова прозвучали на удивление к месту и разумно, что для Зидера большая редкость. В животе у Рудольфа заурчало. Взвод сегодня почти весь день махал лопатами и таскал бревна, а тяжелая работа, как известно, способствует пробуждению хорошего аппетита.

– Вертолет! – крикнул кто-то из бойцов.

Рудольф поднял голову. Да, над краем леса кружит винтокрылый «либелле». Небольшой связной и патрульный вертолетик. Уже легче. С летающим глазом поиск пойдет успешнее. Не придется ломиться напрямик через бурелом и болота. Есть надежда, что вертолетчики обнаружат самолет.

На опушке леса колонна остановилась. Бойцы с гомоном и радостными возгласами попрыгали на землю. Самые хитрые сразу же повалились в тенек под деревьями. Рудольфу лежать не хотелось. За то время, когда машина тряслась по грунтовке, задница одеревенела. Лучше пройтись по краю леса. А вдруг ягоды попадутся?

Нет. Отдохнуть солдатам не дали. Лейтенант разделил людей и выдал сектора патрулирования. Одно отделение садится в грузовик и движется вдоль кромки леса. Другое едет в противоположную сторону, через три километра должна быть старая просека. Проехать по ней, сколько можно, а дальше пешком. Все остальные растягиваются цепью и идут через лес. Троих солдат взводный оставил охранять транспорт.

Рудольфу пока повезло, просека досталась отделению унтер-фельдфебеля Тохольте. Машины у них хорошие, есть надежда, что просека не так заросла, как кажется сверху, и по ней можно проехать.

– Отделение, стройся! – в голосе Хорста Тохольте звучат довольные нотки. Похоже, он уже придумал, как выполнить задачу и ребят не гонять больше необходимого.

Унтер-фельдфебель прошелся перед бойцами, проверил снаряжение, лично посмотрел, не забыл ли Клаус Зибер поставить переводчик огня штурмгевера на блокировку. Бывала у солдата такая беда, не все у него чашки в шкафу. Пару раз забывал про предохранитель. Хорошо, ни разу спуск не зацепил.

– Поехали, – проворчал Отто Форст, – не будем тянуть.

– Не спеши, солдат, – рыкнул на него Киршбаум.

Это в увольнении они друзья. На службе Киршбаум ефрейтор, а Форст старший солдат. Разница есть.

Хорст Тохольте бросил на ребят недовольный взгляд и полез в кабину. Порядок должен быть. Приказ надо выполнять. Парням оставалось только вернуться в кузов. Машина вырулила из леса и двинулась вдоль опушки. Вскоре некошеный, заросший сорной травой луг по левую руку кончился, дальше пошло картофельное поле. Между полем и лесом бежала дорога. Извилистая, укатанная телегами и утоптанная ногами. Машины здесь проезжали не каждый год.

– Жильем пахнет, – Отто кивнул в сторону поля.

Намек понятен, рядом должно быть крестьянское хозяйство. Хорст не говорил, что рядом есть деревня, значит, поле принадлежит крестьянину-одиночке. В генерал-губернаторство переселилось много таких хозяев. Землю выделяли всем желающим, даже подъемные давали, и льготный беспроцентный кредит. Кто из переселенцев брал себе дом в деревне, а кто строил отдельный фольварк, крепкое хозяйство, за надежным забором, покупал трактор и грузовичок. Зерновыми культурами бауэры не увлекались, рожь и пшеницу сажали только чтоб было что себе на хлеб смолоть. Предпочитали сажать картошку, свеклу, овощи, растили лен. Лет десять назад пришла мода на кукурузу. Многие бауэры держали стада коров, а также коз, свиней, разводили птицу.

– А вдруг проедем мимо фольварка? – продолжал Отто. – Попросить парного молочка…

– Мороженое здесь не делают, – хмыкнул Рудольф, вспоминая вчерашнюю прогулку по Модлину.

– Парное, только отстоявшееся, с тоненькой такой пленочкой сливок, – простонал Иоганн Миде.

– Ребята, хватит. У меня кишки натуральное факельное шествие проводят, – жалобно протянул Рудольф.

Разговоры о молоке только лишний раз напоминали, что ужин в ближайшее время не намечается. К счастью, машина проскочила мимо картофельного поля, миновала разросшийся на опушке шиповник, прошла вдоль посадок свеклы и остановилась рядом с оградой крестьянской усадьбы.

Бауэр нашел неплохое место, где дом ставить. С трех сторон лес. Чистый сосновый бор. Возвышенность. В паводок не заливает. Хозяйство у него крепкое – сразу видно. Из-за высокого, опоясывающего возвышенность забора доносится мычание коров, блеянье коз. Пахнет навозом и молоком.

В кишках у Рудольфа вновь забурлило. Может, крестьянин угостит доблестных защитников рейха? Или продаст немного молока и свежего горячего ржаного хлеба? Пахнет же. Одуряющий аромат свежего каравая. Стакан молока и ломоть ржаного с маслом. Воспоминания далекого детства.

Машина останавливается у ворот фольварка. Люди уже находятся в предвкушении радушного приема. Однако Хорст Тохольте всего одной фразой заставляет солдат подтянуться и не расслабляться:

– Оружие на изготовку, ослы безголовые.

Унтер-фельдфебель стучит кулаком в калитку. Из-за забора слышится лай собаки. Кто-то говорит дребезжащим ворчливым голосом:

– Увага! Злы пес![5]

– Открывай! Я солдат вермахта, дубина ты лесная! – ругается Хорст Тохольте.

Рудольф понял, что хозяйство принадлежит не немцу, а поляку. Даже странно – он никогда бы не подумал, что поляки тоже умеют с земли жить и работать. По телевизору говорят, что этот народ патологически ленив, склонен к пьянству и подлости. Удивительно! Хозяйство-то крепкое. Сразу видно. И поля ухоженные.

Наконец, калитка отворяется и появляется хозяин. Высокий, под два метра, жилистый широкоплечий мужик с вытянутым лошадиным лицом.

– Куда тебя несет? – рычит крестьянин по-немецки и невольно осекается, увидев направленные на него штурмовые винтовки.

– Сегодня кто-нибудь мимо дома проходил? Видел чужих?

– Не наших – нет. Торговец пан Каштынский заходил, каталог с семенами показывал. Полиция проезжала, в лес пошли триппер собирать.

– Чего?! – гаркнул Тотольхе. – Какой еще триппер? Какая полиция?

– Наша полиция, – пояснил поляк. – С бабами в лес поехали. А больше никого не видел.

– Так бы и сказал, – лицо унтер-фельдфебеля расплылось в улыбке.

Ребята за его спиной еле сдерживались, чтоб не заржать. Хорошо мужик пошутил. Выглядит недалеким деревенским увальнем, а соображалка на месте, не дурак.

– Собаку привяжи. Посторонние в доме есть? – ефрейтор Киршбаум берет инициативу на себя.

Поляк молча кивает, отступает назад и коротким жестом показывает: «Проходите».

– Вальтер, Клаус, остаетесь у машины, – командует унтер-фельдфебель. – Руди, ты первый. Остальные следом. Без команды не стрелять.

Двор фольварка подкреплял первое впечатление. Роскоши не видно, но и нищеты нет. Крепкое крестьянское хозяйство. Дом старый, заметны следы ремонта, желтеют доски крыльца, еще не успели потемнеть от времени. Двор чистый. На цепи у дровяного сарая сидит крупная лохматая овчарка.

Пока хозяин разговаривал с непрошеными гостями, к воротам подтянулись его сыновья. Двое стоят за спиной отца, крепкие молодые ребята с натруженными мозолистыми руками. Третий расположился в тени на веранде. При виде солдат парень быстро опустил и прислонил к стенке карабин.

– Не бойся, мы не бандиты, – Хорст Тохольте дал людям знак опустить оружие.

Рудольф не понял почему, но что-то командира успокоило. Стоило Хорсту шагнуть во двор, и он сразу же расслабился.

– Хорошее у тебя хозяйство. Как ты без трактора управляешься?

– Трактор больших денег стоит, и соляр жрет, как свинья помои, – пробурчал хозяин.

– Не окупается?

– Денег нет. Налоги заплати. Семена покупай, дрова, уголь покупай. Младшим в школу ходить надо. Деньги плати. Одежду, инструмент обновлять требуется. Куда там трактор?

– Уходим, ребята, – махнул рукой унтер-фельдфебель и повернулся к крестьянину: – Молока и свежего хлеба продашь?

– Продам. Одну марку с тебя, – поляк постарался улыбнуться, получилось у него плохо.

Зато один из сыновей негромко что-то спросил по-польски, получил утвердительный ответ и побежал к дому. Вскоре он вернулся с пятилитровой стеклянной банкой молока и парой больших караваев с румяной корочкой.

– Спасибо, – улыбнулся Хорст и отсчитал деньги.

Перекусили солдаты в полукилометре от крестьянского дома, как раз перед просекой.

Хлеб оказался вкусным, только что из печи. Настоящий деревенский хлеб, в булочных такого не бывает. Хотя Вальтер Горбрандт сказал, что в Тильзите есть одна лавочка на окраине, куда после обеда всегда привозят такой же деревенский хлеб.

– Что ж ты раньше не говорил, свин болотный? – возмутился Рудольф.

– Тихо всем! – пресек разговоры Хорст. – Быстрее собираемся и выступаем. Ефрейтор Киршбаум и солдат Горбрандт идут пешком, разведывают дорогу. Машина едет следом. Держать дистанцию пятьдесят метров. Это к тебе относится, – унтер-фельдфебель повернулся к водителю.

Просека заросла. Первый километр с правой стороны вырубки еще шла узкая тележная дорожка. По ней иногда ездили, земля твердая, трава вытоптана. Она кончилась у лесной поляны. Крестьянин здесь заготавливал сено. Дальше по просеке тянулась узкая тропка.

Пешему дозору пришлось сбавить ход, постоянно оглядываться на «блитц» и показывать водителю, как лучше проехать. Еще через полкилометра отделение уперлось в лежащее поперек просеки дерево. Объехать никак не получалось, с одной стороны лес, с другой глубокая, заросшая ряской и тиной лужа. Настоящая болотина. Пришлось бойцам взяться за топоры и пилы. Через сто метров возник еще один завал.

Отделение упрямо пробивалось вперед по старой просеке. Рудольф уже пару раз собирался аккуратно посоветовать Хорсту оставить машину и дальше идти пешком. Все равно скоро придется возвращаться или вставать на ночлег. Солнце опускается к горизонту. А пробиваться по этой чертовой дороге ночью удовольствие на любителя.

Перед очередным завалом Рудольф уже окончательно собрался подойти к командиру отделения, но не успел. В кабине грузовика запиликала рация. Что там говорили Хорсту Тохольте, ребята не слышали, унтер-фельдфебель закрыл дверцу. Судя по его серьезному лицу, речь шла о задании.

– Что там? Нас заворачивают? Русских нашли? – ребята налетели на командира, стоило ему спрыгнуть с подножки.

– Тихо всем. Воздушная разведка нашла самолет. Русские сели на нашей просеке. Примерно десять-пятнадцать километров от нас.

– Они живы?

– Не знаю. Вертолет не смог найти площадку и возвращается на аэродром.

– Идем дальше? – поинтересовался Рудольф.

Мысли о возвращении сами собой вылетели из головы. Надо идти вперед, спасать людей. Вдруг у них раненые?

– Взвод стягивается к просеке. Лейтенант говорит, что они выходят из леса, через полчаса дойдут до машин. Нашему отделению приказано двигаться вперед, расчищать дорогу. Тихо всем! – спокойный уверенный рык унтер-фельдфебеля заставил людей заткнуться, задавить в себе ропот недовольства. – Так лучше. Мы самые первые, мы расчищаем дорогу. Первая догнавшая нас машина занимает наше место. Вот тогда отдохнем. Идти вперед до заката. Как минимум два часа у нас есть. Если не успеем, а мы должны успеть, встаем на ночевку. Вопросы? Вопросов нет, – с этими словами Хорст закатал рукава и взялся за топор.

Несмотря на все старания до заката они не успели. Пусть об усталости и прилипших к позвоночникам желудках никто не думал, пусть подтягивавшиеся одно за другим отделения впрягались в работу, крепкие мужские руки разом раскидывали завалы, мостили гати, все равно завалов было слишком много, приходилось рубить подлесок и прокладывать настоящую дорогу.

Когда солнце зашло за верхушки деревьев, взводный скомандовал привал. Если судить по карте и если вертолетчики правильно передали координаты, до русского самолета осталось меньше семи километров. Не успели. Наиболее бойкие ребята вызывались идти в пеший дозор, но лейтенант Вильгельм Тислер запретил. По его мнению, ничего страшного с русскими не случится. Ночи в конце июля короткие и теплые.

Как понял Рудольф, взводный опасался, что ночью кто-нибудь оступится, сломает ногу или вообще заблудится в лесу. С точки зрения офицера, решение правильное. Солдаты тоже быстро поняли, что им в любом случае придется ночевать в машинах и у костров.

Наутро взвод подняли на заре. Полчаса с четвертью на завтрак, личные дела, проверку оружия, и вперед. Отдохнувшие за ночь люди быстро прошли оставшиеся километры. Вот передовой дозор останавливается, ребята машут руками. Нашли самолет.

С первого взгляда даже далекому от авиации человеку было ясно, что русские летчики мастерски посадили свою машину. Самолет не опрокинулся, не разбит, внешне кажется почти неповрежденным, только одно крыло помято.

Бойцы окружили самолет. Рудольф отмечает примятую траву, поломанные ветви. Люди здесь были. Спят в салоне? Или ушли? Первым к люку подбегает Отто Форст. Перехватывает штурмгевер одной рукой и лезет внутрь. Еще секунда, и из самолета доносится дикая брань. Рудольф Киршбаум инстинктивно падает на одно колено и вскидывает «СГ-56». Многие бойцы следуют его примеру. Взводный при этом спокойно отступает к ближайшему дереву, поднимает пистолет и рыскает глазами по окрестностям.

– Там труп, – из люка высовывается голова Форста.

– Оцепить самолет, – командует лейтенант Тислер. – Гауптфельдфебель Вебер, унтер-фельдфебель Тохольте, ко мне! Форст, остаешься в салоне, ничего не трогать.

Пока солдаты оцепляют просеку, лейтенант осторожно обходит вокруг самолета. Взводный смотрит себе под ноги, стараясь ничего не пропустить. Два унтер-офицера осматривают площадку перед люком. Затем они поднимаются в салон.

Рудольфу до смерти хочется узнать, что они там нашли. То, что русских уже нет, в самолете труп, это понятно. А что еще? Куда делся адмирал? Неужели русские пошли пешком? Но тогда они не оставили бы тело своего товарища непогребенным.

Наконец, лейтенант закончил осмотр. Вебер подзывает четверых бойцов и требует притащить брезент. Надо забрать тело русского обер-лейтенанта.

– Проклятье, – шипит Хорст Тохольте, проходя мимо Рудольфа, – собаки нужны.

– Русских убили? – спрашивает ефрейтор.

– Одного точно, – тихо отвечает командир отделения, – остальных увели.

Лейтенант связывается по рации с комбатом. Докладывает обстановку. Требует вертолет и подкрепление с собаками. Судя по перекошенному лицу взводного, помощи не будет. Бросив в микрофон последнее «яволь», Вильгельм Тислер поворачивается к бойцам и требует собрать личные вещи русских, штурманские карты, планшеты, документы и все, что найдется в самолете. Затем взвод разбивают на поисковые группы.

Люди до обеда обшаривали окрестности. Из результатов – пара стреляных гильз от русского пистолета, несколько гильз от штурмгевера и пятна крови на листьях и траве в двух сотнях метров от самолета. Видны следы волочения чего-то тяжелого, трава примята. Еще нашли следы, уводящие на восток по звериной тропе. Пройдя несколько километров, поисковая группа повернула назад. Искать бандитов без собак бесполезно – лесная подстилка не хранила следов.

Глава 6

Следующие два дня отряд капитана Оста пробивался на восток. Шли лесами, обходя редкие селения и хутора. Железную дорогу пересекали ночью. Подошли к трассе засветло. Остановились, переждали в лесу, пока вдоль трассы не пройдет патруль обходчиков. Выслали дозоры на расстояние километра в обе стороны. После захода солнца поодиночке пересекли опасный участок.

Виктору Котлову и его товарищам по несчастью было неприятно оттого, что отряд покидает сравнительно обжитый район, меняет дислокацию, но сделать они ничего не могли. Приходилось выжидать и приглядываться. Все четверо еще в первую ночь договорились примечать дорогу, характерные ориентиры, прислушиваться к разговорам партизан. Однако пока ничего не предпринимать.

После беседы на заброшенном хуторе капитан Ост больше не возвращался к вопросу, что делать с пленниками. Виктор Котлов первым разговор не затевал, ждал и надеялся, что брошенные в почву семена дадут всходы. Нечего раньше времени тревожить Юргена. Пусть созреет.

Зато на коротких остановках и ночлегах у костров советские исподволь знакомились с повстанцами. Кроме командира, русский язык знал один только рыжий конопатый Марко, а распространенным в генерал-губернаторстве немецким владел лишь Виктор Котлов. Остальным приходилось объясняться на дикой смеси русского, немецкого и польского.

На исходе второго дня отряд остановился в густом сосняке, росшем на месте старой вырубки. Места были обжиты. Последние несколько километров людям на глаза попадались аккуратно сложенные кучи валежника. Подходя к сосняку, партизаны пересекли низовой луг со следами недавнего покоса. На краю прогалины стоял маленький шалашик.

– Человечьим духом запахло, – проворчал Дмитрий Комаров, скидывая наземь мешок.

– Посмотрим, что скажут наши партизаны: духом или еще чем пахнет, – усмехнулся Котлов.

Последние два дня позволили вице-адмиралу войти в форму. Сегодня к вечеру он чувствовал себя достаточно сносно. Спасибо ребятам, заботились о старике, потихоньку разгрузили ему мешок. Наблюдавшие за этим делом партизаны не вмешивались в перераспределение груза.

– Жильем пахнет, – согласился Алексей Черкасов. – Погляди на наших друзей.

Отряд остановился в зарослях. Вместо обычных двух часовых, по периметру разбежались шесть человек. Еще двоих капитан Ост отправил на разведку. Остальные десятеро, включая командира и не считая пленников, расположились в тени разлапистых молодых сосенок. Курить Юрген Ост категорически запретил.

Время шло. Вдалеке лаяли собаки. Вечерело. От деревьев и кустов тянулись длинные четкие тени. Казалось, лес накрыт густой прочной сетью. Сеть. Хорошее слово. Вице-адмирал Котлов физически чувствовал себя попавшейся в сети рыбой. Плыл спокойно по своим делам, и тут раз тебе! Влетел в густое переплетение капроновых нитей. Виси, рыбка, жди, пока рыбаки не решат, что с тобой делать. В уху бросят или помилуют. На второе Виктор Николаевич не рассчитывал, годы не те, чтоб быть наивным. Еще есть шанс притвориться снулой рыбой, подождать, пока тебя не выпутают, да хватануть рыбака зубами и выскользнуть за борт лодки. Вот это более реально, хоть и рискованно. Противник не дурак, ему нужна вкусная наваристая уха, а не располосованные акульими зубами вены.

Примерно через час отдыха, когда солнце совсем склонилось к земле, Юрген Ост поднял своих людей. На этот раз пленных оставили в сосняке под охраной двоих партизан: веснушчатого Марко и жилистого меланхоличного крестьянина из-под Люблина Анжея.

– К селянам собрались? – поинтересовался Алексей Черкасов, когда бойцы капитана Оста скрылись из виду.

– Не-а, – ухмыльнулся Марко, – немаков палить.

– Не так уж много у вас бойцов, чтоб комендатуру громить, – понял по-своему Виктор Котлов.

– Хватит, немаков небогато, – лицо партизана расплылось в добродушной улыбке.

– Тогда понятно. Марко, все забываю спросить… У командира все руки изрезаны. Что это такое?

– Як что? Шрамы.

– Где он руки порезал? – вступил в разговор Ринат Халиуллин.

Штурман человеком был молчаливым. Едва ли из него можно было вытащить больше десятка слов за день. Алексей бывало подтрунивал над товарищем, но беззлобно, сам первым бросался на защиту своего штурмана, когда Дима Комаров поначалу пытался разговорить человека.

– Года три назад дело было, – Марко задумчиво почесал в затылке. – Да, весной, шестьдесят четвертый год шел. Как раз когда Кауфман в фюреры выдвинулся. Юргена тогда немаки чуть было не схватили, он через хрустальную витрину прыгал. Ну и порезался маленько.

– Это не маленько, хорошо располосовало.

– Уж лучше порезать руки, чем попасть в Освенцим, – усмехнулся Марко.

– Согласен.

Речь шла о знаменитом тюремном комплексе на юге Польши. Обычно в освенцимские лагеря отправляли мятежников, попавшихся борцов Сопротивления и других политических. Говорят, был там и специальный сектор для гомосексуалистов. Обычных уголовников в Освенциме не держали.

Грохнул винтовочный выстрел. Ему вторил пистолет-пулемет. Короткая пауза. Еще несколько одиночных выстрелов. Виктор Котлов инстинктивно втянул голову в плечи и покосился на повстанцев. Те спокойно сидели, не меняя позы. Только Анжей поправил лежащий на коленях штурмгевер.

Опять несколько одиночных выстрелов вразнобой. Пара очередей из автоматической винтовки. Наступила тишина. Бой закончился. Виктору Котлову с товарищами по несчастью оставалось только гадать, удачно завершился налет или немцы отбили нападение партизан капитана Оста. Еще полчаса ожидания. Солнце склонилось к земле. Лес накрывало сумраком. Вскоре совсем стемнеет. До ушей Котлова донесся треск ветки. Осторожные шаги, и между деревьями мелькнула штормовка одного из партизан.

– Проше! – выкрикнул подбежавший паренек. Один из самых молодых бойцов отряда, на него обычно и сваливали обязанности посыльного. Звали паренька Сташко.

– Идем, – Марко легко вскочил на ноги. – Собираемся, москали, ночевать будем под крышей.

– А не хохол ли ты? – прищурился Черкасов.

– Точно, пан козак, – улыбнулся повстанец, – с Галитчины родом.

Дорогу показывал Сташко. Сосняк миновали за пару минут, прошли заросли бузины и бересклета, обогнули пригорок, и вот впереди забрезжила прогалина. Еще сотня шагов, за деревьями виднеется поле. Дальше за колосящейся пшеницей темнеет еще один лес. Но не это привлекло внимание Виктора Котлова. Чуть левее к деревьям подходит ровный дощатый зеленый забор, над оградой возвышается мансарда крестьянского дома.

Вдруг над округой пронесся истошный вопль. Не успели остановиться, как полный нечеловеческой муки крик оборвался. Поляки переглянулись. На лице Анжея появилась глумливая ухмылка.

– Кто это? – сдавленным шепотом интересуется Ринат.

– Немак, – щерится Марко.

К воротам они подошли не таясь. Дежуривший у калитки Кароль поприветствовал своих товарищей взмахом руки. Внешне все выглядело пристойно, но Виктор Николаевич уже понимал, что они увидят за забором.

Это не комендатура и не блокпост. Обычный фольварк. Крепкое хозяйство немецкого бауэра, перебравшегося в генерал-губернаторство в поисках лучшей доли. Трудно сказать, приехал он на пустое место, своим трудом поднял заброшенные пашни, поставил дом, от зари до зари вкалывал как проклятый, поднимал хозяйство или раньше на этой земле жили и работали поляки, а немец приехал на готовое. Тоже такое бывало – землю выделили под переселенцев, а местных попросили очистить территорию. Власти с поляками особо не цацкались, гражданами не считали.

А сейчас уже не имело значения, кто здесь жил раньше, что и как происходило на этой земле, на пустошь переселился немец или нет. Сегодня крестьянского хозяйства не стало. Семья бауэра тоже вычеркнута из списка живых.

Взгляд Виктора Котлова отмечает кровавый след на земле, свежие пулевые отметины на стенах дома, сорванную с петель дверь. А вон и сам хозяин. Еще не успели убрать. Не старый, крепкий, подтянутый мужчина лежал, прислонившись к углу веранды. Лицо человека даже после смерти дышало внутренней уверенностью в своей правоте, спокойное, чуточку усталое лицо занятого делом человека. Картину дополнял карабин в руках немца, обычный старый армейский «98 курц». Крестьянин так и не выпустил оружие, даже когда ему в грудь вошла очередь штурмгевера. Может быть, еще приподнял карабин, целясь в бегущих через двор повстанцев, да так и не успел нажать на спуск.

– Скоты, – процедил сквозь зубы Алексей.

Взгляд летчика застыл на лежащих рядом с сараем телах двух девушек. Совсем еще молоденькие. Лица изуродованы гримасой муки, стыда и боли. Одежда на обеих изорвана, ноги оголены, юбки задраны, бедра той, что помладше, еще пятнадцати не исполнилось, совсем еще ребенок, измазаны кровью.

Поляки гульнули от всей души. Не постеснялись. Виктор Котлов механически отмечает тела, следы пуль, пятна крови. На душе противно, тошно, хочется если не передушить всех уродов, так хоть самому застрелиться, чтоб не видеть этого. Близ колодца лежит крупная собака, овчарка. Из раскрытой пасти стекает струйка крови. Рядом брошен вцепившийся ручками в собачью шерсть труп ребенка. Нет, половина ребенка. Кто-то аккуратно рассек дитя пополам, да так и оставил умирать.

Партизаны тем временем наводили в фольварке порядок. Тела снесли в сарай, в доме вытерли кровь со стен и с пола. Зажгли свет. Окна закрыли ставнями. Часовые расположились у ворот и на сеновале, так, чтобы остаться незаметными, если кто ночью подойдет к забору.

– Проше, панове, до хаты, – капитан Ост приветственно махнул Котлову с крыльца.

– Кто хоть так кричал страшно? – спросил Виктор Николаевич. Говорил он по-немецки, специально чтоб его поняли все бойцы Оста.

– Паничка, – просто ответил Юрген. – Кляп выплюнула, когда ее добивали.

– Я думал, вы воюете против захватчиков. Защитники Польши! – сплюнул вице-адмирал.

– Да, против оккупантов. Или ты, адмирал, думаешь, что убивают только солдаты?

– Теперь я вижу, что убивают не только солдаты, но и бандиты.

– О чем говорите? – полюбопытствовал Черкасов.

– О жизни и смерти спорят, – умиротворяющим тоном пояснил Марко.

Рыжий хохол громко, заразительно зевнул и, вскинув автоматическую винтовку на спину, вразвалочку поднялся на крыльцо. Ни дать ни взять – вернувшийся с пахоты крестьянин, как будто ничего страшного не произошло, так себе, обычное дело, не стоит внимания.

– Смешной ты, адмирал, – продолжил капитан Ост, перейдя на русский. – Все мы солдаты, все мы убиваем врагов. Ты думаешь, что это были мирные жители? Безобидные крестьяне? Нет. Польшу убивают не каратели, не расстрелы, не акции устрашения. Польшу убивают вот такие крестьяне, переселенцы. – Юрген перешел на крик. – Нас убивают спокойно, без шума! Нашим детям запрещают учиться, врачи не лечат поляков, а бесплатно раздают презервативы, делают аборты и учат детей разврату. Ты удивлен? На польском языке издаются только четыре газеты. В «Краковски час» публикуют официальную брехню. Три остальные тискают грязноватые шутки, советы, как хорошо жить, не работая, подсказки для женщин, как выгодно продаться богатому мужчине, как быть красивой и как готовить коктейли. По радио передают идиотские концерты, болтовню идиотов и продажных курв. В Польше есть специальный телеканал, только для поляков. Телевизоры стоят очень дешево, вышки почти везде понатыканы. Почему б не смотреть? Все на польском языке. И один изврат, проституция, реклама водки. Предатели с жирными мордами рассказывают, как хорошо работать на немцев и лизать им дупу. Вся программа – сплошное предательство, скотство и тупые комедии. В школах детей учат подчиняться немцам, прислуживать господам и вовремя раздвигать ножки. Математике не учат, физике не учат, химии не учат, биологии не учат. Только простейшая арифметика, немецкий язык, чистописание, закон божий и советы, как предохраняться от беременности и не дай божко заразить кого сифилисом.

– В школах?! Взрывать надо такие школы! – прорычал Дима Комаров.

Судя по интонациям, старший лейтенант успел забыть, как его минуту назад мутило от вида трупов изнасилованных девочек.

– Мы взрываем, когда можем, – на крыльцо вышел Марко, видимо, наскучило парню в доме, решил присоединиться к импровизированной дискуссии.

– А при чем здесь простые крестьяне? – не сдавался вице-адмирал Котлов.

– Ладно, не стой во дворе, поднимайся, – сказал капитан Ост.

За ужином Виктору Николаевичу кусок в горло не лез. Перед глазами стояли лица убитых партизанами крестьянина, его жены, детей. На свою беду, этим вечером в фольварке собрались гости. Две семьи, и детей с собой взяли. К сожалению, оружия у них было мало или не успели схватиться за карабины, когда во двор ворвались бандиты капитана Оста. Среди поляков ни одного раненого. Только Владу не повезло, овчарка располосовала ему руку. Честный пес до конца выполнил свой долг защитника, его смогла остановить только автоматная очередь в упор.

– Давай, жуй, старшой, – заметивший состояние Котлова Алексей легонько пихнул его в бок, – нам еще жить надо. Вырвемся, всех помянем. Пойду в первую же церковь, поставлю за упокой да молитву закажу.

– Подождем, пока водку не найдут, – предложил Халиуллин. – Может, перепьются до хрюканья.

– Надо говорить: до поросячьего визга или как свиньи, рожа ты татарская, – хохотнул Черкасов. – Да только не будет этого. Капитан не позволит. Ни капли не даст.

– Не похоже на поляка, – сказал Халиуллин.

– Он же не местный поляк, забыл? – злобно бросил Виктор Николаевич.

– А кто?

– Наш предатель. Вырос под Каунасом. Вырос, пошел родину предков освобождать, да видишь, в кого превратился.

– И Марко хохол галитчинский. Как он сюда попал?

– Странная парочка, – заметил Комаров. – Украинцы с поляками всегда были на ножах. Мне дед рассказывал, поляки до войны украинцев и белорусов людьми не считали.

– Вот видишь? А сам как полыхнул, когда тебя Ост на жалость развел, – Алексей Черкасов хитро прищурился.

Пока офицеры спорили, летчики наворачивали жареную картошку с мясом, да так, что за ушами трещало. Мясо было свежее, еще пару часов назад жевало жвачку в стойле и тянулось к мамкиному вымени. Повстанцы забили теленка и молоденькую свинку, решив, видимо, побаловать себя в награду за сегодняшние подвиги.

После ужина в выделенную под камеру комнату зашел лысый бородатый Збых и передал Виктору Котлову приглашение на разговор к пану командиру.

– Дженькуе[6], – буркнул в ответ Виктор Николаевич. Он не только разговаривать, но видеть Юргена Оста не хотел. Приходится. Не он, Котлов, назначал время и место встречи. Пока не он.

Капитан встретил Виктора Котлова в гостиной. Партизан вольготно расположился на стуле у камина. Горел электрический свет. На столе стояли чайник, вазочки с вареньем, горкой лежало печенье.

– Проходи, адмирал, угощайся, наливай чаю, сахар рядом, – Юрген Ост кивнул на сахарницу. – Извини, я на тебя накричал. Не сдержался. Наболело. Тут все огнем горит, – капитан приложил руку к сердцу.

– Шнапса или домашнего вина не нашли? Хлебнуть бы, – Виктор Николаевич надеялся личным примером втянуть Оста в пьянку. А там и остальные потянутся за командиром.

– Нашли. Да больше нету. Две бочки вылили в выгребную яму. А чему ты удивляешься? Это на Неметчине не принято больше трех кружек пива за вечер уговаривать, это немцы рюмочку шнапса закусывают кильцем колбасы толщиной в руку. Вы, русские, привыкли ставить на стол бутылку водки, пропускать по паре рюмочек, а недопитое убирать в холодильник, до следующего застолья. Через месяц, – со злобой выдохнул Юрген.

Виктор Николаевич спокойно налил себе чашку чаю и запустил ложку в вазочку с клубничным вареньем. Капитану нужно выговориться. Не удалось напоить, так пусть хоть исповедуется. Для того и пригласил, зараза. Котлов чувствовал себя опустошенным, как в душу нагадили. А пропади все оно пропадом! После сегодняшней расправы с крестьянами он не мог смотреть людям в глаза. Не виноват, а чувство вины есть. Ощущение причастности к мерзости. Как будто провалился в очко солдатского сортира и плаваешь там.

– А поляков считают пьяницами. Нам с детства по телевизору и радио, в газетах, с плакатов внушают: пей, славянская морда! Жри вудку, напивайся до смерти.

– В отряде сухой закон? – Котлов удивленно приподнял бровь.

– Иначе нельзя. Только по большим праздникам, и ничего крепче настоящего вина. Я когда увидел, как поляки пьют, ужаснулся. Их же специально спаивают. В Берлине и Бранденбурге бутылка шнапса стоит пять марок, а здесь от шестидесяти пфеннигов до трех марок. Да еще все самопляс гонят. Полиция не запрещает.

– У нас в деревнях тоже гонят, – усмехнулся Котлов.

– Не путай! Жил я в России, видел, как этот самогон пьют, сам пил. Один день погуляют от души, закатят пир на всю деревню, утром квасом похмелятся и месяц все трезвые. Ты бы видел, как поляки пьют!

– Встречался я с поляками, в Плимуте на нашей улице поляк лавку держит. Хороший человек, вежливый, пару раз я его видел подшофе, так это за пять лет знакомства, – Котлов незаметно втягивался в разговор.

Сыграло обычное человеческое любопытство. За свою жизнь Виктор Николаевич видел много разных людей. Чаще встречались хорошие, порядочные. Но бывало, попадалась такая дрянь, что оторви да брось. Сталкивался он и с подлецами, циничными, беспринципными людишками, способными мать родную продать. Видел, и не один раз, как крепкий, бойкий парень при виде опасности враз бледнеет, забивается в угол и плачет, закрыв лицо руками.

Жизнь – штука сложная. Все люди разные. Но вот такого, чтоб человек час назад хладнокровно руководил расправой над беззащитными людьми, смотрел, как его бойцы насилуют малолетних девочек, душат и рубят топорами младенцев, а потом разглагольствует, что людей водкой спаивают! Вот такого вице-адмирал Котлов за всю свою жизнь еще не встречал.

– Английские поляки, русские поляки, американские поляки, – продолжал Ост, – все они как все. А у нас люди спиваются. Жаль, в этом доме только немецкое телевидение, я тебе как-нибудь покажу польский телеканал. Сам все поймешь.

– По телевизору учат пить водку? – недоверчиво хмыкнул Котлов. Весь его жизненный опыт бунтовал против такого насилия над реальностью. Не бывает такого! Не бывает!

– Рассказывают, какая вудка вкусная да полезная, от радиации спасает. Да кто в Польше эту радиацию видел? Ближайшая атомная станция под Остравой. Внушают, что все мужчины пьют вудку бутылками, кто больше выпьет, тот и самый настоящий. Вот наши и пьют. А кто телевизор не смотрит, пьют от безысходности, душа на свободу просится, о свободной Польше мечтает, а свободы нет. Свобода только на дне бутылки.

– Жуткие вещи, – согласился Виктор Котлов.

Он пил уже вторую чашку чая с вареньем. Рассказы капитана Оста вице-адмирала не трогали. Не тот сегодня день. Стоило закрыть глаза, и перед внутренним взором представал Анжей, волочащий за ноги труп пожилой женщины, и Марко, брезгливо отшвыривающий ногой мертвого ребенка.

Глава 7

Ментат работает не только в лаборатории. После поглощения информации наступает время переваривания пищи. Терминологию специалисты позаимствовали у биологов. Если абстрагироваться от реальности, то информация для ментата равноценна еде, а скорее, даже важнее, и процесс поглощения и переваривания информации очень похож на процессы в желудочно-кишечном тракте. Только на выходе получается не известный продукт пищеварения, а крупицы рафинированной информации, очищенная от примесей истина, настоящее алмазное зерно.

После впитывания информационного массива человеку необходим отдых, полное переключение мозга. Затем, через несколько часов, ментат приводит себя в рабочее состояние, с помощью биокатализаторов добивается абсолютной ясности мышления. Сейчас он может отвечать на вопросы. Методика получения ответов не менее важна, чем биохимическое сопровождение работы. Неправильно заданный вопрос может направить мысль по ложному пути.

На следующее утро Евгения Викторовна была готова к продолжению работы. Сергей Павлович подсел к столу своего сотрудника и положил перед собой чистый лист бумаги. Оба настроились на переработку информации. Ассистент расположился сбоку от стола, ему предстояло подстраховывать ментатов, вовремя подавать необходимые материалы и быть в случае чего готовым оказать первую медицинскую помощь.

Рука Евгении Викторовны ныряет в ящик стола. В рот летят пилюли. Стакан воды. Дыхание замедляется, затем входит в привычный ритм, очертания предметов приобретают четкость, зрение разом ухватывает все помещение целиком, слух обостряется. Научный сотрудник подносит к носу табакерку. Срабатывает переключатель. Сергей Павлович в это время капает себе на язык лимонный сок. Все. Процесс пошел.

– Каковы перспективы программы «Салют»? – звучит механический голос заведующего лабораторией.

– Работы идут в верном направлении. Бюро Королева завершит расчеты к ноябрю. Янгель форсирует испытания тандема на базе, Сергей Павлович, М-216. Экспериментальные пуски будут успешными. Первая рабочая орбитальная станция войдет в эксплуатацию не позднее июля шестьдесят восьмого года в случае обеспечения проекта ресурсами.

– Общий эффект программы?

– Результат в течение десяти лет. Научные эксперименты перспективны, биологи получат материал для лунной программы. Рекомендую сместить акцент в сторону геологических изысканий, картографирования, военной разведки, метеорологии, изучения океанических течений.

– Возможность использования станций в качестве навигационного ориентира?

– Нереально. Одна станция не может служить ориентиром. Необходима сеть опорных реперных спутников с мощными радиостанциями на атомных элементах. – Вот так одним словом была обрублена муссировавшаяся в последнее время идея. Доклад уже сегодня вечером уйдет в курирующее управление, и идея не выйдет за рамки теоретических изысканий. Будут сэкономлены миллионы народных рублей.

– Срок службы одной станции?

– Недостаточно данных. Первая проекция дает пять-шесть лет. Необходимо уточнение.

Сергей Павлович и Александр одновременно стенографируют. На лицах специалистов не отражается ни единой эмоции, ни одного чувства, ни один мускул не дрогнет. Вопросы следуют один за другим. Когда разговор касается перспектив нового космоплана, Евгения Викторовна неожиданно заявляет:

– Риск аварии на взлете превышает допустимый уровень. Ориентировочно в десять раз.

– Причина?

– При расчетах применялась неверная математическая модель. Ошибка проектировщика. Не учтены явления в пограничном слое при пересечении теплового барьера. Аэродинамика. Инженер Бородинцев предупреждал о слабости математической проработки, его не послушали. Эмоциональный эффект, неправильная оценка запасов прочности, синдром «головокружения от успехов».

– Александр Васильевич, срочно дайте задание отделу писем. Немедленно остановить программу, действовать через авиационное КБ Лавочкина, пусть проведут дополнительную серию испытаний атмосферного носителя. Инженеру Бородинцеву обеспечить «зеленый свет».

– Выполняю, – ассистент кивнул и направился к двери.

Молодой человек решил, что быстрее будет подняться на третий этаж и сразу скоординировать работу отдела, чем передавать задание по телефону. Он был прав. Пока Саша ждал окончания телефонного разговора специалистки отдела с конструкторским бюро, пришла срочная телеграмма из московского филиала. Всего несколько слов. На космодроме Байконур произошла катастрофа. Взрыв ракетоплана на третьей минуте после старта, в момент расцепления с атмосферным носителем. Погибли шесть человек экипажей ракетоплана и носителя.

– Зеленая лягушка села на листок. Зеленая лягушка поймала мотылек, – четко, по слогам, произнес молодой человек, вернувшись в лабораторию.

Сергей Павлович и Евгения Викторовна застыли как каменные. Доля секунды на сработку ментальных переключателей. По лицам ментатов прошла судорога, глаза закрылись и снова открылись. Миг, и перед Сашей сидели два обычных человека.

– Что случилось? – первой поинтересовалась Женя. Рука девушки потянулась к графину с соком.

– Ваш прогноз оказался верен, но запоздал на три-четыре часа, – ответил Саша.

– Взрыв? – завлаб приподнимает правую бровь и скрещивает руки на груди.

Ассистент кивает и пересказывает текст телеграммы. Не успели. Не предупредили. Опоздали. Женя наклоняется вперед и закрывает лицо руками. Девушка плачет. Всхлипывания Жени заставляют Сергея Павловича поежиться, рука сама тянется приобнять за плечи, успокоить, но на полпути останавливается.

– Я не могла сказать раньше, – выдавила из себя Евгения Викторовна.

– Ты обработала материал сразу, как только мы его получили, – согласился Сергей Павлович. – Хорошая, честная работа.

Эмоциональный взрыв, расстройство, обида на саму себя. Серьезный старший научный сотрудник вмиг превратился в маленькую девочку. Эмоции – помеха для ментата, но отказаться от них невозможно, уйти от чувств можно только временно, пока мозг работает в режиме беспристрастной обработки информации. В конце концов, чувства – это то, что делает человека Человеком.

Работа на сегодня закончена. Сотрудники пишут отчеты, заполняют формуляры и бланки. Затем Сергей Павлович вместе со специалистами профильных отделов обработает итоги, преобразует их в документы и рекомендации для внешнего пользования.

Так было и так есть. За каждый прорыв, за каждую победу над природой приходится платить. Ментат не исключение. Даже тренировки, рассчитанные до миллиграмма дозировки препаратов, дьявольские смеси биокатализаторов не гарантируют торжества над косной материей. За все приходится платить. В том числе и нервными срывами.

К сожалению, этот день закончился не так быстро, как того хотелось. Перед обедом в лабораторию позвонили из приемной и спросили, смогут ли сегодня Сергей Павлович и Евгения Викторовна принять участие в разговоре с заказчиком. Здесь, в институте. Профессор просит найти время.

– Поднимемся в два часа, – заявляет завлаб и косится на Женю.

Товарищ Петрова согласно кивает. Если заказчик нашел дорогу в НИИ, его пустили и разрешили подняться в приемную, то это не простой человек. Серьезный представитель серьезной организации, владеющей серьезными вопросами. Здесь не нужно бритвенной остроты ума ментата, чтоб понять: разговор будет не просто так.

Ровно в назначенное время товарищи подошли к дверям приемной. Первой порог переступила Евгения Викторовна.

– Проходите, Арсений Степанович ждет, – секретарь кивнул на дверь.

Кабинет встретил сотрудников благоуханием свежезаваренного кофе. Профессор поднялся навстречу ментатам и пожал обоим руки. Сидевший в кресле у книжного шкафа мужчина в военной форме встал, подошел к Женечке мягкими неслышными шагами и с легким кивком поцеловал даме ручку.

– Польщена…

– Присаживайтесь, беседа будет долгой, – профессор расставлял на столе чашечки с кофе. – Знакомьтесь: заведующий лабораторией Сергей Павлович, сотрудник Евгения Викторовна, сотрудник ГРУ полковник Васнецов.

– Можно просто Сергей, – улыбнулся разведчик.

– Сергей Владиславович, прошу вас приступать, – профессор с ходу показал, что время сотрудников бесценно и тратить его на формальную болтовню суть безбожное расточительство.

– Хорошо. Уважаемый Арсений Степанович уже объяснил мне, что не стоит на многое рассчитывать. Я понимаю, Евгения Викторовна не может переходить от одного вопроса к другому. Честно говоря, не моего ума дело, мне достаточно знать, можно это или нельзя.

– Задача касается моей последней работы? – холодно улыбнулась молодая женщина.

Эмоциональный фон ослаблен, специалист готовился к беспристрастной оценке информации. Этакая грань бытия между состоянием обычного человека и режимом ментата.

– Нет. Я не знаю, в чем состояла ваша последняя работа, Евгения Викторовна, речь не о ней, – полковник Васнецов смущенно улыбнулся, словно извиняясь за свое незнание.

– В таком случае, я как непосредственный руководитель обязан вас предупредить, что товарищ Петрова не сможет сразу приступить к новой работе. И тем более я не могу дать на это разрешение, пока сам не знаю, в чем состоит задача, – Сергей Павлович вовремя отвлек внимание на себя, давая Жене возможность обдумать, проанализировать слова полковника.

– Дело связано с флотом, – спокойно заявила Женя. – Атлантика?

– Я удивлен, – при этом глаза Васнецова говорили об обратном. Полковник знал, что девушка произнесет эту фразу. – Феноменальная память. Фотографии?

– Улица старого города. Сквер. Группа военных моряков перед памятником. Осень или ранняя весна.

– В первом ряду ваш отец. Вице-адмирал Виктор Котлов.

– Вы знакомы? – вопрос прозвучал как констатация факта.

– Служим на одном флоте. Речь о нем и пойдет. Меня предупреждали, что институт мало чем может помочь, недостаток информации не позволит сделать выводы, охватить ситуацию в целом.

– Я сам вначале был против эксперимента, – заявил профессор, – но Сергей Владиславович убедил меня дать ему шанс убедить вас.

– Что с отцом? – Женя не плакала, предчувствие говорило, что папа жив.

– Три дня назад самолет с вице-адмиралом Виктором Котловым и еще двумя офицерами флота на борту потерпел аварию на территории польского генерал-губернаторства, между Варшау и Лодзью. Поисковые группы германской армии нашли самолет, но они опоздали. Судя по отчетам немецких офицеров, экипаж и пассажиры самолета попали в плен к польским повстанцам, к так называемой Армии Крайовой. Жизнь четырех советских граждан под угрозой. Их судьба и местонахождение неизвестны.

– Немцы ищут пропавших? Ваши сотрудники принимают участие? – Женя сразу поняла, что раз полковник ГРУ обратился за помощью в НИИ, значит, ситуация неясная, но не безнадежная. Советская сторона заинтересована в спасении вице-адмирала и других, дипломаты и военные работают, давление на немцев оказывается.

– Немцы действуют в рамках обычной спасательной операции, они не делают большой разницы между своими и советскими гражданами. Наши группы не могут работать на территории генерал-губернаторства. Приходится действовать по официальным каналам.

– Что требуется от нашего института? – интересуется завлаб. – Евгения Викторовна не имеет опыта обработки разведывательной и политической информации.

– Зато она родная дочь потерявшегося моряка, – парирует профессор. – Вы сами знаете, синапсоидальные связи между полушариями и отделами головного мозга до конца не изучены. Это задача даже не этого, а следующего века. Мы пока стараемся удалить из мыслительного процесса все эмоциональные составляющие, но это не всегда рационально. Помните опыты Лихоманова?

Речь руководителя заставила Сергея и Евгению задуматься. Было в предложении товарища Васнецова рациональное зерно. Женя прикрыла глаза и попыталась сосредоточиться. Получилось. Эмоциональный фон низок, логика рекомендует согласиться на эксперимент. В свое время доктор Лихоманов успешно работал с пограничными состояниями психики, это было еще в начале пятидесятых. Биохимические процессы головного мозга не изучены, методика не разработана. Приходилось больше опираться на метод «научного тыка».

И если от использования алкоголя и наркотиков очень быстро отказались – невозможность контролировать эксперимент, значительный ущерб здоровью, разрушение мозга, – то метод пограничных состояний был более перспективным. В свое время он уступил приоритет биохимической методике катализаторов, но материалы остались, с ними знакомили всех ментатов, в рамках общего ликбеза.

– Я возьму на себя работу, – уверенно произнесла Евгения Викторовна.

– Но риск, вы не работали с политикой, мало информации, – возразил Сергей Павлович.

Состояние сотрудницы, опасность нервного срыва волновали его больше пропавшего самолета с людьми. Мужчина давно симпатизировал Жене, но никогда не переходил рамки дозволенного. Она замужем, и этим все сказано. Ментаты относятся к семье трепетно, уважительно, никогда не позволят себе флирт или нечто большее по отношению к пусть и понравившемуся, но несвободному человеку.

– Риск невелик. Первая проекция дает красное поле в пять процентов. Допустимо. – Евгения Викторовна повернулась к полковнику Васнецову: – Мне необходима вся информация. Полностью. Начиная с маршрута, технического состояния самолета, журналы обследований, отчеты ПВО. Должны быть, самолет пересекал границу. Полные досье на всех членов экипажа и пассажиров, начиная с вице-адмирала Котлова. Генерал-губернаторство, весь массив информации. Данные по Армии Крайовой. Политика рейха в генерал-губернаторстве. Вы, как сотрудник ГРУ, должны знать.

– Хорошо, завтра утром в институт прибудет нарочный с мешком документов. – Полковник вежливо поклонился: – Спасибо вам, дорогая Евгения Викторовна. Спасибо вам огромное. Помогли.

– Я еще ничего не сделала и не знаю – сделаю или нет.

– Все равно, спасибо за согласие помочь. Это дороже всех официальных соболезнований.

– Он был вашим другом? – прищурилась Евгения Викторовна. Интонации у Васнецова уж больно характерные.

– Не был, а есть и будет. Мой сосед и человек, ради которого я сам лично подниму группу и десантируюсь в Польше. Кто бы ни пытался мне помешать, – сказано это было так, что ни у кого не возникло и тени сомнения в искренности полковника Васнецова.

На этой ноте разговор завершился. Завершился и рабочий день Евгении Петровой. Профессор мог и не приказывать ей выкинуть из головы работу и отдыхать. Въевшийся в кровь и плоть распорядок жизни ментата. Перед новой работой надо освободить разум от предыдущей, выбросить запутавшиеся между нейронами обрывки несвязанной информации, мысли, расчеты, аналитические цепочки.

Времени на отдых мало. После разговора в кабинете профессора, Евгения Викторовна пришла домой. Володя уже вернулся из школы. Обрадованный ранним возвращением мамы с работы, отпрыск взахлеб рассказывал, как он сегодня отвечал на уроках, что сказала Галина Васильевна, почему на «русском» поставили только тройку и куда они бегали с ребятами после уроков.

– А теперь мы пойдем на море, – решила Евгения Викторовна.

– Ура! А Ленку будем из садика забирать?

– Нет. Лену заберет папа.

Если купаться, так как следует. Младшенькую лучше с собой не брать. За девочкой нужен глаз да глаз. Приходится выбирать: или самой насладиться заплывом, или сидеть на берегу, поглядывая на дочурку. Нет, в крайнем случае, через два дня, в субботу, если ее или Валеру не вызовут на работу, они пойдут на пляж всей семьей.

В последние месяцы муж часто берет внеурочные часы или выходит на работу в выходные. Женя и Валера решили купить машину. У Жени оклад высокий и регулярные премии, да Валера работает за шестой разряд, в столярке его ценят. У мужчины золотые руки. Вот Валера в последнее время и накручивает себе выходы, за каждую копейку дерется ради машины. Да еще в августе собрались в Крым, на южном солнышке здоровье поправлять.

Вода в заливе за день успела прогреться. Пляж, как всегда, чистый и немноголюдный, отдыхающие предпочитают берег в районе Ораниенбаума. Володька сразу скинул рубашонку, шорты и сандалии, и с гиканьем бросился в воду. Женя подождала, когда сын наплавается, и только потом сама пошла купаться. Быстро пройти мелководье, присесть, подождать, пока тело не привыкнет к прохладе, и затем толчком вперед, разрезая волны сильными руками.

Морское купание не только закаляет, но и смывает с души всю грязь и коросту. Вода очищает. Выходила Женя из моря как заново родившаяся. Наслаждение незабываемое. Теперь немного позагорать, подсохнуть, не забыть выгнать Вовку из воды – на сегодня хватит. Время подходит к вечеру. Вода залива подергивается рябью. Дует прохладный ветерок. Пора и домой.

Вечером после ужина Женя рассказала мужу о приключившейся с отцом беде. Ничего конкретного, только общая информация. Пусть она и ментат, но при этом остается слабой женщиной, поддержка, внимание любящего мужчины спасают, дают силы жить и бороться. Да, иногда просто нужно почувствовать себя маленькой девочкой, прижаться к груди мужа и заплакать.

Валера все понял как надо. Предложил, когда все закончится, взять отпуск и вместо Крыма скатать в Плимут. Наивно немного, но искренне. Валера Петров не знал, кем работает его супруга. Понятия не имел о специфике НИИ. Для него она была научным сотрудником какого-то оборонного почтового ящика, очень умной, знающей, понимающей и самой любимой, единственной женщиной на свете.

Да, стоило подумать о поездке в Плимут. Если выбрать морской маршрут, то могут разрешить. Ментаты не давали подписок о неразглашении, но они и сами прекрасно понимали, что такое обеспечение их безопасности. В свое время один умный человек сказал, что выпустить ментата за границу можно только под непосредственной охраной роты бойцов спецотряда КГБ и танковой дивизии в качестве дополнительного прикрытия. Четко и точно сказано.

Морское плавание вдоль недружественных берегов или перелет над иностранной территорией считались риском. С кораблем или самолетом всякое может случиться. Вон, как с отцом получилось. Шанс аварии не нулевой, ментат может попасть в руки иностранцев, а значит, опасность положено нивелировать.

Глава 8

Настоящий унтер-офицер всегда найдет, чем занять людей. В полевом лагере даже работу искать не надо – все на виду. Вроде всего один батальон квартируется без техники, а за три дня лагерь в окрестностях Равы превратился в маленький укрепрайон. Солдаты пахали, как римские легионеры. Распланированные с теодолитом улицы между палатками, обвалованные склады, закопанные бочки с бензином, лагерь обнесен системой окопов и огневых точек, рассчитанной на многочасовой бой в окружении. Для автомобилей и застрявшей где-то в районе Варшау бронетехники вырыты полнопрофильные окопы и капониры.

Блокпост на трассе построили в первый же день. На второй день его превратили в приличное укрепление. На обочине установили шлагбаум из пары бревен на катках. В случае чего двое солдат могут быстро перекрыть шоссе и укрыться в окопах или сложенном из толстых бревен пакгаузе и продержаться какое-то время против вооруженного стрелковым оружием противника. Но так как на блокпосту одновременно дежурило не меньше отделения пехоты с тяжелым пулеметом, а полевой лагерь батальона располагался всего в двух километрах и в любой момент мог быть поднят по тревоге, то бояться повстанцев не стоило.

Едва завершили обустройство лагеря, как командование вспомнило, что перебрасывало батальон не для того, чтоб солдаты упражнялись в рытье окопов, прокладке водопроводов до местных родников и занимались полевыми учениями. Часть моментально раздергали по всей округе. В первую очередь ставились задачи патрулирования, отлова подозрительного элемента и проверок на дорогах.

Вот так и сегодня. Пятую роту в полном составе подняли на заре, погрузили в машины и отправили прочесывать лес близ городка Скирнивице. По оперативным данным, на полотне железной дороги были замечены подозрительные личности.

– Так и бывает, – ворчал Отто Форст, пока тяжелый «блитц» трясся по колдобинам грунтовки, – увидели из окна поезда пьяного поляка и роту поднимают.

– Так и быть, – нехорошо улыбнулся унтер-фельдфебель Тохольте, – если действительно найдем на придорожной полосе залитого шнапсом, как пушка, поляка, всем отделением целый день носим старшего солдата Форста на руках.

– А если не найдем? – полюбопытствовал Рудольф Киршбаум.

– Тогда Отто берет у ротного увольнение, мотает в город и притаскивает нам всем мороженое.

Идея была встречена торжествующим ревом десятка крепких глоток. Не все знали об озвученном в свое время в Модлине предложении, но на память Хорст не жаловался. Унтер-фельдфебель вовремя вспомнил о слабости старшего солдата Форста к известному лакомству.

– Ящик, и на всех, – поддержал камрада ефрейтор Киршбаум.

Вскоре машина остановилась у въезда в чистенький немецкий поселок. Вылезший из кузова Рудольф первым делом огляделся. Налицо только 2-й взвод. Опять роту раздергали по всем направлениям. Дальнейшие размышления ефрейтора о тактике действий пехоты прервал бодрый рев гауптфельдфебеля Вебера:

– Взвод, стройся!

Лейтенант Тислер быстро обрисовал ситуацию – оставляем одно пехотное отделение и отделение истребителей танков прикрывать поселок. Называется он Зельце. Остальные растягиваются цепью и прочесывают лес. Два грузовика с пулеметами в кузове следуют по параллельным лесным дорогам. Через километр дороги соединяются. Дальше техника прикрывает пехоту. Дистанция сто метров.

В поселке оставили отделение фельдфебеля Ремера и ракетометчиков обер-фельдфебеля Карла Шмидта. Несмотря на разницу в званиях, старшим лейтенант назначил Марка Ремера. Таковы требования полевого устава – обычно командование возлагается на пехотного или танкового командира, части усиления считаются вспомогательными, пусть даже у них огневая мощь больше, чем у целого взвода пехоты.

Остальные солдаты побежали по вьющейся по окраине поселка дороге к лесу. Рудольф Киршбаум с любопытством косился на небольшие домики за садовыми деревьями и давно не крашенные ограды огородов. Везде как всегда: хваленый немецкий орднунг касается главных улиц, фасадов и центральных дорог. До тылов руки не доходят. А никто из чужих по этой грунтовке и не ездит, только местные бауэры выбираются в поля или в лес. Посему и смысла нет заборы белить, тратить на показуху заработанные нелегким крестьянским трудом пфенниги.

Копавшиеся в огородах люди прекращали работу, распрямлялись и поворачивались в сторону солдат. Некоторые махали вслед. Бойцов вермахта здесь видели редко, на них еще обращали внимание. А может, интерес вызывали два следовавших за пехотой тяжелых трехосных «блитца». Парни прямо на ходу снимали тенты. Редкое зрелище, особенно если не знать, что конструкция кузовов армейских грузовиков изначально рассчитана на такую операцию. В свое время заказчики посчитали, что у пехоты на марше или в бою может и не быть времени на остановку и «раздевание» машины.

Вот и околица. Всего в полутора сотнях шагов начинается лес. Вообще в северной и восточной частях генерал-губернаторства лесов много, люди к ним относятся бережно. Хищническая вырубка запрещена, лесничества озеленяют вырубки, сразу высаживают молодые деревца из питомников.

Привычные к дисциплине солдаты, не мешкая, разворачиваются цепью. Оба грузовика рычат моторами, сбавляют ход, давая людям отойти на заданную дистанцию. Справа, на удалении в два-три километра, виднеются бойцы еще одного взвода. Охватывают лес широким фронтом.

Стоило солдатам углубиться в лес, как пришлось стягивать дистанцию между бойцами. Густой подлесок мешал людям, видимость резко ухудшилась. Сокращать фронт взвода лейтенант запретил, посему пришлось увеличивать промежутки между отделениями. Державшиеся позади своих людей отделенные командиры больше глядели не вперед, а по сторонам и назад – опасались, что повстанцы могут просочиться между группами и зайти в тыл.

Рудольф, как и в прошлый раз, жалел, что им не дали егерей с собаками. Или командование надеется, что у кадровых бойцов 23-го пехотного полка нюх, как у овчарки, или, что куда вероятнее, все охотничьи отряды заняты, а задание считается второстепенным и не требующим отвлечения значительных сил. Этаким образом, чего доброго, отделению действительно придется таскать Отто на руках. Хорст свое слово держит.

Впереди появляются просветы. Ефрейтор Киршбаум останавливает свое звено на краю поляны, остальные ребята следуют его примеру. Залечь у корней деревьев и за подходящими бугорками, внимательно осмотреть пространство. Унтер-фельдфебель Хорст Тохольте дает два свистка и выбрасывает вперед руку. Первым на открытое пространство выходит Миде, за ним крадется Отто Форст.

Поляна неширокая, метров сорок-пятьдесят, но в кустах на противоположной стороне может быть засада. Бойцы быстро перебегают открытое пространство, ныряют в кусты. Оттуда доносится призывный свист. Старший солдат Форст оборачивается и взмахивает штурмгевером. Отделение поднимается и бежит за авангардом.

– Не отрываться! – кричит Тохольте. – Сбавить темп!

Поляну они пересекли первыми. Пока остальные отделения восстанавливают цепь, люди Хорста Тохольте ждут, рассредоточившись между деревьями. У работы в лесу своя специфика. Нельзя нарушать слитность подразделения, отрываться от соседей. Противник может воспользоваться кустарником, заросшими овражками, прокрасться между деревьями и просочиться в тыл наступающего взвода, ударить по флангам пехотной цепи.

Машины огневой поддержки выкатываются на поляну. Лейтенант Тислер приказывает остановиться. Пока солдаты находят дорогу, проходит еще минут десять. Жуткая, изрытая канавами и промоинами грунтовка петляет между деревьями и уходит вправо. Посовещавшись с фельдфебелями, взводный решил не оставлять машины, а двигаться дальше. В крайнем случае, пулеметчики с прикрытием из отделения солдат могут за себя постоять.

Еще метров пятьдесят между деревьями. Люди идут осторожно, прислушиваются к треску сучьев, птиц не слышно, лес как будто вымер. Ни одного постороннего звука. Хорст Тохольте останавливается и, подозвав к себе Рудольфа, тихонько сообщает, что до железной дороги осталось меньше полукилометра.

– Хорошо, – кивает ефрейтор.

Пара коротких команд, и четные номера отстают от нечетных на пять-шесть шагов. Сам Киршбаум никогда не воевал с партизанами и вообще не участвовал в боевых действиях. А вот Хорсту не так везло. В самом начале своей военной карьеры попал в генерал-губернаторство, где и заслужил ефрейтора, и даже получил пару медалек и черненый знак «За ранение».

Слева раздается частая суматошная пальба. При первых звуках выстрелов Тохольте зычным голосом командует занять оборону. Шедший в первом ряду ефрейтор Киршбаум падает на землю и откатывается на два шага вправо. Привычным движением снимает с предохранителя родную «СГ-56» и ставит в положение стрельбы очередями.

Перестрелка разгоралась. Дистанция больше километра. С обеих сторон работают штурмгеверы. Ухо солдата легко узнает знакомый голос немецкой штурмовой винтовки. Изредка в слитный хор вплетают свои куплеты полицейские автоматы и армейские «окопные метлы» «Хеклер-Кох», доносятся приглушенные хлопки пистолетных выстрелов. О! А это уже заговорил ротный пулемет, знакомый рокот «МГ-48».

– Перебежками, вперед. Четные, пошли! – командует Тохольте.

Унтер-фельдфебель забросил переносную УКВ-рацию в рюкзак и, перехватив поудобнее «СГ-56», первым поднялся и, пригнувшись, побежал в сторону выстрелов. Двадцать шагов, Тохольте упал у корней старой березы. Сразу же поднялись и пошли нечетные номера. Обойдя командира отделения и прикрывающих, люди залегли за укрытиями, пальцы лежат на спусковых крючках штурмовых винтовок, глаза непрестанно обшаривают лес. Достаточно одного подозрительного движения, мелькания между деревьями, и бойцы откроют огонь.

Подчиняясь командам лейтенанта Вильгельма Тислера, взвод стягивался в один стальной кулак. Оба грузовика прут вперед по лесной дороге, карта говорит, что грунтовка выходит к железнодорожным путям и дальше идет вдоль рельсов. Самое то, чтоб отсечь повстанцев от железной дороги, окружить и прижать к земле пулеметным огнем.

Солдаты еще не знают, что взводный уже получил ориентировку от соседей и четкий приказ ротного – спешно выдвигаться к участку первого взвода и ударить по бандитам с правого фланга, выслать маневренную группу и прижать поляков с тыла, со стороны железной дороги. Третий взвод выполняет аналогичную задачу.

Не прошло и минуты, как лейтенант довел обстановку до сведения командиров отделений. Удобная штука полевая ультракоротковолновая рация. Пусть она весит больше двух килограммов и мешает унтер-офицеру двигаться ползком, но есть устойчивая связь с отделениями, а это великая вещь! В маневренном бою ее трудно переоценить.

К сожалению, в вермахте еще не все дивизии охвачены внутривзводной связью. В первую очередь снабжают рациями кадровые части. Раций мало. А когда чего-то бывает слишком много? Вот так-то. Как слышал Рудольф Киршбаум, у русских и американцев до сих пор в пехоте штатная радиосвязь доходит только до уровня взводов. Рации командирам отделений положены только в немногочисленных элитных штурмовых частях.

Люди поднимаются и двигаются вперед короткими перебежками. Лейтенант еще раз одернул унтеров, чтоб не расслаблялись, в любой момент можно напороться на кинжальную очередь из кустов. Короткими перебежками. Отделениям не разделяться. Оружие наготове.

Ефрейтор Киршбаум на бегу уворачивается от ветки орешника, ботинок предательски скользит на гнилой деревяшке. Свинские свиньи! Рудольф нелепо взмахивает рукой и падает на одно колено. Ветка над головой выпрямляется, за шиворот ефрейтору сыплется мелкий мусор. Лес становится гуще. Проклятый подлесок, молодые осины и березы, в десяти шагах раскинулся клен. Видимость ни к черту!

Справа трещат выстрелы штурмгевера. Тело реагирует совершенно независимо от мозга. Вбитые в плоть и кровь рефлексы бросают Рудольфа на землю. Бойцы залегают за пнями и у корней деревьев. Только Клаус Зидер стоит, прислонившись к стволу, и внимательно высматривает что-то за кустами через прицел «СГ-56».

– Солдат, ложись! – орет ефрейтор Киршбаум.

Справа двое бойцов открывают суматошный неприцельный огонь. Клаус Зидер не обращает внимания на шум, в шкафу у него больше одной чашки не помещается. Две короткие очереди. В сотне метров впереди что-то вываливается из зарослей бересклета и волчьих ягод. Только тогда Зидер опускается на одно колено.

– Вперед! Перебежками! – командует Тохольте.

Со всех сторон слышатся частые выстрелы. Пули рвут листья, сбивают ветки деревьев и кустарников. Рудольф понемногу приходит в себя. Главное не думать, положиться на рефлексы, опыт и камрадов. Не бояться и идти вперед.

Рывок. Пробежать десяток шагов. Упасть. Короткая очередь в сторону подозрительного дерева. Ага! Из-за ствола выскакивает человек в пятнистой штормовке и пятится, поливая огнем пространство перед собой. Сейчас я тебя… Рудольф дает короткую очередь и перекатывается влево. Промазал. Поляк уходит, меняя на ходу магазин старого русского унтер-офицерского автомата.

За спиной слышится топот. Рудольф дает перед собой длинную щедрую очередь. Его обгоняет Хорст Тохольте. Дождаться, пока унтер-фельдфебель не займет позицию и не даст пару выстрелов. Теперь снова рывок.

Отделение быстро движется вперед. Соседи не отстают, удерживают дистанцию между группами. Взвод наступает одной организованной боевой единицей. Три сотни шагов перебежками и можно ускорить темп. Сопротивления не чувствуется. В лесу вообще сложно что-то заметить. Порой не отличить выстрелы своих от вражеского огня. Только по звуку оружия. А если у противника немецкие штурмгеверы?

Перепрыгивая через неглубокий овражек, Рудольф чуть было не споткнулся о поляка. Не ушел, свинская рожа! Бандит лежит, уткнувшись носом в землю, руки раскинуты, рядом валяется пистолет-пулемет. Мертв, мертвее некуда – на спине расплываются бурые пятна. Срезало очередью, когда перепрыгивал через овражек.

Рудольф приседает рядом с трупом и поднимает заинтересовавший его автомат. Точно, русская машинка. Вороненая штамповка ствольной коробки и кожуха ствола, минимум механической обработки, деревянный приклад и длинный рожок магазина, это и есть давно устаревший и снятый с вооружения ППС. Редкая модель, как рассказывали Киршбауму на учебных курсах, ППС выпускался небольшими сериями для пограничников, танкистам и десантникам предназначалась модификация со складным прикладом. Оружие хорошее, но не прижилось, было вытеснено автоматическими винтовками.

– Быстрее! Где Киршбаум? – орет Хорст Тохольте.

Отделенный командир все замечает. Рудольф с тяжелым вздохом сожаления бросает трофей и припускает на голос, следом за оторвавшимися от него бойцами. Вовремя. Взвод натыкается на организованное сопротивление бандитов. Впереди заслон. В лицо солдатам бьют короткие прицельные очереди. Продвижение замедляется. Взвод залегает.

Кажется, что бой длится больше часа, хотя с первого выстрела прошло двадцать минут. Рудольф прыжком перескакивает на новую позицию в двух метрах впереди и выпускает очередь в прячущегося за пеньком в полутора сотнях метров поляка. Верная винтовка выплевывает пять-шесть пуль и замолкает. Затвор остается открытым. Магазин кончился.

Выхватить из подсумка полный магазин, перезарядить оружие. Рудольф поднимает голову над стволом поваленного дерева и тут же ныряет обратно за укрытие. Ровно за полсекунды до того, как в ствол впиваются пули. Деревяшка качнулась назад, солдату за шиворот сыплются щепки и древесная труха.

Место неудобное. Ползком вдоль бревна к комлю. Выглянуть из-за корней и оглядеться. Поляков не видно. Рудольф сползает в яму под корнями вывороченного клена. В кустах за пятым деревом, если считать от выворотня, видно какое-то шевеление. Рудольф приподнимает штурмовую винтовку и наводит оружие на кусты.

– Давай, выползай, недоносок, – бормочет ефрейтор.

Высокие перистые листья борщевика рядом с кустарником подозрительно покачиваются. Кто там – свой или поляк? Рудольф вспоминает, что противника должны зажимать с двух-трех сторон. Нет, лучше подождать. Так можно своему товарищу залепить пулю в лоб. Ни черта не видно!

Вдруг над лесом проносится уверенная, насквозь знакомая и такая родная грозная песнь ротного «МГ-48». Ему вторит второй номер. Значит, машины вышли на просеку вдоль железной дороги и перерезают бандитам пути отхода.

Рудольф напрягается, подтягивает ноги, готовясь выпрыгнуть из ямы и проскочить еще пару-тройку шагов. Вон, за корнями той сосны можно укрыться. Вдруг из-за спины ефрейтора Киршбаума выбегает ефрейтор Глазер. Товарищ даже не замечает Рудольфа и прыгает к поваленному клену. Не успевает.

Кусты и заросли борщевика оживают. Из-за листьев выглядывают стволы штурмовых винтовок, короткие очереди в упор.

– Нет!!! – Рудольф поднимается над краем ямы и бьет по кустам одной длинной очередью.

Справа и слева его поддерживают огнем. Не менее трех стволов. Пули штурмовых винтовок буквально выкашивают заросли.

Магазин вылетает в пару мгновений. Сухой щелчок затвора, стреляные гильзы под ногами. Ефрейтор встает на ноги и перезаряжает оружие. Поворачивает голову. Юрген Глазер рядом. Лежит в двух шагах от Рудольфа. Глаза открыты, на лице застыло изумленное полудетское выражение. Пилотка слетела с головы и зацепилась за ветку орешника. Штурмовая винтовка валяется рядом со своим хозяином.

– Отделение, не задерживаться! – на сцене появляется гауптфельдфебель Вебер.

Эмиль Вебер перебегает через открытое пространство. Кажется, он даже не обратил внимания на гибель несчастного Глазера. Гауптфельдфебель опускается на одно колено, выпускает короткую неприцельную очередь по кустам и призывно машет штурмгевером. Люди один за другим поднимаются и идут вслед за старшим.

Сопротивление банды сломлено. Рудольф задерживается у кустов. Да, два трупа. Совсем еще молодой безусый мальчишка и полноватый короткостриженный мужчина лет пятидесяти. Паренек сидит, прислонившись спиной к стволу дерева. Грудь разорвана автоматными очередями, голова безвольно склонилась набок, из уголка рта вытекает красная струйка.

Подросток, старшеклассник, в Германии таких в армию не берут и к серьезной работе не допустят – инспекция по охране труда запрещает, – а в генерал-губернаторстве он уже стал боевиком Армии Крайовой, успел убить взрослого человека, солдата вермахта.

Рудольф Киршбаум наклоняется над телом и закрывает пареньку глаза. Единственное, что он мог сделать для погибшего, как и положено мужчине, подростка. Странно, Рудольф не чувствует ненависти к поляку, даже погибший на глазах ефрейтора Юрген Глазер не взывает к отмщению. Все было честно. Смерть уравняла бывших противников: кадрового военного, защитника отечества, и паренька из колонии, погибшего за какие-то свои варварские идеалы.

Бой закончился. Стиснутые со всех сторон огненными клещами повстанцы погибли все до единого. Прочесывавшие лес солдаты нашли четырнадцать трупов поляков. В зарослях акации на краю просеки, по которой проходит железная дорога, обнаружились рюкзаки с взрывчаткой. Повстанцы планировали взорвать поезд.

– Странно, что они так долго выжидали, – пробурчал гауптман Шеренберг, ковыряясь носком ботинка в куче тротиловых шашек.

– Плохо, не взяли пленного, – заметил лейтенант Тислер.

– Так это твои поднажали и бегущих перебили, – парировал командир первого взвода обер-лейтенант Карл Дикфельд. – Сам из пулеметов всех скосил.

– Не спорим, господа офицеры, – негромко проговорил ротный, бросая красноречивый взгляд искоса на крутившихся рядом солдат. – Не надо показывать людям свои ошибки и неуверенность.

Проходивший рядом и слышавший начало разговора Рудольф Киршбаум только грустно вздохнул, ефрейтору было тошно. Почти всей ротой давили банду каких-то подрывников-бомбистов. И при десятикратном перевесе потеряли троих бойцов. Двое погибших, в том числе ефрейтор Глазер, а Адольф Кашка получил три пули в живот. Состояние тяжелое. Если солдата не довезти до врача, дело кончится плохо.

Глава 9

Наутро капитан Ост решил продолжить путь с комфортом. В гараже нашлись две легковушки и грузовичок. Машины на ходу, заправленные. От ворот фольварка шла приличная грунтовка. Покойный бауэр содержал дорогу в порядке, засыпал выбоины, соорудил земляной мостик через низину в полукилометре от хозяйства.

Утром пленники слышали через окно, как повстанцы спорили, стоит рисковать на дорогах или лучше пешком. Самым весомым оказалось слово капитана Оста. Как понял по донесшимся до него фразам Алексей Черкасов, отряд спешил. Несколько раз прозвучало название города Радом.

После плотного завтрака партизаны выкатили машины за ворота. Пленных посадили в кузов грузовика. Тент над передней частью кузова прятал от любопытных глаз форму моряков. Туда же свалили весь груз. С упаковкой легковушек вышла заминка. Неожиданно вспомнили, что штурмгеверы и карабины мешают пассажирам. Прятать оружие можно только под заднее сиденье, а воспользоваться им в случае чего проблемно. Пришлось еще раз перетрясти личный состав и пересадить в потрепанный «Фиат» и чуть лучше сохранившийся «Фольксваген верблюд» бойцов с пистолетами-пулеметами и длинноствольными пистолетами.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания