Читать онлайн книгу «Скелет в шкафу» автора Энн Перри, книга из серии «Уильям Монк»

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

Глава 1

– Доброе утро, Монк, – сказал Ранкорн, и на его крепком длинном лице отразилось удовлетворение. Воротничок начальника был несколько перекошен и причинял ему постоянные неудобства. – Отправляйтесь на Куин-Энн-стрит. Сэр Бэзил Мюидор. – Он произнес это имя с таким видом, словно оно было известно ему уже давно, и взглянул на Монка, как бы ожидая, что тот немедленно осознает свое невежество. Не дождавшись, продолжил, не скрывая раздражения: – Октавия Хэслетт, вдовая дочь сэра Бэзила, найдена мертвой. Зарезана. Такое впечатление, будто грабитель искал драгоценности, а она проснулась и застала его на месте преступления. – Улыбка Ранкорна стала несколько напряженной. – Вы ведь полагаете, что всем прочим сыщикам до вас далеко. Так вот, ступайте и постарайтесь справиться с этим делом как можно лучше. Не так, как с делом Грея.

Уильям Монк прекрасно понимал, о чем идет речь. Не дай бог огорчить семейство, ибо они благородны, а ты нет. Будь безупречно вежлив – не только в беседе, но и в том, как ты перед ними стоишь, как глядишь им в глаза; а самое главное – не раскопай ненароком лишнего.

Выбора у Монка не было, и он выслушал Ранкорна с деланым равнодушием, словно не поняв последнего намека.

– Номер десять. Возьмите с собой Ивэна. Надеюсь, к тому времени, как вы туда попадете, медицинское заключение относительно времени смерти и орудия убийства будет уже готово. Ну же, пошевеливайтесь! Не топчитесь на месте!

Монк резко повернулся и, не давая Ранкорну возможности прибавить что-либо еще, вышел, негромко процедив: «Да, сэр». Дверь за собой он закрыл с силой – почти захлопнул.

Джон Ивэн поднимался по лестнице навстречу. На его выразительном подвижном лице ясно читалось ожидание.

– Убийство на Куин-Энн-стрит. – Раздражение Монка уже улеглось.

Вряд ли он мог припомнить кого-либо, кто бы нравился ему больше, чем Ивэн. А если учесть, что память Уильяма простиралась лишь на четыре месяца назад, когда, очнувшись в больнице, он принял ее поначалу за работный дом, дружеская поддержка Ивэна имела для него необычайную ценность. Только Джону да еще одному человеку Монк решился открыть, что ничего не помнит из прежней своей жизни. Впрочем, эту вторую персону – Эстер Лэттерли – он никак не мог назвать другом. Храбрая и умная, она безумно раздражала Монка своим самомнением, хотя и сильно помогла ему в расследовании убийства Грея[1]. Ее отец оказался одной из жертв Грея, и Эстер, чтобы поддержать свою семью в горестный час, была вынуждена еще до окончания войны вернуться из Крыма, где работала в госпитале сестрой милосердия. Пути Монка и Эстер разошлись; встретиться с ней он мог разве что на суде по делу Грея, где оба собирались выступить свидетелями, и, по правде говоря, это его вполне устраивало. Уильям находил Эстер резкой и неженственной, не в пример ее невестке, чье лицо часто вспоминал с нежностью.

Ивэн повернулся и последовал за Монком вниз по лестнице, а затем через комнату дежурного – на улицу. Стоял светлый день позднего ноября. Ветер трепал широкие женские юбки; мужчины пригибались, придерживая шляпы; те и другие с трудом лавировали среди мчащихся по мостовой экипажей, рискуя угодить под колеса. Ивэн окликнул кеб – экипаж, появившийся на улицах лет десять назад и куда более удобный, чем все эти старомодные кареты.

– Куин-Энн-стрит, десять, – бросил он вознице.

Как только они с Монком уселись, кеб рванулся вперед – через Тоттенхэм-Корт-роуд, потом восточнее – к Портленд-плейс, Лангхем-плейс и, наконец, выкатил на Куин-Энн-стрит. По дороге Уильям успел рассказать Ивэну все, что услышал от Ранкорна.

– Кто такой сэр Бэзил Мюидор? – поинтересовался Джон.

– Понятия не имею, – отозвался Монк. – Ранкорн мне не сказал. Либо он сам не знает, либо надеется, что при личном знакомстве мы наделаем ошибок.

Ивэн улыбнулся. Уж кому-кому, а ему-то было хорошо известно как о напряженных отношениях Монка с начальством, так и об их причинах. С инспектором было трудно работать: самоуверенный, тщеславный, он часто действовал интуитивно, игнорируя здравый смысл, а потому был скор на язык и резок в суждениях. С другой стороны, он страстно боролся с несправедливостью везде, где только замечал ее, не терпел глупцов и в прошлом даже не думал скрывать, что относит к их числу и самого Ранкорна.

Ранкорн тоже был тщеславен – правда, цели он себе ставил совершенно иные. Ему хотелось общественного признания, похвал от начальства, но прежде всего – уверенности в завтрашнем дне. Немногочисленные победы над Монком доставляли ему наслаждение, и Ранкорн наверняка не уставал с удовольствием о них вспоминать.

Сыщики ехали по Куин-Энн-стрит среди домов с неброскими, но изящными фасадами, высокими окнами и внушительными подъездами. Кеб остановился, Ивэн расплатился с возницей, и сыщики направились к черному ходу дома номер десять. Обидно, конечно, пересекать внутренний двор вместо того, чтобы постучать в двери парадного подъезда, но куда обиднее было бы встретить отказ ливрейного лакея с надменно задранным носом и вновь вернуться к задним дверям.

– Что вам угодно? – серьезно спросил мальчишка-слуга. Лицо у него было бледное, одутловатое, фартук сидел криво.

– Инспектор Монк и сержант Ивэн хотели бы видеть лорда Мюидора, – тихо ответил Уильям. Как бы он там ни относился к Ранкорну и прочим, с его точки зрения, глупцам, скорбь и ужас внезапной смерти всегда вызывали в нем чувство сострадания.

– О… – Слуга вздрогнул, будто с приходом полиции кошмар внезапно обернулся страшной реальностью. – О… да. Вы бы лучше зашли. – Он приоткрыл дверь пошире и сделал шаг назад; потом, полуобернувшись, позвал жалобно и отчаянно: – Мистер Филлипс! Мистер Филлипс, тут полиция пришла!

В дальнем конце огромной кухни появился дворецкий. Он был худой и слегка сутулился, однако его властное лицо говорило о том, что человек этот привык распоряжаться и встречать беспрекословное повиновение. С тревогой и отвращением он оглядел Монка, затем – с некоторым удивлением – его прекрасно сидящий костюм, безупречно накрахмаленную рубашку и начищенную до блеска обувь из добротной кожи. Внешний вид Монка явно не соответствовал его положению в обществе. Полицейский, в понимании дворецкого, занимал на общественной лестнице ту же ступень, что и уличные торговцы. Мистер Филлипс перевел взгляд на тонкое лицо Ивэна – длинный нос с горбинкой, благородных очертаний рот, умные глаза – и ощутил еще большую растерянность. Дворецкий чувствовал себя не совсем уверенно, когда видел, что люди не вписываются в отведенную им нишу. Это сбивало с толку.

– Сэр Бэзил примет вас в библиотеке, – сухо сказал он. – Будьте добры следовать за мной.

И, не дожидаясь реакции полицейских, вышел из кухни, даже не взглянув на кухарку, сидевшую в деревянном кресле-качалке.

Они прошли за дворецким по коридору мимо подвала, кладовой, буфетной, прачечной, мимо комнаты экономки – к обитой зеленым сукном двери, ведущей на господскую половину.

Паркетный пол прихожей покрывали роскошные персидские ковры, стены с деревянными панелями были увешаны прекрасной работы пейзажами. Какое-то смутное воспоминание о давних временах кольнуло Монка (возможно, подробность дела о каком-то ограблении), и в памяти возникло слово «фламандцы». Жизнь его до несчастного случая была полностью им забыта, и лишь иногда появлялись такие вот мимолетные вспышки памяти, подобные движению, которое поймаешь, бывало, краем глаза, а обернешься – и оказывается, что оно тебе только почудилось.

Но сейчас, следуя за дворецким, Монк старался не отвлекаться и целиком сосредоточиться на предстоящем деле. Он обязан был успешно справиться с заданием и ни в коем случае не позволить никому догадаться, сколь многое из того, что должно быть ему хорошо известно, в сущности, заново собирается им по крупицам. Его репутация безупречна; все ожидают от него блестящей работы. Уильям постоянно видел это в глазах окружающих, это отчетливо звучало в их словах; коллеги, судя по некоторым случайным фразам, считали его талант чем-то само собой разумеющимся. Но Монк знал, что у него слишком много врагов, с нетерпением ждущих малейшей ошибки. Они тоже хвалили его, но с какой-то странной интонацией, нервничая и отводя глаза. О причинах же такого отношения, о своих собственных поступках, вызывавших в них страх, зависть и неприязнь, Монк узнавал постепенно. То и дело он сталкивался со свидетельствами своего былого мастерства, чутья, неустанного поиска истины, неслыханной работоспособности, непомерного честолюбия, нетерпимости к бездарям и лентяям. И, в конце концов, даже после несчастного случая, лишившего его памяти, он сумел справиться с исключительно трудным делом Грея.

Они подошли к библиотеке. Филлипс открыл дверь, доложил об их прибытии и отступил в сторону, пропуская сыщиков.

Стены библиотеки, как и следовало ожидать, были увешаны книжными полками. Сквозь единственное большое окно на зеленый ковер и предметы обстановки лился умиротворяющий свет, создавая почти идиллическое настроение. Однако рассмотреть все подробно не было времени. Посреди комнаты стоял сэр Бэзил Мюидор. Имея высокий рост и при этом не склонный к полноте, он держался удивительно прямо. Далеко не красавец, и никогда им не был: слишком подвижное лицо, большой рот. Глубоко прорезанные морщины говорили скорее о темпераменте, нежели о стремлении к острословию. Пугающе темные глаза смотрели пытливо и умно. Густые прямые волосы обильно припорошила седина.

Бледный, исполненный гнева и горя, он нервно сжимал и разжимал кулаки.

– Доброе утро, сэр. – Монк представился, затем представил Ивэна.

Ему всегда было трудно говорить с теми, кто только что понес тяжелую утрату. Вид человека, потерявшего ребенка, пугал Уильяма, но работа есть работа. И хотя память о прошлом стерлась, чувство, возникающее при виде чужой боли, было ему щемяще знакомо.

– Доброе утро, инспектор, – машинально ответил Мюидор. – Будь я проклят, если представляю, чем вы сможете тут помочь, но хотя бы попытайтесь. Ночью какой-то бандит вломился в дом и убил мою дочь. Не знаю, что мы еще можем вам сообщить.

– Вы позволите нам осмотреть комнату, где это случилось, сэр? – тихо спросил Монк. – Доктор уже прибыл?

Тяжелые брови сэра Бэзила недоуменно вздернулись.

– Да… Но, право, не знаю, что, черт возьми, он теперь сможет сделать!

– Он сможет установить время и причину смерти, сэр.

– Ее зарезали ночью. И незачем звать доктора, чтобы это выяснить.

Лорд Мюидор набрал полную грудь воздуха и медленно выдохнул. Взгляд его блуждал по комнате, Монк не вызывал в нем ни малейшего интереса. Полицейские являлись лишь неизбежными атрибутами трагедии, а сам сэр Бэзил был слишком потрясен, чтобы сосредоточиться на какой-то одной мысли. Он то разглядывал покосившуюся на крюке картину, то солнце на корешках книг, то вазу с поздними хризантемами. Уильям видел лицо этого человека и прекрасно его понимал.

– Нас проводит кто-нибудь из слуг. – Он принес извинения за себя и за Ивэна, затем повернулся, собираясь выйти.

– О… да. И все, что вам будет угодно, – отозвался Бэзил.

– Я полагаю, вы ничего не слышали этой ночью, сэр? – уже стоя в дверях, спросил Ивэн.

– Что? Нет, конечно, нет, иначе я упомянул бы об этом.

Сержант еще не перешагнул порог, а сэр Бэзил уже забыл о них и уставился на шелестящую за окном листву.

Дворецкий Филлипс ожидал в холле. В молчании он провел их по широкой изогнутой лестнице на второй этаж. Устланный коврами красных и голубых тонов коридор простирался вправо и влево футов на пятьдесят с лишним и заканчивался эркерными окнами с каждой стороны. Вдоль стен были расставлены столики. Вслед за дворецким полицейские свернули влево и остановились у третьей двери.

– Вот комната мисс Октавии, сэр, – тихо произнес Филлипс. – Позвоните, если что-нибудь понадобится.

Монк открыл дверь и вошел; Ивэн последовал за ним. Высокий, украшенный лепниной потолок, роскошные люстры. Шторы с цветочным рисунком отдернуты для лучшего освещения. Три стула с прекрасной обивкой, туалетный столик с трельяжем и большая кровать с пологом на четырех столбиках. Поперек кровати лежало тело молодой женщины, одетой лишь в ночную рубашку цвета слоновой кости, испачканную темно-красными пятнами от груди и почти до колен. Руки ее были широко раскинуты, тяжелые каштановые волосы рассыпались по плечам.

Рядом с ней Монк, к своему удивлению, увидел стройного мужчину среднего роста. Умное лицо незнакомца было печально и задумчиво. Его белокурые волосы искрились в солнечном свете.

– Полиция? – переспросил он, оглядев Монка с ног до головы, и представился сам: – Доктор Фаверелл. Дежурный констебль пригласил меня, как только его самого вызвал сюда лакей – около восьми часов утра.

– Итак, – Монк назвал свое имя и поклонился. – Что вы можете сказать нам с сержантом Ивэном?

Ивэн прикрыл за собой дверь и подошел к кровати; на его лице застыла гримаса жалости.

– Она скончалась этой ночью, – мрачно ответил Фаверелл. – Судя по состоянию тела, по меньшей мере семь часов назад. – Он достал из кармана часы и взглянул на циферблат. – Сейчас десять минут одиннадцатого. Стало быть, смерть наступила, ну, скажем, в три часа ночи, не позже. Одна очень глубокая, скорее всего, колотая рана. Бедняжка должна была лишиться сознания немедленно и расстаться с жизнью в течение двух-трех минут.

– Нет. Я живу за углом на Харли-стрит. Местный констебль знает мой адрес.

Монк направился к кровати, чтобы осмотреть тело поближе, и Фаверелл посторонился, давая ему дорогу. На лице покойной застыло удивленное выражение, словно она так до конца и не верила в реальность смерти. Несмотря на мертвенную бледность, Октавия Хэслетт оставалась красавицей. Изящно вылепленные скулы и надбровные дуги, большие глаза, полные губы, мягкие черты лица, предполагающие глубокие чувства. Такая женщина могла бы понравиться Монку. В изгибе губ он уловил на секунду что-то нестерпимо знакомое, но воспоминание было слишком неясным и мимолетным.

Взгляд Монка обежал разорванную ночную рубашку и остановился на царапинах и пятнах крови на горле и плечах. Ткань, разошедшаяся по шву почти донизу, была запахнута, словно покойная пыталась еще сохранить приличие. Монк мягко приподнял и осмотрел руки Октавии Хэслетт. Под ногтями все было чисто – ни следов крови, ни фрагментов кожи. Если здесь и происходила борьба, то нападающий остался невредим.

Тогда он поискал синяки. На коже должны были остаться кровоподтеки, даже если миссис Хэслетт скончалась почти сразу после ранения. Но ни на руках, где в случае борьбы вероятнее всего имеются повреждения, ни на остальных частях тела их не было.

– Ее перенесли, – сказал Монк несколько секунд спустя, сравнив рисунок кровавых полос на подоле и пятен на простыне, хотя по идее там должна была образоваться целая лужа крови. – Вы ее трогали?

– Нет. – Фаверелл покачал головой. – Я только раздвинул шторы. – Он вгляделся в узор из черных роз на ковре. – Там, – указал он. – Это может быть кровь, а вон там на стуле порвана обивка. Полагаю, бедняжка сопротивлялась.

Монк тоже оглядел комнату. Несколько предметов на туалетном столике были погнуты, но кто знает, возможно, это их естественный вид. Однако хрустальное блюдо разбилось, а сухие лепестки роз рассыпались по ковру. Поначалу он не заметил их на фоне цветочного узора.

– Щеколда откинута, – сказал он, на всякий случай подвигав раму.

– Я прикрыл окно, – сообщил доктор. – Оно было распахнуто, когда я вошел, и здесь чертовски дуло. Это, безусловно, ускорило окоченение тела, что, к вашему сведению, я учел. Так что не трудитесь спрашивать. По словам горничной, когда она вошла утром с подносом к миссис Хэслетт, окно было открыто, хотя хозяйка не имела обыкновения спать с открытым окном. Об этом я тоже поинтересовался.

Ивэн поднял раму до упора и выглянул наружу.

– Тут какое-то ползучее растение, сэр; и оно повреждено в нескольких местах. Такое впечатление, что кто-то на нем висел – побеги помяты, листья оборваны. – Он наклонился ниже. – И здесь есть еще широкий карниз – тянется до самой водосточной трубы. Вскарабкаться сюда для ловкого человека труда не составит.

– Странно. Почему он не залез в соседнюю комнату? – задумчиво произнес он. – Она ближе к водостоку. Это легче, да и меньше шансов, что заметят.

– Возможно, это комната мужчины? – предположил Ивэн. – Никаких драгоценностей – во всяком случае, не так много… Несколько серебряных гребней, может быть, запонки… Но с женскими вещами не сравнить.

Монк почувствовал досаду на себя за то, что такой очевидный аргумент не пришел ему в голову. Отстранившись от окна, он снова повернулся к доктору.

– Увы, ничего. – Вид у доктора был утомленный и несчастный. – Если хотите, я все изложу на бумаге. Но теперь я вынужден вас оставить. Меня ждут пациенты. Всего доброго.

– Всего доброго. – Монк проводил его до двери. – Ивэн, ступайте найдите горничную, которая обнаружила тело, и камеристку. Осмотрите вместе комнату – все ли драгоценности на месте. Надо будет проверить ломбарды и скупщиков краденого. А я пойду поговорю с теми членами семейства, кто спит на этом этаже.

Соседняя комната принадлежала Киприану Мюидору, старшему брату покойной. Монк беседовал с ним в малой столовой, заставленной мебелью, зато как следует протопленной, поскольку без четверти восемь, когда горничные отправлялись будить хозяев, ковры, предварительно посыпанные влажными чайными листьями, уже были давно выметены, решетки каминов вычищены, а огонь разведен, и всё благодаря добросовестности прислуги с первого этажа.

Сложением и статью Киприан Мюидор напоминал своего отца. Да и черты лица тоже были весьма похожи: короткий, властно вздернутый нос, большой рот, поражающий подвижностью, которая у слабых людей обычно быстро сменяется вялостью. Только взгляд у Киприана был мягче, чем у отца, а темные волосы еще не тронула седина.

– Доброе утро, сэр, – сказал Монк, входя в комнату и прикрывая за собой дверь.

– Могу я спросить вас, сэр, верно ли, что ваша спальня соседствует со спальней миссис Хэслетт?

– Да. – Киприан поднял на него глаза. Его взгляд не выражал ничего, кроме боли.

– Около одиннадцати или несколькими минутами позже. Я ничего не слышал. Вы ведь собираетесь спросить меня именно об этом?

– И вы находились у себя в спальне всю ночь, сэр? – Монк попытался сформулировать вопрос как можно корректнее.

– Да, всю ночь. Моя жена спит в соседней комнате, первой, если идти от лестницы. – Он засунул руки в карманы. – Спальня моего сына располагается напротив, рядом – спальня дочери. Но ведь кто бы ни ворвался в комнату Октавии, он проник через окно?

– Все выглядит именно так, сэр, – согласился Монк. – Но, возможно, ее комната была не единственной, куда пытались попасть. Кроме того, не исключено, что через окно лезли не в дом, а из дома. Единственное, что мы пока знаем, это то, что плющ под окном поврежден. Миссис Хэслетт имела чуткий сон?

– Нет… – уверенно произнес Киприан, но затем на лице его отразилось сомнение. Он вынул руки из карманов. – Во всяком случае, мне так кажется. Но какая теперь разница? По-моему, вы просто зря теряете время. – Он сделал шаг к камину. – Бесспорно, какой-то мерзавец проник в комнату, потревожил Октавию и вместо того, чтобы пуститься в бегство, нанес удар ножом. – Лицо его потемнело. – Вы бы лучше поискали где-нибудь снаружи, чем задавать эти бессмысленные вопросы! Может быть, она вообще не спала. Люди часто страдают бессонницей.

– Я надеюсь уточнить момент убийства, – продолжил он ровным голосом. – Это может существенно помочь, когда мы станем допрашивать дежурного констебля и тех, кто этой ночью случайно оказался поблизости от вашего дома. И, конечно, это поможет нам, если задержанный сумеет доказать, что был тогда совсем в другом месте.

– А если он был в другом месте, то, выходит, вы задержали не того, не так ли? – кисло спросил Киприан.

– Не зная точного времени, сэр, мы не сможем быть в этом уверены, – немедленно отреагировал Монк. – Вы ведь, полагаю, не желаете, чтобы по ошибке повесили невинного человека?

В большой гостиной возле камина застыли в ожидании три женщины из числа ближайших родственников покойной. Леди Мюидор, бледная, с прямой спиной, восседала на диване; справа от нее на одном из высоких стульев сидела ее дочь Араминта с пустыми глазами, словно она не спала уже несколько дней; позади нее стояла невестка леди Мюидор, чье лицо выражало ужас и смятение.

– Доброе утро, мэм. – Монк поклонился леди Мюидор, затем приветствовал кивком остальных.

Никто из них не ответил. Возможно, они полагали, что в таких обстоятельствах не до мелких любезностей.

– Мне крайне жаль беспокоить вас в этот трагический момент, – с трудом проговорил Монк. Для него было невыносимо произносить слова соболезнования людям, сломленным недавней утратой. Он был для них незнакомцем, вторгнувшимся в их дом, и все, что он мог сказать, звучало высокопарно и избито. Но и промолчать он не мог. – Приношу вам глубочайшие соболезнования, мэм.

Леди Мюидор слегка наклонила голову в знак того, что слышит его слова, но так ничего и не ответила.

Уильям и сам уже догадался, кем ей приходятся эти две молодые женщины, поскольку у одной из них были точно такие же роскошные волосы, как и у матери – рыже-золотые, кажущиеся в сумрачной комнате почти огненными. Что же касается жены Киприана, то она была смугла, кареглаза и черноволоса. Монк повернулся к ней:

– Окно вашей спальни находится между окном миссис Хэслетт и водосточной трубой, по которой взобрался преступник. Вы слышали этой ночью какой-нибудь непривычный шум? Вас ничто не встревожило?

Она заметно побледнела. Мысль о том, что убийца миновал ее окно, явно не приходила ей до этого в голову. Пальцы миссис Мюидор судорожно сжались на спинке стула Араминты.

– Нет… Ничего. Обычно я не очень хорошо сплю, но в эту ночь уснула крепко. – Она закрыла глаза. – Как страшно!

Араминта даже не дрогнула, не изменила позы – строгая, стройная, в утреннем костюме из легкой ткани. Никто еще не успел облачиться в траур. У нее было тонкое лицо, большие глаза и странно асимметричный рот. Если бы не эта жесткость, ее можно было бы назвать очаровательной.

– Мы ничем не можем помочь вам, инспектор. – Она произнесла это со всей прямотой, глядя в глаза и не сопроводив свои слова какими-либо извинениями. – Мы видели Октавию вчера вечером, перед тем, как она отправилась спать, около одиннадцати часов или чуть раньше. Я встретила ее на лестнице, затем она зашла к матери пожелать ей доброй ночи и отправилась в свою спальню. Мой муж скажет вам то же самое. Утром нас разбудила горничная Энни; она кричала, что случилось нечто ужасное. Я подоспела к дверям спальни вслед за ней и сразу увидела, что Октавия мертва и что помочь мы ей уже не в силах. Тогда я вывела Энни из комнаты и послала ее за миссис Уиллис, это наша экономка. Бедной девочке чуть не сделалось дурно. Затем я нашла отца – он как раз собирал слуг для утренней молитвы – и рассказала ему, что случилось. Он отправил одного из лакеев за полицией. Больше мне сказать нечего.

Монк взглянул на леди Мюидор. Те же изящно вылепленные скулы и надбровные дуги; прямой короткий нос, как у сына, но черты более тонкие; губы аскетически поджаты. Стоило ей заговорить, как лицо ее, опустошенное горем, поразило Монка живостью былой красоты.

– Мне нечего добавить, инспектор, – тихо сказала она. – Моя комната находится в другом крыле дома, и я ничего не знала о том, что случилось, пока Мэри, моя камеристка, не разбудила меня и сын не рассказал мне о… происшедшем.

– Благодарю вас, миледи. Надеюсь, мне не придется беспокоить вас еще раз. – Монк и не рассчитывал сразу же открыть что-либо существенное и вопросы задавал скорее для проформы, однако пренебречь этой беседой не имел права. Извинившись, он пошел на половину слуг – разыскать Ивэна.

Выяснилось, что Ивэн тоже не мог ничем похвастаться, кроме перечня пропавших драгоценностей, составленного с помощью горничной: два кольца, ожерелье, браслет и, что уж совсем странно, миниатюрная серебряная ваза.

Незадолго до полудня они покинули дом Мюидоров, где уже закрыли ставни и вывесили черный креп на двери. Конюхи разбрасывали по мостовой солому, чтобы приглушить (из уважения к покойной) доносящийся с улицы резкий стук копыт.

– Что теперь? – спросил Ивэн, стоило им ступить на тротуар. – Мальчишка, чистильщик обуви, сказал, что неподалеку, на углу Чандос-стрит, вчера был званый вечер. Кто-нибудь из кучеров или лакеев мог заметить что-либо подозрительное. – Он с надеждой приподнял брови.

– И где-то рядом должен был прохаживаться дежурный констебль, – добавил Монк. – Я найду его, а вы поинтересуйтесь вечеринкой. Угловой дом, говорите?

– Да, сэр. – Ивэн повернулся на каблуках и быстро зашагал прочь куда более грациозной походкой, чем можно было предположить, глядя на его худую угловатую фигуру.

Монк окликнул кеб и отправился в полицейский участок, намереваясь выяснить домашний адрес констебля, патрулировавшего этот район прошлой ночью.

Часом позже он сидел, прихлебывая из кружки чай, в маленькой холодной гостиной в доме близ Юстон-роуд и беседовал с заспанным, небритым, слегка встревоженным констеблем. Постепенно сложилось впечатление, что они наверняка знакомы и что тревога собеседника вызвана воспоминанием о давнишней выволочке, полученной им от Монка за нерадивость или какую-то оплошность, о чем сам инспектор, естественно, не помнил.

Он всматривался в лицо констебля, безуспешно пытаясь уловить в его чертах хоть что-либо знакомое, и поэтому дважды пропускал мимо ушей, что тот ему говорил.

– Простите, Миллер, как вы сказали? – извинился Монк во второй раз.

Констебль выглядел смущенным; он не мог понять, чем это вызвано: то ли инспектор был против обыкновения невнимателен, то ли в чем-то сомневался.

– Я говорю, что следовал по западной стороне Куин-Энн-стрит, вниз, к Уимпол-стрит, а потом вверх по Харли-стрит каждые двадцать минут в течение всей ночи, сэр. Я абсолютно в этом уверен, потому что никаких происшествий не было и я ни разу даже не останавливался.

– То есть вы никого не встретили? Вообще никого?

– Да нет, народу было много, но никого подозрительного, – ответил Миллер. – На углу Чандос-стрит, там, где она поворачивает к Кавендиш-сквер, был званый вечер. Болтались вокруг всякие лакеи и кучера часов до трех, но порядка они не нарушали и уж тем более не стали бы лезть в окно по водосточной трубе. – Он поморщился, будто желая добавить что-то, но передумал.

Но из Миллера больше ничего вытянуть не удалось. Вновь у Монка возникло ощущение, что констебль разговаривает не с ним, а совсем с другим человеком. Утратив память, инспектор стал почти беспомощен. Полицейские формальности, связи в уголовном мире, весь огромный запас сведений, необходимых сыщику, – все это скрылось под пеленой мрака, окутавшей память. Собственное невежество подстерегало Уильяма на каждом шагу, заставляя прилагать нечеловеческие усилия, чтобы скрыть от окружающих свою уязвимость. Но страхи Монка простирались гораздо шире. Кем был он сам все эти долгие годы, с тех пор как юноша по фамилии Монк покинул свой родной Нортумберленд в поисках лучшей жизни и перестал отвечать на письма единственного близкого ему человека – младшей сестры, сохранившей к нему любовь и верность, несмотря на многолетнее молчание? Ее письма он нашел в своей комнате – нежные, теплые, постоянно отсылающие к их прежней жизни, которую он сначала не хотел помнить, а потом – не мог.

А теперь вот он сидит в этом маленьком опрятном доме и пытается получить ответ от человека, который явно боится его. Почему? Но не спросишь же об этом прямо!

– Был там кто-нибудь еще? – продолжил Монк с надеждой.

– Да, сэр, – твердо сказал Миллер, стремясь угодить ему и вроде бы малость успокоившись. – Приезжал доктор по вызову; это неподалеку от угла Харли-стрит и Куин-Энн-стрит. Я видел, как он уезжал, а вот когда приехал – не знаю.

– Нет, сэр! – Миллер ощетинился, тело его напряглось, он снова был готов к обороне. – Но я видел, как он вышел из парадного подъезда, и его наверняка провожали до дверей. Половина окон в доме горела, так что без приглашения он внутрь не мог попасть.

Монк хотел было извиниться за невольное пренебрежение к словам констебля, но затем передумал. Выгоднее было подержать Миллера в напряжении еще немного.

– Третий или четвертый от угла по южной стороне Харли-стрит, сэр.

– Спасибо. Я допрошу их; возможно, удастся получить дополнительную информацию.

Тут Монк удивился, зачем он отчитывается перед констеблем, когда и так ясно, что он намеревается сделать. Уильям поднялся, еще раз поблагодарил Миллера и, выйдя из дому, направился в сторону проспекта, где можно было поймать кеб. Ему следовало оставить эту часть работы Ивэну, но теперь было уже поздно. Ему приходилось полагаться в основном на логику да на интуицию – с тех пор, как он лишился памяти в ту злосчастную ночь, когда перевернувшийся экипаж раздробил ему ребра, руку и разом оборвал все нити, связывавшие Монка с его собственным прошлым.

Кто еще мог проходить этой ночью по Куин-Энн-стрит? Год назад Монк не раздумывал бы, где ему искать домушников, взломщиков, наводчиков, промышляющих в этом районе; теперь же ему оставалось строить догадки и прибегать к сложным умозаключениям – и все с тем, чтобы не выдать собственной беспомощности Ранкорну. Достаточно единственной ошибки – и шеф, удостоверившись в невероятной, тщательно скрываемой правде, уничтожит Монка и наконец-то почувствует себя в безопасности. Прощай, настырный сыщик, то и дело наступающий на пятки начальству!

Вычислить доктора нетрудно – достаточно вернуться на Харли-стрит и постучаться в двери домов южной стороны – во все подряд, пока не найдешь нужный.

– В самом деле, – удивился утомленный и встревоженный хозяин одного из домов. – Хотя какой интерес это может представлять для полиции, не имею понятия.

– Прошлой ночью на Куин-Энн-стрит была убита молодая женщина, – ответил Монк. Вечерние газеты все равно разнесли бы эту новость через час или два. – Доктор мог заметить кого-либо слоняющегося неподалеку.

– Вряд ли он с первого взгляда распознал бы человека, способного убить на улице молодую женщину!

– Не на улице, сэр, а в доме сэра Бэзила Мюидора, – поправил Монк, хотя разница была несущественной. – По делу начато следствие, и от показаний доктора зависит, в каком оно пойдет направлении. Хотя вы правы, надежда на его наблюдательность слаба.

– Полагаю, вам лучше знать, – с сомнением произнес хозяин. Он был утомлен, и ему явно хватало своих забот. – Однако слуги нынче заводят такие странные знакомства… На вашем месте я бы поинтересовался, не имелось ли у нее поклонников с сомнительной репутацией.

– Жертвой была дочь сэра Бэзила миссис Хэслетт, – с горьким злорадством сказал Монк.

– Боже правый! Какой ужас! – Настроение хозяина мгновенно изменилось. В самом деле: опасность, до этого грозившая людям, не имеющим с ним ничего общего, внезапно вторглась в его собственный мир и стала пугающе близкой. Холодная рука насилия коснулась круга его знакомых и отныне обрела реальные очертания. – Это никуда не годится! – Кровь прилила к его бледному утомленному лицу, голос зазвучал надтреснуто: – Куда же вы смотрите? Значит, нам нужно еще больше полицейских на улицах, больше патрулей! Откуда мог здесь взяться такой человек? Что он здесь делал?

Монк невесело усмехнулся, видя такую перемену в поведении собеседника. Если жертва – служанка, то, стало быть, сама и виновата (не заводи сомнительных поклонников!); но если это леди, то изволь удвоить число патрульных и немедля излови убийцу.

– Ну? – вопросил хозяин, вглядываясь в лицо Монка; ему уже казалось, что полицейский глумится над ним.

– Как только мы найдем его, мы выясним, что он здесь делал. – Уильям старался сохранять хладнокровие. – Всему свое время. Если вы сообщите мне имя доктора, я спрошу его, не заметил ли он какого-нибудь подозрительного субъекта.

Хозяин написал имя на клочке бумаги и протянул инспектору.

Однако доктор, погруженный в свои собственные проблемы, помочь ничем не смог. Он даже не заметил дежурившего на улице Миллера. Единственное, что он мог сообщить, – время своего прихода и ухода.

Лишь во второй половине дня Монк вернулся в полицейский участок. Сообщение Ивэна совершенно ошеломило его: никто не мог пройти незамеченным в ту ночь по западной части Куин-Энн-стрит. Его бы обязательно увидели хотя бы несколько слуг, ждущих своих хозяев возле дома, где происходил званый вечер. Гостей там набралось довольно много, были и опоздавшие, и уехавшие слишком рано; экипажи, которым не хватило места на каретном дворе, стояли прямо на мостовой.

– Однако в такой толпе можно и не обратить внимания на чужака, – с сомнением произнес Монк.

– Нет, – без колебаний ответил Ивэн. – Не говоря уже о том, что, в большинстве своем, все они давно перезнакомились друг с другом, на них ведь были ливреи. Появись там кто-нибудь чужой, он бы смотрелся как лошадь в стаде коров.

Уильям улыбнулся, услышав это чисто деревенское сравнение. Ивэн был сыном сельского священника, и в речах его часто проскальзывали воспоминания детства. Кстати, это было одним из тех качеств, которые Монку очень нравились в сержанте.

– А кто-нибудь из них? – предположил он, присаживаясь за свой стол.

– Они были заняты разговорами, возней с лошадьми, болтали и ухлестывали за горничными, да и фонари на экипажах все горели. Если бы кто-нибудь полез по трубе на крышу, его трижды успели бы заметить. Никто из слуг даже не выходил на дорогу в одиночестве, они в этом уверены.

Монк не стал допытываться дальше. Он и не предполагал, что грабителем может оказаться какой-нибудь беспутный лакей. Лакеи ведь все, как на подбор, крупные важные парни, вдобавок пышно разодетые. В таком наряде вряд ли залезешь по водосточной трубе и пройдешь потом по карнизу, балансируя в темноте. Это искусство требует совсем иной экипировки.

– Значит, в дом он попал иначе, – заключил Монк. – Например, с Уимпол-стрит, дождавшись, когда пройдет Миллер. Что, если он лез с тыла, то есть с Харли-Мьюз?

– Через крышу пути нет, сэр, – ответил Ивэн. – Я там все осмотрел. И слишком много шансов разбудить кучера и грумов, которые ночуют возле стойл. Грабитель побоялся бы встревожить лошадей. Нет, сэр, куда вероятнее, что он все-таки проник в дом со стороны фасада по водосточной трубе. На это ясно указывает и поврежденный плющ. Вы правы, он наверняка дождался, когда Миллер пройдет мимо. Проследить за констеблем было легко.

Монк колебался. Он боялся признаться в своей беспомощности – скорее по привычке, ведь Ивэн давно обо всем знал, и, будь у сержанта намерение выдать Ранкорну, что Монк утратил память, он мог бы сделать это еще несколько недель назад. Тогда они расследовали дело Грея, и Уильям был потрясен, напуган и сбит с толку своими кошмарными открытиями. Ивэн – единственный, кому Монк всецело доверял. Хотя была еще Эстер Лэттерли… Но об Эстер он предпочел бы не думать вовсе, эта женщина не в его вкусе. И снова в памяти всплыло лицо Имогены Лэттерли, как он запомнил его в тот миг, когда она пришла к нему за помощью: нежные испуганные глаза, тихий голос, шуршащее, как листва, платье… Но, увы, она замужем, и мечтать о ней так же бесполезно, как о какой-нибудь герцогине.

– Может, мне наведаться в «Ухмыляющуюся крысу»? – прервал ход его мыслей Ивэн. – Если кто-то попытается избавиться от ожерелья и серег, он обратится к скупщикам краденого; но слух об убийстве должен их встревожить, тем более что полиция покоя им теперь не даст. Да и профессиональные взломщики постараются держаться от этого дела подальше.

– Да… – схватился за соломинку Монк. – Я попытаю счастья с ломбардами и скупщиками, а вы отправляйтесь в «Ухмыляющуюся крысу» и попробуйте что-нибудь выудить там.

Он пошарил в кармане и извлек изящные золотые часы. Должно быть, ему пришлось когда-то изрядно раскошелиться, чтобы приобрести в угоду своему тщеславию эту вещицу. Теперь пальцы его равнодушно поглаживали крышку, и Монк чувствовал себя опустошенным при мысли, что память обо всем (в том числе и об этих часах) покинула его навсегда. Со щелчком он откинул крышку.

– Самое время действовать. Встретимся здесь завтра утром.

Ивэн отправился домой, чтобы переодеться, прежде чем пускаться в путешествие по окраинам преступного мира. В приличном костюме, хорошо сидящем жилете и чистой рубашке, он мог бы сойти при случае за удачливого афериста, но, скорее всего, его приняли бы за клерка с претензиями или за мелкого дельца.

Час спустя, выходя из дома, Ивэн выглядел совершенно иначе. Его светло-каштановые волосы были засалены, а местами и грязны; лицо также не блистало чистотой. Приличный костюм с жилетом сменила куртка, свободно болтавшаяся на его худых плечах, и старая рубаха без воротника. Ботинки были приобретены по случаю у одного нищего, который хотел от них избавиться. Они были великоваты, но эту проблему Ивэн решил, надев сразу две пары носков. В таком виде он отправился в «Ухмыляющуюся крысу» на Пуддинг-лейн – провести вечерок за кружкой сидра и куском пирога с угрем, прислушиваясь к разговорам.

Трактиров в Лондоне было огромное количество, причем самых разнообразных. Большие, роскошные трактиры, в которых устраивались банкеты для благородных, обеспеченных лиц. Трактиры поскромнее, хотя и не блистали великолепием, служили местом встречи и заключения сделок для людей всех профессий – от адвокатов и студентов-медиков до художников и начинающих политиков. Далее шли трактиры, таившие в себе зародыш будущих мюзик-холлов, где собирались памфлетисты и агитаторы, уличные философы и активисты рабочих движений. Были и такие, что посещались исключительно бродягами, авантюристами, пьяницами и представителями преступного мира. «Ухмыляющаяся крыса» относилась к трактирам именно такого рода, почему, собственно, Ивэн и облюбовал его несколько лет назад. Теперь он не то чтобы стал там своим – просто к нему притерпелись.

Стоя на улице, Ивэн видел мерцающий за окнами свет, отбрасывающий блики на грязную мостовую и придорожную канаву. С полдюжины мужчин и несколько женщин шлялись у входа; потрепанные одежды их были настолько темными и выцветшими, что в слабом свете их владельцы казались просто тенями. Даже когда дверь распахнулась, раздался взрыв хохота и на крыльцо нетвердой походкой рука об руку ступили мужчина и женщина, не высветилось ни одного яркого пятна; все осталось серым и тускло-коричневым. Мужчина повернул прочь, а женщина, осев на краю канавы, выкрикнула ему вслед какую-то непристойность. Не удостоив ее взглядом, мужчина скрылся в сумраке Пуддинг-лейн, направляясь в сторону Ист-Чип.

Ивэн, тоже не обращая внимания на пьянчужку, вошел в трактир. Его сразу окутали тепло, запахи эля, опилок и дыма. Он миновал компанию, увлеченную игрой в кости, затем другую, обсуждающую достоинства бойцовых псов, темпераментного верующего, горячо и тщетно излагающего свое кредо, и наконец сел рядом с бывшим боксером с изуродованным добродушным лицом и мутным взглядом.

– Добрый вечер, Том, – дружелюбно сказал Ивэн.

– Добрый, – охотно отозвался боксер. Лицо Ивэна было ему знакомо, но имени он, конечно, припомнить не смог.

– Видел Вилли Деркинса? – как бы невзначай поинтересовался Ивэн и, приметив, что кружка соседа пуста, продолжил: – У меня найдется на пинту сидра. Взять тебе?

Том, не колеблясь, бодро кивнул и одним глотком прикончил остатки эля, освобождая место для угощения.

Ивэн взял его кружку, подойдя к стойке, заказал две порции сидра. Буфетчик снял с крюка над головой одну из кружек. У каждого завсегдатая кабачка была своя емкость. Вернувшись к ожидающему с нетерпением Тому, Ивэн подал ему кружку, и тот огромным глотком отхлебнул сразу половину ее содержимого.

– Сегодня – нет, сэр. – Том добавил «сэр» в знак признательности за сидр. Имени благодетеля он так и не вспомнил. – А чего от него надо-то? Может, я чем помогу?

– Предупредить мне его надо, – солгал Ивэн, уставясь в свою кружку, чтобы не встречаться с Томом глазами.

– Скверное дело всплыло, – пожал плечами Ивэн. – Кого-нибудь обязательно притянут, а я знаю Вилли. – Он внезапно вскинул глаза и улыбнулся – обычно это производило обескураживающее впечатление и свидетельствовало о добрых намерениях. – Не хотелось бы мне, чтобы Вилли зацапали, больно он славный малый.

Том пробормотал что-то одобрительное. Он не был абсолютно уверен, но склонялся к мысли, что этот молодой парень либо ищейка, либо добывает для ищеек кое-какие крохи сведений. Экс-боксер был и сам не прочь заняться таким ремеслом – в разумных пределах, естественно. Упаси боже, конечно, ляпнуть что-нибудь насчет мелкого воровства – это был образ жизни и часто единственный источник доходов. А вот о негодяях, которые вторгаются на чужую территорию, и о всяких там мерзких делах, поднимающих на ноги всю полицию, – это за милую душу! Убийства, поджоги, крупные аферы, из-за которых впадают в панику джентльмены в Сити, – вот это действительно скверно! Как после этого прикажете жить и заниматься привычным делом – взломами по мелочи, уличным грабежом, подделкой мелких купюр и монет? Попробуй, к примеру, сплавь скупщикам барахло или продай кому-нибудь бутылку спиртного, если полиция вокруг так и шныряет! Если бы Ивэн поинтересовался такими невинными развлечениями, как старая добрая контрабанда, азартные игры, крапленые карты, мелкое мошенничество или проституция, Том быстро дал бы ему окорот. Люди издавна добывали себе этим средства к существованию, и никто никогда не пытался такие занятия искоренить.

Однако есть вещи, делать которые просто не положено. Это глупо и весьма не одобряется теми, кто старается жить как можно тише.

– Убийство, – со всей серьезностью ответил Ивэн. – Дочку одной важной шишки какой-то домушник зарезал в ее собственной спальне. Дурак…

– Я не слышал. – Том был возмущен. – Когда ж это случилось? Никто ж ничего не говорил!

Ивэн отхлебнул сидра. Откуда-то слева грянул взрыв хохота, и кто-то весьма нелестно высказался насчет шансов одной лошадки на предстоящих скачках.

– Ничего не слышал, – меланхолично повторил Том. – Чего ж ему было надо-то? Вот дурень! Зачем же ж леди-то убивать? Стукнул бы разок, раз уж проснулась, – и давай бог ноги! Да и что это за домушник, если так шумит, что хозяев будит!

– Да еще и бьет ножом. – Ивэн покачал головой. – Это ты верно подметил: дал бы ей по макушке! Мочить-то зачем? Теперь все полицейские ищейки Уэст-Энда туда нахлынут! – Это было явным преувеличением, но Ивэн допустил его сознательно, преследуя заранее намеченную цель. – Еще сидра?

Том молча перевернул вверх дном опустевшую кружку. Ивэн взял ее и пошел к стойке.

– Вилли на такое не способен, – сказал Том, когда Ивэн вернулся. – Уж он-то не дурак.

– Если бы я думал, что это Вилли, я бы не стал его ни о чем предупреждать, – ответил Ивэн. – За такое вешают, и правильно делают.

– Ага, – мрачно согласился Том. – Но когда вешают? Когда уже кругом ищейки, дым стоит коромыслом и все дела идут к черту!

– Это точно. – Ивэн склонился над кружкой. – Так где Вилли?

– Минсинг-лейн, – угрюмо сказал он. – Покрутись там около часа, он должен сегодня подойти к торговцу пирогами. Думаю, если ты его предупредишь, он в долгу не останется.

Том знал, что Ивэн, кем бы он ни был, потребует от Вилли что-либо взамен за эту услугу. Что поделать, так уж устроена жизнь.

– Спасибо. – Ивэн оставил свою кружку наполовину полной. Тому будет лишь приятно допить за него сидр. – Во всяком случае, попробую предупредить. Всего хорошего!

– Всего! – Том опрокинул кружку, не дожидаясь, пока до нее доберется ретивый бармен.

Ивэн вышел в сильно похолодавший вечер, расправил воротник и, не поднимая глаз, быстро зашагал в сторону Минсинг-лейн. Смешавшись с толпой праздных гуляк, он отыскал торговца пирогами с его тележкой. Это был тощий человек в фартуке и в цилиндре набекрень. От многочисленных лотков исходили умопомрачительно вкусные запахи.

Ивэн купил пирог и тут же съел его с превеликим удовольствием. Горячая корочка хрустела, а нежное мясо угря так и таяло на языке.

– Видел Вилли Деркинса? – спросил он минуту спустя.

– Нынче – нет. – Продавец был сдержан: не годится сообщать сведения даром, да еще и неизвестно кому.

Ивэн понятия не имел, можно ли верить торговцу, но выбора у него не было – он отступил в тень, утомленный и продрогший, и стал ждать. Неподалеку остановился уличный краснобай и завел балладу о недавнем скандале: священник соблазнил школьную учительницу, а потом бросил ее с ребенком на руках. Ивэн знал эту историю из газет, но краснобай излагал ее куда более цветисто, так что уже через пятнадцать минут около тележки собралась добрая дюжина зевак. Купив пирог, каждый из них задерживался послушать. Таким образом краснобай разом обеспечил себе бесплатный ужин и внимательную аудиторию.

Худой человек с жизнерадостным лицом вынырнул из темноты, тоже купил пирог и съел его с видимым наслаждением. Затем купил еще один и угостил чумазого мальчонку.

– Удачный денек, Тошер? – с понимающим видом спросил продавец.

– Самый лучший за месяц, – ответил Тошер. – Нашел золотые часы! Такое бывает нечасто.

– Не иначе какой-нибудь шикарный джентльмен в недобрый час обронил! – Он осклабился. – Вот жалость-то, а?

Неплохо знакомый с уличной жизнью, Ивэн прекрасно понимал, о чем идет речь. Судя по прозвищу «Тошер»[2], этот человек добывал себе средства к существованию тем, что обшаривал сточные канавы в поисках оброненных вещей. Эти люди, как, впрочем, и рабочие, прочищающие водостоки вдоль реки, всегда были рады своим находкам, тем более что случалось такое не каждый день.

Люди подходили и уходили: отработавшие свое торговцы, кебмен, пара лодочников с пристани, проститутка и, наконец (к тому времени Ивэн успел закоченеть), Вилли Деркинс.

Он бросил быстрый взгляд на Ивэна и, узнав его, заметно встревожился.

– Привет, мистер Ивэн! Чего это вы здесь? Это же не ваш район.

Ивэн решил не прибегать ко лжи; это бы не привело ни к чему хорошему.

– Прошлой ночью произошло убийство на Куин-Энн-стрит.

– И кого же кокнули? – Вилли явно смутился; в свете фонаря над тележкой было хорошо видно его настороженное лицо и прищуренные глаза.

– Дочь сэра Бэзила Мюидора зарезана грабителем прямо в своей спальне.

– Поди ты! Бэзил Мюидор, а? – Вилли недоверчиво взглянул на Ивэна. – Должно быть, спит на мешках с деньгами, но ведь у него в доме, наверное, слуги так и шныряют! Какой ненормальный додумался ее прикончить? Тупость, да и только! Дурак чертов!

– Вот и надо бы его припереть к стенке. – Ивэн выпятил губу и покачал головой.

– Мне ничего не известно, – стал по привычке отпираться Вилли.

– Возможно, – согласился Ивэн. – Но ты ведь знаешь всех домушников, промышляющих в том районе.

– Никто из них на это не пошел бы, – быстро сказал Вилли.

– И, уж конечно, они не узнали бы, что в их районе орудует чужак! – язвительно заметил он.

Вилли украдкой бросил на него оценивающий взгляд. Ивэн выглядел простачком, такие лица бывают по большей части у джентльменов, но уж во всяком случае, никак не у полицейских сержантов. То ли дело Монк! Того ни с кем не перепутаешь: с гонором, непростой, любит ввернуть крепкое словцо. Стоит один раз взглянуть в его серые пронзительные глаза – и сразу становится ясно, что с таким шутки плохи.

– Дочь сэра Бэзила Мюидора, – задумчиво произнес Ивэн. – Кого-нибудь за это обязательно повесят. Будут трясти всех подряд, пока не найдут виновного…

– Ладно! – проворчал Вилли. – Так и быть! В тех краях тогда болтался Китаец Пэдди. Он тут ни при чем, совершенно точно, так что даже и не пытайтесь под него копать. Чист, как младенец. Просто поспрашивайте его… Если уж он не сможет вам помочь – значит, никто не сможет. И вообще, пойду я, а то вы мне всю репутацию испортите – на нас вон уже смотрят…

– Где найти Китайца Пэдди? – Ивэн схватил его за руку, да так крепко, что Вилли вскрикнул.

– Дарк-Хаус-лейн, Биллингсгейт – завтра утром, как откроется рынок. Вы его легко узнаете, волосы у него черные, точно у трубочиста, и глаза как у китаезы. Да пустите же меня!

Ивэн разжал пальцы, и в тот же миг Вилли пустился по Минсинг-лейн в сторону пристани парома.

Сержант пошел прямиком домой, наскоро смыл грязь с лица еле теплой водой и нырнул в постель.

Встав в пять утра, он нацепил тот же наряд и выбрался из дому. Воспользовавшись омнибусами, доехал с пересадкой до Биллингсгейт и в четверть седьмого, когда только забрезжил рассвет, уже стоял среди скопища повозок и высоких телег рыбных торговцев перед въездом на Дарк-Хаус-лейн. Рынок был зажат домами, как морскими утесами; полотнище, призывающее покупать свежий лед, тянулось буквально от одной стены до другой. По обе стороны на прилавках высились горы свежей, мокрой, скользкой рыбы на любой вкус; продавцы расхваливали свой товар, их белые фартуки мерцали, как рыбье брюхо, а белые головные уборы четко выделялись на фоне темных каменных стен.

Разносчик с корзиной трески на голове с трудом прокладывал себе дорогу в толпе покупателей. В дальнем конце рынка виднелись спутанные снасти покачивающихся на воде лодок для ловли устриц да временами красным пятном мелькала шерстяная шапка моряка.

Запахи стояли умопомрачительные: копченая сельдь, все виды свежей рыбы – от кильки до палтуса, омары, а кроме того – пьянящий аромат водорослей и соли, словно торговля и впрямь развернулась на самом морском берегу. Ивэн невольно вспомнил, как в детстве он впервые увидел море; от воды веяло холодом, а по песку боком трусил краб.

Но теперь все было иначе. Вместо мягкого шуршания волн – оглушительная разноголосица рынка.

– Эй! Эй! Сюда! Прекрасная копченая сельдь из Ярмута!

– Скаты! Свеженькие! Совсем дешево! Лучше не найдете!

– Стаканчик мятной настойки спасет вас нынче от простуды! Полпенни – стакан!

– Сюда, сэр, сюда! Смородина и мясной пудинг! Всего полпенни!

– Сюда, мэм! Треска – чудо! Сама прыгнет к вам в корзину!

– Непромокаемые плащи! С вас всего шиллинг! Берегитесь сырости!

Тут же неподалеку разносчик газет выкрикивал:

– Пища для ума! Покупайте, читайте! Ужасное убийство на Куин-Энн-стрит! Дочь лорда зарезана насмерть в собственной постели!

Протолкавшись сквозь толпу торговцев, торговок, покупателей, Ивэн приметил смуглого парня с восточными чертами лица.

– Вы – Китаец Пэдди? – спросил он, разрываясь между желанием перекричать толпу и необходимостью соблюдать осторожность.

– А то кто же? Желаете отличной свежей трески, мистер? Лучшая на рынке.

– Желаю кое-какой информации. Вам это ничего не будет стоить, а я готов заплатить, если, конечно, сведения окажутся верными, – ответил Ивэн, выпрямившись и устремив взгляд на рыбу, словно прикидывая качество товара.

– Какой же информацией можно торговать на рыбном рынке? Вы хотите узнать время прилива и отлива, так, что ли? – Китаец Пэдди саркастически приподнял прямые густые брови. – Я не знаю, кто вы такой…

– Я из полиции, – тихо сказал Ивэн. – Ваше имя мне сообщил надежный человек, наш общий знакомый с Пуддинг-лейн. Мне употребить власть? Или мы побеседуем как два джентльмена, а потом вы останетесь торговать, а я отправлюсь по своим делам? – Он сказал это мягко, но взгляд его, устремленный в раскосые глаза Пэдди, был холоден и решителен.

– Вы вправе выбирать. Я могу вас арестовать прямо сейчас, и тогда беседовать вам придется уже не со мной, а с мистером Монком. – С некоторых пор репутация инспектора была известна Ивэну даже лучше, чем самому Уильяму.

– Об убийстве на Куин-Энн-стрит. Вы там были позапрошлой ночью…

– Сюда! Свежая рыба! Прекрасная треска! – закричал Пэдди. – Да, я там был, – продолжил он тихо, – но я ничего не крал и, уж конечно, не убивал ту женщину! – Отвлекшись на минуту от разговора, он продал пожилой леди три больших трески, выручив шиллинг и шесть пенсов.

– Это мне известно, – кивнул Ивэн. – Но я хочу знать, кого вы там видели.

– Проклятый полицейский шлялся по Харли-стрит до Уимпол-стрит каждые двадцать минут, – ответил Пэдди, бросив быстрый взгляд на рыбу, а потом – на толпу покупателей. – Вы испортите мне всю торговлю, мистер! Люди удивляются, почему вы до сих пор ничего не купили.

– Кого еще вы видели? – настаивал Ивэн. – Чем быстрее вы мне ответите, тем быстрее я куплю у вас рыбу и уйду.

– В третий дом от угла на Харли-стрит заявился лекарь, и девчонка-горничная прогуливалась с ухажером. На этой чертовой улице было людно, как на Пикадилли! Не было никакой возможности что-нибудь провернуть.

– На какой дом вы нацеливались? – спросил Ивэн, беря в руки рыбу и внимательно ее изучая.

– Перекресток Куин-Энн-стрит и Уимпол-стрит, юго-западный угол.

– А где вы ждали? – Ивэна слегка пробрал озноб, ему стало не по себе. – И в течение какого времени?

– Да всю эту чертову ночь, – мрачно ответил Пэдди. – С десяти вечера и почти до четырех утра. За углом Уэлбек-стрит и Куин-Энн-стрит. Оттуда видна вся Куин-Энн до самой Чандос-стрит. Там принимали гостей, лакеев была – целая толпа.

– Почему же вы ждали чуть ли не до рассвета и не попытали счастья где-нибудь еще? Стоило ли оставаться в таком шумном месте?

– Сюда! Свежая треска! Вся живая, лучшая на рынке! – выкрикнул Пэдди поверх головы Ивэна. – Сюда, миссис! Восемь пенсов – только здесь! – Он снова понизил голос. – Потому что у меня была наводка на этот дом, я никогда не иду на дело без подготовки. Я ж не любитель какой-нибудь! Но эта проклятая горничная миловалась с дружком всю ночь напролет! Никакой морали нынче…

– Так кто проходил мимо вас по Куин-Энн-стрит? – Ивэн уже не скрывал нетерпения. Кто бы ни убил Октавию Хэслетт, он не мог миновать лакеев и кучеров, равно как и проникнуть через конюшни. Следовательно, он обязательно должен был пройти мимо затаившегося Китайца Пэдди. И если Пэдди не врет, он обязан был заметить убийцу. Ивэн снова почувствовал легкий озноб.

– Да никто не проходил – только лекарь да эта горничная, – раздраженно отмахнулся Пэдди. – Я все глаза проглядел, пока ждал, не подвернется ли шанс, но все без пользы! Дом, куда шел лекарь, весь освещен, двери то открываются, то закрываются – попробуй мимо проберись! Да еще девчонка эта со своим хахалем! Никого я больше не видел, жизнью клянусь! Так и передайте мистеру Монку. Кто бы там ни прикончил эту женщину, он уже наверняка был у нее в доме. Желаю вам удачи, а я больше ничем помочь не могу. Теперь купите рыбу, заплатите вдвое – и уходите поскорее. С вами просто невозможно торговать!

Ивэн взял треску и выложил за нее целых три шиллинга. Знакомство с Китайцем Пэдди следовало при случае продолжить.

«Наверняка был у нее в доме…» Эти слова неумолимо звенели в голове Ивэна. Конечно, он мог бы разыскать еще и горничную, и если она все подтвердит, то Китаец Пэдди прав – Октавию Хэслетт убил кто-то живущий с ней под одной крышей. Не было никакого грабителя – была попытка замести следы, инсценировав ограбление.

Ивэн протолкался сквозь толпу и, миновав лотки и телеги, вышел на улицу.

Он представлял себе лицо Монка, когда тот об этом услышит. И еще лицо Ранкорна… История принимала неожиданный и весьма скверный оборот.

Глава 2

Разведя огонь, Эстер Лэттерли выпрямилась и оглядела длинную тесную палату лазарета. Узкие койки, отделенные одна от другой всего несколькими футами, стояли вдоль стен сумрачного помещения с высокими, потемневшими от дыма потолками и тусклыми окнами. На койках под серыми одеялами лежали взрослые и дети, томимые отчаянием и самыми различными недугами.

Слава богу, хоть угля хватало, и в помещении было довольно тепло. Правда, пыль и легкая зола покрывали все тонким слоем. Женщины, чьи постели располагались у самой печки, жаловались на жару; бинты у них мгновенно становились черными, и Эстер без конца приходилось протирать стол, стоящий посередине комнаты, и несколько стульев, на которые изредка присаживались и отдыхали идущие на поправку пациенты. Этим больничным покоем заведовал доктор Поумрой, хирург. Иными словами, все здешние обитатели либо ждали операции, либо восстанавливали силы в послеоперационный период. Или не восстанавливали, как это случалось сплошь и рядом, – и умирали от гангрены, а то и от горячки.

В дальнем конце палаты снова заплакал ребенок. Ему было всего пять лет, и он очень страдал от воспаления плечевого сустава. Он поступил в лазарет еще три месяца назад и каждый раз, когда его забирали в операционную, трясся, стучал зубами, а личико его от страха становилось совсем белым. Потом, просидев в приемной около двух часов, он слышал, что оперировать его сегодня не будут, и вновь возвращался в палату.

К ярости Эстер, доктор Поумрой ни разу не удосужился объяснить ни мальчику, ни ей самой, почему все так происходит. Впрочем, хирург относился к сиделкам ничуть не хуже большинства своих коллег-врачей; женщины в медицине, по общему мнению, были способны выполнять лишь физическую работу: мыть, протирать, чистить, менять повязки, а также подготавливать и свертывать новые бинты. Старшие медицинские сестры должны были к тому же поддерживать дисциплину и следить за нравственностью среди пациентов, достаточно окрепших, чтобы представлять угрозу для местного шаткого порядка.

Эстер оправила юбку и одернула передник – скорее по привычке, нежели по необходимости – и поспешила к больному ребенку. Она прекрасно сознавала, что не в силах облегчить его боль, но могла хотя бы взять мальчонку на руки, приласкать, успокоить.

Мальчик свернулся на койке и тихо плакал, уткнувшись лицом в подушку и стараясь не шевелить больным плечом. Это был плач отчаяния и безнадежности, он уже ни во что не верил – просто не мог выносить мучения молча.

Эстер присела на краешек койки и осторожно, чтобы не причинить боли, взяла мальчика на руки. Он так исхудал, что ей это не составило труда. Прижав его голову к своей щеке, она стала приглаживать мальчику волосы. Эти ласки не имели ничего общего с тем, что она привыкла считать своей профессией. Бывшая сестра милосердия, прошедшая Крымскую войну, Эстер и раньше имела дело с ужасными ранами и экстренными операциями, выхаживала людей, умирающих от холеры, тифа и гангрены. Она вернулась домой, подобно многим другим крымским сестрам, с надеждой изменить старые порядки в английских больницах. Однако задача оказалась куда труднее, чем ей это представлялось. Даже получить место в лазарете непросто, что уж там говорить о каких-то реформах!

Конечно, Флоренс Найтингейл[3] была национальной героиней. Пресса посвящала ей цветистые фразы, публика обожала ее. Мисс Найтингейл была единственной, кто стяжал славу в этой плачевной кампании. В памяти людской еще были свежи рассказы о горячей, безумной атаке Легкой бригады на жерла русских пушек; редкая семья потомственных военных не понесла потерю в последовавшей затем бойне. Эстер сама присутствовала при этом и беспомощно следила за битвой с холма. До сих пор вспоминался ей лорд Реглан, подчеркнуто прямо сидящий в седле с таким видом, словно выехал на прогулку в какой-нибудь английский парк. В самом деле, он и сам потом признался, что в эти мгновения думал о своей жене, оставшейся дома. Едва ли это было тогда уместно, ибо именно в те минуты он отдал самоубийственный приказ, о котором столько спорили впоследствии. Лорд Реглан сказал одно, а лейтенант Нолан передал лордам Лукану и Кардигану нечто иное. Нолан был разорван на куски русским ядром, когда, размахивая саблей и крича, скакал к лорду Кардигану. Возможно, он всего лишь хотел сообщить, что перед ними – готовые к обороне батареи, а не оставленные врагом позиции, как предполагалось ранее. Теперь этого уже никто не узнает.

В итоге – сотни убитых и искалеченных, цвет британской кавалерии обратился под Балаклавой в кровавое месиво тел. Храбрость и самоотверженность солдат вошли в историю; с военной же точки зрения атака была бессмысленна.

И еще была тонкая красная линия на речке Альме, когда уже Тяжелая бригада, действительно выглядевшая издалека как неровная цепь алых мундиров, держалась до последнего. Стоило одному человеку упасть, как его место занимал товарищ, и строй стоял насмерть. Сам факт их героизма стал легендой, подпитав бесконечные истории о мужестве на полях сражений, но кто, кроме скорбящих родственников и друзей, вспомнит лица убитых и искалеченных в той битве!

Эстер крепче обняла больного ребенка. Он уже не плакал, и она тоже почувствовала себя спокойней. Ее приводила в ярость сама мысль об этой бездарной неподготовленной кампании. Условия в крымском полевом госпитале были ужасны, и Эстер порой казалось, что если ей удастся сохранить разум и толику юмора, то по возвращении на родину каждая мелочь будет вселять в нее покой и уверенность. По крайней мере, в Англии нет ни телег, нагруженных ранеными, ни свирепствующих эпидемий, ни людей с обмороженными ногами, подлежащими немедленной ампутации, ни замерзших насмерть, как это часто случалось на высотах под Севастополем. Пусть грязные английские больницы кишат вшами и клопами, зато там нет полчищ крыс, карабкающихся по стенам и падающих с отвратительным шлепком, как гнилые фрукты, на пол барака и на тела раненых. Этот кошмар до сих пор преследовал Эстер во сне. И, уж конечно, в английских лазаретах не растекаются по полу лужи крови и экскрементов. А крысы если и встречаются, то не тысячами!

Все эти ужасы не сломили Эстер, как не сломили они многих других женщин, отправившихся с мисс Найтингейл сестрами милосердия в Крым. Зато теперь Эстер Лэттерли чувствовала, что силы ее на исходе. Она ощущала полную беспомощность перед лицом заскорузлых английских традиций и косностью начальства, считающего любую инициативу непристойностью и посягательством на устоявшийся порядок. А уж если инициатива исходила от женщины, то это рассматривалось как нечто абсолютно противоестественное.

Королева могла оказывать почести Флоренс Найтингейл, но медицинские учреждения отнюдь не приветствовали молодых женщин, мечтающих о реформах, и Эстер быстро в этом убедилась, встретив повсюду тупое и яростное сопротивление.

Видеть это было тем более мучительно, что хирургия в последнее время сделала гигантский шаг вперед. Вот уже десять лет, как в Америке успешно применяли анестезию. Чудесное открытие! Теперь стало возможно такое, о чем до сих пор и мечтать не приходилось. Разумеется, блестящий хирург мог и раньше ампутировать конечность: от него требовалось рассечь плоть, артерии и мышцы, распилить кость, прижечь культю и зашить рану в течение сорока или пятидесяти секунд. Роберт Листон, самый проворный из них, был способен ампутировать ногу всего за двадцать восемь секунд, сгоряча отмахнув заодно пару пальцев у ассистента и фалду фрака у приглашенного на операцию восторженного зрителя.

Но боль, которую приходилось испытать при этом пациенту, была невыносима. К тому же за операции внутренних органов не брался никто: в мире не нашлось бы веревки, которая удержала бы оперируемого на столе в неподвижном состоянии, давая возможность хирургу работать ножом с должной точностью. Хирургия вообще не считалась уважаемым занятием. Фактически хирурги приравнивались к цирюльникам; и в тех и в других ценились скорее быстрота и твердость рук, нежели глубина познаний.

Теперь же, после внедрения анестезии, становились возможны не только ампутация раненой или обмороженной конечности, но и такие сложнейшие операции, как удаление пораженного внутреннего органа. Можно было, например, спасти этого мальчика, уже засыпающего на руках Эстер. Лицо его горело, он свернулся калачиком и притих.

Эстер еще продолжала его укачивать, когда в палату вошел доктор Поумрой – невысокий, рыжеватый, с аккуратно подстриженной бородкой. Он явно собирался кого-то оперировать: на нем были старые темные брюки, все в пятнах запекшейся крови, сорочка с разорванным воротом и привычный старый жилет, также весь перепачканный. Впрочем, в таком виде работали все хирурги – какой смысл портить хорошую одежду!

– Доброе утро, доктор Поумрой, – быстро сказала Эстер.

Ей нужно было обратить на себя внимание хирурга, поскольку она не теряла надежды убедить его прооперировать мальчика на этой неделе, а еще лучше – немедленно. Эстер знала, что шансы на успех весьма средние – сорок процентов больных гибли вследствие занесенной в ходе операции инфекции. Но иного выхода не было – мальчик чувствовал себя все хуже и слабел день ото дня. Эстер заставляла себя быть вежливой, даже почтительной, хотя давалось ей это с трудом. Она понимала, что доктор Поумрой весьма искусный хирург, но как человек он был ей неприятен.

– Доброе утро, мисс… э… – Он сделал вид, что удивлен ее присутствием в палате, хотя Эстер уже работала здесь никак не меньше месяца и неоднократно беседовала с доктором Поумроем на повышенных тонах. Вряд ли он забыл эти стычки. Просто не одобрял, когда медсестры первыми заговаривали с врачом. Каждый раз, сталкиваясь со столь вопиющим нарушением субординации, он бывал недоволен.

– Лэттерли, – подсказала она и едва удержалась, чтобы не добавить: «Я не меняла фамилию со вчерашнего дня, да и вообще ни разу не меняла».

Фраза уже вертелась на кончике языка, но судьба ребенка была для Эстер важнее собственного самолюбия.

– Да, мисс Лэттерли, что у вас? – Говоря, хирург смотрел не на нее, а на койку напротив, где с беспомощно открытым ртом лежала на спине немощная старуха.

– У Джона Эйрдри продолжаются боли, и состояние его не улучшилось, – как можно более вежливо проговорила она, стараясь, чтобы голос ее звучал помягче. Неосознанно она прижала ребенка к груди. – Мне кажется, его еще можно спасти, если прооперировать в ближайшее время.

– Джон Эйрдри? – Доктор Поумрой взглянул на Эстер и нахмурился.

– Ребенок, – произнесла она сквозь зубы. – У него воспален плечевой сустав. Вы должны вырезать опухоль.

– В самом деле? – холодно переспросил хирург. – А где вы получали ваш медицинский диплом, мисс Лэттерли? Вам никто не давал права что-либо мне советовать. И я не раз уже напоминал вам об этом.

– Диплом я получила в Крыму, сэр, – немедленно отозвалась Эстер, не опуская глаз.

– Ах вот как? – Он засунул руки в карманы. – И часто вам приходилось иметь дело с детьми, у которых воспален плечевой сустав, мисс Лэттерли? Я знаю, это была нелегкая кампания, но неужели нашей стране пришлось настолько туго, что в армию призывали пятилеток! – Он улыбнулся – тонко и самодовольно. Затем решил добавить еще одну колкость: – Но если дело обстояло так плохо, что уже и женщинам пришлось изучать медицину, то Англия переживала поистине трудные времена.

– Полагаю, вас здесь часто вводили в заблуждение, – парировала она, вспомнив восторженную и слащавую ложь, которую печатали о Крымской войне все газеты – с тем чтобы спасти авторитет правительства и генералитета. – Но нашу помощь там ценили высоко, да и здесь тоже, если помните. – Эстер намекала на почести, оказанные Флоренс Найтингейл, и они оба прекрасно это поняли. Незачем было даже называть имя.

Доктор Поумрой моргнул. Ему не нравились восторги и шумиха, которыми окружили эту женщину простолюдины в мундирах, очевидно не видевшие никого более достойного. Медицина держится на высоком мастерстве и знаниях, а не на случайно приобретенном опыте.

– Тем не менее, мисс Лэттерли, мисс Найтингейл и ее помощницы, включая вас, были не более чем дилетантками. Ими вы и останетесь. В стране нет и, похоже, не будет ни единой медицинской школы, которая принимала бы женщин. Боже правый! Лучшие университеты до сих пор не принимают даже людей иного вероисповедания! Что уж там говорить о женщинах! Да и кто, скажите мне, позволил бы им практиковать? Вы бы лучше приступили к своим непосредственным обязанностям! А свое мнение будьте любезны держать при себе! Сделайте перевязку миссис Уорбертон… – Лицо его сморщилось от гнева, поскольку Эстер не двинулась с места. – И положите, наконец, этого ребенка! Если вам нравится нянчить детей, выходите замуж и заведите своих, а не сидите здесь, как кормилица. Принесите чистые бинты, чтобы я мог осмотреть миссис Уорбертон. И захватите немного льда. Кажется, у нее жар.

Эстер оцепенела от бешенства и беспомощности. Хирург обращался к ней свысока, не скрывая презрения. Конечно, можно высказать этому человеку в глаза все, что она думает и о нем, и о его самомнении, но тогда бы они стали навсегда злейшими врагами. И, возможно, он назло ей отказался бы оперировать Джона Эйрдри.

Усилием воли Эстер подавила раздражение, и достойный ответ так и остался при ней.

– Когда вы собираетесь оперировать мальчика? – спросила она вместо этого, глядя хирургу в глаза.

Он слегка покраснел. Что-то в глазах сестры приводило его в замешательство.

– Я еще утром решил, что прооперирую его сегодня, мисс Лэттерли. Так что ваши советы несколько запоздали, – солгал он, но Эстер даже виду не подала, что раскусила его.

– Уверена, вы, как всегда, приняли верное решение, – подыграла она ему.

– Ну, так чего же вы ждете? – осведомился Поумрой, вынимая руки из карманов. – Положите ребенка на место и займитесь, наконец, делом! Вы что, не знаете, как менять повязку? Вашего умения наверняка хватит для такой задачи. – Голос его вновь зазвучал язвительно – хирург брал реванш. – Бинты в шкафу, в том конце палаты, а ключ, вне всякого сомнения, находится у вас.

От ярости Эстер не сразу смогла ответить. Она молча положила ребенка на койку и поднялась на ноги.

– Разве ключ не висит у вас на поясе? – продолжал ехидничать Поумрой.

Размахивая связкой ключей и не без умысла задев ими фалды несносного начальника, Эстер стремительным шагом двинулась в дальний конец палаты – за бинтами.

Сегодня она дежурила с самого утра и уже к четырем часам пополудни почувствовала себя морально опустошенной, да и физическое состояние оставляло желать лучшего. Ломило спину, ноги почти не гнулись в коленях, ступни болели, обувь казалась тесной; шпильки в прическе так и норовили впиться в голову. У нее не было никакого настроения продолжать затянувшийся спор с начальством относительно того, каких именно женщин следует принимать на работу в лазарет. Эстер, в частности, хотела бы, чтобы уход за больными стал уважаемой и достойно оплачиваемой профессией, привлекающей умных и культурных женщин. А миссис Стэнсфилд – старшая сестра – выросла среди женщин грубых и исполнительных, умеющих только чистить, мыть, разводить огонь и приносить уголь, стирать, убирать мусор и готовить бинты для перевязок. Такие, как она, должны были, ко всему прочему, еще и поддерживать дисциплину. В отличие от Эстер, миссис Стэнсфилд не имела ни малейшего желания изучать медицину, самостоятельно, в случае отсутствия хирурга, давать больным лекарства и делать перевязку, не говоря уже о том, чтобы помогать оперировать. Сестер милосердия, вернувшихся из Крыма, она считала зазнавшимися молодыми выскочками, а их взгляды – вредными, причем мнения своего она даже не скрывала.

Но этим вечером Эстер просто пожелала ей всего доброго и вышла, оставив миссис Стэнсфилд в некотором недоумении: та как раз собиралась прочесть подчиненной целую лекцию о нравственном и служебном долге – и вот, надо же, не удалось. Какая досада! Придется прочесть ее завтра.

До дома с меблированными комнатами, где поселилась Эстер, было рукой подать. Прежде она жила вместе со своим братом Чарльзом и его женой Имогеной, но в связи с финансовым крахом семьи и смертью родителей было бы просто нечестно взваливать на плечи Чарльза еще и сестрицу, вернувшуюся из Крыма, чтобы поддержать родственников в скорбный час утраты. После того как закончилось следствие по делу Грея, Эстер с помощью леди Калландры Дэвьет получила место в лечебнице, позволившее ей самостоятельно зарабатывать себе на жизнь и попытаться реализовать свои таланты администратора и медицинской сестры.

В Крыму Эстер часто встречалась с Аланом Расселом, военным корреспондентом, и, когда тот умер в госпитале, именно она разослала его последний очерк в лондонские газеты. Позже, пользуясь тем, что весть о его смерти затерялась среди тысяч подобных трагических вестей, Эстер стала посылать в газеты сообщения от имени ушедшего друга, и, к ее радости, они были опубликованы. Теперь, вернувшись в Англию, она уже не могла использовать имя Алана, но продолжала публиковать материалы в газетах, подписываясь просто: соратница мисс Найтингейл. Приносило это занятие от силы несколько шиллингов, однако дело тут было не столько в деньгах, сколько в возможности ознакомить людей со своими взглядами, внушить им мысль о необходимости реформ.

Когда Эстер добралась домой, ее хозяйка, худая работящая женщина, обремененная множеством детишек и больным мужем, радостно сообщила, что в гостиной мисс Лэттерли ожидает некая дама.

– Дама? – У Эстер уже не было сил обрадоваться кому бы то ни было, даже милой Имогене, о которой она прежде всего и подумала. – И кто же это, миссис Хорн?

– Какая-то миссис Дэвьет, – пожала плечами хозяйка. Она была слишком занята, чтобы интересоваться чужими посетителями. – Эта дама сказала, что дождется вашего прихода.

Эстер ощутила внезапный душевный подъем. Она любила леди Калландру Дэвьет, наверное, больше всех, кого знала. Кстати, пренебрежение к своему титулу было весьма характерно для ее подруги и наставницы. Редкое качество!

Калландра сидела в маленькой, давно уже требующей ремонта гостиной возле скудного огня. Пальто она сняла, хотя помещение порядком выстудилось. При виде Эстер ее выразительное запоминающееся лицо просияло. Одежду Калландра предпочитала скорее удобную, нежели модную; волосы были уложены, как всегда, небрежно.

– Эстер, моя дорогая, ты выглядишь чудовищно уставшей. Иди-ка сюда, присядь. Тебе срочно нужно выпить горячего чаю. Кстати, и я не откажусь. Я уже попросила эту женщину принести чашечку… Бедняжка, как ее зовут?

– Миссис Хорн. – Эстер села, расстегнула пряжки на туфлях, разулась и, испытав огромное облегчение, выдернула из прически самую докучливую шпильку.

Калландра улыбнулась. Вдова военного хирурга, она давно уже миновала возраст, который принято называть средним. С Эстер они познакомились задолго до того, как их пути вновь пересеклись в ходе следствия по делу Грея. Урожденная Калландра Грей, дочь покойного ныне лорда Шелбурна, она приходилась теткой нынешнему лорду Шелбурну и его младшему брату.

Эстер понимала, что Калландра посетила ее неспроста – иначе разве явилась бы она в конце трудного дня, когда измученная Эстер менее всего годилась в собеседницы? Для дневного визита вежливости время было слишком позднее, для ужина – слишком раннее. Эстер ждала, что скажет Калландра.

– Послезавтра состоится суд над Менардом Греем, – негромко произнесла та. – Мы должны свидетельствовать в его пользу. Полагаю, ты еще не отказалась от своего намерения?

– Конечно, – без промедления ответила Эстер.

– Тогда будет лучше, если мы немедленно отправимся на встречу с адвокатом, которого я наняла для защиты Менарда. Он даст нам советы, касающиеся наших показаний в суде. Я условилась с ним о встрече у него дома нынешним вечером. Прости за спешку, но у нас просто нет выбора. Хотя можем сначала перекусить. Или потом – как тебе будет угодно. Мой экипаж вернется через полчаса; я решила, что не стоит оставлять его ждать у дома. – Она криво усмехнулась; дальнейших объяснений не требовалось.

Устроившись на стуле, Эстер подумала, что сейчас и впрямь хорошо бы сначала выпить обещанную миссис Хорн чашку чая, а потом уже переодеться, снова влезть в тесные туфли и отправиться на консультацию к какому-то адвокату.

Оливер Рэтбоун был отнюдь не «каким-то адвокатом»; он имел репутацию одного из самых блестящих судебных защитников и ценил себя соответственно. Стройный мужчина среднего роста, одетый изящно, но неброско; только присмотревшись, можно было подметить сперва высокое качество ткани, а затем – безупречный покрой костюма, сидевшего на владельце без единой морщинки. Светлые волосы обрамляли узкое лицо; обращали на себя внимание длинный нос и чувственный рот прекрасной формы. А в целом Оливер Рэтбоун производил впечатление сдержанного и очень умного человека.

Его уютный кабинет освещался люстрой, свисающей с украшенного роскошной лепниной потолка. В дневное время помещение наполнялось светом, льющимся сквозь три больших подъемных окна, которые сейчас были задернуты шторами из темно-зеленого бархата. Из мебели внимание привлекали стол красного дерева и очень удобные на вид стулья.

Рэтбоун провел гостей в комнату и предложил сесть. Поначалу он произвел на Эстер не слишком благоприятное впечатление; казалось, адвоката больше заботит удобство дам, чем суть предстоящего разговора. Однако впечатление это мгновенно рассеялось, стоило ему перейти к делу. Голос Рэтбоуна ласкал слух, а четкость дикции просто поражала. Что же касается интонации, то она потом еще долго преследовала Эстер.

– Итак, мисс Лэттерли, – начал он, – мы должны уточнить, что вы скажете на суде. Вы ведь понимаете, что вам не удастся отделаться кратким изложением известных вам фактов. Вас так просто не отпустят.

Раньше Эстер об этом как-то не задумывалась, а теперь вдруг поняла, что подсознательно представляла себе допрос именно так. Она было решила все отрицать, но тут осознала, что адвокат легко читает ее мысли, и передумала.

– Я ждала ваших инструкций, мистер Рэтбоун. И потому не составила собственного мнения.

Губы адвоката тронула очаровательная улыбка.

– Вот и славно. – Он прислонился к краю стола и серьезно оглядел гостью. – Сначала я буду задавать вам вопросы. Вы ведь мой свидетель, не так ли? Я попрошу рассказать подробности вашей семейной трагедии – попросту, с вашей точки зрения. То, чего вы сами не пережили, а знаете с чужих слов, лучше не упоминать, иначе судья тут же предупредит присяжных о том, что они не должны принимать ваши слова во внимание. И каждый раз, когда он будет вас таким образом останавливать, доверие присяжных будет падать. В конце концов они подвергнут сомнению все ваши показания.

– Понимаю, – заверила его Эстер. – Я буду говорить лишь то, что знаю сама.

– Вы легко можете сбиться, мисс Лэттерли. Ведь дело это затрагивает ваши самые глубокие чувства. – Он устремил на нее ясный взгляд своих лукавых глаз. – Все не так просто, как кажется на первый взгляд.

– Много ли шансов у Менарда Грея избежать виселицы? – хмуро спросила Эстер. Она умышленно выбрала самые резкие слова. Рэтбоун был не тот человек, с которым стоило изъясняться иносказаниями.

– Мы сделаем все, что можем, – ответил он, и лицо его несколько омрачилось. – Но я не рискну поручиться, что исход будет благоприятным.

– А что вы называете благоприятным исходом, мистер Рэтбоун?

– Высылку обвиняемого в Австралию, где у него со временем возникла бы возможность начать новую жизнь. Но вот уже три года, как туда отправляют лишь тех, кто приговорен к пятнадцати и более годам… – Он помедлил.

– А неблагоприятный? – еле слышно спросила Эстер. – Виселица?

– Нет, – сказал Рэтбоун, чуть подавшись вперед. – При неблагоприятном исходе ему суждено провести остаток жизни где-нибудь в Колдбат-филдз[4]. Лично я предпочел бы виселицу.

Некоторое время она молчала – после услышанного просто нечего было сказать, а какая-нибудь банальность прозвучала бы как никогда глупо и болезненно. Калландра неподвижно сидела в углу комнаты.

– Что мы можем сделать? – спросила Эстер спустя несколько секунд. – Пожалуйста, посоветуйте мне, мистер Рэтбоун.

– Отвечать только на мои вопросы, мисс Лэттерли, – сказал он. – Ничего не добавлять от себя, даже если это будет вам казаться очень удачной идеей. Сейчас мы все обсудим, и я определю, что произведет на присяжных благоприятное впечатление, а что может повредить делу. Они не знают всей вашей истории; многое из того, что совершенно ясно для вас, может показаться им сомнительным. – Он улыбнулся: глаза блеснули насмешливо и печально, уголки рта чуть изогнулись. – И их представления о войне тоже могут сильно отличаться от ваших. Вполне возможно, что все без исключения офицеры – тем более имеющие боевые ранения – являются для них героями. И если мы неуклюже попытаемся убедить их в обратном, для них это будет настоящим крушением идеалов. Подобно леди Фабии Грей, они верят только в то, во что хотят верить.

Эстер внезапно со всей ясностью вспомнила Шелбурн-холл и искаженное, мгновенно постаревшее лицо Фабии, когда единым ударом были уничтожены все ее иллюзии, все сладкие воспоминания о прошлом.

– Горечь утраты часто порождает ненависть, – продолжал Рэтбоун, словно читая мысли Эстер. – В таких случаях мы ищем виноватого, потому что можем справиться с болью лишь при помощи гнева. Ведь это, согласитесь, самый простой выход.

Эстер невольно вскинула глаза и, встретившись взглядом с адвокатом, едва не вздрогнула – настолько проницателен был этот взгляд. Он и ободрял, и в то же время приводил в замешательство. Нет, этому человеку она никогда не смогла бы солгать. Слава богу, сейчас в этом не было никакой необходимости!

– Вам не стоит объяснять это мне, мистер Рэтбоун, – произнесла она и слабо улыбнулась в ответ. – Я уже достаточно долгое время провела дома, чтобы понять, что многие здесь предпочитают лелеять свои иллюзии, отвергая ту толику правды, которую я могла бы им предложить. Уродливая действительность невыносима, если не соседствует с настоящим героизмом; терпеливый труд, невзирая на невзгоды, верность долгу, когда, казалось бы, все цели утрачены, смех сквозь слезы… Но вряд ли это удастся выразить словами – если человек сам не прошел сквозь все это, он просто не поверит.

Лицо Рэтбоуна осветилось внезапной улыбкой.

– Вы более благоразумны, мисс Лэттерли, чем я ожидал. Теперь у меня забрезжила надежда на успех.

Эстер почувствовала, что краснеет, и немедленно разозлилась. Надо будет поговорить с Калландрой и выяснить, что та успела нашептать адвокату. Хотя, скорее всего, Калландра тут ни при чем; столь нелестное мнение об Эстер Рэтбоун наверняка составил после беседы с этим несчастным полицейским Монком. Если не считать нескольких мгновений полного взаимопонимания, Монк и Эстер ссорились постоянно. Да инспектор ни от кого и не скрывал, что считает Эстер заносчивой особой, вдобавок склонной совать нос в чужие дела. Хотя, конечно, первой свои взгляды на характер и замашки Монка высказала именно Эстер, причем со всей прямотой.

Рэтбоун обсудил с ней все вопросы, которые собирался задать на суде, все аргументы, которые, возможно, прозвучат из уст прокурора, все ловушки, которые обязательно будут ей расставлены. В заключение Рэтбоун еще раз предостерег Эстер против излишнего проявления чувств, дающего присяжным повод предположить, что она необъективна в своих суждениях.

Когда адвокат проводил обеих дам до дверей, было уже без четверти восемь. Эстер вновь ощутила, насколько она утомлена; снова заныла спина, заболели ноги. Мысль о свидетельстве в пользу Менарда Грея уже не казалась ей такой простой и ясной, как тогда, в Шелбурн-холле, где она объявила во всеуслышание о своем намерении.

– Он тебя немножко сбил с толку, не так ли? – сказала Калландра, когда они уселись в ее экипаж и двинулись в обратный путь.

– Будем надеяться, что он точно так же собьет с толку и обвинителя, – ответила Эстер, поудобнее устраивая ноющие ноги. – Мне кажется, Рэтбоун – крепкий орешек.

Смущенная собственной метафорой, она отвернулась от Калландры, демонстрируя старшей подруге лишь контур лица, обрисовавшийся на фоне фонаря кареты.

Калландра издала утробный смешок; уловка Эстер ее весьма позабавила.

– Милая моя, ты не первая женщина, которая не знает, как выразить свое отношение к Оливеру Рэтбоуну.

– Проницательности и представительной внешности может оказаться недостаточно, чтобы спасти Менарда Грея, – ответила Эстер чуть резче, чем собиралась.

Наверное, Калландра и так поймет, что ее преследуют мрачные предчувствия относительно послезавтрашнего дня и крепнущий страх перед возможной неудачей.

На следующий день Эстер прочла в газетах об убийстве Октавии Хэслетт на Куин-Энн-стрит, но поскольку фамилия инспектора полиции, расследующего это преступление, публику не интересовала и, стало быть, нигде не упоминалась, то мысль о Монке ей и в голову не пришла. Эстер вспоминала о нем лишь в связи с делом Грея, да еще с трагедией ее собственной семьи.

Доктор Поумрой пребывал в сомнениях, не зная, как ответить на просьбу Эстер отпустить ее в суд для дачи свидетельских показаний. По ее настоянию он прооперировал Джона Эйрдри, и мальчику стало заметно лучше. Еще небольшое промедление – и было бы поздно; ребенок оказался куда слабее, чем это представлялось Поумрою. Теперь ему явно не хотелось отпускать Эстер, однако, поскольку прежде он часто твердил о ее никчемности, громогласно заявить о неудобствах, которые вызвало бы отсутствие строптивой медсестры, было выше его сил. Растерянность хирурга невольно позабавила Эстер, но ее тайная радость сильно отдавала горечью.

Дело Менарда Грея слушалось в Центральном уголовном суде в здании Олд-Бейли, а так как речь шла о зверском убийстве отставного крымского офицера и в воздухе попахивало сенсацией, все места были заняты, и все газеты в радиусе сотни миль сочли долгом прислать в зал суда своих репортеров. Улицу перед зданием запрудила толпа. Мальчишки-газетчики размахивали свежими выпусками; вновь прибывшие расплачивались с возницами; тележки торговцев проседали под весом самых различных товаров; продавцы во все горло расхваливали свои сандвичи и пироги; от чанов с горячим гороховым супом поднимался пар. Бродячие краснобаи уже сложили подробные баллады о слушающемся деле и распевали их на потеху зевакам. Не будь Эстер и Калландра вызваны в суд в качестве свидетелей, они ни за что не смогли бы пробиться к дверям.

В самом зале суда атмосфера была иная: сумрачная, официальная, внушающая трепет. Здесь не было места человеческим чувствам и слабостям, здесь правил безжалостный слепой закон.

Темные мундиры и высокие шлемы полицейских, начищенные до блеска бляхи и пуговицы; клерки в полосатых брючках; члены суда в мантиях и париках; приставы, рассаживающие публику на свободные места, – все невольно внушало почтение. Эстер и Калландру проводили в комнату для свидетелей, где они должны были дожидаться вызова. Присутствовать в зале суда им запрещалось, поскольку на их мнение могли повлиять показания других свидетелей.

Эстер, чувствовавшая себя неловко, хранила молчание. Несколько раз она открывала было рот, но тут же понимала, что слова здесь прозвучат бессмысленно и вряд ли развеют общую напряженность. В такой тишине прошло уже около получаса, когда открылась дверь и Эстер сразу узнала этого человека, хотя в тот момент он стоял к ней спиной, обращаясь к кому-то в коридоре. Особой радости она при этом не ощутила.

– Доброе утро, леди Калландра. Мисс Лэттерли! – Мужчина наконец повернулся и вошел, прикрыв за собой дверь.

– Доброе утро, мистер Монк, – ответила Калландра, вежливо наклонив голову.

– Доброе утро, мистер Монк, – эхом отозвалась Эстер и повторила ее кивок.

Вновь увидев его лицо – уверенный спокойный взгляд серых глаз, широкий нос с горбинкой, тронутый небольшим шрамом рот, – она невольно вспомнила все, что им пришлось пережить в связи с делом Грея: гнев, смятение, жалость и страх, краткие мгновения такого полного взаимопонимания, какого ей никогда и ни с кем не приходилось испытывать раньше. Тогда перед ними маячила общая цель, ради которой оба готовы были пожертвовать чем угодно.

Теперь же эти двое лишь раздражали друг друга. На сей раз их свело только желание спасти Менарда Грея от дальнейших мучений да смутное чувство ответственности – ведь, в конце концов, именно они раскопали правду.

– Прошу вас, садитесь, мистер Монк. – Предложение Эстер прозвучало почти как команда. – Располагайтесь поудобней.

Несколько секунд все хранили молчание. Эстер сосредоточенно перебирала в памяти наставления Рэтбоуна: как следует давать показания, как отвечать на вопросы прокурора и, наконец, как вовремя остановиться и не сболтнуть чего-нибудь лишнего, что могло бы навредить обвиняемому.

– Мистер Рэтбоун вас консультировал? – не подумав, спросила она.

– Мне и раньше приходилось давать свидетельские показания, мисс Лэттерли, – довольно язвительно ответил он. – В том числе и по весьма незаурядным делам. Так что процедура мне известна.

Эстер почувствовала, как нарастает ее раздражение: и на себя – за необдуманную фразу, и на него – за резкий ответ; инстинктивно она перешла в наступление, выбрав самое мощное оружие в своем арсенале.

– Вижу, с тех пор как мы виделись в последний раз, ваша память значительно окрепла. Если бы я знала об этом, то, разумеется, воздержалась бы от своего замечания. Мне просто хотелось быть полезной, но, судя по всему, моя помощь уже не требуется.

Кровь отлила у него от лица, затем на скулах выступил румянец. Монк лихорадочно подбирал ответную колкость.

– Я многое забыл, мисс Лэттерли, но все же у меня по-прежнему есть преимущество перед теми, кто вообще ничего никогда не знал, – едко ответил он и отвернулся.

Калландра улыбнулась, но в разговор решила не вмешиваться.

– Речь идет не о моих знаниях, мистер Монк, – огрызнулась Эстер. – Речь идет о советах мистера Рэтбоуна. Но если вам все известно лучше, чем ему, то я за вас рада. То есть не за вас, конечно, а за Менарда Грея. Надеюсь, вы не забыли, ради чего мы сюда явились?

Первый раунд остался за ней, и она это знала.

– Разумеется, не забыл, – холодно бросил Монк через плечо и засунул руки в карманы. – Я препоручил сержанту Ивэну текущее расследование и пришел сюда раньше на тот случай, если мистер Рэтбоун пожелает меня видеть. Но, естественно, пока он лично не изъявит такое желание, я не стану его беспокоить.

– Он может и не знать, что вы здесь, – заметила Эстер.

– Мисс Лэттерли, отчего бы вам не попробовать хотя бы на секунду перестать вмешиваться в чужие дела? Почему вы считаете, что без ваших указаний никто прожить не может? Как только я вошел в здание суда, то первым делом сообщил о своем прибытии его клерку.

– Будь вы чуточку повежливее, мистер Монк, вы без труда объяснили бы мне это с самого начала, – ответила Эстер, уязвленная совершенно несправедливым (по крайней мере, не вполне справедливым) упреком. – Но вам, по-моему, чужда обыкновенная вежливость.

– Зато вы необыкновенная особа, мисс Лэттерли. – Его лицо напряглось. – Вы невыносимы, у вас замашки диктатора, и вы почему-то уверены, что всем необходимо ваше руководство. Вы удивительным образом сочетаете в себе черты гувернантки и надзирательницы работного дома. Вам не следовало покидать армию – там вы чувствовали бы себя как рыба в воде!

Удар был блестящий; Монк знал, до какой степени Эстер ненавидит армейское начальство – за чудовищную бездарность, из-за которой в последнюю войну столько людей приняли бессмысленную и страшную смерть. В приступе бешенства Эстер чуть не захлебнулась собственной тирадой.

– Ошибаетесь, – выдохнула она. – В армии служат мужчины, а те, что командуют, как правило, тупы и заносчивы – вроде вас. Они сами не понимают, что делают, – просто идут напролом, ни о чем не заботясь и не останавливаясь ни перед какими потерями, и им не дано осознать свою бездарность и усвоить дельный совет. – Она перевела дыхание и продолжила: – Да они скорее умерли бы, чем приняли помощь от женщины. Впрочем, их смерть меня бы не покоробила! Непростительно то, что они с легкостью посылают на смерть других людей!

Монк даже не успел обдумать ответ. Дверь открылась, и пристав пригласил Эстер проследовать в судебный зал. Она поднялась с величайшим достоинством; пройдя мимо Монка, задержалась на пороге, чтобы одернуть платье – процедура, которая всегда ее безумно раздражала, – послала Калландре улыбку через плечо и, чувствуя, как сжимается желудок, проследовала за приставом по коридору.

В огромном помещении с высоким потолком и забранными в деревянные панели стенами было столько народу, что людские массы, казалось, напирают на Эстер сразу со всех сторон. Повсюду – любопытные лица. Эстер чувствовала тепло, исходящее от собравшихся тел, слышала, как они ерзают и тянут шеи, чтобы рассмотреть ее получше, как они дышат, перешептываются и шаркают ногами, стараясь удержать равновесие. В ложе для прессы порхали карандаши, царапая на бумаге предварительные заметки и набрасывая контуры лиц и шляпок.

Глядя прямо перед собой, Эстер прошла к возвышению для свидетелей, ненавидя себя за легкую дрожь в коленках. На ступеньках она споткнулась и была вынуждена опереться на руку пристава. Поискала глазами Оливера Рэтбоуна и сразу же увидела его, хотя в белом адвокатском парике он был плохо узнаваем. Рэтбоун улыбнулся ей с отстраненной вежливостью незнакомца, чтобы не сказать – холодно.

Эстер почувствовала себя совсем скверно. Пришлось взять себя в руки и вспомнить, зачем она пришла в этот зал. Женщина скосила глаза в сторону сидящего на скамье подсудимых Менарда Грея. Он был бледен; румянец, казалось, навсегда исчез с его лица. Выглядел он утомленным и очень испуганным. Этого было достаточно – храбрость, в которой так нуждалась Эстер, вернулась к ней немедленно. Что значили ее глупые детские страхи по сравнению с судьбой Менарда?

Положив руку на Библию, она назвала свое имя и поклялась говорить только правду. Голос ее был тверд и звучал ровно.

Рэтбоун приблизился к ней на два шага и негромко начал:

– Мисс Лэттерли, насколько я знаю, вы – одна из тех молодых женщин благородного происхождения, что откликнулись на призыв мисс Найтингейл, покинули отчий дом и отправились морем в Крым сестрами милосердия, дабы ухаживать за нашими ранеными солдатами.

Судья, пожилой человек с широким суровым лицом, чуть наклонился вперед.

– Я не сомневаюсь, что поступок мисс Лэттерли заслуживает восхищения, но какое отношение имеет ее опыт сестры милосердия к рассматриваемому делу? Обвиняемый не служил в Крыму, да и преступление было совершено на английской земле.

– Мисс Лэттерли познакомилась с жертвами этого преступления в крымском госпитале, милорд. Именно там следует искать корни данного преступления – там, и на полях сражений под Балаклавой и Севастополем.

– Вот как? Я, признаться, понял из представленных обвинителем сведений, что корни следует искать в Шелбурн-холле. Продолжайте, пожалуйста. – Судья снова откинулся на спинку судейского кресла и мрачно воззрился на Рэтбоуна.

– Мисс Лэттерли! – Адвокат повернулся к Эстер, готовясь выслушать ее со всем вниманием.

Осторожно, взвешивая каждое слово, она начала свой ответ, но затем живые воспоминания тех лет встали перед ее глазами. Эстер поведала суду о госпитале и о раненых, за которыми она ухаживала. Пока она говорила, в зале установилась полная тишина, люди затаили дыхание, никто не шевелился. На лицах был написан интерес, даже Менард Грей на скамье подсудимых приподнял голову и смотрел на Эстер.

Рэтбоун вышел из-за своего стола и в задумчивости расхаживал взад-вперед, стараясь, впрочем, не отвлекать внимания зала от свидетельницы. Однако всем своим видом он как бы напоминал присяжным, что, увлекшись военными воспоминаниями Эстер, им все же не стоит забывать о том, что преступление совершено в Лондоне, а на скамье подсудимых сидит обвиняемый, ожидающий своей участи.

Адвокат успел досконально изучить рассказ Эстер: о том, как она получила от брата душераздирающее письмо о смерти обоих родителей, как вернулась в родной дом, в котором царили стыд и отчаяние, о почти полном разорении семьи. Теперь он изредка задавал наводящие вопросы, ни разу не позволив ей повториться или обронить слишком эмоциональную реплику. Следуя наставлениям Рэтбоуна, Эстер с предельной ясностью и убедительностью обрисовала трагедию, постигшую ее близких. Обращенные к ней лица присяжных были исполнены сострадания, и Эстер уже предвидела, какой гнев отразится на них, когда последний кусочек правды станет на место и картина явится перед ними полностью.

Она старалась не глядеть ни на леди Фабию Грей, сидящую в первом ряду в траурном платье, ни на ее сына Лоуэла, ни на его жену Розамонд. Каждый раз, когда глаза ее уже готовы были обратиться к этим троим, Эстер переводила взгляд либо на Рэтбоуна, либо на какое-нибудь лицо из толпы.

Ведомая тактичными вопросами Рэтбоуна, она рассказала о своем визите к Калландре в усадьбу Шелбурн-холл, о первой встрече с Монком и обо всем, что за этим последовало. Несколько раз Эстер оговаривалась и была вынуждена исправляться, но ни разу не вышла за рамки простых и внятных ответов.

Когда она дошла до трагической и ужасной развязки, на лицах присяжных проступили изумление и гнев, и они впервые внимательно посмотрели на Менарда Грея, постепенно осознавая, что же, собственно, совершил этот человек и ради чего. Возможно, кое-кто из них уже задался вопросом: что сделал бы он сам, окажись, по воле злого рока, на месте Менарда?

Наконец Рэтбоун отступил к своему столу и поблагодарил Эстер, одарив ее при этом внезапной ослепительной улыбкой, и она вдруг почувствовала, что все ее тело ломит от напряжения, а на ладонях остались глубокие следы от ногтей.

С печальной улыбкой на ноги поднялся представитель обвинения.

– Будьте добры, останьтесь пока на месте, мисс Лэттерли. Не возражаете, если мы рассмотрим подробнее ту захватывающую историю, которую вы нам сейчас поведали?

Вопрос, разумеется, не требовал ответа. Прокурор не мог смириться с ее показаниями, не попытавшись во что бы то ни стало их опровергнуть, и, взглянув в лицо обвинителю, Эстер покрылась испариной. Обвинитель столкнулся с реальной угрозой провалить дело, и подобная перспектива не просто потрясла его до глубины души, но причиняла почти физическую боль.

– Как объяснить, мисс Лэттерли, тот факт, что вы, женщина далеко не первой молодости, без связей в обществе, в стесненных финансовых обстоятельствах… вдруг получаете приглашение посетить Шелбурн-холл, загородные владения семьи Греев?

– Я приняла приглашение навестить леди Калландру Дэвьет, – поправила его Эстер.

– Благодарю вас. И в течение вашего визита вы, несомненно, проводили некоторое время с обвиняемым Менардом Греем?

Она уже открыла рот, чтобы выпалить: «Не наедине!» – но, поймав предостерегающий взгляд Рэтбоуна, прикусила язык. Вместо этого Эстер улыбнулась обвинителю, словно не заметив в его словах никакого намека.

– Конечно. Невозможно гостить в чьем-либо доме и ни разу не встретиться с человеком, проживающим с тобой под одной крышей. – Эстер так и подмывало добавить, что странно не знать таких элементарных вещей, но она все же сдержалась. Незачем размениваться на шутки сомнительного свойства, которые могут ей слишком дорого обойтись. Этому сопернику она не должна оставить ни единого шанса.

– Насколько я знаю, вы поступили на службу в одну из лондонских лечебниц, не так ли?

– Благодаря все той же леди Калландре Дэвьет?

– Благодаря ее рекомендации и, надеюсь, с учетом моих собственных заслуг.

– Как бы то ни было, она все же употребила свое влияние? О, нет, пожалуйста, не смотрите вопросительно на мистера Рэтбоуна. Отвечайте мне, мисс Лэттерли.

– Мне не требуется помощь мистера Рэтбоуна, – проглотив комок в горле, сказала Эстер. – Я все равно ничего не знаю о переговорах между леди Калландрой и правлением лечебницы. Она посоветовала мне туда устроиться, правление рассмотрело представленные мною рекомендации, сочло их удовлетворительными и приняло меня на работу. Как правило, сестры милосердия, служившие с мисс Найтингейл, без особых трудностей получают место, стоит им изъявить подобное желание.

– Несомненно, мисс Лэттерли. – Прокурор чуть заметно улыбнулся. – Но немногие из них изъявляют подобное желание, не правда ли? Сама мисс Найтингейл происходит из прекрасной семьи, вполне способной обеспечить ее до конца дней.

– Моя семья не имеет такой возможности, а родители мои ушли из жизни, и это обстоятельство лежит в основе рассматриваемого здесь дела, сэр, – твердо ответила она, и в голосе ее прозвучала победная нотка. Что бы он там себе ни думал, Эстер знала: присяжные все услышат и поймут, а приговор выносят именно они.

– В самом деле, – отозвался он с явным раздражением.

Затем прокурор продолжил расспрашивать ее о том, насколько близко она была знакома с жертвой. При этом он позволил себе тонкий, но вполне ясный намек, что Эстер, возможно, состояла с убитым в любовной связи, не устояв перед его известным всему свету обаянием, а будучи отвергнута, решила ему отомстить, очернив его имя. По сути дела, он едва не договорился до того, что Эстер была чуть ли не сообщницей преступника и потому-то сейчас и пытается выручить Менарда Грея.

Эстер уже готова была взорваться от возмущения, но взгляд ее снова остановился на лице Менарда Грея. Давать волю чувствам было сейчас нельзя.

– Нет, это неправда, – тихо ответила она и хотела упрекнуть прокурора за грязные намеки, но вовремя сдержалась, глянув на Рэтбоуна.

В какой-то момент Эстер заметила лицо Монка среди прочих лиц и почувствовала радость, даже нежность, когда увидела, с какой яростью он смотрит на обвинителя.

Наконец прокурор понял, что все его атаки ни к чему не приведут, и сдался. Эстер было позволено остаться в зале суда, поскольку больше ее ни о чем спрашивать не собирались. Она нашла свободное место, села и стала слушать показания леди Калландры. Сначала спрашивал Рэтбоун, затем (причем куда более вежливо, чем прежде) вопросы начал задавать обвинитель. Он правильно рассудил, что присяжные вряд ли отнесутся к нему с симпатией, если он станет запугивать или оскорблять вдову военного хирурга – и вдобавок леди. Эстер почти не смотрела на Калландру (за нее бояться было нечего) и все внимание сосредоточила на присяжных, следя, как меняются их лица, выражая то гнев, то жалость, то смущение, почтение или даже брезгливость.

Следующим к присяге был приведен Монк. Только сейчас в глаза Эстер бросилось, как прекрасно он одет. Костюм безупречного покроя из лучшей ткани. Какое тщеславие! Как он умудрялся при своем полицейском жалованье позволять себе такую роскошь? Тут ей пришло в голову, что он, пожалуй, и сам теперь не знает ответа на этот вопрос. Задавал ли он его себе? Не пугало ли его самого это тщеславие, когда он по крупицам восстанавливал свою в одночасье забытую жизнь? Как, должно быть, это ужасно – видеть бесстрастные свидетельства твоих собственных поступков, но оставаться в неведении касательно их первопричины: какие мысли, чувства, страхи или чаяния заставили тебя поступить так, а не иначе? Знать результат, не ведая о замысле! Этот прекрасный костюм, например, мог свидетельствовать о тщеславии и расточительстве хозяина. Но что, если он символизировал собой успех, заслуженный долгими годами тяжкого труда и бережливости? Вполне вероятно, что Монк работал по выходным, когда сослуживцы сидели дома или веселились в трактирах и мюзик-холлах.

Рэтбоун уже задавал ему вопросы. Голос адвоката звучал ровно, каждое слово – взвешенно. Он выставил очередность свидетелей таким образом, чтобы вся история раскрылась перед судом с начала до конца: Крым, смерть родителей Эстер и, наконец, само преступление. Деталь за деталью он вытягивал из Монка описание квартиры на Мекленбург-сквер, следы борьбы и смерти, его собственный медленный путь к страшной истине.

Эстер не видела лица адвоката, так как он повернулся к Монку и присяжным, но голос его завораживал; каждое слово – отчетливо, словно вырезанное на камне; каждая фраза внедрялась в память, раскрывая все глубже причины трагедии.

Монк отвечал с должным почтением к суду, и лишь раз или два Эстер подметила на его лице признаки недовольства. Рэтбоун не церемонился с Монком, как с другими свидетелями, подчас он вел себя с ним просто враждебно. Вопросы задавал резко, то и дело придирался по мелочам. Лишь взглянув на присяжных, Эстер поняла, зачем он это делает. Те жадно ловили каждое слово свидетеля. Даже когда какой-то женщине в толпе стало дурно и соседям пришлось приводить ее в чувство, общее внимание нарушено не было. Казалось, Рэтбоун чуть ли не клещами вытаскивает из Монка признание в доброжелательном отношении к подсудимому, хотя Эстер знала, что особых усилий здесь не требуется. Она прекрасно помнила, как выглядел Монк, когда следствие подходило к концу, помнила его гнев, гримасу жалости и бессилия что-либо изменить. Это был один из тех редких моментов, когда Монк безоговорочно нравился Эстер, а их чувства полностью совпадали.

Суд прервал заседание, и Эстер покинула зал вместе с толпой, давившей ее со всех сторон и относившей то вправо, то влево. Оказавшись на улице, зрители кинулись к сгрудившимся на мостовой экипажам; корреспонденты торопились в редакции, чтобы материал успел попасть в завтрашний утренний номер; уличные краснобаи уже исполняли усовершенствованные версии баллады о деле Грея, разнося новости по лондонским переулкам.

Ежась под резким вечерним ветром, Эстер стояла на ступенях, освещенных газовыми фонарями, и искала глазами Калландру, с которой ее разлучили в людской давке. В этот момент на крыльце появился Монк, и она почти решилась окликнуть его. Под впечатлением от услышанного в зале суда Эстер заново пережила целую бурю эмоций и давно уже не сердилась на инспектора.

Да, но вполне возможно, что сам Монк не распрощался со своей презрительной манерой. Она стояла, не в силах заговорить первой, но и уйти тоже не могла.

Заметив ее, Уильям, напротив, сомневаться не стал и подошел к Эстер, слегка сдвинув брови.

– Ну, мисс Лэттерли, вы по-прежнему полагаете, что ваш друг мистер Рэтбоун справится с этим делом?

Она взглянула в его глаза и увидела в них тревогу. Резкий ответ здесь был неуместен – и неважно, друг ей Рэтбоун или нет. С помощью напускной язвительности Монк просто пытался скрыть свой страх за судьбу Менарда Грея.

– Полагаю, что да, – тихо сказала она. – Я наблюдала за лицами присяжных, пока вы давали показания. Конечно, я не знаю, чем кончится дело, но пока все идет неплохо. Мне кажется, что вопиющая несправедливость случившегося и наша перед ней беспомощность ужасает их сейчас больше, чем само убийство. Если мистер Рэтбоун сумеет поддержать в них такое настроение до вынесения приговора, то исход может быть благоприятен. По меньшей мере… – Эстер запнулась, внезапно осознав, что независимо от мнения присяжных убийство есть убийство. Присяжные просто не имеют права вынести Менарду оправдательный приговор. И даже если они так поступят, то в дело вмешается судья.

Монк знал это с самого начала. В глазах его возникло печальное понимание.

– Будем надеяться, что он произвел впечатление и на его светлость, – сухо сказал он. – Жизнь в Колдбат-филдз куда хуже, чем веревка.

– Вы придете сюда завтра? – спросила она, сменив тему.

– Да… Но ближе к вечеру. Раньше приговор все равно вынесен не будет. А вы?

– Да… – Эстер вдруг представила, что ей скажет на это Поумрой. – Но я тоже задержусь, если вы действительно уверены, что приговора не следует ожидать в первой половине дня. Мне бы не хотелось отпрашиваться из лечебницы без серьезного повода.

– Полагаете, они воспримут ваше желание заслушать приговор как серьезный повод? – сухо спросил он.

Она состроила было гримаску, но получилась почти улыбка.

– Нет. Я просто изложу свою просьбу в несколько иных выражениях.

– Неужели эта лечебница – предел ваших мечтаний? – Монк спросил об этом прямо, не церемонясь, но доброжелательно и с пониманием.

– Нет… – На этот раз Эстер и не подумала огрызнуться. – Там тоже хватает глупости, бессмысленных страданий, всяких нелепостей, которые давно можно было бы искоренить, если бы начальство меньше думало о себе и больше о деле. – Заговорив о лечебнице, она оживилась. – Никто не может понять, как много значит уход за больными и каких людей нужно подбирать для этой работы. Платят всего шесть шиллингов в неделю. Многие сестры пьют. Но теперь больница хотя бы обеспечивает их едой, а это лучше, чем воровать пищу у больных, как они привыкли делать раньше. Можете себе представить, какие люди идут туда работать! Большинство из них не умеют ни читать, ни писать. – Эстер передернула плечами. – Спят прямо в коридорах, полотенец и тазов вечно не хватает, подчас даже нет мыла, чтобы руки вымыть!..

Монк усмехнулся, но в глазах его читалось сочувствие.

– А вы? – спросила она. – Так до сих пор и работаете под началом мистера Ранкорна?

В какой степени ему удалось восстановить память, Эстер спросить не решилась – Монк слишком болезненно относился к таким разговорам. Да и Ранкорна, честно говоря, упоминать не стоило.

– И с сержантом Ивэном? – Она невольно улыбнулась.

Монк, похоже, хотел добавить еще что-то, но тут на ступенях крыльца показался Оливер Рэтбоун, элегантный и довольный, уже без мантии и парика.

Монк прищурился, но от каких-либо замечаний воздержался.

– Думаете, есть надежда, мистер Рэтбоун? – жадно спросила Эстер.

– Надежда есть, мисс Лэттерли, – сдержанно отозвался адвокат. – Хотя пока весьма смутная.

– Не забывайте, что вам нужно убедить еще и судью, Рэтбоун, – ядовито сказал Монк, застегиваясь на все пуговицы. – А не только мисс Лэттерли, галерку или даже присяжных. Ваша работа перед ними может быть блестящей, но все это лишь оболочка, а не суть. – И до того, как Рэтбоун успел что-либо ответить, инспектор поклонился сразу и ему, и Эстер, повернулся на каблуках и зашагал вниз по темнеющей улице.

– Вот человек, которому не помешала бы толика обаяния, – кисло заметил Рэтбоун. – Впрочем, полагаю, что в его профессии это качество практически невостребованно. Я могу подвезти вас в своем экипаже, мисс Лэттерли.

– Думаю, что обаяние – весьма сомнительное качество, – произнесла Эстер, тщательно подбирая слова. – И дело Грея – ярчайший пример того, как можно употребить обаяние во вред.

– Охотно верю, что вы невысоко цените это качество, мисс Лэттерли, – сказал адвокат. Глаза его при этом смеялись.

– О… – Она хотела ответить такой же изящной колкостью, но ничего подобного просто не смогла придумать. Да и трудно сказать, кто именно был объектом тонкой насмешки Рэтбоуна: Эстер, Монк или он сам. Кроме того, было непонятно, содержала ли эта насмешка нечто обидное. – Да… – Эстер поискала нужные слова. – Да, я не доверяю людскому обаянию. По-моему, это просто пустой блеск, свет без тепла… Благодарю вас, я возвращаюсь вместе с леди Калландрой, но вы были весьма любезны, предложив воспользоваться вашим экипажем. Всего доброго, мистер Рэтбоун.

– Всего доброго, мисс Лэттерли. – Он поклонился, продолжая улыбаться.

Глава 3

Сэра Бэзила Мюидора и Монка разделял огромный, почти во всю комнату ковер. Сэр Бэзил был бледен, но лицо его не выражало растерянности – лишь изумление и недоверие.

– Прошу прощения? – холодно переспросил он.

– Никто не проникал в дом снаружи в ночь на понедельник, сэр, – повторил Монк. – За улицей наблюдали в течение всей ночи, причем с обоих концов…

– Кто наблюдал? – Мюидор приподнял черные брови, отчего его взгляд стал еще более жестким.

Монк едва не вспылил. Недоверие Мюидора болезненно укололо его, поскольку таило в себе сомнение в компетентности полицейского. Он подавил раздражение и продолжал по возможности ровным голосом:

– Дежурный констебль, хозяин дома, не спавший всю ночь, так как у него заболела жена; прибывший по вызову доктор. – Китайца Пэдди Монк умышленно не упомянул – вряд ли сэр Бэзил отнесся бы с доверием к такому наблюдателю. – А также все ливрейные лакеи и кучера, ожидавшие своих хозяев на углу Чандос-стрит, где был званый вечер.

– Тогда, очевидно, преступник проник в дом через конюшни, – раздраженно сказал Бэзил.

– Конюхи и грумы спят в помещениях над стойлами, сэр, – заметил Монк. – Всякий, кто попробовал бы вскарабкаться на крышу, вряд ли смог бы пройти бесшумно и не встревожить хотя бы лошадей. Влезть на крышу дома и спуститься по стене со стороны фасада практически невозможно, если только это не был скалолаз с веревками и специальным снаряжением…

– Ваша ирония неуместна, – оборвал его сэр Бэзил. – Я понял вашу мысль. Тогда, стало быть, он проник со стороны фасада, дождавшись, когда ваш патрульный констебль пройдет мимо. Другого ответа я не вижу. Не мог же он, в самом деле, прятаться в доме в течение всего вечера! И утром он не мог покинуть дом незамеченным, потому что уже проснулись слуги.

Монку пришлось рассказать ему и о Китайце Пэдди.

– Прошу прощения, но вы ошибаетесь. За углом Харли-стрит всю ночь прятался взломщик, надеясь, что ему подвернется шанс. Шанс ему так и не подвернулся, поскольку на улице было людно и она хорошо просматривалась в обе стороны. Но с одиннадцати до четырех, то есть как раз в интересующий нас промежуток времени, он наблюдал за улицей. Прошу прощения.

Сэр Бэзил даже отшатнулся от стола, за которым стоял; глаза его потемнели, рот гневно скривился.

– Тогда почему, во имя всего святого, вы до сих пор его не арестовали? Это же наверняка он и есть! По его собственному признанию, он – взломщик. Каких еще доказательств вы хотите? – Сэр Бэзил воззрился на Монка. – Он влез в окно, бедняжка Октавия услышала его и проснулась – и он убил ее. Что с вами, почему вы стоите здесь, словно истукан?!

Монк почувствовал, как мышцы его напряглись от бешенства, тем более страшного, что он был сейчас совершенно беспомощен. От этого дела зависело его будущее, а нагрубив сэру Бэзилу, он бы одним махом все погубил. Его бы просто выставили из этого дома. К великой радости Ранкорна! Изгнание Монка означало бы конец его карьеры во всех смыслах.

– Потому что его показания правдивы, – твердым и ровным голосом объяснил он. – Их подтверждает и мистер Бентли, и вызванный им доктор, и горничная, вообще ничего не знавшая об этом деле и не имеющая понятия, что означают ее показания. – Монк старался не смотреть в глаза сэру Бэзилу, боясь, что, увидев в них гнев, он все-таки не выдержит и вспылит. – Взломщик не проходил дальше по улице, – продолжал он. – Этот человек никого не грабил, потому что у него просто не было такой возможности, и он способен это доказать. Я и сам хотел бы, чтобы все оказалось так просто. Поверьте, сэр, все мы были бы счастливы, завершись это дело столь быстро.

Сэр Бэзил подался к нему, склонясь над столом.

– Но если никто не вламывался в дом и не мог пробраться сюда тайком, то ситуация становится совершенно невозможной. Или вы предполагаете… – Он запнулся, кровь отхлынула от его щек, и на лице сэра Бэзила отразилось уже не раздражение, а самый настоящий ужас. Он выпрямился. – Вы предполагаете?.. – очень тихо спросил он.

– Но это… – Бэзил умолк. Несколько секунд в комнате стояла полная тишина; видно было, что хозяин в смятении, что он лихорадочно подыскивает возражения и не может найти. Наконец Мюидор сдался. – Понимаю… – проговорил он. – Не могу себе представить, как такое могло случиться, но, похоже, мы поставлены перед фактом. Предположение ваше противоречит здравому смыслу, и я надеюсь, что где-то вы совершили ошибку или вам солгал кто-то из свидетелей. Но пока это не обнаружилось, я вынужден полностью доверять вашему мнению. – Он слегка нахмурился. – И каков же ход ваших дальнейших рассуждений? Не предполагаете же вы, что между моими домочадцами произошла яростная ссора и кто-то из них решил дело таким не совсем принятым в свете способом? – Он оглядел Монка не то с неприязнью, не то с горьким юмором. – Что же до слуг, то мы не поддерживаем с ними близких отношений, а тем более таких, что могли бы послужить причиной трагедии. – Он засунул руки в карманы. – Все это просто нелепо, но я не хочу чинить вам препятствий.

– Я согласен, что предположение о ссоре домочадцев звучит весьма неправдоподобно. – Монк тщательно подбирал слова, стараясь сохранить достоинство и в то же время дать понять сэру Бэзилу, что он готов к обсуждению. – Особенно если учесть, что дело происходило среди ночи, когда все в доме спали. Но, вполне возможно, миссис Хэслетт – вероятно, нечаянно – узнала чью-либо тайну, настолько важную, что…

Это была не единственная версия, однако Монку не хотелось бросать тень на имя покойной. Он видел, как выражение тревоги исчезает с лица сэра Бэзила, а в глазах появляется надежда. Вот плечи его расслабились, он перевел дыхание и почти успокоился.

– Бедная Октавия. – Сэр Бэзил уставился на висящий на стене пейзаж. – Да, такое вполне вероятно. Я прошу прощения, что погорячился в разговоре с вами. Вы должны провести самое тщательное расследование. С чего вы думаете начать?

Уильям с невольным уважением отметил способность этого человека признать свою неправоту. Он, честно говоря, на такое и не рассчитывал, да и сам не всегда находил в себе силы сказать, что был не прав. Монк явно недооценил сэра Бэзила.

– Мне бы хотелось поговорить с вашими домочадцами, сэр. Они могли заметить что-либо подозрительное, да и вполне возможно, что у миссис Хэслетт с кем-нибудь из них накануне смерти был откровенный разговор.

– С домочадцами? – Губы хозяина дома поджались, но было ли это проявлением страха или просто плохого настроения, Монк сказать не мог. – Очень хорошо. – Бэзил протянул руку к шнурку звонка. Явившемуся дворецкому он приказал найти и пригласить Киприана Мюидора.

Киприан прикрыл за собой дверь и посмотрел на отца. Когда они стояли рядом, их сходство поражало еще сильнее. Почти идентичная форма головы, широкий нервный рот, оба темноволосые, черноглазые. Однако следует заметить, что выражение лиц у отца и сына было совершенно разным. Сэр Бэзил – властный, вспыльчивый, трудно понять, когда он говорит всерьез, а когда позволяет себе пошутить. Киприан же – далеко не столь яркая личность, он словно бы не уверен в своих силах и боится ударить в грязь лицом. То ли у него просто более мягкий характер, то ли он слишком хорошо понимает свою уязвимость и зависимость от отца.

– Полиция утверждает, что никто не мог проникнуть в дом той ночью, – без предисловий, просто и ясно сообщил сэр Бэзил. Он даже не взглянул при этом на сына; его явно не интересовало, какое впечатление на Киприана произведет эта новость. Не стал он повторять при сыне и все доводы Монка. – Это означает, что Октавию убил кто-то из обитателей нашего дома. Разумеется, не домочадцы. Скорее всего, кто-нибудь из слуг. Инспектор Монк желает поговорить с каждым из нас и выяснить, не заметил ли кто чего-нибудь подозрительного… Если мы вообще замечаем что-нибудь вокруг себя!

Киприан уставился на отца, затем взгляд его метнулся к Монку, словно тот был неким чудовищем из заморских стран.

– Прошу прощения, сэр. – Уильям счел нужным извиниться сразу и за себя, и за сэра Бэзила. – Мне крайне неудобно задавать столь бесцеремонный вопрос, но, будьте добры, расскажите, что вы делали в понедельник и что вы можете вспомнить о поведении миссис Хэслетт в тот вечер. О чем она говорила, особенно наедине с вами, не делилась ли какими-то страхами или опасениями? Наконец, не намекала ли она, что узнала недавно нечто очень важное?

Киприан нахмурился, лицо его стало сосредоточенным. Он повернулся к отцу спиной.

– Вы полагаете, Октавию убили за то, что она узнала чей-то секрет… – Он пожал плечами. – Но что именно? Какие у наших слуг могут быть секреты, настолько страшные… – Он запнулся. По глазам его было видно, что сам он уже ответил на свой вопрос, но предпочел об этом умолчать. – Тави мне ничего не говорила. Правда, меня почти весь день не было дома. Утром я писал письма, затем около одиннадцати отправился к себе в клуб на Пикадилли – завтракать, послеполуденные часы провел с лордом Эйнсли, беседуя в основном о разведении племенного скота. Он держит стадо, а я собираюсь купить у него несколько голов. У нас большое имение в Хартфордшире.

У Монка возникло ощущение, что Киприан лжет: не насчет самой встречи, а относительно темы разговора.

– Проклятые политиканы-оуэнисты! – перебил сэр Бэзил, дав на секунду волю своему темпераменту. – Хотят всех нас загнать в коммуны, точно бессловесных тварей!

– Вовсе нет! – возразил Киприан. – Оуэн полагает, что…

– К обеду ты вернулся домой, – вновь прервал его сэр Бэзил, не давая возможности вступить в спор. – Ты виделся с Октавией?

– Только за столом, – сказал Киприан, стараясь сохранять спокойствие. – И, если ты помнишь, Тави почти ничего не говорила – ни мне, ни кому-либо другому.

Сэр Бэзил отвернулся от камина и взглянул на Монка.

– Моя дочь не отличалась крепким здоровьем. Думаю, в тот раз она неважно себя чувствовала. Была молчалива и как будто чем-то подавлена. – Он снова засунул руки в карманы. – Тогда я решил, что ее мучают головные боли, но, учитывая ваше недавнее предположение… Вполне возможно, что она действительно была погружена в мысли о раскрытой ею ужасной тайне. Хотя едва ли она, бедняжка, могла представить, какой опасности при этом подвергается.

– Дай бог, что она успела кому-нибудь все рассказать! – с неожиданной страстью сказал Киприан. Голос и искаженные черты лица в полной мере выразили всю скорбь и боль, скопившиеся внутри него.

Прежде чем старший Мюидор успел ответить, кто-то постучал в дверь.

– Войдите, – раздраженно бросил он, резко вскидывая голову.

Монк не сразу сообразил, кто эта вошедшая в комнату женщина, но затем, заметив, как переменился в лице Киприан, вспомнил, что уже видел ее в прошлый раз в гостиной. Ромола Мюидор, похоже, уже оправилась от постигшего семью удара: прекрасная кожа, цветущее лицо с правильными чертами, большие глаза, густые волосы… Единственное, что не позволяло назвать ее красавицей, – это недовольно сложенные губы. Возникало чувство, что Ромола постоянно пребывает в дурном настроении. Она удивленно воззрилась на Монка, словно видела его впервые.

– Инспектор Монк, – пояснил Киприан. И даже после этого лицо ее так и не прояснилось. – Из полиции.

Он взглянул на Уильяма и, судя по мелькнувшему в его глазах огоньку, мудро решил предоставить инспектору вести разговор самому.

– Кто бы ни убил Октавию, он проживает в нашем доме. Иными словами, кто-то из слуг. – Голос его звучал мягко, но при этом Бэзил не сводил глаз с лица Ромолы. – В это трудно поверить, но, видимо, имелся некий секрет, причем настолько ужасный, что легче было совершить убийство, нежели допустить, чтобы тайное стало явным. Либо Октавия в самом деле что-то узнала, либо убийца просто вообразил себе, что она знает.

Ромола резко села, не отрывая взгляда от сэра Бэзила. Краска сбежала с ее щек, руки метнулись ко рту. На мужа она даже ни разу не взглянула.

Киприан перевел глаза на отца. Тот глядел на него, как показалось Монку, с неприязнью. Хотел бы он вспомнить своего собственного отца, но, увы, всплывали лишь смутные образы: запах соли и крепкого табака, прикосновения бороды и кожа – менее грубая, чем этого можно было ожидать. А сам облик – лицо, голос, слова, – все кануло бесследно. Монк ничего теперь не знал об отце, разве что по отрывочным рассказам сестры.

Ромола наконец нарушила молчание, и голос ее был исполнен страха.

– Здесь, в доме? – Она смотрела на Монка, хотя обращалась к Киприану. – Кто-то из слуг?

– Кажется, это единственное разумное предположение, – пожал плечами Киприан. – Вспомни, не говорила ли Тави с тобой о слугах?

– Нет, – почти не раздумывая ответила Ромола. – Это ужасно. Мне даже думать об этом страшно.

Тень пробежала по лицу Киприана. Казалось, он собирается еще что-то сказать, но опасается сделать это в присутствии отца.

– Говорила ли с тобой Октавия наедине в тот день? – спросил в свою очередь сэр Бэзил, не меняя тона.

– Нет, – быстро ответила она. – Я все утро принимала гувернанток. Ни одна из них мне не приглянулась. Просто не знаю, что теперь делать.

– Поискать еще! – резко ответил Бэзил. – Если ты назначишь достойное жалованье, найдется и достойная гувернантка.

Ромола бросила на него взгляд, исполненный скрытого недовольства.

– Я находилась дома весь день. – Она сцепила руки и повернулась к Монку спиной. – Днем принимала гостей, но Тави с нами не было. Я понятия не имею, где она могла быть; она даже не сказала, когда вернется. А вернувшись, прошла мимо меня в холле с таким видом, будто вообще меня не заметила.

– Она была чем-то расстроена? – мгновенно ввернул вопрос Киприан. – Или, может, напугана?

– Да, – сказала Ромола после минутного размышления. – Да, пожалуй, так. Я тогда решила, что у нее просто был неудачный день – возможно, повздорила с друзьями, но не более того.

– Что она сама сказала? – настаивал Киприан.

– Ничего. Я же говорю тебе, она прошла мимо, будто меня там вообще не было. А за обедом, если помнишь, Тави была особенно молчалива; мы еще предположили, что она не совсем хорошо себя чувствует.

Все посмотрели на Монка, ожидая, как он истолкует все эти факты.

– Может быть, она поделилась секретом с сестрой? – предположил он.

– Вряд ли, – коротко бросил Бэзил. – Но Минта весьма наблюдательна. – Он повернулся к Ромоле: – Спасибо, милая. Ты можешь вернуться к своим делам. И не забудь, что я тебе посоветовал. Не будешь ли ты столь добра попросить Араминту зайти сюда?

– Да, папа, – покорно ответила она и вышла, не взглянув ни на Монка, ни на Киприана.

Араминта Келлард – в отличие от своей невестки – была не из тех женщин, которых Монк мог легко забыть. Все в ней – от огненно-золотистых волос до странно асимметричных черт лица и тонкой стройной фигуры – приковывало внимание. Войдя в комнату, она первым делом взглянула на сэра Бэзила; как бы не заметив Киприана, с настороженным интересом оглядела Монка и снова повернулась к отцу:

– Не говорила ли тебе Тави о том, что она недавно узнала нечто шокирующее или огорчительное? – без предисловий задал вопрос сэр Бэзил. – Скажем, за день до смерти.

Араминта присела и несколько секунд размышляла.

– Нет, – сказала она наконец. Ее спокойные янтарно-карие глаза остановились на Монке. – Ничего из ряда вон выходящего. Но она явно была чем-то сильно озабочена, чем-то, что она узнала именно в тот день. Очень жаль, но у меня даже нет догадок, что это было. Вы полагаете, поэтому ее и убили?

Монк рассматривал Араминту с гораздо большим интересом, чем кого-либо еще в этом доме. Она вела себя сдержанно и даже спокойно, тонкие руки неподвижно лежали на коленях, но бестрепетный, проницательный и умный взгляд обладал почти гипнотическим воздействием. Монк не рискнул бы предположить, какие тайные раны и слабости скрываются в ее душе. Он даже не мог представить, каким образом можно вызвать ее на откровенность, окажись перед ним такая задача.

– Вполне вероятно, миссис Келлард, – ответил он. – Но если вам придет в голову какой-либо другой мотив, почему кто-то мог желать ей зла или бояться ее, то, прошу вас, дайте мне знать. Пока же нам известно только то, что никто не мог проникнуть в дом извне.

– Из чего вы сделали вывод, что этот кто-то был здесь с самого начала? – сказала она очень тихо. – Кто-то из обитателей этого дома?

– Что за женщина была ваша сестра, миссис Келлард? Отличалась ли она наблюдательностью, интересовалась ли чужими проблемами?

Араминта улыбнулась, но как-то странно – половиной лица.

– Она была не более наблюдательна, чем большинство женщин, мистер Монк. Скорее даже менее. Если она и обнаружила нечто особенное, то по чистой случайности, а вовсе не потому, что искала. Она принадлежала к типу женщин, чья жизнь зависит от случая. Ими движут чувства, и они следуют им, не думая о будущем. Такие идут навстречу несчастью, не замечая его, а когда заметят – тогда уже поздно.

Монк покосился на Бэзила и отметил, что тот пристально смотрит на Араминту. Лицо его было сосредоточенным и только. Ни горя, ни удивления на этом лице Монк не увидел.

Зато Киприан, в отличие от отца, словно заново осознал утрату. На лице его застыла та боль, которую нельзя выразить словами.

– Благодарю вас, миссис Келлард, – медленно произнес Монк. – Если вы сочтете нужным сообщить мне что-либо еще, я буду вам очень обязан. Как вы провели понедельник?

– Утро – дома, – ответила она. – Потом я была в гостях, а обедала опять-таки дома вместе со всеми. Я говорила с Октавией вечером несколько раз, но ни о чем важном речи не заходило. Обычные женские разговоры…

Она встала, слегка наклонила голову и вышла, не оборачиваясь.

– Желаете поговорить с мистером Келлардом? – осведомился сэр Бэзил, приподнимая брови и невольно выказывая таким образом некое презрение к названной персоне.

Нотка сомнения, прозвучавшая в голосе Бэзила, заставила Монка немедленно принять это предложение.

Лицо у Бэзила вытянулось, но спорить он не стал. Вызвал Филлипса и распорядился пригласить Майлза Келларда.

– Октавия никогда бы не поделилась своим открытием с Майлзом, – сказал Киприан Монку.

Лицо Бэзила неодобрительно дернулось, когда он услышал вопрос, затрагивающий чисто семейные отношения. Поэтому он ответил на него сам, опередив Киприана:

– Потому что они недолюбливали друг друга, – коротко бросил Мюидор-старший. – Разумеется, они держались в рамках приличия. – Его темные глаза быстро смерили Монка, как бы напоминая, что люди их круга, в отличие от черни, никогда не пререкаются между собой. – Складывается впечатление, что бедная девочка никому ничего не успела сказать о своем открытии, и мы никогда не узнаем, кто это был.

– И убийца уйдет безнаказанным? – возмутился Киприан. – Это чудовищно!

– Конечно же, нет! – Глаза сэра Бэзила засверкали, а морщины, казалось, врезались в лицо еще глубже. – Неужели ты вообразил, что я собираюсь жить под одной крышей с убийцей моей дочери? Что с тобой? Боже милостивый, плохо же ты меня знаешь!

Киприан выглядел так, словно ему только что влепили пощечину, и Монк внезапно пришел в замешательство. Менее всего он хотел бы присутствовать при подобных семейных сценах, вдобавок не имеющих никакого отношения к смерти Октавии Хэслетт. Неприязнь между отцом и сыном явно была порождена не нынешней трагедией, но долгими годами совместной жизни.

– И если мистер Монк, – сэр Бэзил кивнул в сторону полицейского, – не сможет найти его (кем бы этот убийца ни оказался!), я потребую от комиссара прислать другого сыщика. – Он в беспокойстве прошелся от камина к центру комнаты и обратно. – Где этот Майлз? Сегодня утром, по крайней мере, он мог бы пошевелиться, когда я зову его!

В этот миг дверь без стука отворилась, и вошел Майлз Келлард. Высокий и стройный, во всем прочем он являл собой полную противоположность обоим Мюидорам. Волнистые каштановые волосы зачесаны со лба, длинное узкое лицо, аристократический нос и чувственный капризный рот. Такое лицо могло принадлежать и мечтателю, и распутнику.

Из вежливости Монк помедлил секунду, и прежде чем он успел что-либо сказать, в дело вмешался сэр Бэзил. Не объясняя ни причин, ни цели этого внезапного допроса, он лично попытался выяснить все, что интересовало Монка.

Однако Майлз в самом деле не мог сообщить им ничего полезного. Поднялся он в то утро поздно и уехал завтракать (куда – он так и не сказал), а день провел в коммерческом банке, директором которого являлся. Ужинал дома, но с Октавией, по сути, не виделся, разве что за столом, в обществе прочих домочадцев. Ничего особенного в ее поведении он не заметил.

Когда Майлз ушел, Монк поинтересовался, с кем еще из домашних, кроме леди Мюидор, ему стоило бы побеседовать.

– С тетушкой Фенеллой и дядюшкой Септимусом, – ответил Киприан, на этот раз успев опередить отца. – Мы будем вам весьма обязаны, если вы поговорите с мамой по возможности коротко. Или, еще лучше, мы сделаем это сами, а потом передадим вам ее ответы – если, конечно, в них будет хоть что-нибудь существенное.

Сэр Бэзил холодно взглянул на сына, то ли недовольный его предложением, то ли досадуя, что Киприан перехватил инициативу. Наиболее вероятным Монку казалось последнее. Он с легкостью пошел на уступку, решив переговорить с леди Мюидор позднее, когда следствие будет располагать вопросами не только общего характера.

– Конечно, – сказал инспектор. – Но, может быть, тогда стоит побеседовать с дядюшкой и тетушкой? Ведь подчас именно тетушкам доверяют свои сокровенные мысли.

Сэр Бэзил презрительно фыркнул и отвернулся к окну.

– Только не тетушке Фенелле. – Киприан облокотился на спинку одного из обитых кожей стульев. – Хотя она весьма наблюдательна – и любопытна. Она вполне могла углядеть что-нибудь такое, чего все остальные просто не заметили. Главное, чтобы она это вспомнила…

– У нее плохая память? – полюбопытствовал Монк.

– Когда как, – ответил Киприан с кривой ухмылкой.

Он дернул шнурок звонка, но, когда явился дворецкий, говорил с ним Бэзил. Именно он распорядился сначала пригласить миссис Сандеман, а уж затем мистера Терска.

Фенелла Сандеман имела причудливое сходство с Бэзилом. Те же темные глаза и короткий прямой нос, тот же нервный широкий рот, но голова поменьше, и более мягкие черты лица. В юности ей, вероятно, был присущ некий экзотический шарм, который легко спутать с красотой, но ныне облик ее поражал лишь своей необычностью. Монк даже не поинтересовался степенью их родства – слишком уж велико было сходство. Она была примерно того же возраста, что и Бэзил – лет, наверное, под шестьдесят, – но боролась с наступающей старостью всеми имеющимися в ее распоряжении средствами. Монк не настолько разбирался в женщинах, чтобы разом распознать эти ухищрения, и лишь мысленно отметил их наличие. Если он когда-то и был знатоком по части уловок слабого пола, то утратил эти навыки наряду с другими ценными сведениями. Однако даже он заметил, насколько все в облике Фенеллы искусственно: румянец – фальшивый, линия бровей – слишком уж отчетливая, волосы – чересчур густые и темные.

Она оглядела Монка с нескрываемым интересом, но предложение Бэзила присесть отвергла.

– Как поживаете? – осведомилась она хрипловатым жеманным голосом, чуть заметно шепелявя.

– Фенелла, это полицейский, а не гость, – одернул ее сэр Бэзил. – Он расследует обстоятельства смерти Октавии. Похоже, она была убита кем-то из проживающих в доме, предположительно, одним из слуг.

– Из слуг? – Черные нарисованные брови Фенеллы взлетели. – Боже мой, как это ужасно!

Ужаса, однако, Монк в ее голосе не услышал. Если бы не абсурдность такого предположения, он бы мог поклясться, что новость ее возбуждает.

Кажется, у сэра Бэзила тоже сложилось такое впечатление.

– Следи за собой, – бросил он. – Тебя пригласили сюда по серьезному делу. Полиция предполагает, что Октавия открыла – по всей видимости, нечаянно – какой-то секрет, из-за чего ее и убили. Инспектор Монк хотел бы знать, не говорила ли она с тобой на эту тему. Да или нет?

– О боже! – Фенелла даже не взглянула на брата, ее глаза так и сверлили Монка. Будь она лет на двадцать моложе и не принадлежи к высшему свету, Монк бы решил, что она пытается с ним кокетничать. – Я должна подумать, – мягко сказала Фенелла. – Сейчас я просто не могу припомнить все, что она мне говорила за последние несколько дней. Бедное дитя! В ее жизни было так много трагедий. Потерять на войне мужа чуть ли не сразу после свадьбы… Как это ужасно – принять смерть из-за какого-то несчастного секрета! – Она вздрогнула и поежилась. – Что бы это могло быть? – Фенелла театрально распахнула глаза. – Внебрачный ребенок, вы полагаете? Да… нет! Из-за этого служанка могла потерять место… Но разве речь идет о женщине? – Она на шаг приблизилась к Монку. – Как бы то ни было, ни одна из наших служанок не нагуляла ребенка – мы тотчас узнали бы… – Она издала странный горловой звук, похожий на смешок. – В самом деле, как такое можно держать в секрете?.. Преступная связь – вот что это было! Роковая страсть, о которой никто не должен был знать. А Тави случайно прознала! Из-за этого ее, бедняжку, и убили. Чем мы можем помочь вам, инспектор?

– Пожалуйста, будьте осмотрительны, миссис Сандеман, – хмуро ответил Монк. Он не знал, можно ли всерьез относиться к ее словам, но чувствовал себя обязанным предупредить Фенеллу об опасности. – Вы ведь тоже можете открыть этот секрет или заставить преступника поверить, что подобрались к нему слишком близко. На вашем месте я бы поостерегся громогласно заявлять о своих наблюдениях.

Фенелла попятилась, ахнула и раскрыла глаза еще шире. И, хотя время было раннее, Монку пришла в голову мысль: а трезва ли миссис Сандеман?

Надо полагать, та же самая мысль посетила и сэра Бэзила. Он довольно бесцеремонно взял сестрицу за руку и повел к двери.

– Подумай об этом, Фенелла, и, если вспомнишь что-нибудь, скажи мне, а я передам мистеру Монку. Теперь пойди позавтракай или садись писать письма.

Оживление Фенеллы тут же бесследно исчезло, она с неприязнью взглянула на брата. Впрочем, миссис Сандеман быстро взяла себя в руки и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Бэзил посмотрел на инспектора, пытаясь понять, как тот ко всему этому относится, но лицо Монка было непроницаемо вежливым.

В последнем из приглашенных тоже легко угадывался член семьи. Черты лица и голубые глаза напоминали леди Мюидор; волосы у него, правда, были совершенно седые, но веснушки позволяли предположить, что в молодости он являлся обладателем золотисто-каштановой шевелюры. Он выглядел намного старше сестры, и жизнь у него, похоже, была не из легких. Вошедший заметно сутулился, словно на его плечах лежал груз многочисленных горьких утрат.

– Септимус Терск, – представился он четко, почти рапортуя. В прошлом дядюшка Септимус, очевидно, был офицером. – Чем могу служить, сэр?

При этом он не взглянул ни на сэра Бэзила, предоставившего ему стол и кров, ни на ретировавшегося к окну Киприана.

– Вы были дома в понедельник, за день до смерти миссис Хэслетт, сэр? – вежливо спросил Монк.

– Меня не было дома с утра и до обеда. – Старик чуть ли не вытянулся по стойке «смирно». – После полудня я находился дома, но практически не выходил из своей комнаты. Ужинал тоже не здесь. – В глазах его зажглось любопытство. – Почему это вас интересует, сэр? Если бы я увидел или услышал грабителя, то сообщил бы об этом сам.

– Миссис Хэслетт была убита кем-то из домашних, дядя Септимус, – объяснил Киприан. – Мы полагали, что Тави могла сказать вам что-нибудь, что прояснило бы мотив преступления. Мы всех расспрашиваем об этом.

– Могла что-нибудь сказать? – Септимус моргнул.

– Боже мой, тебе же задали простейший вопрос! Не понял ли ты со слов или случайных намеков Октавии, что она открыла чей-то весьма неприятный секрет, который мог бы таить угрозу для ее жизни? Я понимаю, что все это маловероятно, но приходится спрашивать!

– Так точно! – без промедления отчеканил Септимус, и на его бледных щеках вспыхнули красные пятна. – Ближе к вечеру, вернувшись домой, она сказала мне, что ей открылась вся правда и что правда эта ужасна. Она добавила еще, что для полной уверенности должна убедиться всего в одной вещи. Я спросил ее, в какой, но она уклонилась от ответа.

Сэр Бэзил был ошеломлен, а Киприан словно прирос к полу.

– А где она была, мистер Терск? – негромко спросил Монк. – Вы упомянули, что она откуда-то вернулась.

– Понятия не имею, – ответил Септимус. Раздражение его прошло, в глазах застыла скорбь. – Она ничего мне об этом не сказала. Обещала только, что со временем я сам все пойму, причем лучше, чем кто-либо другой. Вот и всё.

– Надо обратиться к кучеру, – немедленно предложил Киприан. – Он должен вспомнить, куда ее возил.

– Она не воспользовалась нашим экипажам, – начал Септимус и тут же осекся под взглядом сэра Бэзила. – Я имел в виду, вашим экипажем, – многозначительно поправился он. – Полагаю, что она либо наняла кеб, либо шла пешком всю дорогу.

Киприан выругался себе под нос. Бэзил выглядел растерянным, хотя и стоял, по-прежнему глядя через плечо в окно. Не поворачиваясь к Монку, он сказал:

– Такое впечатление, инспектор, что бедная девочка в самом деле узнала нечто в тот день. И ваша задача – установить, что именно. Если и это невозможно, отыщите другой путь, но найдите того, кто убил ее. Мотива убийства мы, возможно, так никогда и не узнаем, да это и не существенно. – Он умолк на несколько секунд, погруженный в свои мысли. Все ждали.

– Если вам понадобится еще какая-то наша помощь, мы, разумеется, в вашем распоряжении, – продолжил сэр Бэзил. – Но теперь уже перевалило за полдень, и я думаю, в настоящее время продолжать не имеет смысла. Вы или ваши подчиненные при необходимости вольны свободно задавать вопросы слугам, не требуя на то нашего позволения. На этот счет я отдам Филлипсу особое распоряжение. Благодарю вас за тактичность и надеюсь, что вы будете продолжать в том же духе. О том, как продвигается следствие, сообщайте мне, а в мое отсутствие – сыну. Я бы предпочел, чтобы вы не беспокоили леди Мюидор.

– Да, сэр Бэзил. – Монк повернулся к Киприану: – Спасибо за помощь, мистер Мюидор.

На этот раз инспектора провожал не дворецкий, а молодой лакей весьма эффектной наружности и с дерзким взглядом. Впечатление немного портил лишь маленький, поджатый рот.

Леди Мюидор ожидала в холле, и миновать ее, ограничившись вежливым поклоном, Монку не удалось. Движением руки она отослала лакея, и Уильяму волей-неволей пришлось остановиться и вступить с ней в разговор.

Трудно сказать, была ли ее бледность естественной – слишком уж хорошо гармонировала она с роскошными каштановыми волосами. Однако широко раскрытые глаза и некоторая нервозность в движениях выдавали сильное волнение.

– Доброе утро, мистер Монк. Моя золовка сказала мне, будто вы пришли к выводу, что никто тогда в дом не проникал. Это правда?

Солгав, он вряд ли уберег бы ее нервы. Так или иначе она все равно узнает, ложь выплывет наружу, а леди Мюидор заречется на будущее не доверять Монку. И тогда возникнет еще одна помеха – вдобавок к уже имеющимся.

Она стояла неподвижно. У Уильяма даже возникло впечатление, что она перестала дышать.

– То есть Тави убил кто-то из нас, – сказала леди Мюидор.

Инспектора поразило, каким бестрепетным голосом были произнесены эти страшные слова. Единственная из всей семьи она даже не пыталась притвориться, будто думает, что убийца – кто-то из слуг. Монк невольно восхитился мужеством этой женщины.

– Вы виделись в тот день с миссис Хэслетт, когда она вернулась домой, мэм? – как можно мягче спросил он.

– Кажется, она узнала нечто такое, что сильно потрясло ее, и, по мнению мистера Терска, собиралась выяснить все до конца. Она не говорила с вами об этом?

– Нет. – Глаза леди Мюидор были так широко раскрыты, будто она не мигая рассматривала что-то перед самым носом. – Нет. Тави была очень тиха за столом и ни словом не обмолвилась, если не считать нескольких раздраженных фраз в адрес… – Она нахмурилась. – Киприана и отца. Но я тогда подумала, что у нее просто очередной приступ мигрени. Люди часто раздражают друг друга, особенно если день за днем живут под одной крышей. Перед сном Тави заглянула пожелать мне доброй ночи. Я заметила, что у нее порвался пеньюар, и предложила зашить его. Она никогда не умела как следует обращаться с иглой… – Голос леди Мюидор прервался на миг. Потеря была слишком острой, слишком недавней. Ее ребенок ушел из жизни, и она еще не осознала утрату полностью.

Монк ненавидел себя за то, что не может прервать этот тяжкий разговор, но иного выхода не было.

– Что она вам сказала, мэм? Одно-единственное слово может все прояснить…

– Ничего. Просто пожелала спокойной ночи, – тихо ответила леди Мюидор. – Она была очень ласковой, я помню это, очень ласковой, и поцеловала меня. Как будто знала, что больше мы уже с ней не увидимся…

Леди Мюидор с силой прижала ладони к лицу. Однако Монк по-своему истолковал этот жест: он не мог отделаться от ощущения, что на его глазах скорбь по дочери отступает на второй план. А на первый вырывается горькое понимание, что убийцей является кто-то из ее близких.

К таким прямодушным женщинам Монк всегда испытывал глубочайшее почтение. Его угнетало чувство, что он не имеет права на слова утешения, поскольку стоит по сравнению с ней на самых нижних ступенях общественной лестницы. Уильям мог только произнести обычную дежурную фразу.

– Примите мои глубочайшие соболезнования, мэм, – неловко проговорил он. – Если бы не мои обязанности… – Монк не закончил, но леди Мюидор прекрасно его поняла.

Она отняла руки от лица и еле слышно сказала:

– Всего доброго, мистер Монк. Персиваль, будь любезен, проводи мистера Монка.

Вновь появившийся лакей повел Монка, но не к черному ходу, чем весьма удивил инспектора, а к парадным дверям, и затем – по ступеням на мостовую Куин-Энн-стрит. Оказавшись на улице, Монк ощутил знакомое смешанное чувство жалости, возбуждения и растущего недоумения. Должно быть, в прежней, забытой жизни ему не однажды приходилось испытывать это чувство. И оно возникало, наверное, сотни раз, когда он начинал распутывать очередное преступление, узнавал все глубже людей, вникал в их жизни, в их трагедии.

Многие ли из них затронули его душу, изменили что-то в нем самом? Кого из них он любил или жалел? Кого ненавидел?

Однако, поскольку Монку оказали высокую честь, проводив через парадный подъезд, он теперь должен был вернуться к дверям черного хода и найти Ивэна, которого послал поговорить со слугами и хотя бы попытаться поискать нож. Если убийца остался в доме, а не скрылся во мраке ночи, то, стало быть, и оружие его никуда не делось. Впрочем, он мог сразу же избавиться от него – просто вытереть и положить на место. На кухне такого большого дома обычно множество ножей – и некоторые используют для разделки мяса. Выходит, даже кровь на рукоятке ничего не докажет.

От невеселых мыслей его отвлек Ивэн, поднимавшийся по ступенькам. Возможно, сержанту сообщили об уходе инспектора, и он тут же направился к парадному подъезду. Монк смотрел, как он, запрокинув голову, легко взбегает на крыльцо.

– Мы с констеблем Лоули обшарили весь дом, особенно комнаты слуг, но пропавших драгоценностей не нашли. Как, собственно, и следовало ожидать.

Монк кивнул. Версия об ограблении была давно отвергнута. Драгоценности наверняка спустили в канализацию, а серебряная ваза, скорее всего, потерялась задолго до убийства.

– На кухне их полно, – сказал Ивэн, спускаясь с крыльца вслед за Монком. – Выглядят довольно зловеще. Кухарка говорит, что все ножи на месте и ничего не пропало. Если воспользовались одним из них, то его тут же вернули на кухню. Вы думаете, что виновен кто-то из слуг? Почему? – Он недоверчиво поморщился. – Ревнивая горничная? Не поделили любвеобильного лакея?

– Гораздо вероятнее другое. Она что-нибудь узнала.

И он рассказал Ивэну обо всем, что сумел сегодня выяснить.

В Олд-Бейли Монк прибыл в полчетвертого и потратил еще полчаса на то, чтобы с помощью лести и угроз проникнуть в зал, где шел к завершению процесс над Менардом Греем. Рэтбоун как раз произносил заключительную речь, и Уильям был немало удивлен, не услышав риторических украшений, пауз и прочувствованных восклицаний. Адвокат казался ему человеком самовлюбленным, тщеславным, педантичным, а главное – склонным к актерству, и Монк ожидал чего-нибудь подобного. Но Рэтбоун говорил спокойно, поражая меткостью определений и безупречностью логики. Он не делал попыток поразить присяжных или апеллировать к их чувствам. Или он сдался, или осознал наконец, что вынесенный присяжными приговор должен быть еще принят судьей, к которому и следует взывать о сострадании.

Жертвой убийства был джентльмен благородного происхождения, человек из высшего общества. Но то же относилось и к Менарду Грею. Он долго носил на своих плечах груз знания о чудовищных мошенничествах, жертвами которых становились все новые невинные люди, и эта страшная ноша наконец побудила его к действию.

Монк смотрел на лица присяжных и понимал, что они будут просить о снисхождении. Но поможет ли это?

Невольно он поискал глазами Эстер Лэттерли. Она обещала прийти. Монк уже не мог думать о деле Грея, чтобы не вспомнить при этом Эстер. Она просто не могла не появиться здесь сегодня.

Леди Калландра Дэвьет сидела в первом ряду рядом со своей невесткой Фабией Грей, вдовствующей леди Шелбурн. По другую руку от матери сидел Лоуэл Грей, бледный, собранный, не отрывавший взгляда от брата на скамье подсудимых. Трагедия, казалось, лишь прибавила тому достоинства, уверенности в своей правоте, которой так не хватало ему прежде. Всего ярд отделял его от матери, но Монк-то знал, какая пропасть разделяет их на самом деле.

Леди Фабия напоминала каменное изваяние: белая, холодная, неумолимая. Иллюзии ее рухнули и погребли саму леди Фабию. Осталась одна ненависть. Изящные черты лица как будто стали резче, заострились; в уголках рта залегли безобразные морщины; подбородок заметно выпятился; на тонкой шее напряглись жилы. Если бы из-за ее слепоты не погибло столько людей, Монк бы ей посочувствовал. Но сейчас, глядя на нее, он ощущал лишь страх. Сын, которого она боготворила, погиб. С его смертью жизнь для Фабии утратила всякое очарование. Один лишь обожаемый Джослин мог ее развлечь, развеселить и утешить лестью, что она по-прежнему обворожительна и неотразима. Уже то, что он побывал на войне и вернулся раненый, являлось для нее большим горем. Но вскоре Джослин Грей был избит до смерти в собственной квартире на Мекленбург-сквер – и это уже было выше ее сил. Увы, ни Лоуэл, ни Менард не заменят ей Джослина; да она им и не позволила бы. Любовь и нежность, которую могли бы дать ей другие сыновья, остались бы невостребованными. Печальные открытия Монка, расследовавшего это дело, переполнили горькую чашу ее горя, чего Фабия ему никогда не простит.

Розамонд, жена Лоуэла, сидела рядом с мужем, серьезная и сдержанная.

Судья кратко подвел итог, и присяжные удалились на совещание. Публика осталась сидеть – каждый боялся, что его место могут занять и он пропустит кульминацию разыгравшейся драмы.

Монк хотел бы знать, как часто приходилось ему присутствовать в зале суда, когда решалась участь арестованного им человека. Вся документация, которую он вел, обрывалась до передачи очередного дела в суд. Читая о разоблаченных им преступниках, он тщательно выискивал между строк сведения о самом себе. Судя по этим записям, Монк был человек дотошный, не упускающий ни одной важной детали, обладающий блестящей интуицией, позволявшей ему из разрозненных осколков истины воссоздать цельную картину, неизменно опережая в своих открытиях менее одаренных коллег. Его гнало безудержное честолюбие, шаг за шагом продвигался он по служебной лестнице – ценой бессонных ночей, кропотливого труда и внезапных озарений. Карьера его была стремительна. Он очень редко ошибался и не прощал ошибок другим. Им восхищались, но, кроме Ивэна, никто не любил. И неудивительно! Образ, вырисовывающийся на основе сохранившихся записей, и в самом Монке не вызывал ни малейшей симпатии. С Ивэном же они встретились уже после несчастного случая, и дело Грэя было их первым общим расследованием.

Ожидание длилось минут пятнадцать, и все это время Монк перебирал разрозненные факты, которые он знал о себе самом, пытаясь домыслить остальное. Странно, но такое впечатление, что личной жизни у него не было вообще – одна работа. Ему даже писем никто не писал.

Вернулись присяжные. Лица у них были напряженные, в глазах – тревога. Гомон в зале мгновенно умолк, и наступила полная тишина, изредка нарушаемая лишь шорохом ткани да скрипом башмаков.

Судья спросил присяжных, вынесли ли они решение и все ли с этим решением согласны.

Те ответили утвердительно, и тогда судья попросил старшину присяжных огласить вердикт.

– Виновен, но мы просим о снисхождении, милорд. Проявите все возможное милосердие в рамках, очерченных законом, сэр.

Монк обнаружил, что стоит затаив дыхание, боясь упустить самую ничтожную часть из того, что сейчас будет сказано. Сзади кто-то кашлянул, и Уильям готов был удавить этого человека.

Здесь ли Эстер? Наверное, тоже с замиранием сердца ждет слов судьи.

Он взглянул на Менарда Грея, поднявшегося со скамьи подсудимых, – одинокого, как никто на свете. И в то же время каждый присутствующий в этом сводчатом, обшитом панелями зале ждал решения его судьбы: жизнь или смерть. Стоящий рядом Рэтбоун – стройнее и дюйма на три ниже ростом, чем Менард, – положил руку на плечо подзащитному: то ли чтобы ободрить, то ли просто дать почувствовать, что за него еще кто-то тревожится.

– Менард Грей, – медленно произнес судья, и лицо его сморщилось, стало скорбным, хотя при желании на нем можно было прочесть сочувствие и разочарование. – Суд признал вас виновным в убийстве. В противном случае присяжным не пришлось бы просить о снисхождении. Что, впрочем, свидетельствует в вашу пользу. Ваш адвокат привел многочисленные доводы, что вы были спровоцированы, и живо описал душевные страдания, которые вы испытывали по вине вашей жертвы. Однако суд не может рассматривать это в качестве оправдания. Если каждый, находясь в душевном расстройстве, будет прибегать к насилию, наша цивилизация рухнет.

– Тем не менее, – продолжал судья, – тот факт, что вершились страшные злодеяния, а вы пытались предотвратить их ради того, дабы уберечь невинных людей, принят нами во внимание. Не сумев найти решение в рамках закона, вы, безусловно, совершили преступление. Однако, по моему мнению, вы – не закоренелый преступник, а просто сбившийся с пути человек. Я приговариваю вас к отправке в Австралию и пребыванию в течение двадцати пяти лет в колонии Ее Величества Западная Австралия. – Он поднял судейский молоток, чтобы возвестить о завершении процесса, но стук потонул в возгласах одобрения, шарканье ног и суматохе, возникшей возле скамьи репортеров, первыми ринувшихся к выходу.

Монку так и не удалось переговорить с Эстер, но он все-таки разглядел ее в толпе. Глаза ее сияли, и обыденность строгой прически и простого платья разом отступила перед радостью победы вкупе с нахлынувшим облегчением. В этот миг она предстала почти красавицей. Их взгляды встретились лишь на секунду, но и этого было достаточно, чтобы испытать единение. А затем толпа оттеснила Эстер, и Монк окончательно потерял ее из виду.

Он нашел глазами леди Фабию Грей. Та покидала зал бледная от ненависти, гордо отклонив помощь, предложенную невесткой. Лоуэл Грей, ее старший и теперь единственный сын, шел следом, чуть поотстав. Голова его была высоко поднята, а на губах играла слабая улыбка. Калландра Дэвьет, по всей вероятности, удалилась с Рэтбоуном. Именно она – отнюдь не самая близкая родственница – наняла для него адвоката, и теперь ей предстояло расплачиваться по счету.

Рэтбоун, видимо, уже принимал поздравления. Но хотя Монк всей душой желал такого завершения процесса, он почему-то чувствовал себя уязвленным, живо воображая самодовольное лицо адвоката и отблеск очередного триумфа в его глазах.

Вернувшись в полицейский участок, Монк поднялся к Ранкорну, чтобы доложить, как продвигается следствие по делу об убийстве на Куин-Энн-стрит.

Ранкорн взглянул на прекрасный выходной костюм Монка, и глаза его тут же сузились, а на скулах проступили красные пятна.

– Я жду вас вот уже два дня, – сказал он, стоило Монку закрыть за собой дверь. – Полагаю, вам изрядно пришлось потрудиться, но я тем не менее требую, чтобы вы постоянно докладывали о своих успехах, если таковые имеются. Читали газеты? Сэр Бэзил Мюидор – чертовски влиятельный человек. Мне кажется, вы еще не до конца осознали, с кем имеете дело. У него друзья в самых высших кругах – в Кабинете министров, в иностранных представительствах, даже в королевской семье.

– А также враги в его собственном доме, – добавил Монк почти с вызовом.

Однако он понимал, что дело вскоре станет еще более запутанным и скверным, нежели теперь. Ранкорн ненавидел такие дела. Он боялся чем-либо оскорбить власть имущих, то есть людей, которые считались влиятельными; он из кожи лез, лишь бы угодить Министерству внутренних дел и раскрыть преступление как можно скорее, чтобы умаслить взбудораженную публику. С другой стороны, Ранкорн страшился оскорбить Мюидора. Монк же оказывался между молотом и наковальней, поскольку в случае неудачи все камни полетели бы именно в него. Уж Ранкорн постарался бы опозорить его на весь свет и укротить слишком ретивого инспектора.

Монк заранее предвидел эти трудности, и его злило, что, даже зная все наперед, он не может их избежать.

– Перестаньте говорить загадками, – бросил Ранкорн. – Если вам ничего не удалось выяснить и дело оказалось слишком для вас сложным, так и скажите. Я найду вам замену.

– Отличная идея… сэр, – отозвался он. – Благодарю вас.

– Хватит дерзить! – Ранкорн окончательно вышел из себя. Он ждал от Монка совсем другого ответа. – Вы что, намерены подать в отставку? В таком случае делайте это как положено, а не в такой небрежной форме. Вы намерены подать в отставку? – На секунду в глазах его вспыхнула надежда.

– Нет, сэр. – Против желания Монк повысил голос. Первый удар он нанес удачно, но битва была заведомо проиграна. – Я думал, вы просто хотите отстранить меня от дела об убийстве миссис Хэслетт.

– И не собираюсь! С чего бы это вдруг? – Короткие прямые брови Ранкорна полезли на лоб. – Оно вам что, не по зубам? Вы же лучший сыщик во всей полиции – во всяком случае, вы твердили об этом на каждом углу! – Голос его сделался язвительным. – Хотя вы здорово сдали после того несчастного случая. С делом Грея вы справились неплохо, но вспомните, сколько времени вы с ним провозились. Грея, я полагаю, повесят. – Он поглядел на Монка с весьма довольным видом, поскольку прекрасно понимал его чувства и знал, что симпатии инспектора на стороне Менарда.

– Ошибаетесь, – возразил Монк. – Сегодня вынесли приговор. Двадцать пять лет ссылки. – Он улыбнулся, не в силах сдержать своего торжества. – Мистер Грей имеет все шансы начать в Австралии новую жизнь.

– Или помереть от лихорадки, – парировал Ранкорн. – Или от голода. Или быть убитым в драке.

– Такое и в Лондоне случается сплошь и рядом, – с невинным видом заметил Монк.

– Ну, так что вы стоите здесь, как столб! – Ранкорн плюхнулся в кресло. – Что вас так напугало в этом деле? Боитесь оплошать?

– Естественно, в доме! – Ранкорн уставился на сыщика. – Да что это с вами, Монк? У вас с головой все в порядке? Она была убита в собственной спальне. Никто и не говорит, что убийца выволок ее на улицу!

Монк усмехнулся, представив реакцию Ранкорна.

– Считалось, что в дом проник грабитель. – Он произносил каждое слово подчеркнуто внятно и медленно, как обычно разговаривают с тугодумами. – А я вам объясняю, что в дом никто не проникал. Кто бы ни убил дочь сэра Бэзила – он, или она, уже находился в доме и сейчас там находится. Общественные приличия обязывают предположить, что это был кто-то из слуг, но здравый смысл скорее указывает на члена семьи.

Ранкорн в ужасе уставился на инспектора, кровь отхлынула от его вытянутого лица, когда он наконец переварил смысл сказанного. Монк не скрывал удовлетворения.

– Это нелепость! – выдохнул начальник. Горло у него пересохло, язык отказывался подчиняться. – Опомнитесь, Монк! Вы что, ненавидите всех аристократов? Как вам в голову могло прийти столь чудовищное обвинение? Или вам мало дела Грея? Да вы с ума сошли!

Ужас Ранкорна был, увы, единственной радостью Монка. Он и сам бы предпочел разыскивать растворившегося в ночи грабителя, выслеживая его в лабиринте притонов и трущоб, куда даже полиция не всегда осмеливается сунуть нос, где царит насилие и где закон – лишь пустое слово. Это было бы куда менее опасно, чем обвинить в убийстве кого-то из Мюидоров.

– Что, сэр? – осведомился Монк, широко раскрыв глаза.

Все чувства, которые сейчас испытывал Ранкорн, попеременно отражались на его лице: страх перед последствиями скандала, вызванного бестактным поведением инспектора, сменился надеждой, что в этом случае удастся избавиться от настырного подчиненного, давно уже наступающего ему на пятки.

– Ступайте, – сквозь зубы приказал Ранкорн. – И да поможет вам бог, если вы ошибаетесь. Будьте уверены, уж я-то вам помогать не стану.

– Я на это никогда и не рассчитывал… сэр. – На миг Монк вытянулся по струнке, выражая тем самым скорее насмешку, а не почтение, затем повернулся и вышел.

Уильям был только доволен, что привел Ранкорна в отчаяние, но, направляясь домой на Графтон-стрит, он вдруг задал себе вопрос: а таким ли был Ранкорн, когда они с ним встретились впервые? Когда он еще не почувствовал угрозы, исходящей от Монка – человека честолюбивого, настырного, хвалящегося своим живым умом? Теперь Уильям был почти уверен, что собственноручно создал себе врага. И едва ли оправданием ему мог служить тот факт, что Ранкорн не слишком умен и не одарен способностями. Чем слабее человек, тем постыднее брать над ним верх, пользуясь его изъянами. Если сильный безответственен и своекорыстен, то на что надеяться слабому?

В тот вечер Монк лег рано, но долго не мог уснуть. Он лежал на спине, глядя в потолок и испытывая острое отвращение к собственной персоне.

На похороны Октавии Хэслетт съехалась добрая половина лондонской аристократии. Кареты запрудили Лонгхэм-плейс, остановив все прочее движение. Вороные лошади с черными плюмажами, кучера и лакеи в ливреях, трепетание траурного крепа, отшлифованная до зеркального блеска и словно онемевшая медь упряжи. Тщеславные особы узнавали в толпе отпрысков древних родов Британии, Франции и даже княжеств Германии. Скорбящие дамы поражали случайных зевак траурными нарядами безупречного покроя, огромными кринолинами, убранными лентами капорами; джентльмены – лоснящимися цилиндрами и сияющей обувью.

Все происходило почти в полной тишине: копыта – закутаны, каблуки – не скрипят, разговоры – только шепотом. Немногочисленные прохожие останавливались и с почтением склоняли головы.

Стоя рядом со слугами на ступенях церкви Всех Святых, Монк наблюдал за прибытием семейства Мюидоров. Первым ступал сэр Бэзил с дочерью Араминтой. Даже траурная вуаль не могла скрыть ее огненных волос и благородной бледности лица. Рука об руку они поднялись по ступеням, и непонятно было, кто из них кого при этом поддерживает.

Следующей шла леди Беатрис Мюидор под руку с Киприаном. Держалась она очень прямо, лица из-за вуали рассмотреть было невозможно, но чувствовалось, что плечи ее напряжены, и она дважды споткнулась. Киприан поддержал мать и что-то тихо сказал ей на ухо.

Чуть поотстав, поскольку прибыли они в отдельном экипаже, шли рядом Майлз Келлард и Ромола Мюидор. Эти двое даже ни разу не взглянули друг на друга. Ромола казалась весьма утомленной, шагала тяжело и слегка сутулилась. Ее лицо также полностью скрывала вуаль. Справа от нее, медленно, с рассеянным видом, шествовал Майлз Келлард. Лишь достигнув верхней ступени, он коснулся локтя спутницы – скорее из вежливости, нежели для поддержки.

Процессию замыкала Фенелла Сандеман в театрализованном траурном платье и шляпке, слишком нарядной для похорон, но, безусловно, прелестной. Талия Фенеллы была такой тонкой, что издалека фигуру тетушки Сандеман можно было назвать девичьей. Однако стоило ей подойти чуть ближе, и становились заметны неестественная чернота волос и блеклость кожи. Монк не знал, сочувствовать этой женщине или же восхищаться ее бравадой.

Следом за Фенеллой, что-то ей беспрерывно нашептывая, плелся Септимус Терск. В беспощадном дневном свете его лицо выглядело особенно усталым. Лицо побитого человека, научившегося радоваться мелким победам, поскольку крупных ему уже никогда ни над кем не одержать.

Монк не сразу вошел в церковь, выжидая, пока мимо него пройдет вся прочая благоговейная, скорбящая и завистливая публика. Он слышал обрывки разговоров, исполненных сожаления, но чаще – гнева. Куда катится мир! Чем вообще занимается столичная полиция, если она могла допустить такое! Зачем мы им платим, если даже люди ранга Мюидоров могут быть зарезаны в собственной постели! Кто-нибудь должен обратить на это внимание министра внутренних дел и потребовать от него адекватных мер!

Монк вполне мог себе представить их страх и гнев, а также все обвинения, которые дождем польются в самое ближайшее время. Уайтхолл выдержит настоящую осаду. Будут звучать успокаивающие заверения и соболезнования, а потом, когда лорды наконец уберутся восвояси, пошлют за Ранкорном и с холодным неодобрением, сквозь которое будет проступать самая настоящая паника, пожелают выслушать его подробный рапорт.

Ранкорн же вылетит от них в холодном поту, вне себя от унижения и тревожных предчувствий. Он не любит оставаться в дураках, но понятия не имеет, как не потерять почву под ногами. И все свои страхи (в виде начальственного гнева) он обрушит на Монка.

Все началось с Бэзила Мюидора и им же и закончится, когда Уильям, вернувшись в его дом, нарушит покой семьи, раскроет истинные отношения домочадцев друг к другу и к мертвой женщине, которую сейчас столь пышно хоронят.

– Жуткое убийство! – выкрикивал он, и плевать ему было на то, что рядом ступени церкви. – Полиция озадачена! Читайте об этом в свежем номере!

Служба шла своим ходом: торжественные голоса выводили хорошо знакомые слова, мрачно звучал орган, дневной свет проливался сквозь цветные витражи на серые массы камня, слышалось шарканье ног и шелест платьев. Кто-то всхлипывал. Носильщики двинулись по проходу, и шаги их звучали особенно громко. Скрипели башмаки.

Монк подождал, когда гроб проплывет мимо – процессия двигалась к фамильному склепу, – после чего приблизился, насколько позволяли приличия, к родственникам покойной.

Во время погребения он стоял на заднем плане, рядом с высоким лысеющим мужчиной, чьи редкие пряди волос безжалостно трепал резкий ноябрьский ветер.

Беатрис Мюидор стояла как раз напротив Монка, рядом со своим мужем.

– Этот полицейский тоже здесь, ты заметил? – очень тихо спросила она супруга. – Вон он, позади Льюисов.

– Конечно, – так же тихо ответил сэр Бэзил. – Слава богу, у него хоть вид вполне приличный, так что он не слишком отличается от остальных.

– Его костюм прекрасного покроя. – Леди Беатрис не могла скрыть удивления. – Должно быть, им платят куда больше, чем я думала. Он выглядит почти как джентльмен.

– Он не может выглядеть как джентльмен, – одернул ее сэр Бэзил. – Не будь смешной, Беатрис.

– Он ведь снова придет к нам, ты знаешь? – Она словно не услышала раздражения в голосе мужа.

– Конечно, придет, – процедил он сквозь зубы. – Он будет приходить ежедневно, пока не отступится… или пока не установит, кто это был.

– Почему «отступится»? Думаешь, у него ничего не выйдет?

– Что нам делать, если он не оправдает наших ожиданий?

– Ничего. – Голос его был печален. – Что тут можно будет сделать!

– Придется, милая. У нас просто нет выбора. Многие преступления остаются нераскрытыми. Мы будем ее помнить, будем скорбеть о ней – и все же продолжать жить.

– Ты словно не слышишь, о чем я говорю, Бэзил! – Голос ее дрогнул лишь на последнем слове.

– Я прекрасно тебя слышу, Беатрис, и отвечаю на каждый твой вопрос, – нетерпеливо отозвался он.

Оба вели разговор, глядя прямо перед собой, не в силах отвести глаз от гроба. Напротив них Фенелла утомленно оперлась на руку Септимуса. Он машинально поддержал ее, но видно было, что мысли его витают далеко. Судя по печальному лицу Септимуса, он думал об Октавии.

– Это был кто-то из домашних, – тихо продолжала Беатрис. – Каждый день мы будем теперь вглядываться в лица, вслушиваться в голоса и улавливать двойной смысл в каждой фразе. И гадать: а вдруг это и есть убийца?

– Не впадай в истерику! – оборвал ее Бэзил, в его тихом голосе звучала злость. – Если это тебя успокоит, я уволю всех слуг и найму новых. А теперь, ради бога, давай помолчим!

– Уволишь слуг? – Слова замерли у нее на устах. – О, Бэзил! Что это даст?

Неподвижный и напряженный, Мюидор стоял, вжав голову в плечи.

– Ты что же, думаешь, что это был кто-то из членов семьи? – сказал он безжизненным голосом.

– Только то, что известно всем… И то, что подсказывает здравый смысл. – Неосознанно она чуть повернулась и бросила взгляд на Майлза Келларда.

Стоящая рядом с ним Араминта встретилась глазами с матерью. Она не могла слышать, о чем разговаривают родители, но натянутая ткань кружевного платочка в ее руках вдруг треснула и разошлась на две половинки.

Церемония завершилась. Священник произнес последнее «аминь», и все направились к ожидающим экипажам. Киприан с женой; следом, чуть отстранившись друг от друга, – Араминта с супругом; Септимус, на этот раз держащийся по-военному прямо; нетвердо ступающая Фенелла и, наконец, сэр Бэзил с леди Мюидор – рука об руку.

Монк смотрел им вслед с жалостью, гневом и нарастающим чувством безысходности.

Глава 4

– Вы хотите, чтобы я по-прежнему занимался драгоценностями? – спросил Ивэн с сомнением. Он явно не видел в этом никакого смысла.

И Монк готов был с ним согласиться. В любом случае драгоценности или давно выброшены, или уничтожены. Из-за чего бы ни погибла Октавия Хэслетт, Монк ни секунды не верил ни в грабителя с улицы, ни в алчного слугу, проникшего в комнату хозяйки с целью наживы. Ну не глупо ли лезть туда ночью, точно зная, что Октавия у себя, когда можно сделать это днем без лишних хлопот?

– Нет, – решительно заявил Монк. – Будет лучше, если вы потратите время на беседу со слугами.

Уильям обнажил зубы в улыбке, и Ивэн ответил ему точно такой же гримасой. Он уже дважды был в доме Мюидора, каждый раз задавая одни и те же вопросы и получая на них краткие нервные ответы. Ивэн прекрасно понимал слуг. Как им не бояться полиции, если каждая встреча с нею грозила их репутации, не говоря уже о том, что хозяева могли заподозрить, будто они и впрямь знают что-либо об убийстве.

Примечания

1

Здесь и далее: авторские ретроспективы относятся к событиям, описанным в романе «Чужое лицо».

2

«Тошер» – (от англ. tosh) ерунда, чепуха и т. п.

3

Флоренс Найтингейл (1820–1910) – сестра милосердия и общественный деятель Великобритании.

4

Печально известная лондонская тюрьма, которую англичане прозвали «Бастилия». Была закрыта в 1877 г.

«Скелет в шкафу» » Энн Перри » серия «Уильям Монк #2» » Исторический детектив

Энн Перри
Опасная скорбь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Примечания

1

2

3

4

«Скелет в шкафу» » Энн Перри » серия «Уильям Монк #2» » Исторический детектив

Энн Перри Опасная скорбь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Примечания

1

2

3

4

Энн Перри
Опасная скорбь