Пролог

Посетителя, выходящего от управляющего, секретарь встретил широкой улыбкой. Улыбка эта была куда более искренней, чем та, которой тот же самый человек удостоился по приходе в банк. До конца рабочего времени оставалось всего ничего, а тут посетитель! Но пробыл он лишь несколько минут, чем и обрадовал секретаря, которому больше всего на свете хотелось выбраться из духоты помещения на улицу и выпить где-нибудь ледяного квасу или китайского холодного чая. Квас, конечно, был более желательным. Потому как за годы службы в этих краях все китайское успело приесться и надоесть хуже горькой редьки. Хотя редька здесь как раз сладкая, так что горькой редьке он, скорее всего, и обрадовался бы.

Уходящий распрощался по-французски, секретарь вежливо ответил также на французском. Посмотрел вслед и подумал:

«Экая жизнь несуразная! Банк вроде бы как в Китае, но русский. О посетителях порой и совсем не поймешь, кто они есть такие. Вот этот, для примера взять, одет на европейский манер, лицом… скорее всего, полукровок, есть в его лице и восточное, и европейское. Изъясняется по-французски. Пойми, кто таков?»

Его размышления, сопряженные с наблюдением за мухой, ползающей по стене, прервал новый посетитель. Секретарь подавил вздох разочарования – стрелка часов как раз пересекла черту конца рабочего дня, но этот клиент банка был ему знаком, о его приходе было известно, да к тому же сказано, что зайдет тот неофициально, и, стало быть, задержкой на службе этот визит не обернется – и вполне весело обратился к визитеру:

– День добрый, Михаил Наумович! Начальство только вас и поджидает, извольте пройти в кабинет. Эх, как я вам завидую, вы уж через три дня дома будете.

– Буду. Но завидовать – грешно! – отшутился визитер и вошел в кабинет управляющего Шанхайским отделением Русско-китайского банка.

Через секунду в приемную выглянул управляющий:

– Виктор Сергеевич, вы уж идите домой, мне в вас сегодня нужды не будет, а я вас и так постоянно задерживаю.

– Да мы что? Если надо… Но если можно идти, так я пойду? До свидания.

Вернувшись в кабинет, управляющий не стал садиться к своему столу, но не стал и присаживаться рядом с посетителем, которого усадил за небольшой чайный столик. Он шагнул к окну, выходящему на улицу. Там было не слишком многолюдно, напротив, у входа в китайский трактир курили двое мужчин. За углом стояла, кого-то поджидая, коляска, запряженная низкорослой лошадкой. Еще одна, та, на которой приехал его гость, стояла у входа в банк. Время от времени проходили мимо окон случайные прохожие.

– Михаил Наумович, вы уж меня извините, – сказал управляющий, задернув занавеску и обернувшись к гостю. – Хотел вас проводить, но не сложилось, вот и попросил вас заглянуть.

– Да что в том такого, чтобы извиняться, – остановил его Михаил Наумович. – Мне вот до поезда особо и делать нечего, так что вашу просьбу я исполняю с удовольствием.

– Тогда, может, чаю? Или чего покрепче?

– Так и то, и другое можно, – засмеялся гость, расстегивая свой пиджак.

Пузатый тульский самовар стоял горячим, и хозяин ловко принялся заваривать напиток, не вполне по-русски, но и не в точности на китайский манер.

– Вот ведь как ни поверни, но чай уже по своему названию вещь китайская, а как в России прижился! Пока заваривается, я вам подарки передам. Вот обещанное, тот самый чай с жасмином, что вам так понравился. А это и вовсе сюрпризом будет, такого вы еще не пробовали, такой сорт и здесь немалая редкость.

Жестяные коробки, ярко раскрашенные китайскими сюжетами и иероглифами, были вместительны, на фунт[1] с лишком чайного листа. Принял их гость без отнекиваний и с большим удовольствием.

Мужчины посидели, разговаривая о пустяках, выпили по чашке чая и по рюмке «чего погорячее», и гость стал прощаться:

– Не обессудьте, пора. Не хотелось бы опоздать.

– Счастливого вам пути. Надеюсь, ненадолго расстаемся? Когда к нам опять?

– Месяца через два, а то и раньше.

– Вот и замечательно, стану вас ждать.

Управляющий проводил гостя до порога, тот, прижимая к животу дареные коробки, сел в ожидавшую его коляску, приподнял на прощание шляпу и уехал. Хозяин же вернулся в свой кабинет и вновь выглянул в окно. На этот раз осторожно, чуть сдвинув штору. Дорога к вокзалу вела прямо от банка, и коляску с гостем видно было долго. Наконец она скрылась за поворотом, и управляющий, с облегчением выдохнув, сел за стол и принялся убирать бумаги.

Дверь открылась без стука, и в кабинет вошли трое мужчин.

– Добрый день, господа, – приветствовал их хозяин. – Рад вас видеть, но рабочий день уже окончен, приходите завтра.

– Мы у вас много времени не займем, – сказал, снимая шляпу, мужчина, что и выглядел старше, и вел себя с остальными как старший. – Вы, господин Поляков, отдайте нам ту вещицу, что вам сорок минут назад передали, и мы с благодарностью вас покинем.

– Не понимаю вас, – ответил управляющий, – о чем вы речь ведете? Мне сегодня ничего не передавали, а если бы передали, то вряд ли бы я вам это просто так отдал.

Он невозмутимо взял со стола папку и засунул ее в ящик. Но ящик задвигать не стал.

Мужчины переглянулись и достали револьверы.

– Ай-ай-ай, господа! – пожурил их господин Поляков. – Так вы грабители! Но все дело в том, что здесь, в этих помещениях, нет ничего ценного. Все деньги, бумаги и иные ценности хранятся в другом месте. Давайте уладим это досадное недоразумение вот как – я не стану чинить никаких препятствий вашему уходу, да и в полицию заявлять не стану. Годится?

– Господин Поляков, при всем к вам уважении, вынужден повторить свою просьбу. Нам ваших денег не нужно, нам только та вещь, что недавно сюда принесена была, и нужна.

– Косарь! Я не понял, с чего нам вдруг деньги не нужны стали? – спросил один из бандитов. – И сдается мне, что этот ветошный правду говорит и денег тут нет. Так какого черта…

– Заткнись! – оборвал его главарь. – Не твоего это ума дело, Рваный.

Причина такой клички была ясно видна на лице разбойника в виде порванной некогда и неправильно сросшейся губы. Слова старшего Рваному очень не понравились, но он умолк.

– Вот ведь как нехорошо! – засмеялся хозяин кабинета. – Вы и товарищей своих в заблуждение ввели. Это же они тут вокруг да около столько дней ошивались? Думали, раз банк, так тут денег невпроворот! А вы их обманывали!

Главарь приблизился к столу вплотную, но заговорил так же спокойно, как и прежде:

– Перед товарищами я сам ответ держать стану. А коли вы отдадите мне то, что я у вас прошу, так нам и банков грабить не нужно станет. Нам за эту вещь такая награда обещана, что мы за нее вас зубками загрызем, господин Поляков. В четвертый раз я уж просить не стану, так что думайте быстрее.

– Я вам тоже в последний раз говорю: убирайтесь или я позову помощь.

На самом деле он звал помощь уже давно, но, сколько ни нажимал на кнопку электрического звонка, результата это не давало.

– Если вы на своего китайца рассчитываете, то напрасно. Мы уж приняли меры, – засмеялся тот, кого называли Косарь. – Рваный, господин банкир упирается! Попробуй сделать его поразговорчивее.

Рваный, криво усмехаясь, убрал за пояс револьвер и извлек на свет изрядного размера ножичек. Но шагнуть к столу не успел, потому что господин Поляков выхватил из открытого ящика стола свой револьвер и сделал несколько выстрелов. Косарь, стоявший в полушаге от него, был убит наповал, Рваному повезло чуть больше, но раны он все равно получил серьезные и задержался на этом свете ненадолго. А вот закрытый телом Косаря третий, безымянный бандит, прежде чем получить свою пулю чуть выше пряжки ремня, успел дважды выстрелить и сам. Господин Поляков с простреленной головой рухнул на стол, а бандит стал оседать на пол, держась руками за живот.

Как раз в этот миг в комнату вошел слуга-китаец и молча ударил меткого стрелка ножом. Рваный бросил на него изумленный взгляд и закрыл глаза. Навсегда. Китаец деловито выдвинул каждый из ящиков стола, достал из кармана управляющего ключи и открыл сейф. Сейф он осмотрел бегло, закрыл и положил ключи на место. С видимой неспешностью обыскал кабинет, даже в самовар под крышку глянул. И спокойно удалился. Полиция прибыла заметно позже его ухода.

1

Хрм… хрм… хрм…

Это под моими подошвами похрустывают на досках перрона скорлупки кедровых орехов. И сзади слышно почти такое же в точности похрустывание:

Хрм… хрм… хрм…

Только ритм чуть-чуть побыстрее.

Я останавливаюсь, хруст позади умолкает. Начинаю шагать – снова возникает. Наконец игра мне надоедает, и я резко поворачиваюсь. Мальчишка лет двенадцати пытается принять независимый вид, мол, ни при чем я здесь, господа. Но выходит у него плохо.

– Будешь за мной ходить, жандарму пожалуюсь!

– Не надо, барышня, жандарму! – испуганно восклицает малец.

Жандарм[2] в мундире с расстегнутым воротничком вышагивает совсем неподалеку. Но у него под ногами получается не хрм-хрм, а куда весомее – хрррм, хрррм. Нога у него больше моей намного, вот и опускается она с пятки на носок дольше и весомее.

– Боишься жандармов?

– Никак нет, не боюсь. Чего мне их бояться?

– А чего тогда испугался?

– Тятьки боюсь. Он мне потом не дозволит по перрону гулять.

– А кто же твой отец?

– Так энтот жандарм и есть мой тятя.

Мне становится смешно, и я продолжаю свой путь, уже не обращая внимания на мальчишку. Тем более что тот перестал подстраиваться под мои шаги и уже нашел себе новое развлечение: принялся носком обувки сталкивать в щель все те же ореховые скорлупки.

Этой скорлупой перрон усыпан почти сплошным ковром. Даром что к нашему приезду доски перрона были тщательно выметены, так прогуливающаяся публика за какой-то час с небольшим успела сплошь усыпать его. Станционный перрон, как я успела понять, был здесь, на станции Тайга, чем-то вроде набережной или парковой аллеи. Сюда приходили прогуляться, встретиться со знакомыми, услышать свежие новости и просто посплетничать. Дам, в большинстве своем вооруженных разнообразными раскрытыми зонтами, в которых не было ни малейшей надобности, потому что солнце еще не было жарким, а дождя и вовсе не предвиделось, было много больше, чем кавалеров. И те, и другие, не переставая, грызли орехи, бросая скорлупу под ноги. Окурок папиросы или, скажем, клочок бумаги аккуратно бросали в специальные урны для мусора, а скорлупу прямо под ноги. Видимо, она мусором не считалась, а может, всем нравился хруст из-под ног.

Самый большой приток публики наблюдался к прибытию поездов. А самое-самое большое скопление народу происходило перед прибытием Транссибирского экспресса[3]. Похоже, что пропустить это, пусть не каждодневное, но и не столь редкое событие почиталось за моветон[4]. До прибытия скорого сибирского поезда оставалось немногим более получаса, и на перроне становилось тесно. Но и веселее. Оттого что на людей всегда смотреть интереснее, чем на пустое место. Тем более что перрон и окрестности станции я уже изучила самым подробным образом.

Новенькое здание вокзала из кирпича построено впритык к старому деревянному. В деревянном здании ведется ремонт, так что в него мне заглянуть не удалось. В новом же вокзале просторно, имеется зал со скамьями для пассажиров, ожидающих поезда, просторный буфет, не уступающий иным ресторанам, даже книжный киоск. Его содержание я уже просмотрела самым внимательным образом и жутко разочаровалась. В буфете тоже побывала, но в отличие от всей нашей немаленькой компании, заказавшей себе более или менее плотный завтрак, ограничилась тем, что выпила чашку чаю и съела бутерброд. Сидеть там просто так мне не хотелось, в результате чего я оказалась в одиночестве на перроне и уж в который раз прошла его из одного конца в другой и обратно.

Шестьдесят саженей[5] от края до края. Или двести восемьдесят моих шагов. Если от выхода из вокзала пойти влево, то почти в самом конце лежит под присмотром станционного служащего внушительная гора багажа. Почти целиком эта гора принадлежит нашей труппе и состоит из кофров, тюков, чемоданов и нескольких картин в рамах. Картины эти были написаны в Томске местным художником для спектакля «Школа злословия», и из-за них произошел забавный казус: один из портретов изображал нашего антрепренера господина Корсакова, но изображение это было больше похоже на шарж или карикатуру, чем на портрет. Александр Александрович поначалу никак не хотел, чтобы этот портрет оказался на сцене перед публикой, но его уговорили, объяснив, что это может создать соответствующий пьесе комический эффект. Кончилось тем, что и сам антрепренер и другие члены труппы, послужившие моделями при написании других портретов, выкупили их на память.

Среди больших чемоданов, предназначенных к перевозке в багажном вагоне, лежат и наши с дедушкой. Из Москвы мы выезжали с одним, возвращаемся с двумя. При том что часть вещей мы оставили в Томске. Хотя мне было жалко с ними расставаться. Но не везти же в Москву или Петербург, к примеру, валенки, которые так славно выручали меня в сибирскую стужу? Или мою любимую беличью шубку. Я к ней, можно сказать, душой привязалась, но незадолго до отъезда у меня появилась совершенно роскошная шуба из баргузинского соболя, и рядом с ней беличья стала смотреться совсем уж простой вещью. Да и не стала бы я ее носить в столицах[6]. К тому же вещей, которые вряд ли будут надеваться, хватало и помимо шубки и валенок. Да те же эвенкийские костюмы, подаренные нам знакомым эвенкийским шаманом дедушкой Алексеем! Если мы появимся в них на публике, все сочтут это за желание эпатировать общество. Но и оставить такой ценный подарок никак нельзя. Мы вдоволь намучились с укладкой наших вещей и в конце концов решили ограничиться двумя большими чемоданами под багаж и двумя небольшими для дорожных вещей. Все, что не поместилось, было оставлено, отвезено в монастырский приют, передано народному театру или подарено знакомым. Но все равно у нас в последние до отъезда дни появилось множество новых вещей, по большей части подарков, для которых пришлось купить небольшой кофр. Плюс ко всему была еще корзина с провизией, приготовленной нам в дорогу хозяйкой нашей квартиры Марией Степановной и нашей кухаркой Пелагеей. Они, видимо, рассчитывали, что продуктов должно хватить не только на всю дорогу длиной в три с половиной тысячи верст и в целую неделю, но и на всю нашу труппу.

А еще к одному из больших чемоданов ремнями был приторочен небольшой сверток, завернутый в кусок полотна. Самый последний из полученных нами подарков. Его мне вручили уже на перроне за несколько минут до отправки поезда из Томска. Очень приятный и очень неожиданный подарок от губернского полицейского управления. Да и вручался он необычным образом.

Сказать, что нашу труппу, уезжавшую скорее ночью, чем утром, пришел провожать весь город, будет преувеличением. Но не слишком большим. К моему разочарованию, среди провожающих не было нескольких людей, которых мне бы очень хотелось видеть, – судебного следователя Дмитрия Сергеевича Аксакова, его помощников Андрея Ивановича и Михаила Аполинарьевича, Ивана Порфирьевича Еренева, товарища прокурора, и, конечно же, нашего полицмейстера[7] Сергея Николаевича.

Так уж сложились обстоятельства, что мне довелось участвовать не только в работе нашей театральной антрепризы[8], но и в раскрытии двух преступлений. А стало быть, пришлось свести близкое знакомство с полицейскими чинами. Народ в полиции был разный, были среди полицейских грубые и малоприятные люди. Но были и такие, знакомство с которыми было приятным, и расставаться с ними мне не хотелось. Я уж было посчитала, что никто из них не сумел прийти на станцию по причинам служебного характера, как неожиданно на перроне объявился полковой оркестр, а следом все вышеназванные и некоторые неназванные персоны из полицейской управы. Даже следователь Янкель, не слишком меня жаловавший, пришел. Оркестр дружно построился и грянул что-то бравурное. Сергей Николаевич вышел вперед и произнес речь. В этой речи он сказал про меня много хорошего, но сумел и немного поругать за проявленную мной неосмотрительность и за то, что я себя подвергала риску. А закончил он этот хвалебно-воспитательный монолог тем, что управление полиции награждает меня памятным именным оружием как человека, послужившего в немалой степени охране закона и порядка. И вручил мне на бархатной подушке длиннющий кинжал старинной работы.

– Уж прости нас, дочка, – сказал он мне потихоньку, – до последнего момента дотянули. То не могли выбрать подходящего подарка, то гравер с работой затянул. Сам до сей поры не знаю, прилично ли кинжалы дарить таким юным девушкам, да раз уж порешили все вместе…

– Настоящая булатная сталь, – выручил сбившегося со слов и нежданно прослезившегося полицмейстера Дмитрий Сергеевич. – Старинная работа. Пусть это оружие служит вам доброй памятью о нас. Или просто украшением. Главное, чтобы вам по прямому назначению его применять не довелось.

– Позвольте присоединиться к словам Дмитрия Сергеевича, – сказал подошедший ближе, чтобы быть в центре событий, корреспондент газеты «Сибирская жизнь» Григорий Алексеевич Вяткин. – О ваших подвигах писать сущее удовольствие, но я уж лучше наступлю на горло собственной песне, чем пожелаю вам новых авантюр.

Тут зазвучал колокольчик, извещая о начале посадки, поднялась извечная суета. Дедушка потребовал, чтобы мой кинжал был сдан в багаж, но снимать ремни с чемоданов, искать ключи от замков, открывать, а после закрывать чемодан (очень это непростое дело, в чем мы убедились накануне) было уже некогда. Михаил с Андреем Ивановичем вызвались решить эту проблему самым простым способом. Они завернули мое оружие в тот кусок ткани, в котором его и принесли сюда, подсунули под ремни и тщательно к ним привязали.

Станционный колокол ударил второй раз. Все устремились по вагонам, а вскоре поезд тронулся и повез нас к станции Тайга, где нам предстояло пересесть на знаменитый Транссибирский экспресс. А на томском перроне осталось множество добрых и симпатичных людей.

В вагоне, правда, выяснилось, что остались там не все. Иван Порфирьевич, к примеру, отправлялся в Москву, а затем в Петербург вместе с нами и даже в одном вагоне. Так что самое распоследнее прощание с этим городом и его людьми откладывалось еще на неделю.

Последний месяц, даже немного больше месяца, было временем сплошных проводов и расставаний.

Сразу после Пасхи завершила свой сезон и переехала в Красноярск цирковая труппа. На прощальном представлении я сыграла в номере, который не так давно появился в труппе не без моего участия. После того как публика разошлась, прямо на арене устроили веселый капустник. Но все равно было грустно. Дмитрий Антонович, видимо, желая меня подбодрить, несколько раз проверил, насколько хорошо я обучилась у него некоторым несложным фокусам. Потом мы с Тоней Ланцетти прокатились несколько кругов по арене на ее лошади. Потом устроили показательный поединок между чемпионом Африканского континента и острова Мадагаскар, то есть мной, и чемпионами Европы и много еще чего Золотой маской и мистером Дулитлом, то есть с борцами Афанасием и Иваном[9]. Потом… потом было утро и тот самый перрон, с которого в скором уже времени предстояло уезжать и нам самим.

Весь май мы прощались с городом – по просьбам зрителей показывали лучшие за сезон спектакли. А город прощался с нами. Почти после каждого спектакля кто-то устраивал ужин или фуршет, а после самого-самого последнего нашего выступления никто из зала расходиться не стал. Под аплодисменты на сцену выходили со словами благодарности профессора из университета, представители городской управы, купцы и фабриканты. Нередко к словам прилагались подарки. Самый оригинальный и едва ли не самый шикарный был преподнесен управлением сибирскими железными дорогами. Они предоставили всей труппе возможность проехать до Москвы в самом роскошном из поездов, в Сибирском экспрессе. Вагон второго класса должен был ждать нас на станции Тайга, и по данной причине я сейчас мерила шагами перрон этой станции.

Пока я обо всем этом вспоминала, перрон вновь закончился. Я подняла глаза от его досок и посмотрела на желтый вагон[10] на одном из отдаленных станционных путей. Тот самый, в котором нам предстояло путешествовать с «небывалым комфортом». Александр Александрович, узнав, что этот вагон предназначен для труппы, первым делом попытался уговорить станционное начальство разрешить нам сразу же в него и взобраться. Но начальство решительно отказало.

– «Как же вы будете со своими чемоданами через пути скакать?» – передразнил, жутко шепелявя, это начальство господин Корсаков. – «И потом, это категорически запрещено! Извольте дождаться, пока прибудет ваш состав, пока прицепят вагон, а уж после этого добро пожаловать и счастливого пути». А мы, понимаете ли, должны более четырех часов дожидаться и любоваться на обещанное великолепие издалека! Предлагаю скрасить ожидание посещением буфета. Багаж мы уже пристроили под охрану, а те чемоданы, что будем брать с собой в вагон, пусть носильщики охраняют, им все равно делать до прибытия поезда ровным счетом нечего.

Вот так и получилось, что одна часть наших вещей была сложена в одном конце перрона, где должен был остановиться багажный вагон, другая – в его противоположном краю, где должен был остановиться, после его подцепления к составу, наш пассажирский вагон.

Помимо этого яркого желтого вагона, на путях виднелись несколько сцепок из двух-трех грузовых вагонов. Можно еще посмотреть на здание паровозного депо с огромными створками ворот и закопченными сажей стенами над этими воротами, да на разбросанные вдали дома и домишки поселка Тайга. Но все это я уже рассмотрела, равно как и пути по другую сторону вокзала – в этом плане он был очень необычным, пути огибали его здание с двух сторон. Больше глазу зацепиться было не за что.

Я решила вернуться поближе к центральной части платформы, поближе к прогуливающемуся люду. Все не так одиноко. Впрочем, мое одиночество было скорее прихотью, чем стечением обстоятельств. Сама отказалась от общего застолья, решила побродить и пострадать в одиночестве.

Я попробовала стряхнуть с себя вновь подкрадывающуюся тоску, подумать о чем-нибудь приятном, что ждет нас в скором времени. Но вместо этого снова обратилась к воспоминаниям о последних днях.

За несколько дней до отъезда приезжал проститься Алексей Тывгунаевич, наш знакомый шаман с дочерью Настей, которую до крещения звали Авуль. Они-то и привезли в подарок целую связку соболей, которых сами и добыли в тайге. Мы с дедушкой от такого дорогого подарка пытались отказаться, но безуспешно. Правда, мы и сами приготовили для них недешевые подарки, из-за которых пришлось немало поломать головы. Вы когда-нибудь пытались сделать подарки таежным охотникам? Такие, чтобы были и полезны, и дороги как память? Вот и нам пришлось нелегко. С дедушкой Алексеем вышло чуть проще, ему мы приглядели прекрасное тульское ружье. Но Насте, тоже прекрасной охотнице, ее отец сам не так давно подарил замечательный карабин, так что для нас этот путь был неподходящим. Мы обошли все магазины, умудрились попутно выбрать подарки для Марии Степановны, Пелагеи, для всех остальных томских знакомых. Для Насти-Авуль ничего долгое время не могли подобрать. Взяли и купили ей граммофон. Кажется, угадали, потому что Авуль радовалась ему как ребенок и сказала, что они с отцом строят для себя новый дом и там музыка будет весьма кстати.

Была у меня еще одна большая проблема с подарком для Пети. То есть мы купили ему и его отцу самопишущие ручки «Waterman» с золотыми перьями, но мне хотелось еще сделать подарок от себя лично. И на память только обо мне одной. Мысль эта стала просто навязчивой, но ничего разумного в голову не приходило. Я уже стала чувствовать себя тупицей, когда решение было подсказано мне с самой неожиданной стороны.

Мы с Петей гуляли по Университетской роще, в самом дальнем ее краю, где за строящейся оранжереей ботанического сада были настоящие заросли черемухи. Черемуха отцветала, и порывы прохладного ветра – отчего-то всегда на цветение черемухи становится прохладно – кружили вихри белых лепестков, заставляя вспоминать о зиме.

– Наверное, это самый последний «снегопад»? – спросила я.

– Будет еще один. Даже два. Вот отцветет черемуха, начнут цвести яблони. Их у нас тоже много.

– Если вы называете яблонями те деревья, на которых здесь растут круглые ягодки размером с ноготок, то вы и яблонь не видели!

– Все-таки в Сибири живем, – ничуть не обиделся гимназист. – Не хотят у нас настоящие яблоки вырастать.

– Да я понимаю. А какой еще снегопад ожидается? Настоящий?

– Настоящий тоже может быть. Вот лет пять назад пятого июня такие сугробы намело! Но я не про снег. Я про тополиный пух. Когда пух летит – еще больше похоже на настоящий снегопад, чем сейчас. Только вы этого не увидите.

После этих слов Петя сделался грустным и молчаливым. Даже комара, усевшегося ему на щеку, не почувствовал. Пришлось шлепнуть его по щеке. Петя рассеянно меня поблагодарил, но красноречивее не стал. Я принялась подыскивать подходящие к случаю слова, чтобы поднять ему настроение, но как раз для Пети отыскать их было непросто. Так мы и шли молча. Шагов через двадцать он тряхнул непокрытой головой, чтобы стряхнуть с нее черемуховый цвет. И встал резко.

– Смотрите, Даша! Настоящий портрет старика!

Я посмотрела в указанном направлении – действительно, возле корня изгибы коры напоминали лицо старика с густой бородой. Тут мы оба снова задумались. Я по причине найденного ответа на мучивший меня вопрос, Петя по каким-то своим причинам.

На следующий день я нарядилась в свое лучшее платье, то самое, в котором была на балу в общественном собрании, и отправилась сначала к парикмахеру, а после в фотографическую студию Зимина на Дворянской. Фотограф отнесся к моей просьбе с огромным энтузиазмом, долго меня усаживал и пересаживал, истратил целых четыре фотографических пластины и пообещал уже назавтра выдать мне результат наших совместных усилий. А заодно рекомендовал, где купить самую лучшую рамочку для того великолепия, которое у нас с ним несомненно получится.

Так что на следующий вечер мы с дедушкой шли на прощальный ужин в дом градоначальника каждый со своим подарком. За столом собралось многочисленное общество. Помимо нас, самого Александра Сергеевича и Пети, присутствовали Полина с мамой и дедушкой, то есть с Сергеем Николаевичем, нашим полицмейстером, и Аня Королева, дочь одного из известнейших купцов, тоже с матерью. Конечно, были званы и отцы, но у них нашлись неотложные дела. А раз уж были приглашены Полина и Анна, то и их кавалеры не были забыты. Никита Петров, одноклассник Пети, за последние месяцы вырос настолько, что оказался самым высоким во всей компании. А Анин кавалер, поручик Томского полка, напротив, был человеком невысоким, с детским чистым лицом и румянцем во все щеки. Несмотря на это, военный мундир ему весьма шел.

Вечер вскоре распался на «детский» и взрослый, наша молодежная компания на время также распалась, и мы с Петей остались вдвоем.

– А у меня для вас подарок приготовлен! – хором выпалили мы. Петя от души посмеялся, но тут же смутился.

– Петр Александрович, да отчего же вы смущаетесь все время?

– Не все время, а только при вас. К тому же мне неизвестно, хороший у меня для вас подарок или он вам совершенно не понравится.

– Я вот тоже не уверена, но это не повод краснеть. Давайте лучше обменяемся подарками и все узнаем.

Мой подарок лежал здесь же в гостиной на столике, и Петин оказался в гостиной, но в одном из книжных шкафов. Едва они оказались в наших руках, как стало понятно, что мы их могли бы и перепутать – оба одинакового размера, оба обернуты в одинаковую бумагу. У меня закрались подозрения о содержимом Петиного пакета, но я не стала их высказывать. И правильно поступила, потому что ошиблась. Не совсем ошиблась, но все ж таки не до конца угадала.

– Э-э, давайте уж ими поменяемся, пока не перепутали, – предложил так же, как и я, озадаченный гимназист.

Мы обменялись свертками и тут же принялись их раскрывать. У меня в руках оказалась точно такая же рамочка и тоже с моим портретом! Но портрет этот был не фотографический, а написан акварелью. Я на миг даже засомневалась, я ли это? Художник неплохо, даже очень хорошо, передал сходство, но, пожалуй, не удержался от лести в мой адрес – я вовсе не была такой красавицей.

– Вот не думал о таком совпадении! – воскликнул Петя. – Теперь даже не понять, где вы более красивая, фотограф оказался настоящим художником и сделал снимок просто прекрасно!

– А кто создал этот шедевр?

– М-м-м, я позволил себе… Я никогда не рисовал портретов, а тут рискнул, и у меня, кажется, получилось.

– Не кажется, а получилось очень хорошо. И потом я очень люблю акварель.

Из буфета на перрон стали выходить наши артисты. Мне порядком надоело бродить одной, и я пошла присоединиться к своим попутчикам. Мужчины дружно стали доставать из жилетных карманов часы, хотя надобности в этом не было – прямо у них над головами, над выходом из станционного буфета располагались большие часы, показывающие, что до прибытия нашего экспресса осталось около четверти часа.

Господин Корсаков беседовал с чрезвычайно значительным и солидным мужчиной. Был он высок ростом, обладал изрядной комплекцией, и уже сам его вид от седины в пышных темных волосах до темно-серой пиджачной пары из замечательного английского сукна внушал серьезное уважение. Полагаю, не ошибусь, сказав, что его подчиненным он внушал и трепет.

– Это господин Соболев, банкир из Томска, – проследив за моим взглядом, пояснил дедушка. – Едет по делам банка в Петербург и далее в Финляндию. В нашем поезде, но первым классом.

Я кивнула, такой серьезный господин мог путешествовать только первым классом.

– Михаил Наумович вполне приятный собеседник, несмотря на свой удручающе значимый вид, – продолжил дедушка. – Уже с четверть часа сыплет комплиментами в адрес наших спектаклей. Притом хвалит исключительно по делу.

Подошел господин Еренев.

– Ну как, Дарья Владимировна, не жалко с нашим городом расставаться?

– Жалко, – ответила я.

– Я вот сам прожил здесь не более двух лет, а, можно сказать, душой прикипел. Сейчас появилась реальная возможность вернуться в Петербург. Так я раздумываю, соглашаться или нет. Неужто наш скорый поезд?

Последние слова относились к паровозному гудку, донесшемуся до нас издалека, с восточной стороны. Иван Порфирьевич, похоже, был прав, потому что на перроне поднялось еще большее оживление. Замелькали носильщики в синих халатах и белых фартуках, по краю платформы прошел дежурный, призывая всех к осторожности, где-то щелкнула переводимая стрелка, на семафоре поднялся флажок с красным кругом. Минуты, тянувшиеся с завидной медлительностью, будто ускорились, и вскоре показался сам состав Транссибирского экспресса.

2

Огромный черный локомотив, пахнущий маслом, углем и железом, медленно прополз мимо нас, за ним потянулись вагон-электростанция, багажный вагон, салон для обслуживающего персонала, вагон-столовая, уже знакомый желтый вагон второго класса, синий вагон первого. Паровоз басовито прогудел и, выпустив облако пара, застыл на месте точно за дальним от нас краем перрона.

Поезд едва успел замереть, как с задней его стороны подкатил небольшой, по сравнению с локомотивом, паровозик с тем вагоном желтого цвета, что до этого одиноко стоял вдалеке на путях и был предназначен именно для нас.

Двери вагона были уже приветливо распахнуты, проводник соскочил на доски и, приветливо улыбнувшись, прокричал:

– Добро пожаловать, дамы и господа!

– Даша, ты постой здесь, не стоит тебе толкаться, – предложил дедушка. – Такой ордой разместиться и обустроиться непросто и небыстро получится.

Носильщики уже принялись заносить чемоданы, внутри вагона из-за раскрытых дверей купе[11] стали образовываться заторы, одни носильщики и пассажиры еще не могли добраться до своих мест, другим не удавалось вернуться обратно на перрон. Но, несмотря на это, дело продвигалось достаточно споро. Впрочем, чтобы все завершилось окончательно, минут десять, никак не меньше, потребуется. Можно в последний уже раз пройтись похрустеть по доскам перрона, посмотреть на поезд через окна вагонов. Правда, видно было немногое, занавески на большинстве окон были задвинуты.

Я добралась до конца состава как раз в тот момент, когда в багажный вагон грузили наш чемодан. Тот самый, с дареным кинжалом. Я посмотрела, на какую из полок его поставят, кинжал я, можно сказать, и не видела, а за шесть дней пути уж наверное выдастся момент, когда этим можно будет заняться.

– До Москвы принимай! – кричал грузчик, подавая в вагон очередной тюк. – Все! Москва кончилась. До Тюмени принимай.

Я пошла в обратном направлении.

– Да что ж это такое? – услышала я голос банкира Соболева. – И что же мне прикажете делать?

– Потерпите, ваше высокоблагородие! – умолял его в ответ железнодорожник с якорем и топориком на кокарде. – Сейчас все уладится.

– Как же уладится! – воскликнул банкир. – Вы же слышите, не желает этот есаул[12] освобождать мое место.

Мне стало любопытно, и я шагнула ближе к вагону первого класса, куда по неведомой причине не пускали такого солидного пассажира, как господин Соболев. Окно одного из купе оказалось открытым, оттуда были слышны громкие голоса.

– Извольте покинуть это место, – говорил один голос. – Мы переведем вас во второй класс.

– Да зачем мне второй класс, если здесь мне больше нравится.

– Но у вас нет билета!

– Есть у меня билет. Я же вам показывал.

– Этот билет и вовсе куплен в третий класс.

– Но по правилам я, как офицер, имею полное право ехать на один класс выше.

– Так я вам и предлагаю ехать не третьим, а вторым классом.

– Но позвольте! В этом поезде нет вагонов третьего класса. Самый нижний класс – второй.

– Так что с того?

– Если бы был здесь третий класс, так я бы и сел во второй. Но раз нету третьего и самый нижний второй, а я имею право ехать классом выше, то я и сел в первый. Неужели непонятно?[13]

Второй голос ответил не сразу, видимо, кто-то пытался вникнуть в логику сказанного по поводу деления вагонов на классы и правил проезда армейских офицеров.

– Так я бы и не стал возражать, – почти сдался представитель железных дорог, – но других свободных мест в вагоне нет, а билет в первый класс имеется. Куда прикажете мне пассажира размещать?

– Как куда? Вы же сами только что говорили, что есть свободные места во втором классе.

– Но у него билет в первый. А у вас в третий!

– Я же вам все подробно объяснил! – весело воскликнул невидимый мне пассажир. – Я имею право…

– Ох! – мрачно ответил ему железнодорожный служащий. – Увольте меня слушать ваши объяснения.

Через несколько секунд этот железнодорожник, утирая раскрасневшееся лицо, выбрался на платформу.

– Ваше высокоблагородие! – взмолился он. – Не велите казнить! Займи ваше место кто иной, я бы его сам взашей выгнал. Или жандарму велел. А тут офицер, да с Георгием[14] на груди! Ну как мне с ним драться. Да и жандармы на такое не пойдут.

– Положим, я вас понимаю, – согласился с доводами банкир. – Но мне-то что прикажете делать? Здесь остаться? Никак невозможно! У меня дела!

– Да зачем же вам оставаться! Мы вас временно разместим в свободном купе второго класса – у нас в составе второй класс таков, что в других и первому не снилось, – а на станции Обь освободится купе в первом. Так мы вас и расположим в нем, приведем, так сказать, в согласие с купленным билетом. Прикажете чемоданы грузить?

– Да уж грузите, а то мы с вами так здесь и останемся, – махнул рукой банкир.

Железнодорожники просветлели лицами, тот, что вел беседу с неуступчивым пассажиром, велел носильщику следовать за ним и пошел в сторону нашего вагона. Банкир надел шляпу, которую до этого держал в руках, и пошел следом. Я уж было собралась пойти вместе с ними, но тут из тамбура синего вагона первого класса вышел офицер с офицерским Георгиевским крестом на белом мундире. Он глянул вслед удаляющейся процессии, зажмурил глаз, что в его исполнении, пожалуй, было тем же самым, что показать язык, достал из кармана пачку папирос, с удовольствием закурил и повернулся в мою сторону.

– Сударыня, похоже, вы меня осуждаете? – спросил он, открыто заглянув мне в глаза.

– Вы же очень неглупый человек, – не удержалась я. – Так зачем же разыгрывали здесь эту комедию?

– Все очень просто. Сел я в этот вагон по ошибке, но, увидев, в какой роскоши оказался, подумал, что никогда мне больше в такие апартаменты на колесах не попасть. Так отчего не воспользоваться случаем? Тем более что до этой станции меня никто и не пытался согнать. А здесь, будь пассажир не таким важным, я, скорее всего, и уступил бы. Но мне так захотелось показать, что я тоже из себя хоть что-то значу, что уперся на своем и ни с места! Вот доеду до дома кум королю, сыграю свадьбу, а обратно в Маньчжурию уже по всем правилам возвращаться стану.

Говорил мой новый знакомый так просто и искренне, что я, прежде чем уйти, невольно улыбнулась ему.

– До свидания, сударыня! – крикнул мне офицер. – Нам еще долго вместе ехать, обязательно встретимся.

– Чему вы улыбаетесь, Даша? – спросил меня Иван Порфирьевич, который стоял подле нашего вагона.

– Забавные вещи на этом поезде происходят, – объяснила я причину своего веселого настроения. – Вы уже разместились? Как вам показалось, вправду все так роскошно, как обещали?

– Ох! Да вы лучше своими глазами гляньте, а то можете мне и не поверить. Войдете в вагон, так ваше с Афанасием Николаевичем купе второе будет. Я с вами по соседству в третьем, на пару с Петром Фадеевичем. А в самом первом по какой-то причуде разместили господина Соболева, хоть он и откупил полное купе в первом классе. По нему сейчас не понять, доволен он или нет.

– Скорее должен быть доволен, а то он уже боялся, что его здесь оставят. Так я пошла?

Иван Порфирьевич подал мне руку и помог подняться по ступенькам. Тяжелая дубовая дверь, ведущая внутрь вагона, была отворена, но войти мне помешал проводник. Он как раз выходил из туалетной комнаты с флаконом духов, которые разбрызгивал при помощи резиновой груши. Последний пшик он сделал в сторону коридора. Духи были приятного аромата, но, на мой вкус, использовали их чересчур изобильно. Проводник мигом углядел мой чуть наморщенный нос и объяснил:

– Не извольте волноваться, через минуту тронемся, и большая часть запаха мигом выветрится.

– Неужели здесь такие сквозняки?

– Как можно? Ни малейшего сквозняка. Но вот сами господа пассажиры обязательно потребуют, чтобы окна открыли. Вы у нас не иначе как во втором купе следовать станете? Госпожа Кузнецова?

– Вы уж всех успели по именам запомнить?

– Не всех, но к вечеру исправлюсь и всех знать буду. Давайте я вас провожу.

Провожать нужно было всего три шага, но отказываться я не стала. Мы прошли по ковровой дорожке до нужной двери, проводник стукнул в нее, а мой дедушка с той стороны ответил разрешением войти.

– Вот, Афанасий Николаевич, привел вашу внучку, а то вы беспокоиться порывались.

– Спасибо вам большое. Проходи, Даша, в наше новое жилье.

– Если чаю пожелаете или какие вопросы ко мне возникнут, так жмите на эту кнопку. Другая для приглашения официанта из ресторана. Располагайтесь как дома, – предложил проводник и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Мне немало довелось поездить в поездах и у нас в России, и в других странах. К примеру, пусть и совсем немного, но довелось прокатиться на знаменитом Шотландском экспрессе. Но похоже, что этот поезд прямого Сибирского сообщения превосходил своим комфортом любые поезда. Рамы, двери и все прочее, что было изготовлено из дерева, отполировано до зеркального блеска и буквально светилось изнутри. Справа от входа были два дивана – широкий диван внизу и чуть менее широкий вверху. У окна стоял столик, накрытый скатертью, соперничающей белизной с занавесками на окнах.

Я водрузила свою сумочку на крючок для верхней одежды и плюхнулась на диван рядом с дедом. Не удержавшись, попрыгала на гладкой коже и тугих пружинах под ней. Дедушка засмеялся.

– Я как остался здесь один, тоже на диване попрыгал, – объяснил он. – Даже засмущался, но тут же слышу, как за стенкой тоже кто-то прыгает. Вот и ты туда же!

– А что это за дерево? – спросила я, проведя рукой по краю стола.

– Ясень. Тут весь вагон ясенем отделан. Вот хочу любопытства ради в первый класс наведаться и понять, что же там такого может быть, чего здесь нет? Фантазии предположить хоть что-то у меня не хватает. Разве что ковры там еще богаче?

– Так пошли на экскурсию!

– Подожди немного, пусть поезд тронется.

– Чур, я наверху спать буду!

– Да не в жизнь тебе не позволю! – развеселился дед. – Разве что пообещаешь мне время от времени самому наверх залезать?

– Разрешу, разрешу! Ой, а где же наши чемоданы?

– Посмотри внимательнее, а то что-то на саму себя не похожа сегодня. То по перрону в одиночестве разгуливаешь, то не видишь того, что перед глазами.

С чемоданами все обстояло просто – над входной дверью оказалось специальное пространство, куда их и сложили. То-то мне показалось, будто потолок в коридоре ниже, чем в купе.

В дверь постучали.

– Входите, гости дорогие, – пригласил дедушка, распахивая дверь.

По ту сторону стояли Даша Штольц-Туманова с мужем и Елена Никольская.

– Да мы не в гости, – ответил за всех Штольц, – напротив, хотели вас позвать на прогулку по поезду. Для ознакомления.

– Вот ведь все какие нетерпеливые стали, – развел руками дедушка. – Куда пойдем? Вперед или назад?

– Ой! А где у нас перед? – воскликнула Никольская.

– Видимо, где паровоз, там и перед, – с некоторым сомнением в голосе ответила Даша Штольц.

– Вот про это я и спрашиваю! Совершенно не могу вспомнить, с какой стороны этот самый паровоз.

– Паровоз был там! – уверенно показал дедушка.

– А мне помнится, наоборот, – засомневалась Даша. – Вроде бы с той стороны?

– С той стороны, с этой стороны… Не все ли равно? – засмеялся Сережа Штольц. – Мы можем пойти направо, к примеру.

– Относительно кого? – не удержалась я от ехидного замечания, потому как мы в эту минуту стояли лицом друг к другу.

На перроне дважды прозвенел колокол.

– Вот! Звук донесся оттуда, туда и пойдем! А то станем спорить до самого конца путешествия.

С таким доводом никто полемизировать не стал, и мы впятером пошли на осмотр нашего поезда.

– Афанасий Николаевич, это же красное дерево? – Штольц-Туманов указал на двери туалетной кабинки.

– Полагаю, что так оно и есть.

– А я видела, что там и стены такими же панелями отделаны, – вмешалась в разговор я.

– Ладно, там нам неоднократно предстоит побывать, предлагаю двигаться дальше.

Дальше был тамбур нашего вагона, переход между вагонами и тамбур следующего. Ничем от нашего не отличимый, с точно такой же чугунной табличкой «Русско-Балтийский вагонный завод». Разве что номер вагона на ней должен был быть иным, а может, еще и год изготовления. Маленький тамбур перед туалетной кабинкой также было бы трудно отличить, если бы линолеум на полу не был другого цвета. А вот дальше… Дальше отличий набралось немало. Во-первых, деревянная отделка была из иного, чем у нас, дерева. Мы поспорили и сошлись на том, что это орех. Во-вторых, дверей в купе оказалось всего пять. А дальше перед нами предстала картина, которую мы никак не ждали увидеть. Вся вторая половина вагона являла собой просторный салон. Окна в нем были заметно шире, чем в другой части вагона, и обзор из них получался много лучший.

В салоне стояли два небольших стола, один стол чуть большего размера, подле каждого стояли мягкие стулья. Одну из торцевых стен занимал книжный шкаф, вдоль другой располагался широкий диван. Да, ковер на полу был действительно роскошным, тут дедушка оказался прав.

Мы шли, на ходу живо и довольно громко обсуждая виденное, поэтому немного смутились, застав в салоне пассажиров.

Их было трое. За одним из столиков сидела серьезного вида дама, раскладывающая карточный пасьянс. Помимо карт, перед ней стояла маленькая чашечка с кофе и совсем крохотная хрустальная рюмочка. Судя по цвету напитка и аромату трав и меда, от него исходящего, это был ликер «Benedictine».

– Так! – воскликнула она, без тени смущения осматривая нашу шумную компанию. – А вот и новые попутчики! Добро пожаловать, господа и дамы. У нас тут сложилось вполне приличное общество, но чем больше народу, тем веселее путешествие. Маша, отойди от окна, тебя просквозит.

– Маменька, как же меня просквозит, если здесь ни одного дуновения воздуха нет? Здравствуйте, господа!

Девушка, стоящая у раскрытого окна, была одного возраста со мной, то есть шестнадцати лет или чуть-чуть старше. Приятное лицо, вздернутый нос с веснушками, которые ей очень шли. Платьице милое, хотя, пожалуй, слегка старомодное. Но с другой стороны, в дорогу редко кто надевает свои лучшие туалеты.

– Здравствуйте, милые дамы! – за всех нас откликнулся на приветствие дедушка. – Позволительно ли спросить, откуда и куда держите путь?

– Позволительно! – улыбнулась дама с картами, и от улыбки стало сразу понятно, что никакая она не строгая. – У нас тут все запросто, без условностей. А то станешь дожидаться, покуда тебя представят, так и просидишь в своей конуре в одиночестве, как сыч. Меня зовут Ирина Родионовна. Мы с Машей из Иркутска в златоглавую едем. Так что путь неблизкий, без знакомств и разговоров скучно.

Мы начали представляться, вернее, Сережа Штольц стал нас представлять, а я тем временем присматривалась к третьему обитателю салона. Он сидел на диване, стоящем позади нас, и по этой причине оказался в первое время несколько выпавшим из поля зрения. Мужчина был одет в пиджак кофейного цвета, очень светлые брюки, коричневые лаковые туфли. Вместо галстука под воротничком рубашки завязана бантом черная лента. На конце длиннющего мундштука дымилась тонкая сигара. Все это уже само привлекало к нему внимание, так еще и внешность была необычной. Лицо круглое, но по этому и по разрезу глаз, хоть они и указывали на восточное происхождение этого пассажира, определить, представителем какого народа он был, не получалось.

Заметив мое внимание, мужчина улыбнулся, встал и сделал шаг навстречу.

– Дозволить моя представиться тоже. Я корейца. Предпринимать ел корейца. Корейцкий предпринимать ел.

– Кого он ел? – едва слышно спросила Елена.

– Никого. Это ему слова русские без разгона тяжело даются, – ответил вместо меня Сергей Штольц-Туманов. – Говорит, что он корейский предприниматель.

– Я корейца, но звать не Пак и не Ким. Даже не Ли[15]. Еще проще – Ю.

Из сказанного никто ничего толком не понял, но корейского предпринимателя это не смутило, а насмешило.

– Не очень правильно сказал? Но старался! Хотел сказать, меня зовут мистер Ю. Очень кротко. Коротко!

– Очень приятно! – облегченно выдохнул Штольц, взявший на себя обязанность быть старшим в нашем обществе. – Великодушно простите за непонятливость.

– Да он у нас вообще необидчивый, – ответила за корейца Ирина Родионовна. – Маша, отойди от окна, мы же едем, и из него дует.

Медленно-медленно уплывал назад перрон, исхоженный мной за последние часы вдоль и поперек. С места нас стронули так аккуратно, так осторожно, что никто ничего и не почувствовал. Через несколько долгих мгновений под ногами раздалось «тук», это колеса стукнули о рельсовый стык.

– Вам, видно, хочется осмотреть весь поезд? Так вы на нас не оглядывайтесь, ступайте себе дальше, позже переговорим, – сказала Ирина Родионовна, сделала по крохотному глотку из рюмочки и из чашечки и принялась за свой пасьянс.

– Маменька, я провожу? – вызвалась Маша.

– А то они заблудятся без тебя, – строго ответила ей мать, но жестом показала, что можно.

Маша едва не подпрыгнула, получив это разрешение.

– Пойдемте, господа! – сказала она тоном хозяйки, и мы последовали за ней.

– Маша, а с чего кореец вдруг мистером себя величает? – спросила новую знакомую Даша Штольц.

– Его нам англичанин представлял, вот и назвал не господином, а мистером. Так ему это очень понравилось, и он сам теперь так представляется.

Следующий вагон был точной копией того, в котором ехали мы.

– Здесь у нас второй класс, – пояснила Маша. – А следом будет ресторан.

В коридоре второго класса стояли два офицера, курили у открытого окна. Оба были молоды, оба в звании поручика, на этом сходство заканчивалось и начинались отличия. Один был чуть выше и плотнее, волосы русые, приятное лицо немного портила тяжелая челюсть. Другой не выглядел тщедушным, хотя и уступал первому в комплекции, был круглолиц, темноволос и носил тоненькие усики. Он-то и углядел нас первым.

– Господа офицеры! Равнение на дам! – скомандовал он, впрочем, не слишком громко, так, чтобы нам было слышно, но других пассажиров, сидящих по своим купе, не напугало. – Поручик, ешьте начальство глазами.

– Я и так стараюсь, господин поручик! – отвечал высокий, старательно выпячивая глаза и делая грудь колесом.

– Вольно, господа офицеры! – небрежно отдала команду актриса Никольская и одарила обоих таким высокомерным взглядом, что на их лицах мигом нарисовалось разочарование. Зато Маша посмотрела на нее с восхищением.

Мы стали проходить мимо двух поручиков.

– Здравствуйте, Мария Петровна! – вполголоса и несколько более томно, чем стоило, поздоровался тот, у которого были усики.

– Доброе утро, – рассеянно произнесла в ответ Маша.

Как-то так вышло, что мы с ней оказались замыкающими, и наша новая знакомая, едва мы отошли от офицеров на пару-тройку шагов, шепнула мне:

– Ну и кто из них вам больше не понравился?

– Оба! – честно ответила я.

– Ой! А почему?

– Полагаю, что каждый имел возможность получить назначение на службу не в Сибирь, а в куда более интересное место. Но они отказались и теперь страшно гордятся тем, что благополучно перенесли все тяготы первого года службы и суровую сибирскую зиму. Мало того что тут и гордиться особо нечем, так они еще стали полагать, будто все девушки при одном их виде станут падать в обморок!

– Ой! Откуда вы все это знаете? Я вот только к концу второго дня пути обо всем этом узнала, хотя не понравились они мне с первого взгляда. Приставучие, сил нет!

– Это, Маша, все просто. Но я вам чуть позже расскажу.

Мы добрались до ресторана, там тоже было на что посмотреть. И на ковры, и на панели красного дерева, и на застеленные льняными скатертями столы, и на шелковые занавески с двуглавыми орлами, вытканными на них. Из дальнего конца к тому же доносились звуки фортепиано. Там стояло пианино, сверкающее черными лакированными боками. За ним сидела весьма и весьма любопытная особа, дородная, пышнотелая, с колечками и локонами волос, уложенными в сложную прическу, в платье из шелка. Серьги в ушах и перстни, обильно нанизанные на пальцы обеих рук, сверкали крупными камнями. Я, еще не видя лица, была уже уверена, что и спереди драгоценностей у нее предостаточно. Это надо же нацепить на себя такую мешанину: бриллианты в ушах, изумруды, рубины и сапфиры на пальцах! Сияет так, что и ослепнуть не удивительно будет.

Особа пыталась одним пальцем сыграть собачий вальс.

– Софья Яковлевна, здесь же нужно играть до-диез, – подсказал пианистке стоящий рядом с ней длинноногий светлобородый капитан-лейтенант.

– Алексей, вы мне клавишу покажите, а не морочьте голову с вашими до и после диезами, – закокетничала дама.

– Вот сюда! – указал нужную черную клавишу офицер.

Дама попыталась сыграть сначала, но вновь сбилась.

– Я уж лучше прежнюю музыку сыграю! – обиженно заявила она и заиграла опять-таки одним пальцем похоронный марш Шопена. Марш у нее вышел лучше вальса, почти бойко. Офицер захлопал в ладоши. Мы присоединились к аплодисментам.

Дама обернулась к нам. Под высоким, под подбородок, воротником ее платья сверкнуло изумрудами колье, а чуть ниже брызнула целыми снопами света брошь в виде розы, усыпанная доброй сотней некрупных бриллиантов. Похоже, что-то в нас показалось ей не совсем правильным, и она решила проверить свои впечатления при помощи лорнета. Не слишком ей нужного, стекла в нем увеличивали совсем немного.

– Вообще-то я не рассчитывала делать свое выступление публичным, – проговорила дама таким тоном, что осталось непонятным, приятно ей от наших аплодисментов, или она, напротив, считает, что ей помешали.

– Здравствуйте, мадам. Здравствуйте, господин капитан-лейтенант, – вежливо поздоровался Сережа, а мы усердно закивали. – Простите, если наше появление стало для вас неприятной неожиданностью.

– Что вы! – отозвался капитан-лейтенант. – Здесь общее место, где каждый вправе появиться, да и мы рады вам.

На его щеках, между бородкой и глазами видны были следы недавних ожогов, выделяющиеся нежно-розовой кожей на фоне загорелой и обветренной остальной части лица. Странные ожоги, подумала я, кожа обгорела, а борода и брови остались нетронуты. И тут же сообразила, что эти ожоги не от огня, а от мороза. Та же Лена Никольская после разгара особо лютых морозов, разразившихся на Крещение, ходила с крохотным пятнышком розовой кожи на кончике носа.

Флотский офицер, высказав свое мнение, умолк. Спутница его не поддержала, но и не одернула. Повисла неловкая пауза. Маша отчего-то сильно раскраснелась, Сережа Штольц переминался с ноги на ногу, обе актрисы вдруг стали похожи на послушниц из монастыря. Я посмотрела на дедушку, который, как и я, еле сдерживал смех. Он закатил глаза к потолку, а после кивнул в сторону книжного шкафа. Мы потихоньку отошли, предоставив нашим компаньонам самостоятельно выпутываться из неловкости.

– Ты только посмотри, какое гипнотическое воздействие у этой дамы с каменьями![16] – сказал дедушка, сделав вид, что рассматривает корешки книг. – Но нас-то на это не возьмешь!

– Нас не возьмешь, – согласилась я.

В этот миг в вагоне-ресторане объявилась еще одна женщина, очень похожая на даму за пианино, но несколько моложе и стройнее.

– Софа Яковлевна, – сказала женщина, – Мими по вам заскучал, скулит и вас зовет.

– Да отчего ты взяла, что он меня зовет, а не кушать просит? – Дама поднялась и пошла навстречу новому действующему лицу с распростертыми объятиями. – У ты, мой масенький, у ты, мой сладенький!

Из свертка в руках женщины высунулась противная мордочка крохотной собачонки. Мордочка сверкнула глазками по сторонам, а потом и впрямь заскулила, жалобно и противно. И продолжала скулить, перебравшись на руки хозяйки.

– Алексей! – позвала дама своего пажа-офицера. – Проводите нас. – И добавила, наверное, для того, чтобы никто не подумал, будто речь идет о женщине, принесшей собачку: – Меня и Мими.

Офицер попрощался с нами кивком головы.

Удалившуюся процессию все проводили взглядом.

– Здравствуйте, дамы и господа! Чего изволите? – послышалось за нашими спинами.

– Здравствуйте, – поздоровались мы вразнобой с официантом.

– Пожалуй, что пока нам ничего и не надо, – пришел в себя Сережа. – Мы лишь осматриваемся. Не возражаете?

– Как можно? Чувствуйте себя по-хозяйски. И отобедать заходите. Может, показать что-то, может, вопросы появились?

– Мне вот захотелось инструмент попробовать, не возражаете? – это Никольская спросила.

В ответ официант пододвинул ей стул и помог сесть:

– Извольте. Замечательный инструмент. Фирма «Шродер».

Лена пробежала пальцами гамму, пианино было прекрасно настроено, и звучание у него было замечательное.

– Даша, – обратилась она к Даше Штольц, – давайте в четыре руки дуэт из «Летучей мыши»?

– Давайте! – легко согласилась моя тезка и с помощью официанта села рядом.

Дуэт Розалинды и Генриха был исполнен в четыре руки и три голоса, то есть сам дуэт вели Штольцы, а Никольская подхватывала в припеве. Под конец все так развеселились, что даже дедушка начал подпевать.

Официант со слезами умиления на глазах принялся всех хвалить:

– Вот ведь как славно! Весело и красиво! А то мы тут третьи сутки похоронные марши слушаем, так уж вы нам поверьте, что мы все вам искренне признательны.

– Кто же все? – удивилась Даша.

– Да весь персонал, вон буквально все повыбрались слушать.

Мы заглянули через его плечо – в тамбуре в самом деле собралось с полдюжины слушателей. По большей части в белых куртках и поварских колпаках.

– Так нам нужно будет вечером концерт дать! – предложила Никольская. – Здесь вон как простор-но, столы можно будет сдвинуть… Нужно только с Александром Александровичем посоветоваться…

– Советуйтесь, чего уж там, – услышали мы голос нашего антрепренера, оказавшегося как раз в шаге позади меня. – Екатерина Дмитриевна, ты как относишься к такой идее, чтобы концерт устроить?

– Саша, ты у нас самый главный, ты и решай!

– Все, милочка! Все! С той минуты, как мы сели в поезд, я уже не главный, все контракты исполнены и каждый волен жить сам по себе.

– А кто же станет нас опекать, заботиться о нас? – плаксиво спросила Елена.

– Да! Вы уж нас не покидайте, отец вы наш родной, Александр Александрович, – поддержала ее игру Даша.

– Мы вас тоже умоляем, – встряли Сережа и мой дед.

– Нет, ну коли все просят и раз уж без меня ничего не делается, то что ж, готов и далее послужить сообществу, – господин Корсаков стал сама скромность, но тут же принял начальственный вид. – Издаю распоряжение провести нынче вечером для увеселения пассажиров и экипажа дивертисмент. Программу мы с Афанасием Николаевичем утвердим, так что с заявками пожалуйте в наши апартаменты.

Тут уж зааплодировали решительно все, а самый большой восторг проявила Маша.

– А скажите нам, любезный, – обратился антрепренер к официанту, – что там у нас дальше по ходу поезда?

– Дальше будет кухня и салон для персонала, а уж следом багажное отделение и электростанция. Если желаете кухню осмотреть, так добро пожаловать. А может, кому в багаж нужно, так мы сопровождающих вызовем, они покажут.

– Нет, нет. Спасибо. Кухню мы осмотрим, а в багаж нам пока не нужно. Так ведь?

– Так, так!

Мужчины и Екатерина Дмитриевна отправились осматривать кухню, Даша с Еленой остались у пианино и сыграли в четыре руки несколько мелодий из Легара и Штрауса.

Я тоже захотела заглянуть на кухню, но меня остановила Маша:

– Даша, у меня к вам дело есть. Давайте тут присядем.

Мы сели за столик, и тут же рядом оказался официант, не тот первый, другой.

– Может, кофе или шоколад? – спросила меня Маша.

– Шоколад, пожалуй, – выбрала я.

Официант улыбнулся и пошел исполнять заказ.

– Даша, у меня к вам важное дело, – повторила моя новая знакомая. – Но сперва объясните, как вы все про наших офицеров догадались.

– Все очень просто. Едут они самым шикарным поездом, куда билет стоит их жалованья за месяц или даже больше. Значит, из богатых семей. Ведут себя раскованно настолько, что простым мальчишеством и желанием покрасоваться не объяснишь – следовательно, привычны к светскому обществу. Да и манеры, и разговор показывают, что из дворян. А раз из богатых дворянских семей, значит, родители их должны быть со связями и уж, наверное, детей своих хотели пристроить на службу в самое наилучшее место. Про все остальное и так понятно, видно с первого взгляда. Елена их хорошо осадила.

– Ой! А ведь все верно, все так и выходит. Они ж мне сами жаловались, что в первом классе мест им не досталось, и на есаула жаловаться ходили, что он место занимает. Но как вы все это сразу поняли, за одну минуту, непонятно?

– Не знаю, – честно ответила я. – Особо и не размышляла, скорее мне показалось, что все так, а не иначе. Потом немного подумала, и получилось, что угадала.

– У меня так не получается. Я, честно сказать, даже пробовала все замечать и свои выводы делать. Потом решила, что это только в книжках может так получаться.

– Так какое у вас дело?

– Важное! Вы на госпожу Фишер внимание обратили?

– На нее невозможно не обратить внимания.

– Я не совсем про это хотела сказать. Я про то, как она с Алексеем Павловичем обращается. Он, можно сказать, герой, а к Софье Яковлевне едва не добровольно в крепостные пошел. Помыкает она им хуже, чем своей служанкой, только и слышишь: «Алексей, сделайте то! Алексей, извольте мне помочь! Алексей, проводите меня на перрон, потом в вагон, потом в салон!» Смотреть противно!

– И что же вы предлагаете?

– Открыть господину Корину глаза!

Я задумалась. Выглядело все и впрямь нелепо, морской офицер, герой, по словам Маши, а ходит за чужим, не самым приятным человеком, как на привязи, и все капризы исполняет. Но ведь никто его насильно не заставляет! Так стоит ли вмешиваться?

– Даша! – умоляюще посмотрела мне в глаза попутчица. – Он просто человек безотказный. Вы его попросите, он и для вас все сделает. Но вы же не станете злоупотреблять! А она злоупотребляет! Надо ее как-то проучить и заставить относиться если не ко всем, то уж к Алексею Павловичу с уважением!

– Вы меня убедили, Маша. Но вот так сразу мне ничего в голову не приходит. Давайте мы немного подумаем, а вечером соберемся и обсудим. Договорились?

– Ой! Конечно, договорились. Я с маменькой пыталась об этом говорить, но она сказала, что это не наше дело. Но с вами вдвоем мы обязательно что-нибудь придумаем. С рабством нужно бороться!

3

У нас на дорогу до Москвы были планы. Первым номером в них значился сон. Накануне мы легли очень поздно, спали не дольше двух часов и поднялись еще затемно. Да и путь от Томска до Тайги с ожиданием там пересадки бодрости не прибавил. Были и другие планы, но до их воплощения в ближайшие часы нам так и не суждено было добраться.

Экскурсия по поезду заставила разыграться мой аппетит. Дедушка в отличие от меня плотно позавтракал еще в станционном буфете, идти одной в ресторан мне не хотелось. Тут-то и напомнила о себе корзина со съестными припасами, собранная для нас Пелагеей. Дедушка, чтобы достать необходимые в дороге туалетные принадлежности и прочие дорожные вещи, снял корзину с багажной полки, и от нее, даже сквозь плотную бумагу, в которую были завернуты продукты, пошел такой сытный дух, что мы тут же заказали себе чай. Уже через минуту мальчик принес нам поднос с двумя стаканами, заварным чайником и чайником с кипятком, сахарницей, серебряными щипцами для сахара, вазочкой с ломтиками лимона, молочником со свежими сливками. Ловко расставив все это на столе, он спросил, не желаем ли мы еще чего. Мы так с ходу и ответить не сумели на этот простой вопрос, зато мальчишка помог нам.

– Мед свежайший с Алтая, масло коровье, варенье, сухое варенье[17], печенье, коврижки…

– Спасибо, спасибо, нам пока ничего не нужно, – остановил этот поток вкусного красноречия дедушка.

К чаю у нас прилагались домашние подовые пироги[18] со всевозможными начинками и сочная буженина, запеченная в нашей печи. Все это лежало на самом верху, а в недра корзины мы еще и не заглядывали.

Зато к нам заглянул Александр Александрович.

– Пардон, – сказал он. – Не знал, что вы закусываете, так что зайду попозже. А чем это так вкусно пахнет?

– Угощайтесь, – предложила я. – Вот пирожки с рыбой, здесь с вязигой, эти с капустой и грибами. Эти… мы еще и сами не знаем с чем.

Александр Александрович потянулся за пирожком с рыбой, но не взял и потянулся к пирогам с начинкой из грибов и капусты.

– Да вы без стеснения, берите и те, и эти. Да по паре, чтобы и Екатерину Дмитриевну угостить! – засмеялся дедушка.

– Это чем же здесь угощают? – не удержался от вопроса проходящий мимо нашей открытой двери Михаил Наумович Соболев.

– Пирожками! – ответили мы на три голоса.

– Всех?

– Ни в коем случае! Но вас угостим непременно, – сказал дедушка.

– Хорошо, но я воспользуюсь вашим приглашением чуть позже. У меня постель застилают, я же вашим соседом неожиданно стал.

– Так вы проходите к нам. Хотите чай или кофе заказать?

– Минуту назад сказал бы, что не хочу. Но при таких запахах устоять нет сил.

Банкир расположился на стуле. Без пиджака, в жилете он выглядел не столь удручающе солидно, как прежде, и вообще показался мне милым человеком.

А суета стала нарастать с катастрофической быстротой. К нам за пирожками заглядывали еще многие наши артисты, мальчишки не успевали разносить по вагону чай. В коридоре появлялись некоторые пассажиры из других вагонов. Скорее по причине любопытства, чем по каким делам. Дольше прочих задержались оба молодых поручика. Этих интересовало дамское общество. Высокий, судя по некоторым признакам, запал на нашу Елену Прекрасную. Низенького с усиками интересовали все дамы подряд.

Михаил Наумович принес в купе некую весьма целебного свойства настойку, потребовались рюмки.

Пришла Маша и тоже не смогла удержаться, чтобы не попробовать пирожков. У дедушки с Михаилом Наумовичем к этому моменту завязался разговор, и наш сосед предложил барышням, то есть нам, пить чай в его купе, где проводник уже закончил свои дела. Вскоре к нам присоединились Даша Штольц и Елена Никольская.

Все сновали туда-сюда, чаепитие во многих купе перерастало в полноценные обеды. Двери повсюду перестали закрывать и держали открытыми. По коридору рассеянно прошел высокий мужчина в бриджах, сером дорожном сюртуке, кепи с большим козырьком и трубкой во рту. Почти тут же вернулся в обратном направлении. Появился мистер Ю, заглянул к нам в купе, улыбнулся каждой, потом засмеялся и обратился к Маше:

– Вас потеряли. Скажу, не надо беспокоить. Беспокоиться, так правильно?

Все согласились, что повода кого-то беспокоить или беспокоиться самим нет ни малейшего.

К некоторому моему удивлению, нашему антрепренеру удалось вскоре направить весь этот хаос в нужное русло, и труппа энергично приступила к подготовке вечернего концерта. Нашлось поручение и для меня.

– Дарья Владимировна, – сказал господин Корсаков официально, – поручаю вам предупредить всех пассажиров о том, что концерт начнется в девять часов вечера. Намекните, что мы просим всех отужинать до этого времени. Очень надеюсь, что мы никому не помешаем.

– Ой! А можно я Даше помогать стану?

– Буду только рад, Мария Петровна! – склонил свою красивую голову в благородном поклоне артист.

– Откуда вам мое отчество известно?

– Да тут два сердцееда упоминали некую Марию Петровну. Поскольку ни у кого из наших актрис нет такого имени, то я посчитал, что оно ваше.

– Фу! – вместо своего обычного «ой!» сказала Маша. – Они такие приставучие!

– Не смею вмешиваться в ваши личные дела, но в данном случае эта характеристика кажется мне верной, – Александр Александрович отвесил еще один красивый поклон и удалился.

В нашем вагоне извещать кого-либо о концерте нужды не было. Большую часть занимала наша труппа, два прочих пассажира – Иван Порфирьевич и Михаил Наумович – сейчас сами участвовали в составлении программы. Оба хорошо знали наш репертуар, и оба желали вновь увидеть свои любимые номера, на чем живо настаивали.

Оказалось, что почти со всеми пассажирами первого класса мы уже знакомы.

Ирину Родионовну и Софью Яковлевну вместе с ее собачкой и служанкой – скорее родственницей-приживалкой, исполняющей обязанности прислуги, – мы застали в салоне.

– Очень приятное известие, – выслушав нас, сказала маменька Маши. – Нам очень повезло с попутчиками, не правда ли, Софья Яковлевна?

– Пожалуй, что да, – нехотя согласилась та, пуская солнечных зайчиков своими бриллиантами. – Правда, обычно я сама в это время музицировала, но раз общество желает концерта, то и мне возражать не с руки.

Остальным пассажирам вагона пришлось стучать, благо все находились на своих местах.

– Вот нежданный визит! – воскликнул знакомый мне есаул. Мы застали его лежащим на диване с копеечной книжкой от Сытина[19] про Ната Пинкертона, и сейчас он делал попытку эту несерьезную книжицу припрятать от наших глаз. Попытка была обречена на провал по причине того, что на столике лежала целая пачка таких книжиц. Мы с Машей переглянулись и изложили причину нашего визита.

– Вот здорово! Обязательно буду, всенепременнейше, – обрадовался есаул.

Не меньшую радость новость вызвала у мистера Ю, а вот другого пассажира она сильно расстроила.

– Ну как же так? – с обидой произнес приятный мужчина с бородкой и в пенсне, очень похожий на литератора Чехова с портрета в журнале. – Концерт в девять, а мне в восемь выходить. На станции Обь. Вот невезение какое!

– А вы приходите в ресторан в три часа. Там будет небольшая репетиция, хотя бы какую-то часть увидите и услышите.

– Спасибо за приглашение. Я как раз намеревался пообедать в это время. Но это слабое утешение. Я, видите ли, бывал этой зимой в Томске и посещал в свой приезд театр. Очень мне ваша труппа понравилась.

– А что вы смотрели? – полюбопытствовала я.

– «На всякого мудреца довольно простоты». Там еще такой забавный трюк с колокольчиками был, очень мне понравился.

Я не стала хвастать, что этот трюк с колокольчиками был придуман мною, но похвала мне пришлась по душе. Даже не предполагала, что кому-то из зрителей запомнятся в первую очередь не прекрасная игра наших актеров, а вот такие мелочи.

Большая часть населения вагона второго класса в это время обедала в ресторане, так что нам не пришлось слишком часто повторять наше приглашение. К моему удивлению, мистер Ю и упомянутый Машей англичанин были далеко не единственными иностранцами, едущими в поезде. Помимо них, вторым классом путешествовали предприниматель-датчанин, два американца и два бура из Трансвааля[20]. Всех их мы как раз застали на своих местах. Буры и датчанин говорили по-французски, с американцами пришлось изъясняться на английском, так что в целом и «иностранный легион» был оповещен о предстоящем событии и, кажется, все все поняли правильно.

Суета утихомирилась ближе к ужину, когда была полностью составлена программа концерта и все участники решили, что выступать станут в тех костюмах, что на них есть. Дамы, несмотря на их согласие с таким решением, конечно же, принялись переодеваться и наводить дополнительную красоту, мужчины ограничились бритьем и умыванием.

За ужином мы оказались за одним столом с Машей и Ириной Родионовной. Впрочем, они свой ужин уже заканчивали и собирались вернуться к себе. Тут и появился уже однажды виденный мной незнакомец, тот, что продефилировал через наш вагон в обоих направлениях в кепи и с трубкой. Он вошел в зал ресторана и высматривал себе свободное место.

– А кто этот господин? – поинтересовалась я.

– А это, Дашенька, сумасшедший англичанин, – ответила Машина мать. – Он за поездом бегает.

– Маменька, тебя послушать, так он и вправду сумасшедший. В самом деле он не за поездом бегает, а вдоль поезда во время остановок. Гимнастикой занимается.

– Не все ли едино, за поездом или вдоль поезда. И сумасшедшим не я его прозвала. А отчего вы им заинтересовались?

– Очень похож на Шерлока Холмса, – засмеялась я.

– Ой! В самом же деле похож, – спохватилась Маша. – Точно таким его мистер Дойл описывает. Кстати, он журналист и литератор.

– Давай-ка, душа моя, освободим место вашему Холмсу, – предложила Ирина Родионовна. – А то, бедный, так и останется голоден. Мистер Фрейзер, пожалуйте сюда, мы уже закончили обед.

– Очень вам благодарен, – сказал, подойдя к нам, мистер Фрейзер. – Надеюсь, никто не возражает против моего общества?

– Ни в коем случае, – ответил за нас двоих дедушка.

Англичанин говорил по-русски уверенно, акцент разве что угадывался, но никак не резал слух.

Мы дождались, пока новый сосед по столику сделает свой заказ, и уж после стали знакомиться.

– Вот ведь какая неожиданность! – воскликнул мой дедушка, узнав, что мистер Фрейзер проживает и работает в Лондоне, куда и намерен возвратиться в ближайшее время. – А мы с внучкой как раз намерены в скором времени посетить Лондон. Полагаю, что будем там недели через три.

– Буду счастлив встретиться с вами у себя на родине, – просиял англичанин. – Ваша страна произвела на меня очень сильное впечатление, а Сибирь в особенности. Сразу по возвращении рассчитываю написать книгу о своем фантастическом путешествии по этим чудным краям. Даже название придумал: «Реальная Сибирь»[21]. Чтобы дать понять соотечественникам, что все им известное о Сибири по большей части сказки и небылицы.

– Такое дело непременно нужно отметить. Русский язык вы знаете прекрасно, а как насчет русской кухни?

– До своей поездки я полагал, что она состоит из двух блюд: из водки и икры! – засмеялся журналист. – Но и сейчас не смею сказать, что знаю о русской кулинарии достаточно много.

– Тем более! – воскликнул дедушка. – Официант! Скажите, имеется ли у вас икра?

– Всенепременно! Осетровая, белужья, кета, горбуша, омуль. Паюсная[22] и зернистая, вареная…

– Замечательно, – остановил его дедушка. – Организуйте нам белужью и омулевую. Под первую принесите по рюмке чистой смирновской, под вторую – по рюмке анисовой. А еще попросите повара кинуть на сковородочку и слегка поджарить по ломтику ржаного хлеба да натереть его чесночком.

– На каком маслице желаете?

– На кедровом, раз мы в Сибири. Да вот еще, отмените тот скудный заказ, что сделал этот господин, и приготовьте для него уху по-царски и медвежатину.

При словах о медвежатине у англичанина дернулась бровь, но он промолчал. Я про себя усмехнулась, самой стало интересно, насколько иностранец оценит такие необычные для себя блюда.

– Берите икру ложечкой, – командовал разошедшийся дедушка, – да не торопитесь, подержите ее чуть в левой руке, а правой берите рюмку. И залпом! А теперь икру в рот, прямо с ложечки. А вот омулевую икорку мы положим на поджаренный хлебец. Чувствуете аромат? То-то! А теперь так же браво анисовую и хлебушек с икоркой вслед за ней!

– Неужели это возможно съесть? – задумался раскрасневшийся гастроном, глядя на огромную тарелку с ухой да на расстегаи[23], к ней прилагавшиеся.

– А вы начните и сами узнаете.

Я не стала дожидаться, пока они завершат ужин, извинилась и пошла в наш вагон. Пожелала по пути приятного аппетита Михаилу Наумовичу с Иваном Порфирьевичем. Как раз в этот момент объявился проводник, чтобы сказать господину Соболеву, что купе в первом классе освободилось.

– Прикажете перенести ваши чемоданы?

– В целом мне и на этом месте оказалось неплохо, но раз уж сам настаивал, так переносите. А то, чего доброго, снова путаница начнется.

Концерт прошел самым замечательным образом и с большим успехом. Народу набилось порядочно, многим пришлось стоять. Да и тамбур напротив не пустовал, там собрались те из обслуги, кто имел к этому желание и свободное время. Многие курили, но при этом духоты не возникало.

По-моему, собравшиеся остались довольны и ладони себе отбили основательно. Когда была исчерпана наша программа, Иван Иванович Тихомиров, который выступал в роли конферансье, сделал неожиданное для публики заявление:

– Уважаемые господа и милые дамы, мы спели, прочли и сыграли для вас все, что приготовили на сегодняшний вечер. Если нет возражений, то на днях мы исполним еще одну программу.

Зрители зааплодировали просто неистово.

– Я правильно понял, что это знак согласия? Все, все, достаточно! Не ровен час, оглохну. Значит, договорились, через два дня, а может, уже послезавтра, мы встретимся здесь еще один раз. Но при одном условии – вы и сами должны будете поучаствовать. Мы с вами в попутчиках недавно, но знаем, что и среди вас есть талантливые исполнители. Давайте прямо сейчас все вместе попросим милейшую Софью Яковлевну исполнить для всех нас ее, да и ваше тоже, любимое произведение!

Софья Яковлевна, сидевшая, а скорее восседавшая в первом ряду, нимало не смутилась.

– Но, господа, я же всего-навсего два дня назад начала музицировать! Стоит ли мне выходить перед публикой?

– Стоит, Софья Яковлевна, стоит! Исполните ко всеобщему удовольствию столь славно у вас получающийся марш, а мы вам подпоем!

Публика, начавшая ощущать подвох, притихла. Софья Яковлевна села за инструмент, сыграла первые две ноты, чуть сбилась и начала заново. Тихомиров и Штольц-Туманов запели жалобными голосами и отчего-то с французским прононсом и грассируя:

– Вот машинист гудок к отпгавке подает, а кочегаг в топку жагу поддает. Чтоб мы не скучали, нам приносят чаю, полный стакан, и лимон в него кладут. Скогый поезд мчится, ского будем дома…

Смешно вышло до колик. Ирина Родионовна, правда, выказала некоторое неудовольствие и сказала Маше и мне:

– Фу! Разве можно такими вещами шутить? – но хлопала едва ли не громче остальных.

А вот новоявленная музыкантша оказалась начисто лишена чувства юмора. Она с немалым удовольствием раскланялась бурным аплодисментам и сказала:

– Вот не ожидала, что под такую музыку возможно петь куплеты.

Тихомиров лишь развел руками.

Идею вытащить на сцену Софью Яковлевну со всем в поезде надоевшим маршем подала я. Но никак не ожидала, что эту шутку доведут до полного абсурда пением дурацких куплетов. Так что в некотором роде я ее, Софью Яковлевну, понимала. Жаль, что воспитательный эффект, на который я рассчитывала, совершенно не удался.

На этом представление завершилось окончательно, но публика по большей части расходиться не спешила. Официанты расставили столы по своим привычным местам, по ходу дела принимая заказы. Организовались две карточные партии, в одной из которых оказался Михаил Наумович.

Мы с Машей набегались за день до упаду, а потому выпили фруктовой воды и отправились спать.

Вагон чуть покачивался, колеса постукивали по стыкам, время от времени шум движения усиливался, это мы пересекали по мосту очередную реку или речушку. Я лежала на верхней полке и смотрела в окно. На перелески, на поля, на редкие деревушки, на луну, не желающую отставать от поезда. Время было позднее, но все еще не стемнело. «А в Петербурге уже белые ночи», – подумала я, и безо всякой связи с этой мыслью мелькнула еще одна. О том, что неплохо не дожидаться приезда, а уже завтра с какой-нибудь станции послать Пете телеграмму. Он, наверное, тоже скучает.

Кто ж мог знать в этот момент, что телеграммы ему я стану отправлять довольно часто и получать от него ответы. Потому что сверх того, что я по нему соскучилась, образуются для телеграмм еще и другие причины. А в тот момент я больше ничего не подумала, потому что заснула.

4

Спалось мне на редкость хорошо и приятно. Может, это поезд своим покачиванием и постукиванием о рельсы меня баюкал, может, от усталости. Во всяком случае, проснулась я от того, что поезд остановился. Проснулась выспавшаяся, отдохнувшая, сон покинул меня в один момент. Я тихонько соскользнула вниз, сходила умыться, узнала у проводника, долго ли нам еще стоять, и вышла из вагона.

Станция была невелика, вывески с ее названием на крохотном павильоне, служившем здесь вокзалом, было не разглядеть. От того, что до нее было далеко, и от того, что мешал утренний туман.

Я оказалась не единственной ранней птахой. Невдалеке прогуливалась с собачкой служанка Софьи Яковлевны. Собачка бегала, непрестанно задирая лапу на все под нее подвернувшееся. Служанка стояла у входа в свой вагон, зябко обняв себя за плечи.

– Good morning, miss![24] – поприветствовал ее пробегающий мимо мистер Фрейзер.

Он повторил свое приветствие и в мой адрес, добежал до паровоза, вернулся немного назад и принялся припрыгивать на месте и изображать боксерские удары.

Я вздохнула: мне захотелось вот так же размяться, побегать и попрыгать. Но в платье это было невозможно, а переодеться в шаровары и фуфайку и появиться в таком виде перед глазами пассажиров я все же не рискнула бы. Не хотелось мне эпатировать публику и после слышать упреки в спину.

Колокол ударил дважды, звук, смягченный туманом, показался донесшимся из самого дальнего далека. Я поднялась в вагон и застала в коридоре Ивана Порфирьевича. Мы едва успели поздороваться, как выглянул дедушка.

– Доброе утро! – обрадовался он нам. – Я видел, как ты прогуливаешься, но присоединиться не успел. Ну да ничего, станций впереди еще много. Иван Порфирьевич, как вы полагаете, уже подходящее время испить чаю? А то из этой корзины такие ароматы доносятся, что невольно аппетит пробуждается.

Господин Еренев высказался в том духе, что для пития чая в отличие от пития иных напитков любое время подходяще и что ему на службе нередко приходится и по ночам чаевничать.

– Так присоединяйтесь к нам, – сказал дедушка и пошире распахнул дверь.

Мальчик принес чай, но притронуться к нему мы не успели, потому что вслед за мальчиком появились проводник и тот служащий (надо будет узнать, что у него за должность, заметила я себе, наверное, местное начальство), что накануне пытался уговорить есаула покинуть незаконно занятое тем место.

– Вот, – сказал проводник. – Вот этот господин, он вчера был в мундире.

И указал на Еренева. Вежливость и приличия в этом поезде были законом для персонала, а тут этакая бесцеремонность! Мы сразу насторожились.

– Ваше превосходительство, – обратился к Ивану Порфирьевичу поездной начальник.

– Высокоблагородие[25], – мягко поправил его товарищ прокурора.

– Ваше высокоблагородие, уделите минуту для сообщения. Очень важно!

– Говорите смело. Этим людям я доверяю, и если есть в вашем сообщении что-то не для всех и каждого, то уверяю – дальше этого купе никакая новость не распространится.

Железнодорожник все ж таки не стал говорить громко, а шагнул в купе и, наклонившись к голове господина Еренева, тихо, но не скрываясь уже от нас, сказал трагическим голосом:

– Земляка вашего убили! Ну банкира… – он оглянулся за помощью к проводнику.

– Господина Соболева, стало быть, – подсказал тот и перекрестился.

Такие слова доходят до ума не сразу и не вдруг, а потому и мы их осознали спустя несколько мгновений. И тоже осенили себя крестным знамением.

– О господи! – вырвалось у дедушки. – Неужто до смерти?[26]

– Не могу знать.

– То есть как не могу знать? – возмутился товарищ прокурора.

– Так мы за тем к вам и обращаемся, что до конца-то не знаем.

– Эх, да что ж такое творится? Ведите уже к месту происшествия.

Мы все трое поднялись со своих мест, Иван Порфирьевич взглянул на меня и дедушку, секунду поразмышлял, нужно ли нам идти вместе с ним, после кивнул в знак согласия.

– Погодите, – обратился он к проводнику. – Коротко и ясно скажите, что произошло такого, что вы решили про убийство?

– Так я открыл двери-то, а он с ножом в груди! – сообщил проводник и снова перекрестился.

– Зачем же вы открывали?

– Так господин Соболев еще с вечера велел ему на это время ванну приготовить – еще сокрушался, что только в такую рань возможность имеется, а на позже все занято, – и предупредил, что спит он крепко, но разбудить его нужно неукоснительно и обязательно.

– Все ясно! – перебил его Иван Порфирьевич, потому что все действительно было ясно настолько, что продолжать не стоило. – Пройдемте, господа.

И мы пошли по пустому коридору в вагон первого класса. У нужной двери проводник чуть замешкался, отыскивая в кармане ключи, а господин Еренев его подбодрил:

– Это вы очень правильно поступили, что дверь сызнова заперли.

Проводник чуть приободрился, быстро извлек найденные ключи и открыл дверь. Получилось так, что дверь, будучи открывающейся в сторону коридора, отрезала меня от самого входа, и мне ничего не было видно. Еренев это заметил и сказал:

– Даша, давайте так поступим, я первым гляну, что да как, и уж потом решу, стоит ли вам это видеть?

– Конечно, – согласилась я.

И в самом деле, зачем я сюда отправилась? Что за зрелище предстанет за этой дверью? Возможно, такое, что я и сама его увидеть не пожелаю.

– Дарья Владимировна! – позвал Иван Порфирьевич. – Идите сюда.

Дедушка и проводники посторонились, давая мне место, потому как Иван Порфирьевич звал меня не в само купе, а лишь к его дверям.

– Раз уж пришли сюда, так взгляните. Вдруг ваш острый взгляд да способности ваши и здесь пригодятся.

Купе, в сравнении с нашим, казалось чуть просторнее. Возможно, оттого, что в нем не было верхней полки. Ею, видимо, могла послужить откидная спинка нижнего дивана, поднимаемая на специальном устройстве. Зато диван этот уж точно был шире наших. В остальном, если отвлечься от цвета деревянных рам и прочих предметов из дерева, от расцветки ковра на полу и обивки дивана, все было в точности таким же. Стул, передвижной столик, лампа с зеленым абажуром, даже пепельница. Вернее, пепельницы, потому что их было две, как и во всех других купе. Обе пусты. Занавески, сшитые на французский манер, которые можно подтянуть за веревочку, опущены.

На столе дорожный несессер[27]. Очень и очень дорогой. Почти все предметы – ножницы, кисточка для бритья, сама бритва и все прочее – с вызолоченными ручками. Стаканчик серебряный, с позолотой. Несессер лежал ближе к окну и был раскрыт, ближе к краю стола лежала папка для бумаг, тоже дорогая и солидная, как и сам ее хозяин. У самого окна, правее несессера, небольшой кожаный футляр. Закрытый. Рядом пустой стакан.

Я подавила вздох и перевела взгляд на тело Михаила Наумовича. Он лежал на диване в пижаме, босые ноги чуть свешивались за край ложа, голова несколько сползла с подушки, правая рука также свисает вниз, левая под одеялом. Одеяло прикрывает живот и часть ног. Из груди, с левой стороны, торчит рукоять ножа. Но, может, это был и не нож, нечто другое. Если я скажу, что смотрела на все это хладнокровно и спокойно, то это будет неправдой. Какое уж тут хладнокровие, когда речь идет о смерти человека, пусть едва вам знакомого, но все ж таки не чужого. Так что мысли, как я ни старалась привести их в порядок, скакали, и я никак не могла сосредоточиться на них. К примеру, отчего я решила, что это может быть рукоятью не ножа, а чего-то другого? И что еще меня смущает? То есть ясное дело, смущало меня многое. Заострившийся нос покойного, седина на висках, которую я вчера вроде не замечала. А может, ее не было вчера, может, она вот только что проявилась от испытанного этим милым человеком ужаса смерти?

Нет, в самом деле, очень похоже, что в последнюю свою минуту он что-то почувствовал и проснулся. Попытался встать и не смог, не успел. Не дали ему встать. Тело вновь откинулось на кровать, но ноги все же оказались в таком положении, что находились за пределами постели. И голова упала не в середину, а на нижний край подушки.

Впрочем, все это видит и Иван Порфирьевич, это увидят и поймут те, кому предстоит вести следствие. А вот то, что я сама не поняла до конца и что вертится у меня в голове, может, никто и не увидит, не почувствует, не заметит. Надо сосредоточиться и наконец начать соображать. Нож… Нож! И ни капли крови! Странно? Еще как!

Я присела и взглянула снизу. Рукоять орудия убийства не соприкасалась с телом, и оказалось возможным разглядеть крохотный фрагмент его железной части. Он был круглым. Как толстая игла. Где-то я видела похожее и даже название этому есть. Шило! Где видела? У скорняка, когда мне шили шубку. У сапожника видела. Но у сапожника шило было квадратным в сечении. И оба этих инструмента выглядели, как и положено выглядеть рабочим инструментам. Здесь же все, прежде всего рукоять, никак не вязалось с таким понятием, как работа. Конечно, шило возможно использовать где-нибудь в канцелярии, для подшивания документов, и рукоятка в этом случае может быть красивой и даже изящной. Но эта слишком уж хваткая, удобная для руки, как у оружия. Ладно, ничего умнее по этому поводу уже не сообразить.

Что еще меня смущало? Папка? Да! Она закрыта, но выглядит пустой. Зачем брать в дорогу пустую папку? Незачем! Значит, в ней что-то было. Может, этого «что-то» было совсем немного и оно так и лежит там, внутри папки? Но может быть и наоборот.

Было еще что-то неуловимое, но я так и не поняла. Глянула на костюм, висящий на вешалке. Дорогой костюм солидного мужчины с солидным капиталом. Насколько это было возможно с порога, заглянула на багажную полку – чемоданы вроде на месте. Попробовала вспомнить, были ли у Михаила Наумовича перстни или другие украшения, но не вспомнила ничего, кроме часов с цепочкой. Кажется, и заколка для галстука была у него без всяких камней, хотя сделана была изящно, в форме пера.

Да, еще одно! Под столиком лежит абака. То есть счеты. Небольшие, с костяшками из светлого и темного янтаря. Тоже не бог весть какая ценность, но и не копеечная безделица. Впрочем, несессер на ее фоне – настоящее сокровище.

Все. Если бы не ощущение еще чего-то недопонятого, недоосознанного, то было бы уж точно все. Но глазеть дальше смысла не было, и я сделала полшага назад.

– Врач в поезде есть? – спросил Иван Порфирьевич.

– Никак нет, – уверенно ответил проводник, но покосился на начальство, мол, не влез ли поперед батьки. Начальство махнуло рукой и подтвердило:

– Нету докторов. Среди пассажиров тоже.

– Придется смерть подтверждать мне. Вы входили?

– Как можно? Я хоть и перепугался, но сообразил, что входить будет самым последним делом.

– Тогда дайте мне полотенце. Можно несвежее, мне под ноги постелить, чтобы, не дай бог, не затоптать что-то.

Полотенце объявилось в мгновение ока и было постелено на пол. Господин товарищ прокурора аккуратно шагнул на него. Склонился к покойному, коснулся пальцами руки, затем шеи.

– Прошло часа два, не меньше, – сказал он нам, не оборачиваясь. – Но вполне возможно, что больше.

Иван Порфирьевич присел на корточки, чтобы тоже, как и я за минуту до него, глянуть на орудие убийства снизу. Покачал головой, перевел взгляд на абаку, но трогать не стал. Поднялся, достал из кармана карандаш с серебряным колпачком, приоткрыл этим карандашом папку. Было ли в ней что-то или нет, видно мне не было, но Иван Порфирьевич вновь покачал головой, и я поняла – пусто. Тем же карандашом он откинул крышку футляра, заглянул внутрь и в третий уж раз покачал головой. Несессер его мало заинтересовал, а может, ему хватило простого взгляда, чтобы его оценить.

Поезд чуть качнуло, звякнула ложечка в стакане, чуть качнулась на столе лампа под зеленым абажуром.

Прокурор в роли сыщика повернулся в сторону двери. Похлопал руками по карманам костюма покойного и в этот раз вместо покачивания головой удовлетворенно хмыкнул. Бросив беглый взгляд на полку с чемоданами, господин Еренев шагнул в коридор.

– Мертв? – даже с какой-то надеждой в голосе спросил проводник.

– Мертв.

– Беда-то какая! Что ж делать-то?

– Закрыть дверь, поставить кого присматривать со стороны. Кому по службе знать о том не положено, пусть и не знают. По прибытии состава на станцию сообщить дорожной жандармерии, при отсутствии оной телеграфировать далее по маршруту следования. Да что я вам про это говорю? Вы ж и сами должны знать.

– Так точно, должны. Есть такая инструкция. Подрастерялись мы малость, вы уж простите.

– Да прощения тут просить не за что, любой может растеряться. Не частое ведь дело?

– Сколько лет при поездах – этакое впервой.

– Вот видите. А что меня позвали, так это правильно. И моя прямая обязанность была сюда прийти. Вы уж дальше сами. Станем нужны – зовите. Станция скоро?

– Чулым через час с четвертью.

5

Мы, как-то не сговариваясь, зашли на обратном пути вымыть руки и вернулись к нашему остывшему чаю и пирожкам. Дедушка был хмур, Иван Порфирьевич пребывал в глубокой задумчивости. Оба машинально взяли в руки по пирожку и принялись их есть, одновременно поднося ко рту и откусывая. Получилось комично. Это чуть отвлекло меня от печальных раздумий, заставило внутренне встряхнуться.

Так мы сидели молча и ели пироги, запивая их холодным чаем. Удивительно, но я не смогла вспомнить, в какой момент сама взяла в руки пирожок.

– Ну и что вы об этом думаете? – спросил Иван Порфирьевич.

– Не нравится мне это. Уж начинает казаться, что смерти к нам сами тянутся, – рассерженно сказал дед.

– Афанасий Николаевич, уж простите, но тут вы не правы. Ежели бы не мое присутствие, так об этой смерти вы бы узнали, как и все другие. Этакое шило… – тут он задумался и еще раз покачал головой в некотором недоумении. – Так вот, шило в мешке не утаишь, так что все в поезде про это страшное преступление узнали бы. Поохали, поахали да и забыли бы. И вы также. Кабы не случился здесь я. Но у меня должность такая, и тут уж ничего не поделаешь.

– Вы ведь не про это спрашивали, Иван Порфирьевич? – сказала я.

– Ну да, не про это. Событие для железной дороги не частое, но и такие порой происходят. А я спрашивал о том, что вы думаете о причинах столь трагического происшествия. Впрочем, если такие разговоры вам неприятны…

– Приятного в них мало, но и повода от них отказываться не вижу, – вздохнул дедушка. – Так или иначе Даша да и я, грешный, обсуждать все это станем. Так отчего не поговорить с вами. А то, что я перед этим сказал, сказано было от жалости к покойному и от того, что его смерть другие смерти заставила вспомнить. И проказы вот этой особы, едва ей головы не стоившие. Ну да от нашего с вами присмотра здесь ей никуда не деться, так что можно быть относительно спокойными.

Еренев заулыбался, потом даже рассмеялся.

– Умеете вы сформулировать, Афанасий Николаевич! Право слово, вам пьесы писать нужно. И все ж таки, что вы думаете об этом?

– Это вот Даша пусть скажет, я ничего особого углядеть не смог, и соображений у меня никаких. Ровным счетом никаких.

– Очень похоже на ограбление, – сказала я. – Бумажника же в кармане нет?

Иван Порфирьевич кивнул и даже не стал спрашивать, как я об этом догадалась.

– Преступник открыл дверь ключом…

– А это вы отчего решили?

– Что ключом, а не отмычкой? Ну, дверь, то есть то место на двери, где замок, без царапин, они вроде должны быть, когда открывают отмычками?

– Вовсе не обязательно. Вопрос, так сказать, в мастерстве преступника.

– Ну да это не главное. Михаил Наумович был разбужен, когда преступник проник в купе. А от отмычки шуму было бы больше, чем от ключа, мог покойный проснуться уже от этого шума.

– Довод чуть более убедительный, но не слишком. Опытный взломщик с хорошим инструментом… Да дверь вообще могла быть не заперта.

– Вряд ли, – не согласилась я. – Не похож был Михаил Наумович на человека, не запирающего двери. Опять же вчера, когда у нас здесь было чаепитие с его участием, он разрешил нам с Машей пойти в его купе, но перед этим сам туда заглянул на минуту и вышел, убирая что-то в карман. Значит, ему было за что опасаться. Думаю, опасался он не нас, а посторонних, так что купе на ночь запер бы обязательно.

– Тоже не факт, но уже очень убедительно, – кивнул Иван Порфирьевич. – Продолжайте, пожалуйста.

– Преступник открыл дверь, не важно чем, и вошел в купе со спящей жертвой. Жертва проснулась, скорее всего, когда преступник уронил на пол счеты. Преступник ударил жертву прямо в сердце. Схватил бумажник, бросил все остальное и ретировался.

– Дарья Владимировна, не стоит мне устраивать экзамен, – Иван Порфирьевич даже пальцем мне погрозил. – Вы прекрасно видели, что счеты сброшены покойным, а не преступником. Лежали они сбоку, прямо под рукой покойного.

Все позволили себе заулыбаться, даже дедушка, ради чего и была затеяна моя ловушка для опытного полицейского чина.

– Не буду больше! Не велите казнить! – принялась я оправдываться.

– Не помилую, – пообещал Иван Порфирьевич и нажал кнопку звонка, вызывая официанта из ресторана. – Ну-с, слушаю вас далее.

– Далее у меня одни вопросы. Потому что не важно, от чего проснулся покойный, а все остальное вроде именно так и выглядит.

– Так! Вы сказали «выглядит». Что вам не нравится, что вас смущает?

– Папка. Вернее, то, что она пуста. Преступник взял какие-то бумаги, но не взял такую дорогую вещь, как несессер.

– Ну, преступник мог попросту не осознать ценность этого предмета. А вот что было в папке – вопрос весьма важный.

– И что интересного для грабителя могло в ней быть? – спросила я.

– Ценные бумаги, облигации, чеки, – наконец принял участие в разговоре и дедушка.

– А счеты?

– Что счеты?

– Счеты обычно используют, чтобы считать, – пояснила я свой вопрос.

– Может, Михаил Наумович подбивал общую стоимость бумаг, хотя ее он, уж наверное, должен был знать заранее. Но мог, к примеру, пересчитывать стоимость бумаг по курсу ассигнаций к золотому рублю. Или к какой иностранной валюте.

– Иван Порфирьевич, а что было в том футляре? – спросила я призадумавшегося господина Еренева.

– Арифмометр[28], – ответил тот.

– И что вам показалось странным в этом счетном приспособлении?

– А разве мне показалось?

– Показалось, а то с чего бы вам вот этак головой качать?

– Странным мне показалось то, что у покойного была столь новомодная вещица, как арифмометр Однера, а он пользовался счетами.

– Да тут ничего удивительного нет, – отмел все сомнения дедушка. – Я и сам во времена, когда приходилось постоянно заниматься бухгалтерскими делами, всегда держал на столе и счеты, и арифмометр. На счетах привычнее, а оттого быстрее складывать и вычитать. На арифмометре много быстрее и точнее получается умножать и делить, особенно большие числа. И такая особенность, чтобы одновременно пользоваться и счетами, и арифмометром, водится за очень многими.

Прибежал официант, Иван Порфирьевич сделал заказ.

– Хорошо, – вернулся он к прежней теме. – Подведем итог. Совершено ограбление с убийством. Вероятнее всего, преступник ночью, когда все спали, незамеченным прокрался к двери купе жертвы, вскрыл ее либо ключом, либо отмычкой и вошел. Но неосторожное движение или иная причина разбудили жертву, преступник схватил орудие убийства – либо принесенное с собой, либо находившееся в купе – и нанес жертве смертельный удар. Были похищены бумажник с деньгами и некие бумаги из папки на столике. Чемоданы, одежда и прочие вещи остались нетронутыми. Чемоданы и одежда понятно. Убийство – это вам не кража, господа присяжные поверенные, так что преступник был испуган, желал побыстрее покинуть место преступления, а чемоданы и одежда ему бы мешали, могли выдать его при встрече с кем бы то ни было, привлекли ненужное внимание, мог возникнуть переполох. А вот несессер… То ли он не был оценен по достоинству, то ли?.. Непонятный, пока необъяснимый момент. Как бы то ни было, преступление можно квалифицировать как ограбление со взломом и непреднамеренное убийство. Десять лет каторги! Но для этого нужно преступника установить.

Иван Порфирьевич вновь задумался и умолк, пришлось отвлечь его.

– Постойте, пожалуйста, – обратилась я к нему. – Я про орудие убийства хотела спросить. То есть что вы о нем думаете?

– Да, разумеется. Необычное орудие. Никогда прежде такого не видел. Оно в равной мере может оказаться… ну чем-то вроде ножа для бумаг, если принадлежало убитому, или настоящим оружием, если было принесено преступником.

– От входа было плохо видно, но мне показалось, что на рукояти был рисунок?

– Был. Орнамент вдоль ее верхнего и нижнего краев. Но он мне ничего и ни о чем не говорит. Могу нарисовать?

Рисунок и нам с дедушкой ничего не напомнил.

– Ох, что вы там про личность преступника собирались сказать, Иван Порфирьевич? – спросил дедушка.

– Я, Афанасий Николаевич, хотел сказать, что наши рассуждения были нужны лишь для того, чтобы помочь эту личность установить. Так что мы с вами свою миссию исполнили, приготовились дать показания самым тщательным образом. А дальше уж не наше дело.

От этих слов дедушка повеселел.

– Дедушка, давай я тебя стану называть по имени? – спросила я.

– С чего вдруг?

– Ну ты слишком молодой, чтобы быть дедушкой такой взрослой внучки. На тебя вон дамы вчера заглядывались.

– Не смеши меня, Даша! Грешно это, смеяться рядом с покойным.

– А что! Дарья Владимировна права, – поддержал мою мысль господин Еренев. – Вот сейчас будет станция, вы прогуляйтесь по перрону, сами увидите.

– Заговор! Вы меня отправляете гулять по перрону, а сами станете со следствием общаться! Не допущу! Я тоже любопытный! И не старый еще, как вы же любезно отметили. Может, от меня следствию тоже польза выйдет?

– Да не будет никакого следствия, – вздохнул товарищ прокурора.

– То есть как?

– Позже все растолкую. Мы на станцию прибыли, предлагаю пройти на перрон ко входу в первый класс. Все произойдет весьма быстро, так что нам лучше быть под рукой.

6

Мы спустились на перрон, вернее, на невысокий дощатый настил, служивший здесь в качестве перрона. Я не успела еще ступить на землю, когда мимо пробежал проводник из первого класса. Добежал до жандарма, что-то тому сказал. Настала очередь пробежаться жандарму. Он бросился в сторону крохотного домика чуть в стороне от станционного здания.

Вся эта суета имела итогом приход к поезду двух жандармов, того, кто бегал, и другого, за которым бегали. Второй был старше чином, простодушен лицом и имел дурную привычку часто трогать свои усы. Оба взобрались по ступенькам в вагон. Чем они там занялись, мы не видели, но я вполне точно могла себе это представить.

Минуту спустя выпрыгнул из вагона давешний старший железнодорожный служащий.

– Господа! И дамы! – закричал он. – Покорнейше просим всех пассажиров через вагон первого класса пока не ходить. Тех, кто сам едет первым классом, просим покамест прогуливаться. Или в ресторацию, что ли, пройти. Вот такая у нас просьба.

Естественно, что все, кто слышал эту речь, кинулись к оратору с вопросами, но тот очень быстро удалился со сцены.

Еще через минуту младший чином жандарм затрусил, стуча подковками по доскам, в сторону станционных зданий. Почти вслед за этим в вагон позвали нас. Вернее, позвали Ивана Порфирьевича, а я уж увязалась за ним самостоятельно. Дедушка сделал было движение пойти следом за нами, но раздумал.

– Сюда извольте пройти, ваше высокоблагородие, в салон, – вел нас проводник.

В салоне за одним из столов сидел тот самый жандарм с усами и что-то выспрашивал у… да назову его старшим проводником, а то все время сбиваюсь, решила я.

– Была игра или нет, я спрашиваю? – чуть повысил голос жандарм.

– Была, – согласился старший проводник.

– Убитый играл?

– Играл.

– А посторонних не было? – тут жандарм для напускания страха на допрашиваемого поправил кобуру, из которой виднелась рукоятка пистолета Браунинга. Но допрашиваемый не хуже моего понял, что это все для острастки, и не испугался.

– В точности ответить не могу, но не должно было быть.

– Все. Ступай, ничем тебя не пробьешь.

Жандарм стал доставать из кармана кителя платок, но сначала ему пришлось вытащить какие-то бумажки и пакетики, а после убрать их обратно в карман. Утерев лоб, вахмистр (хоть про этого вспомнила, какой чин ему выходил из всех этих эполетов и гарнитурок[29]!) черкнул в блокноте на столе пару слов. Наш проводник деликатно кашлянул.

– Простите ради бога, – вскинулся вахмистр, вскакивая из-за стола, – не заметил, что вы ждете. Нашенских покуда расспросишь, семь потов с тебя сойдет. Присаживайтесь, ваше высокоблагородие.

Иван Порфирьевич прошел к столу, я за ним. Он сел против жандарма, я села на стул за другим столом. Вахмистр все это заметил, но смолчал: раз товарищ прокурора молчит, так и он не стал возражать. Жандармы прокуратуре не подчиняются, но и для них она не пустой звук.

– Иван Порфирьевич Еренев, – представился товарищ прокурора, – можно без чинов.

– Раз разрешаете, то почему бы и нет, – не стал спорить вахмистр. – Мне тут сказали, что вы, Иван Порфирьевич, первым осмотр места преступления делали. Расскажите по возможности подробно.

Иван Порфирьевич рассказал. Вахмистр непрестанно трогал свои усы, а временами делал заметки в блокноте.

– Вот что значит правильный доклад. Мне и переспрашивать ничего не нужно.

– Простите за любопытство, а что вас в показаниях служащих не устраивало?

– Да все очень просто. Покойный накануне играл в карты. Вот я и пытался установить, с кем именно он играл, и не было ли среди игроков посторонних людей, то есть не из числа пассажиров или обслуги.

Прибежал второй жандарм:

– Прикажете выносить?

– Да, разумеется. Выносите. Вот, собственно, и все. Сейчас опломбирую дверь, и вы сможете продолжить путь.

– Как же так? – удивилась я. – А отпечатки пальцев и все остальное?

Вопрос получился глупым, но слова сорвались, и повторять что-то по-иному было поздно, а то стала бы выглядеть еще глупее.

– Виноват, сударыня. Но все остальное не мое дело, – ответил жандарм. – Вам, если интересно, их высокоблагородие все в подробностях объяснит. Мое же дело состоит в том, чтобы сделать то, чего не сделать нельзя. Нельзя тело в поезде оставлять. Нельзя поезд задерживать без особой необходимости.

– Пока мы не расстались, доскажите про ваш интерес к карточной игре, – попросил господин Еренев.

– Да все очень просто. Во время игры покойный доставал бумажник – должен был доставать! – так все видели, что он не пуст.

– Это вы заключили исходя из личности убитого? – перебил Иван Порфирьевич.

– Верно. Банкир как-никак. И едет очень недавно, не мог потратиться. Опять же и всем иным должно было стать известно, что он банкир. Представиться должен был? Стало быть, все знали, что он банкир и человек небедный. Предположим, что за столом был шулер, но много выиграть не сумел. Вот и попытался обокрасть, но разбудил жертву.

– И что? Шулера в вагонах в порядке вещей? – Иван Порфирьевич этот вопрос задал самым деловым тоном и ответ получил такой же.

– Нет, но и не редкость. Самое гадкое, что сами железнодорожники их порой пускают, а те с ними после выигрышем делятся. Но эти уперлись, что не было никого чужого помимо пассажиров. А я не верю.

– Может, зря не верите? – это уже я спросила.

– Может, и зря, – легко согласился вахмистр и потер красные, невыспавшиеся глаза. – Не сочтите за невоспитанность, но барышням вроде вас от преступлений и преступников нужно держаться подальше.

– Ну порой и от барышень следствию бывает подмога, – сказал, пряча усмешку, Еренев.

– Это вряд ли! Тут на днях газету мне приносили. Нарочно, чтобы прочел одну статью. Из газеты получается, вроде как в Томске некая молодая особа содействие полиции оказала в поимке опасного преступника. Это по словам писавшего, а между слов и вовсе получается, что та сама его схватила. Так я не поверил и вам верить не советую. Вы уж лучше книжки какие читайте, а не такие неумные выдумки.

К этому моменту мы все переместились к дверям купе, из которых только что вынесли тело несчастного Михаила Наумовича, вахмистр успел просунуть через замочную скважину и накладку на дверном косяке неким хитроумным манером бечевку, как бы связав створку двери с косяком. Второй жандарм подложил под концы бечевки дощечку и стал капать сургучом, который растапливал свечой. Вахмистр приложил к сургучу медную печать и решительно направился к выходу.

– Виноват, – резко повернулся он. – Попрощаться забыл.

И отчего-то замер на месте.

– Так вы из Томска? – спросил он подозрительно. – Господин Еренев, говорите? Вот удивительно, но аккурат вашу фамилию я в той газете читал.

– Очень может быть, – усмехнулся Еренев.

– А вы, – обратился вахмистр ко мне, – не госпожа Кузнецова?

– Кузнецова, – согласилась я.

– И хотите сказать, что в газете правду про вас писали?

– Я ничего говорить не хотела, – честно ответила я. – Но раз вы спросили, скажу – понятное дело, хоть господин Вяткин и очень хороший журналист, но уж одной только правдой не ограничился. А отчего вы спросили?

– Из любопытства. Из газеты выходило, что вы способны не хуже того английского сыщика из книжек разные выводы делать?

– Ну мало ли что в газетах напишут!

– Нет-нет. Раз вы в самом деле существуете, то, может, и способностями такими наделены, а я зря не верю? – говорил вахмистр деловым тоном, но глаза у него сделались хитрыми. – Про меня, к примеру, можете вот так сразу что-нибудь рассказать?

Я на секунду задумалась, не потому, что не знала, что сказать, просто сразу не получалось в словах выразить то, что давно поняла про этого в целом приятного господина. Но думала я недолго.

– Родились вы, господин вахмистр, скорее всего здесь, в Сибири, в этих краях. Лет вам чуть больше тридцати. Учились в реальном училище, но не доучились.

Тут вахмистр чуть приподнял бровь, настораживаясь. А я продолжила:

– Повышение, свой новый чин, вы совсем недавно получили, хоть обещано оно было давно. Вам все еще неловко командовать своими товарищами, с которыми вы были недавно ровней. Женаты вы года два, может, меньше, но не менее полутора лет. Сегодня ваш маленький ребенок плохо спал, и вы не выспались. От недосыпания и от того, что съели за завтраком жирного, у вас случилась изжога, и вы по пути на службу заходили в аптеку. Но порошок свой так и не выпили.

С каждым словом лицо вахмистра вытягивалось все больше, он даже снова вспотел и стал утирать лоб платком. Когда я закончила, он еще раз потер воспаленные глаза и спросил:

– А может, я не выспался оттого, что на службе был? – сказал он скорее ради того, чтобы хоть что-то сказать. Похоже, я почти про все угадала верно.

– Нет, время смены уже прошло, и вы только что заступили на свой пост, – засмеялась я.

– Сдаюсь! Но как вы догадались, что я перед своими товарищами неловкость испытываю. Я же этого никак не проявил, слежу за этим, можно сказать, специально.

– Верно. Уже поэтому можно догадаться. Но вы вот и усы тоже не так давно отпустили. Если раньше усов не носили, а тут отпустили – примерно в то же время, что и повышение получили, – значит, растите их для солидности, чтобы старше казаться. Кстати, перестаньте их трогать. Это как раз несолидно и вообще некрасиво.

Мы спустились на перрон как раз вовремя, потому что к вахмистру подбежал станционный дежурный:

– По расписанию? – спросил он запыхавшись.

– Иди, звони уже, – разрешил вахмистр.

Он повернулся к нам, потянулся рукой к усам, одернул себя и сказал, засмеявшись:

– Благодарю за содействие. Потрясен, просто потрясен, сударыня. Боюсь, что теперь стану верить газетам даже больше, чем вы советуете. До свидания и счастливого вам пути.

– До свидания, – ответила я. – Если бы не обстоятельства, сказала бы, что рада была встретиться. А для ребенка лучше репейное или кедровое масло, чем присыпки, тут аптекарь вам неверный совет дал.

Вахмистр всплеснул руками, засмеялся и еще раз взял под козырек.

– И вам всего доброго, – сказал Иван Порфирьевич.

Вахмистр побежал по своим делам, придерживая на боку кобуру.

Пассажиры у вагона, слышавшие этот разговор, посмотрели на нас с уважением, а кое-кто с опаской. А уж у Маши сделались такие глаза, что я стала совершенно уверена, ей не более чем на полчаса достанет терпения не бежать ко мне с расспросами.

7

Мы вновь вернулись в вагон.

– Ну-с, рассказывайте, – сказали втроем я, дедушка и Иван Порфирьевич.

– Кто кому и что должен рассказывать? – озадачился дедушка.

– Иван Порфирьевич собирался, но не успел рассказать, почему не будет никакого следствия, – пояснила я.

– Нет, сначала Дарья Владимировна должна объяснить, почему она так хорошо знакома с местным жандармом, – возразил Еренев.

– Я девушка, – выдвинула свой аргумент я.

– А я старше. И по должности тоже. А и вправду, объясните мне некоторые моменты, а там уж я все расскажу. Потому что мой рассказ будет скучен.

Бедный дедушка из этого диалога ничего не понял. Для начала пришлось для него все события в салоне вагона первого класса пересказать. Потом настал черед моих пояснений про господина жандарма.

– То, что ему лет около тридцати, это любому видно, – начал расспрос Иван Порфирьевич. – Что родился он в Сибири, я бы тоже так решил. Но объяснить почему, не смогу.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания