книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Евгений Игоревич Новицкий

Тень за кадром

1

Роман

25 марта 1965 года известный кинорежиссер Роман Воронов, проживающий на Кропоткинской улице, вышел из своей квартиры и по дороге привычно проверил содержимое почтового ящика.

В ящике находилось письмо в белоснежном конверте, на котором была выведена единственная фраза: «Тов. Воронову Р. Р.»

Роман хмыкнул, вскрыл конверт, вытащил сложенный вдвое листок и с нарастающим ужасом прочел:

Ваша дочь похищена.

Она будет возвращена вам в целости и сохранности только на нижеследующих условиях:

1. Вы должны немедленно приступить к съемкам кинофильма «Нос» по одноименной повести Н. В. Гоголя.

2. Названная кинокартина должна быть выпущена в прокат 25 сентября 1965 года.

В этот же день при соблюдении двух указанных выше условий ваша дочь будет возвращена вам.

NB. Прочие условия, соблюдение которых требуется от вас в обязательном порядке:

– если вы кому-либо покажете данное письмо или разгласите его содержание, ваша дочь будет убита;

– если вы заявите о похищении в милицию, ваша дочь будет убита;

– если вы уклонитесь от исполнения пункта № 1 основных условий, ваша дочь будет убита;

– если вы по каким бы то ни было внешним причинам не сумеете провести в жизнь исполнение пункта № 1, ваша дочь будет убита;

– если вы сумеете осуществить предписанное пунктом № 1, но пункт № 2 окажется не соблюденным, ваша дочь будет убита.

– Что за бред? – пробормотал вслух Роман.

Он скомкал письмо и хотел было выбросить его в ближайшую урну на улице, но вдруг призадумался.

Его двенадцатилетняя дочь Азия утром, как всегда, ушла в школу. Сейчас она, без сомнения, там…

То есть почему «без сомнения»? Надо проверить. Да, надо немедленно поехать в школу и убедиться, что с Азией все в порядке. А потом… Что потом?

«Потом видно будет!» – заключил Роман и поспешил к своей автомашине «Волга». Скомканное письмо он сунул в карман замшевой куртки.

Через пять минут он был в вестибюле школы.

Так, расписание… Шестой «А», шестой «А»… Вот он. Сейчас у них второй урок – литература. Кабинет 203!

Роман рванул на второй этаж и энергично постучал в классную дверь костяшками пальцев.

Открыла незнакомая Роману учительница.

– Извините, я отец Азии Вороновой. Можно ее на минуту?

– А ее нет, – ответила учительница и зачем-то оглянулась в класс.

– Как нет?! – почти выкрикнул Роман. Сердце его учащенно забилось. – Где же она?!

– Да вы не волнуйтесь, – успокаивающе сказала учительница. – Все выяснится. Сейчас спросим у ребят.

Роман прошел в класс и окинул взглядом три десятка притихших сверстников его дочери.

– Ребята, кто-нибудь видел сегодня Азию Воронову? – громко спросила учительница. – Это ее папа, – пояснила она, кивая на Романа.

Ответом было гробовое молчание. Некоторые замотали головами, но никто понятия не имел, куда пропала Азия.

– И что, – внезапно осипшим голосом спросил Роман, обращаясь не то к учительнице, не то к школьникам, – на первом уроке ее тоже не было?

– Нет, – ответила женщина. – Первым уроком у нас был русский язык. В этом же классе. Азия не приходила.

– Может, кто-нибудь что-нибудь… знает? – запинаясь, спросил Роман. – Где она может быть? А?

Учительница обернулась к аудитории и вновь повысила голос:

– Ребята, если кто-то что-то знает, что-то слышал, скажите, пожалуйста! Таня! – обратилась она к одной девочке. – Ты ведь дружишь с Азией? Когда ты ее в последний раз видела?

Таня встала и тихо сказала:

– Вчера.

– В какое время?

– После уроков. Мы вышли из школы, она меня проводила до дома и тоже пошла домой. Она чуть дальше живет.

– Вчера Азия вернулась вовремя, – нервно заговорил Роман. – И сегодня рано утром ушла в школу. Как обычно.

– Но в школе ее не было, – вздохнула учительница и развела руками.

– Ясно, – выдавил Роман и быстро покинул класс.

– Подождите! – нагнала его учительница. – Вы не волнуйтесь, это у них бывает – в таком возрасте…

– Что бывает? – не без раздражения отозвался Роман.

– Они могут уйти из дома. Даже девочки, бывает, уходят.

– Только не Азия! – отрезал Роман.

– Ненадолго, – продолжала увещевать учительница. – Уверена, она сегодня же вернется в школу или домой. И сама вам все расскажет. Я с вами свяжусь, если что…

Роман обернулся и, ни слова не говоря, поспешил вниз, даже не удосужившись оставить педагогу свой номер телефона.

«Она наверняка знает», – уже на улице подумал Роман, впервые за это утро вспомнив о своей жене Элле.

* * *

Роман сел в машину и обеими руками облокотился на руль.

Ну что теперь делать? Где искать Азию?! Куда бежать, что предпринимать?..

К этим вопросам, на которые пока не было ответа, примешивалось раздражение Романа к учительнице, имя-отчество которой он так и не спросил, ибо на подобные подробности ему сейчас плевать… Но как эта безымянная особа посмела так безучастно отнестись к его беде?

Беде? Но почему сразу беде? Нет, конечно же, она права. Все выяснится – и очень скоро. И окажется, что это какое-то пустяковое дело, которое уже завтра забудется…

И все же сам тон и слова учительницы Роману решительно не понравились. Почему вдруг она решила, что Азия сбежала из дома? Предположить такое про Азию – дичь!

И откуда такие выводы про побег из дома, если девочка всего-навсего не пришла в школу? Этой учительнице стоило бы для начала сделать совсем другое предположение – что Азия сегодня попросту прогуливает!

Однако Роман прекрасно знал, что его дочь никогда не пропускает школу. И если сегодня ее там не оказалось, значит, случилось что-то чрезвычайное. Но что?

Тут Роман вспомнил о сегодняшнем письме. С того момента, как он вошел в школу, это проклятое письмо напрочь вылетело из его головы.

Роман вытащил скомканный листок из кармана и с отвращением расправил его.

Он внимательно прочел письмо три раза подряд, но так ничего и не понял. Вернее, все было понятно, но не укладывалось в голове. Писал явно больной человек. Но неужели… этот псих действительно похитил Азию?

– Боже мой, – вслух прошептал Роман.

Конечно, надо идти в милицию! И чем скорее, тем лучше… Но только что там сказано про милицию, в этом идиотском письме?

«…если вы заявите о похищении в милицию, ваша дочь будет убита», – нашел Роман нужное место.

Ну нет, этот псих, кто бы он там ни был, его не запугает! Роман сейчас же пойдет с этой мерзкой бумажкой в милицию…

«Но погоди, погоди! – вдруг резко остановил себя Роман. – Что значит «тебя не запугает»? Разве речь идет о тебе? Речь о твоей дочери – самом дорогом, что есть у тебя в жизни! Если бы кто-то угрожал исключительно твоей жизни, ты бы, разумеется, и пальцем не пошевелил. Просто не отнесся бы серьезно к подобным угрозам. Но поскольку дело касается твоей родной дочери, ты должен быть внимателен, рассудителен, осторожен и даже пуглив (да-да, пуглив!), как не был никогда в жизни!»

Стало быть, не надо сейчас пороть горячку и немедленно нестись в милицию. Необходимо все хорошенько обдумать…

«А пока ты будешь думать, – со злостью вспылил Роман, – с Азией может случиться…»

Он не смел даже в мыслях предположить, что с Азией может случиться что-то плохое.

Роман еще раз перечитал строчку: «…если вы заявите о похищении в милицию, ваша дочь будет убита».

Так, если я заявлю о похищении… Но если я не буду заявлять о похищении, а заявлю только о том, что пропал мой ребенок? Получается, против этого автор письма не возражает…

В самом деле, возможно ли требовать от родителя, чтобы он не заикался об исчезновении своей дочери? То есть чтобы несчастный родитель ото всех скрывал этот факт? Письменный аноним прекрасно понимает, что это невозможно. И в отношении заявления об исчезновении аноним, похоже, развязывает ему руки. Он предупреждает только об одном: ни слова о моем письме и о том, что девочка похищена!

А он все-таки не полный кретин, этот аноним. Псих, конечно, но не идиот. И письмо-то как грамотно составлено – прямо юридический документ… Ах, попадись он мне в руки, голову бы ему открутил, живого бы места не оставил… Но это все после. Сейчас – милиция.

* * *

Перед тем как поехать в милицию, Роман наведался домой.

Элла была на кухне и варила обед.

Роман прошел по квартире и убедился, что дочери дома нет.

– Ты знаешь, где Азия? – спросил он у Эллы.

– В школе, – отвечала та, не оборачиваясь от кастрюли.

– Там ее нет, – сказал Роман.

Элла по-прежнему не обернулась. И ничего не сказала.

Больная! Она тоже больная – по-своему. У нее болезнь сдержанности, доходящей до тупоумия. Равнодушие, в котором, казалось, беспрерывно пребывала Элла, граничило с неадекватностью. Ее ничто не интересует, ничто не заботит… Даже родная дочь, как видно.

Роман знал (или думал, что знал), по какой причине его жена именно такая, но сейчас у него не было времени об этом задумываться.

Он спешно покинул квартиру и помчался в милицию.

– Когда пропала девочка? – спросил лейтенант, когда Роман вкратце изложил ему дело.

– Я ведь уже сказал: сегодня утром! – занервничал Роман.

– Спокойно, товарищ, – дружелюбно отозвался лейтенант. – Сейчас время обеда… Если ваша дочь, как вы сами говорите, пропала только сегодня утром, то… Одним словом, не стоит торопить события. Думаю, очень скоро она найдется. Сама.

– Ах, вы думаете?! – чуть не задохнулся от бешенства Роман. – Так, позовите мне кого-нибудь более опытного, более… взрослого!

Молодой лейтенант слегка покраснел:

– Послушайте, товарищ, я не со вчерашнего дня здесь работаю. Я знаю, что делаю. Если человек отсутствует всего несколько часов, мы не можем начать розыск…

– Не просто человек, – резко уточнил Роман, – а ребенок!

– Тем более, – лейтенант оставался таким же спокойным. – Дети иногда могут… отлучиться и никого не предупредить.

– Моя дочь так не делает, – прошипел Роман.

– Давайте так, – вздохнул лейтенант. – Если в течение суток ваша дочь не найдется и вы ничего о ней не узнаете, то приходите завтра утром. Но я уверен, что вы не придете. Поверьте, такие случаи происходят чаще, чем вы думаете. И родители обычно очень нервно на это реагируют. И их можно понять! Я сам понимаю, хотя пока еще не родитель… Но повторяю: у нас дети не пропадают. В моей практике, например, не было случая, чтобы максимум через два-три дня ребенок не нашелся бы в целости и сохранности…

Роман слушал лейтенанта со страдальческим лицом, но на предпоследней его фразе вдруг оживился:

– Не пропадают, говорите? А бывает у нас такое, чтобы детей похищали?

Роман выпалил это неожиданно для себя – и в тот же миг испугался своих слов.

Тебя ведь предупредили: никому ни слова! А ты… Так-то ты заботишься о безопасности своей дочери… Сейчас этот лейтенант что-то заподозрит, объявит своему начальству о похищении, потом эта весть дойдет до преступника – и тогда…

Но лейтенант и не думал относиться серьезно к вопросу Романа. Он даже не смог сдержать улыбки:

– Товарищ, ну вы что? Где это видано, чтобы в Советском Союзе похищали детей? Это бывает только в капстранах. У каких-нибудь богатеев там, случается, и похищают, но чтобы у нас…

– Да, у нас так не бывает, – мрачно согласился Роман.

– Вот именно! – Лейтенант снова улыбнулся. – Не беспокойтесь, пожалуйста: ваша дочь отыщется. По-другому просто и быть не может!

Эти последние слова застряли у Романа в голове. Покинув милицейское отделение и вновь усевшись за руль, он все повторял про себя: «По-другому просто и быть не может… По-другому просто и быть не может…»

И какая-то неоправданная внутренняя уверенность, сидевшая в Романе, соглашалась с этой фразой. Может быть, именно это оптимистическое чувство позволило ему не впасть ни в истерику, ни в панику…

* * *

Прошла неделя, потом другая.

И ничего не изменилось.

Об Азии так и не было ничего слышно.

Роман целыми днями названивал в милицию, но там ему раз за разом отвечали одной и той же фразой:

– Пока еще не нашли, товарищ Воронов…

Роман забросил все – работу, друзей, не говоря уже о развлечениях. Случалось, он не ел с утра до вечера и даже не вспоминал о том, что голоден.

Он искал.

За две недели он лично и подробно (а иногда и не по одному разу) успел поговорить со всеми без исключения учителями Азии, со всеми ее одноклассниками и даже с родителями некоторых из них.

Однако все было без толку. Никто ничего не знал. Хуже того – никто ничего не мог предположить.

Роман, словно заправский сыщик, десятки раз обошел и облазил всю Кропоткинскую. Особое внимание он уделил маршруту, которым его дочь шла в школу и обратно.

Он приставал к прохожим, суя им под нос фотокарточку своей дочери. Он заходил к жителям тех домов, мимо которых ходила его дочь. Он заклеил объявлениями всю эту – и не только эту – улицу.

Результата не было.

Разумеется, Роман ни на минуту не забывал об омерзительном письме, полученном в то злополучное утро.

Это письмо жгло ему карман. Раз сто, наверное, Роман порывался отнести его в милицию, но что-то его останавливало. Вернее, не «что-то», а известно что: многократно повторенное в письме «…ваша дочь будет убита».

В конце концов, он сжег это послание.

Роман боялся, что кто-нибудь случайно обнаружит его и тем поставит под угрозу жизнь его дочери.

Гнусный же текст послания Роман успел выучить наизусть. До конца жизни он не забудет этих слов, этого почерка, вида этих закорючек вплоть до последней запятой…

Об Элле на протяжении всех этих дней Роман практически не думал. О самом ее существовании он вспоминал лишь в те редкие минуты, когда забегал домой.

Спал он теперь отдельно – в комнате Азии.

Элла же никак (по крайней мере, внешне) не реагировала ни на исчезновение дочери, ни на мучения Романа. Она не принимала участия в поисках, не произносила ни слова на эту тему и вообще как будто превратилась в еле заметную тень, почти неслышно присутствующую в их общей с Романом квартире.

Отцом Эллы был русский дипломат Иван Дикобразов, в двадцатые годы служивший в советском посольстве в Токио. Там он познакомился с красивой японской девушкой Матико, на которой вскоре и женился.

В начале 1930-х, когда японцы вторглись в Маньчжурию и отношения между Японией и СССР осложнились, Иван вернулся в Москву, куда привез с собой и Матико.

В 1933 году у Ивана и Матико родилась дочь Элла.

Когда началась Великая Отечественная, Иван ушел на фронт добровольцем, не пожелав воспользоваться предоставленной ему бронью.

В течение четырех лет он ни разу не был ранен, но летом 1945 года был отправлен на Первый Дальневосточный фронт, где советские войска помогали братским монголам громить Квантунскую армию.

Там-то Иван и был сражен японской пулей.

Получив известие о гибели мужа, без памяти любившая его Матико совершила харакири кухонным ножом. Это случилось прямо на глазах у ее двенадцатилетней дочери Эллы.

Об этом Элла рассказала Роману лишь недавно – Азия тогда уже ходила в школу.

И Роман сделал вывод, что именно этим трагическим происшествием следует объяснить наличие некоторых странностей в характере Эллы, которые обнаружились опять-таки не сразу, а лишь после рождения Азии.

До замужества Элла была талантливой киноактрисой, сыгравшей несколько заметных ролей в фильмах 1950-х годов. К сожалению, ее яркая внешность полукровки была не слишком востребована в советском кино.

В 1951 году Роман – тогда начинающий режиссер «Мосфильма» – экранизировал лермонтовскую «Бэлу». На роль заглавной героини он и утвердил Эллу Дикобразову.

Вскоре после съемок режиссер и актриса поженились.

В 1953-м у них родилась дочь, для которой Роман выбрал имя Азия, сокращенно – Ася.

Элла после рождения ребенка оставила кинематограф и стала домохозяйкой.

Роман, напротив, не вылезал из бесконечных съемок, которые к тому же предпочитал осуществлять на натуре. За пятнадцать лет активной кинорежиссерской работы он побывал (и поснимал) во всех уголках Советского Союза.

До поры до времени Роман считал, что Элла прекрасно воспитывает их дочь.

Однако жена почему-то год от года становилась все более замкнутой. Роман заметно охлаждался к ней и все больше привязывался к Азии, которую, впрочем, видел нечасто.

Но теперь… теперь все будет по-другому. Когда он найдет Азию, он будет проводить с ней все свободное время. И не только свободное – он станет брать ее с собой на съемки. Ну конечно! Она ведь уже взрослая… А этой ее бесчувственной матери Роман теперь ни за что не доверит Азию. Все, хватит: настал его черед заниматься их общим ребенком!

* * *

К началу апреля Роман пришел к выводу, что ему во что бы то ни стало следует выполнить требования, поставленные неизвестным маньяком в полоумном письме.

Другого выхода у Романа просто не было. Он сделал все, что мог. Осталась только эта, последняя возможность…

Собравшись с мыслями, Роман взял с полки томик Гоголя и за один вечер написал киносценарий по его повести «Нос».

На следующий день он отправился с этим сценарием к директору «Мосфильма» Сурину.

– Добрый день, Владимир Николаевич, – тихо, без интонации произнес Роман, входя в кабинет директора.

– А, Роман Родионыч, – протянул Сурин. – Заходите, заходите…

Директор, разумеется, знал о беде, постигшей Романа. Поэтому он заранее приготовился отнестись участливо к любой его просьбе. Однако просьба (если только ее можно было так назвать) Романа застала Сурина врасплох.

– Вот заявка на киносценарий, – объявил Роман, кладя перед директором листок бумаги. – А вот сам сценарий, – добавил он, положив следом тонкую папку с несколькими машинописными листами.

– Так-так, любопытно, – пробормотал Сурин и стал читать заявку. – Ага, Гоголь! Николай, значит, Васильевич… Повесть «Нос»… Гм…

Директор отложил листок в сторону и призадумался. Роман смотрел на него устало-безразличными глазами.

– Позвольте, Роман Родионыч, – вдруг вспомнил Сурин. – Я еще подумал, где это я недавно… По телевидению буквально месяц или два назад была постановка. Именно эта – «Нос» Гоголя!

– Так ведь то по телевидению, – мрачно произнес Роман.

– Да, конечно, – директор забарабанил по столу пальцами. – На телевидении это все гораздо проще… Они уже там поставили чуть ли не всю нашу классику…

– Вот именно, – вставил Роман.

– А вы, стало быть, хотите снять именно «Нос»?

– Да, – твердо ответил Роман. – Именно.

– Но у вас же, кажется, была другая заявка, – директор стал выдвигать ящики стола. – Что же там у вас было? Ах да, «Неточка Незванова». Так ведь?

– Так, – вынужден был признать Роман. – Но я передумал.

– А мне казалось, вы так хотели…

– Однако вы меня отговаривали, – напомнил Роман.

– Отговаривал, но… не настаивал на своем! – нашелся Сурин.

– Вот и сейчас не настаивайте, – произнес Роман. Это прозвучало не совсем вежливо, и при других обстоятельствах директор непременно попенял бы режиссеру за это. Но сейчас его, конечно, можно понять, этого Воронова… Все-таки единственная дочь пропала. А он еще находит в себе силы писать сценарии, планировать съемки… Это, пожалуй, заслуживает уважения.

– Это немного странно, – сказал Сурин. – Вы так быстро меняете планы… И произведения, признаться, выбираете одно другого хлеще. То «Неточка» эта, то теперь вот «Нос»…

– Что ж вы имеете против «Носа»? – тяжело усмехнулся Роман.

– Вообще-то ничего, – пожал плечами директор, – но, согласитесь, сочинение специфическое…

– Как и все великие сочинения, – сказал Роман.

– Может быть, вы и правы, – слегка улыбнулся Сурин. – Но знаете, – вдруг вспомнил он, – у нас ведь сейчас уже снимают Гоголя!

Роман нахмурился:

– Что, на «Мосфильме»?

– Да, я же говорю: у нас.

– И кто снимает?

– Какие-то начинающие, – махнул рукой директор. – Не помню фамилий. Их двое. Но идею протолкнул Пырьев. И сейчас им там, этим молодым, Птушко помогает…

– А какая картина?

– «Вий».

– Любопытно, – проговорил Роман. – Вы не находите, что «Вий» – еще более своеобразная вещь, нежели «Нос»?

Директор поморщился:

– Я бы так не сказал… «Вий» – это вроде «Ночи перед Рождеством». Видели ведь этот фильм Роу? Ну а куда один наш сказочник, туда и другой: я имею в виду Птушко…

– Это все понятно, – нетерпеливо перебил Роман. – Но «Нос» в любом случае далек от сказочных повестей Гоголя… Это петербургская повесть, сатирическая.

– Сатира, сами знаете, у нас не особо приветствуется, – вздохнул Сурин.

– Что – даже сатира, которой чуть не двести лет в обед?

– Вот если бы вы взялись за «Женитьбу», – уклончиво отвечал директор. – «Ревизор» у нас уже есть, хорошо бы еще «Женитьбу»…

– Я хочу ставить только «Нос», – недрогнувшим голосом сказал Роман. – Вот уже и сценарий есть…

– Э-эх, – протянул Сурин. – Навалились вы на меня все… Эти двое «Вия» снимают, Алов с Наумовым – «Скверный анекдот», тоже вещица та еще… А теперь вы с «Носом»!

– Спрос советского зрителя на экранизированную классику необычайно велик, – почти издевательски произнес Роман.

– Возможно, – сухо сказал директор. – И все-таки, голубчик, повременили бы вы с «Носом»… По крайней мере, до той поры, пока не выйдут «Вий» и «Анекдот» этот самый… Поглядим заодно, так ли советский зритель жаждет видеть подобное кино…

– «Нос» я сниму еще раньше, – заверил Роман. – У меня все готово.

– Да, сценарий, вижу, готов, – директор поднял и опустил на стол папку. – И не сомневаюсь, что сценарий хороший…

– Не сомневайтесь. Но у меня готово и все остальное. Съемочная группа. Декорации будут построены в один миг – я уже обсуждал это со своим художником…

– Что-то вы как-то слишком торопитесь, – растерянно отозвался Сурин.

– Я был уверен, что вы мне не откажете…

– И все-таки вы поторопились. Вы бы сначала зашли ко мне, а уж потом…

– Поймите, я полагал, что юбилей Гоголя, к которому я планирую закончить картину, сам по себе снимает все вопросы.

– А у Гоголя юбилей? – осекся директор.

– Да, осенью, – не моргнув глазом, солгал Роман. – Сто пятьдесят лет.

– Вот, значит, как, – хмыкнул Сурин. – Ну что ж, надо подумать…

– Чего же думать? – негромко возразил Роман. – Пора действовать. Иначе к юбилею не успеем.

Директор усмехнулся:

– Вы что же, Роман Родионыч, хотите выпустить свой «Нос» именно в день гоголевского стопятидесятилетия?

– Да.

– А когда оно?

– Двадцать пятого сентября, – вновь солгал Роман. Он был вынужден пойти на этот риск, предпочитая не задумываться о том, что будет, когда его разоблачат.

– Ну что вы, голубчик! – покачал головой Сурин. – Об этом нечего и думать. Как же вы все успеете?..

– Успею. Я все просчитал. Фильм готов – осталось только снять его.

– Даже если вы снимете его… не знаю, к концу лета…

– Раньше, – перебил Роман.

– Пусть даже раньше, – кивнул директор. – Но вы же знаете: пока его напечатают, пока то да се…

– Придется поторопиться. Уж ради юбилея Гоголя можно сделать такое исключение.

– Не знаю, не знаю, – все еще сомневался Сурин. – Вот что, зайдите-ка через неделю…

– Если будем откладывать, тогда точно не успею. – Тон Романа стал вконец безапелляционным, и это уже откровенно не понравилось директору.

– Воля ваша, – отрезал он, – но прямо сейчас я не могу дать «добро». Я не привык решать с кондачка…

Поняв, что дальнейшие уговоры бессмысленны, Роман встал и молча вышел из кабинета.

* * *

Ждать еще неделю Роман вовсе не собирался. Вместо этого он отправился прямиком к Романову, министру кинематографии.

Как ни удивительно, Романов Романа принял. Видно, тоже был наслышан о его беде.

– Здравствуйте, здравствуйте, – почти приветливо сказал министр, когда Роман вошел к нему. – Товарищ Воронов, стало быть… Роман?

– Родионович, – подсказал Роман.

– Вот как, – хмыкнул Романов. – Прямо что-то такое из Достоевского… Вы, кажется, что-то по нему ставили?

– Не совсем, – покачал головой Роман. – В данный момент меня больше интересует Гоголь. Именно по этому поводу я к вам и пришел.

– Рад буду выслушать, – произнес министр. – Садитесь.

– Так вот, – начал Роман, присев, – я хочу поставить картину «Нос». По повести Гоголя. А на «Мосфильме», видите ли, сомневаются…

– Сурин, что ли, сомневается? – спросил министр.

– Он самый.

– И какие же у него сомнения?

– Сам не понимаю, какие сомнения может вызывать Николай Гоголь.

– Васильевич, – уточнил Романов. – Николай Васильевич Гоголь. Да, это фигура бесспорная. И что же ваш Сурин?

– Перестраховывается, – снисходительно пояснил Роман.

– Это бывает, – кивнул министр. – И вы, значит, от него ко мне? Решили, что я не стану перестраховываться?

– Решил, Алексей Владимирович.

– А вы понимаете, Родион… то есть простите, Роман… э-э, Родионович… вы понимаете, что визитом ко мне вы рискуете испортить отношения с Суриным? Тем более если я на него надавлю.

– Я понимаю, – кивнул Роман. – Но фильм для меня – важнее всего. Отношения в этом случае отходят на второй план.

– Что ж, это похвально, – произнес министр. – Вы, как я погляжу, энтузиаст своего дела… А кого хотите снимать?

Роман почему-то не ожидал этого вопроса:

– То есть – в «Носе»? В этом самом будущем фильме? Я хочу снимать… Юрия Никулина.

Роман знал, что к Никулину неравнодушны практически все советские зрители – от малых детей до самого высокого начальства. И его расчет оправдался.

– Никулин, – министр сразу же заулыбался. – Как же, как же… Замечательный артист. Но только разве у него такой уж большой нос?

– Кажется, не такой уж, – еле сдержал усмешку Роман. – Но здесь это неважно, в смысле – для этой роли…

– Но вы же хотите снимать его в главной роли? А там, как я понимаю, требуется актер с этаким рубильником, шнобелем, понимаешь…

– Простите, – отозвался Роман, – но у Гоголя ничего такого не говорится…

– Да что вы! – удивился Романов. – А мне почему-то казалось… В чем там тогда сюжет-то, в этом «Носе»?

Предчувствуя нехорошее, Роман выдавил:

– Нос отделяется от человека и живет своей жизнью… Он как бы становится еще одним, новым человеком… Это, если хотите, такая фантастика, фантазия…

Министр нахмурился:

– Да уж… Признаться, я этого как-то не ожидал, как-то вот позабыл об этом совсем… Гм, даже не знаю, что вам тогда сказать… Хоть это и Гоголь, но все-таки…

Роман принялся хвататься за соломинку:

– У меня уже все готово. Сценарий, декорации. Никулин согласен…

– Не знаю, не знаю, – продолжал сомневаться Романов.

– Я закончу картину в рекордные сроки! – выпалил наконец Роман. – Аккурат к юбилею Гоголя.

– А у него юбилей?

– Да, этой осенью.

– Что ж, это меняет дело, – неохотно произнес министр. – Хотите сказать, к юбилею картина точно будет готова?

– На сто процентов.

– Э-эх, – вздохнул Романов, – что с вами делать… Ладно уж, дам отмашку вашему Сурину.

И, сняв телефонную трубку, министр приказал соединить его с директором «Мосфильма».

* * *

Уже к середине апреля все было готово к съемкам.

Роман собрал группу преимущественно из тех, с кем работал раньше. Художником-постановщиком стал Евгений Куманьков, оператором-постановщиком – Сергей Полуянов… Над музыкой к будущему фильму уже начал работать Борис Чайковский.

Были утверждены и актеры.

Роман действительно пригласил Юрия Никулина, но не на главную, а на второстепенную роль – цирюльника Ивана Яковлевича.

Главного же персонажа – майора Ковалева – должен был сыграть Юрий Яковлев.

Также в картину попали два Евгения: Леонов (слуга Ковалева) и Евстигнеев (чиновник в газетной экспедиции).

Роль самого Носа согласился исполнить друг Романа – и тоже кинорежиссер – Владимир Басов.

Всех удивило только желание Романа полностью снять картину в павильонах «Мосфильма» вместо напрашивающегося, казалось бы, решения снимать на натуре, в тех самых петербургских местах, которые описаны в повести.

– Да нет, Роман, что-то не то ты делаешь, – сказал Воронову Басов за день до съемок. – Ты посмотри только… – Он открыл томик Гоголя и стал водить пальцами по страницам: – Вот, Иван Яковлевич живет на Вознесенском проспекте… Выкидывает нос в Неву на Исаакиевском мосту… Майор встречается с Носом в Казанском соборе… Да ты ведь и сам все это знаешь! Какого же черта мы не снимаем в Ленинграде?

– Режиссер в данном случае – я, – холодно напомнил Басову Роман. – А ты тут – только приглашенный актер.

– Но ты мне объясни, может я пойму? – не успокаивался Владимир. – Какую такую художественную задачу ты вкладываешь в эту павильонщину? Тем более за тобой этого никогда не водилось… Беднягу Куманькова только напрасной работой загрузил…

– Если бы снимали в Ленинграде, можно было обойтись вовсе без художника, – поморщился Роман. – А причина, как ты выразился, павильонщины одна – так будет быстрее.

– А куда торопиться? – пожал плечами Басов.

Роман посмотрел на него с ненавистью:

– Значит, есть на то причины…

– Может быть, все-таки скажешь о них?

– Если хочешь знать, я просто остыл к этой картине, – сквозь зубы выдавил Роман.

– Как – уже? – ахнул Басов. – Еще и снимать не начали!

– Ничего не поделаешь, – развел Роман руками.

– Ну так не снимай! Откажись. Еще не поздно…

– Нет, я сниму. Быстро, но сниму. И забуду об этом.

Басов хмыкнул:

– Мог бы и сразу сказать… А то мне не особо хочется в халтуре участвовать.

– Халтуры не будет, – заверил Роман. – Будет добротная скромная картина. Просто снятая в павильоне.

– Вообще, странно как-то, – протянул Басов. – Я всегда считал тебя самым, так сказать, знающим режиссером на студии. Мы же все всегда сомневаемся, и я в том числе… Но про тебя я и подумать такое не мог…

– Что ж, теперь ты знаешь, что я ничем не отличаюсь… Ну так что – будем работать?

– Будем, – вяло ответил Басов.

– И режиссер на площадке один, согласен?

– Ты же меня знаешь! Когда я только актер, я только актер. Я же не на площадке этот разговор с тобой затеял, а наедине. По дружбе.

– Да, извини, – кивнул Роман. – Рад, что проявляешь солидарность. Я ведь вижу: материал тебе не очень…

– Да нет, нормально, – не слишком горячо возразил Басов. Он, разумеется, ни за что не признался бы товарищу, что согласился сниматься у него прежде всего потому, что посчитал бы бессовестным отказать человеку, пережившему – и до сих пор переживающему – такую утрату…

* * *

Первый день съемок проходил 25 апреля.

Во время обеденного перерыва ассистентка нашла Романа в буфете и сообщила:

– Роман Родионыч, вас к телефону…

– Кто там? – поморщился Роман, с отвращением дожевывая невкусный бутерброд.

– Не знаю, – пожала плечами ассистентка. – Говорят, срочно…

«Может, из милиции?» – мелькнуло в голове у Романа, и он поспешил к аппарату.

– Да-да, Воронов, слушаю, – быстро сказал он в дожидавшуюся его трубку.

– Здравствуйте, товарищ Воронов, – послышался вкрадчивый голос на том конце провода.

– Здравствуйте-здравствуйте, с кем я говорю? – поторопил Роман.

– Вы сейчас один? – ответил голос вопросом на вопрос.

– Один! – подтвердил Роман и сделал ассистентке знак, что она может идти.

– Это очень важно, чтобы вы были один, – с прежней медлительностью продолжал голос. – Это в ваших интересах, понимаете?

Роман похолодел.

– Кто это? – уже другим тоном повторил он.

– Можете звать меня Ковалев, – произнес голос.

– Ковалев? – повторил Роман. – Что, как гоголевский майор?.. Так это ты – автор письма? Ах ты сволочь!

– Спокойно, товарищ Воронов, спокойно, – отозвался представившийся Ковалевым. – Я не намерен разговаривать в таком тоне. Если еще раз позволите себе грубость, я тут же положу трубку. А это тоже, как вы понимаете, не в ваших интересах – чтобы я положил трубку…

Роман немедленно взял себя в руки:

– Хорошо, хорошо, такого тона больше не будет, обещаю. Так я слушаю. Я слушаю, слышите?

– Слышу, – проговорил голос. – Я, собственно, звоню только затем, чтобы поздравить вас с началом съемок…

– Моя дочь у вас? – перебил Роман.

– У меня. С ней все в порядке, можете не сомневаться.

– Я выполнил ваши условия. Вы можете отпустить ее. Или давайте я за ней заеду, куда скажете.

– Вы что-то путаете, товарищ Воронов, – сказал Ковалев и поцокал языком. – Вы еще никак не могли выполнить все мои условия. Ибо важнейшим из них является то, чтобы фильм вышел в прокат…

– Да, 25 сентября, – снова перебил его Роман. – Именно в этот день фильм и выйдет – я уже договорился. Так что ваши условия уже выполнены, вы понимаете?! Картина запущена, назад дороги нет. Я сниму ее в любом случае. И выпущу 25 сентября.

– И в этот же день, – напомнил Ковалев, – ваша дочь к вам вернется. Ведь так было сказано в письме? Впрочем, я уверен, что вы прекрасно об этом помните.

– Помню, конечно, – процедил Роман сквозь зубы. – Но неужели нельзя пересмотреть то, что вы там понаписали?

– Увы, товарищ Воронов, положения моего письма пересмотру не подлежат.

«Псих!» – мысленно воскликнул Роман, но вслух лишь сдержанно произнес:

– Может, вам нужны деньги? Я найду, сколько потребуется. Я все могу для вас сделать!

– Вы уже делаете, – озадаченно сказал Ковалев. – Вы снимаете нужный мне фильм. Ничего иного не требуется.

– Хотите, возьмите в плен меня? – выдвинул следующую альтернативу Роман. – Отпустите мою дочь, а я займу ее место. Ведь это даже почетнее для вас – иметь в заложниках не дочь известного режиссера, а самого этого режиссера…

– Товарищ Воронов, вы говорите какую-то несуразицу, – укоризненно молвил Ковалев. – Если я, как вы выразились, возьму вас в плен, вы же не сможете продолжать съемки… Тем более что я никого в плену не держу.

– А мою дочь? – простонал Роман.

– И ее не держу.

– Так она не у вас?!

– Она у меня. Но не в плену, а в гостях. Просто в гостях, товарищ Воронов.

Роман замолчал на несколько мгновений, чтобы собраться с мыслями. Он решительно не понимал, как разговаривать с этим идиотом…

– Если бы моя дочь была у вас в гостях, – наконец проговорил он, – то уже давно вернулась бы домой. А раз не вернулась, значит, вы ее не пускаете!

– Уверяю вас, товарищ Воронов, я никак ей не препятствую, – возразил Ковалев. – Если бы она захотела, то вернулась бы. А раз не вернулась, значит, не захотела.

«Зачем он морочит мне голову? – в отчаянии подумал Роман. – Впрочем, что взять с психа… Может, получится подловить его на противоречиях? Черт его знает, может, с таким придурком это и сработает…»

– Слушайте, Ковалев, или как вас там, – сказал вслух Роман, – раз уж вы позвонили, не могли бы вы дать трубку моей дочери?

– Товарищ Воронов, я звоню не из дома, – немного изумленно отвечал голос.

– А она у вас дома? Моя дочь у вас дома?!

– Можно сказать и так, – туманно выразился Ковалев.

– Так почему же она не звонит? – сквозь зубы процедил Роман. – Если вы ее ничем не сковываете? Ладно, допустим, она пока не хочет возвращаться домой… Но позвонить-то она могла бы!

– К сожалению, телефона у меня нет, – проговорил Ковалев.

– А сейчас звонишь из автомата? – Роман сам не заметил, как перешел с ненавистным ему идиотом на «ты».

– Да, из автомата, – спокойно подтвердил собеседник.

– Что же ты не взял ее с собой?! – Роман уже почти захлебывался от ярости.

– Кого – вашу дочь? Я же вам сказал: она у меня в гостях и пока предпочитает оставаться там…

– Слушай, ты, – прошипел Роман, – если хоть пальцем до нее дотронешься…

– За кого вы меня принимаете, товарищ Воронов? – возмущенно перебил Ковалев. – Я вам не какой-нибудь насильник…

– Кто же ты, черт тебя возьми?!

– Просто Ковалев, – сказал собеседник и внезапно повесил трубку.

Роман с полминуты послушал короткие гудки, после чего сделал то же самое.

Он прислонился к стене и стал медленно сползать по ней. Он был в отчаянии.

Казалось, Роман должен был хоть немного успокоиться. Похититель, судя по его голосу и тому, что он сказал, был по-своему интеллигентным человеком. Разумеется, сумасшедшим, но не таким уж опасным. Во всяком случае – не буйным. Даже подчиняющимся какой-то своей, пусть идиотской, но логике…

К тому же Роман впервые получил хотя бы чье-то заверение в том, что с его дочерью все в порядке.

Однако этот звонок вывел Романа из равновесия. Он стал дрожать всем телом, у него путались мысли. Неужели Азии еще четыре месяца придется провести в компании этого мерзавца?..

Как бы то ни было, Роману надо немедленно взять себя в руки. Ему необходимо прямо сейчас пойти и продолжить работу над картиной. Никто и ничто не должно помешать ему довершить начатое, если на данный момент это наиболее верный способ, которым он может спасти Азию…

Роман заставил себя встать на ноги и, пошатываясь, направился в павильон.

Внезапная мысль заставила его остановиться.

Как он там выразился, этот дегенерат? Ну да, он сказал: «Поздравляю с началом съемок». А откуда он, собственно, знает, что съемки начались именно сегодня?

Неужели он работает здесь же, на «Мосфильме»?..

Это предположение заставило Романа похолодеть. Что, если этот назвавшийся Ковалевым ублюдок даже состоит в его группе? А в обеденный перерыв он преспокойно вышел на улицу, добрался до ближайшего автомата и оттуда принялся морочить ему голову?

Ничего более отвратительного Роман до этой минуты и вообразить не мог. Как ему теперь работать, если чуть ли не в каждом из группы он отныне будет подозревать тайного психа-похитителя?

С другой стороны, если пресловутый псих поблизости, у Романа есть шанс вывести его на чистую воду и освободить Азию гораздо раньше, чем психу бы хотелось!

Эта последняя мысль придала Роману сил, и он уже твердой походкой дошагал до своего павильона.

2

Азия

Когда Азия впервые очнулась в незнакомом месте, то нисколько не испугалась. Страх был ей не свойствен – так воспитала ее мать.

Вместо того, чтобы предаваться ненужным страхам, Азия спокойно спустила ноги со старой кушетки, на которой лежала, и огляделась.

Она в просторной комнате, довольно уютной. Но что-то здесь не так… Что именно? Ага, точно: ни одного окна нет. Как странно… А что это там, в дальнем углу? Как будто лестница!

Азия встала, подошла поближе. Деревянная лестница в семь широких ступеней вела наверх и упиралась в потолок. То есть нет, кажется, не просто в потолок, а в прямоугольный люк.

Все ясно: она в каком-то подполе. Это, видимо, чей-то загородный дом…

Азия поднялась на несколько ступеней и изо всех сил уперлась руками в люк. Тот не поддался. Нет, так она отсюда не выйдет. Надо поискать другой способ…

Но сначала нужно понять, что вообще произошло.

Азия вернулась на кушетку и обхватила руками голову. Немного побаливает. С чего бы это?..

Может быть, все это ей снится? Не похоже. Все слишком реально – во сне так не бывает. Во сне можно верить, что ты в реальности, но эта снящаяся реальность не может быть такой кристально отчетливой, она всегда расплывчата… А здесь все прекрасно видно – лучше, чем в кино. Вот горящая электрическая лампочка наверху, хотя и темноватая. Вот кушетка. Вот лестница. Вот стол, рядом стул. Вот холодильник… Кажется, все. Нет, здесь еще ее ранец!

Азия приподнялась и потянула за лямку своего ранца, прислоненного к ножке стула.

И в ранце все на месте! Нет, это, конечно, не сон. Можно отбросить эту мысль.

Но что все-таки произошло?.. Сегодня утром она, как обычно, вышла из дома и пошла в школу. А дальше?..

А дальше Азия пока не помнила, но это ее не остановило. Она обхватила руками все еще побаливающую голову, облокотилась на колени и сосредоточилась.

Сегодня четверг. Двадцать… да, двадцать пятое марта. У нее намечалось пять уроков. Первый – русский, потом – литература. Дальше – история, география и физкультура.

Но в школе она сегодня вообще не была. Это точно. Она спокойно шла обычной дорогой, но не дошла. Почему? Вспомнила: потому что ее кто-то схватил! Да-да… То есть не схватил, а просто что-то с ней сделал… Азия припомнила, как услышала приближающиеся сзади шаги, но, прежде чем успела обернуться, чья-то рука зажала ей рот…

И что дальше? Дальше она, кажется, потеряла сознание. Впервые в жизни. Азии часто попадалось это выражение в книгах – «потерять сознание». И только сегодня она поняла, что это такое на самом деле.

Непонятно лишь, почему она вдруг потеряла это самое сознание. Точно не от испуга. Она ведь никогда ничего не боится. Может, ее усыпили? Про такое Азия тоже где-то читала… Человека можно искусственно усыпить, причем моментально. Видимо, с ней сделали именно это.

Оставалось понять, кто это сделал и зачем, но Азия отложила решение этого вопроса на потом. Сейчас ей нужно попробовать поискать выход отсюда.

Азия встала и медленно обошла всю комнату по периметру. Никакого выхода, кроме верхнего люка, здесь явно нет.

Стены твердые и, видимо, толстые. Бетонные вроде бы…

Никаких инструментов нет. Даже перочинного ножичка… Так что выбраться отсюда будет затруднительно…

Но даже эта догадка нисколько не устрашила Азию.

Вдруг девочка почувствовала легкий голод и подошла к холодильнику. Тот работал, но был абсолютно пуст.

Азия закрыла дверь холодильника и призадумалась. Что ж, если ее замуровали здесь навсегда, она не протянет и нескольких дней. Без еды она, вполне возможно, прожила бы неделю или больше, но вот без воды…

Азия облизала сухие губы. Что ж, это даже интересно – умереть от жажды и голода. По крайней мере, она узнает, что это такое. Не каждому из ее современников выпадает такой опыт…

Азия припомнила, что, кажется, писатель Гоголь умер от голода. Причем не потому, что ему нечего было есть, а потому, что он попросту не хотел ничего есть.

«Ну а если умереть от голода можно даже по собственной воле, то, пожалуй, это не такая уж непереносимая смерть», – оптимистически заключила Азия.

И в этот миг она услышала, как с громким звуком открылся люк в потолке над лестницей…

Вниз спускался мужчина.

Азия снова села на кушетку и спокойно посмотрела на незнакомца.

– Здравствуй, – как-то смущенно произнес тот, когда подошел поближе.

– Здравствуйте, – отвечала Азия. И тут же спросила: – Это вы меня усыпили?

– Да, – сказал мужчина и развел руками, словно сожалея о сделанном.

– Зачем? – спросила девочка.

– Чтобы удобнее было привезти тебя сюда, – сознался мужчина.

– А где мы?

– На моей даче.

– И здесь больше никого нет?

– Нет. Только я и ты.

– А как вас зовут? – спросила Азия после паузы.

– Можешь называть меня дядей Ваней, – произнес мужчина.

– Очень приятно, – кивнула девочка. – А меня зовут Азия.

– И мне приятно, – сказал дядя Ваня. – Ты очень спокойная девочка.

– Я всегда спокойная, – согласилась Азия.

– Это хорошо, – пробормотал мужчина.

– А зачем вы меня сюда привели? – поинтересовалась Азия.

– Ты просто можешь считать, что ты у меня в гостях, – успокаивающе сказал дядя Ваня.

– Считать я могу все что угодно, – возразила девочка, – но мне хотелось бы знать настоящую причину.

– Боюсь, ты меня не поймешь, – робко проговорил мужчина.

– Не беспокойтесь, понять я тоже могу все что угодно, – сказала Азия. – Я не по годам развита. Все так говорят… Хотя при всем при этом я еще девственница.

– Зачем ты мне об этом рассказываешь? – спросил потрясенный дядя Ваня.

– На всякий случай, – пожала плечами Азия. – Я слышала, что есть взрослые мужчины, которые любят спать со школьницами.

– От кого же ты это слышала? – вконец растерялся дядя Ваня.

– От одноклассниц, от кого же еще…

– Азия, я не такой, – серьезно сказал мужчина и усиленно замотал головой. – Ты можешь быть уверена, что я не хочу и никогда не захочу… спать с тобой.

– Может быть, вам вообще не нравятся женщины? – невозмутимо уточнила Азия. – Я слышала, бывают и такие мужчины…

– Нет, женщины мне нравятся, – счел нужным подчеркнуть дядя Ваня. – Только ты ведь не женщина, поэтому…

– А в каком, по-вашему, возрасте девочка становится женщиной? – перебила пленница.

– Ну, я даже не знаю, – замялся дядя Ваня. – В восемнадцать лет… или, может, в двадцать…

– Ну а мне двенадцать, – сказала Азия. – Следовательно, уже через шесть лет я смогу называться женщиной. Ведь так?

– Допустим, – неохотно, словно ожидая какого-то подвоха, согласился дядя Ваня.

– И вы думаете, я вам не понравлюсь? – продолжала девочка. – Через шесть лет?

– Я… не представляю, – похититель беспомощно развел руками.

– А все уже сейчас говорят, что я очень похожа на маму. А она – настоящая красавица.

– Ты тоже очень красивая девочка, – с усилием выдавил дядя Ваня. – Но все равно никаких таких мыслей в твой адрес у меня нет и быть не может. И не будем больше об этом!

– Хорошо, не будем, – согласилась Азия.

– Пойми, я совсем не за этим тебя сюда привел! – все не мог успокоиться мужчина.

– Я уже поняла, – кивнула девочка. – А зачем тогда? Для чего вы меня сюда привели?

– Видишь ли, – несмело начал дядя Ваня, – дело в том, что твой папа – известный кинорежиссер. На мой взгляд, лучший из наших режиссеров…

– И на мой, – кивнула Азия. – Если, конечно, учитывать только наших режиссеров.

– А ты знаешь и не наших? – удивился дядя Ваня.

– Конечно. Мой самый любимый кинорежиссер – Мидзогути.

– Кто-кто?

– Мидзогути. Надо сказать, что папе, какую бы любовь я к нему ни испытывала, до Мидзогути далеко.

– Возможно, ты и права, – осторожно сказал дядя Ваня. – Но я рад, что ты разделяешь мое мнение, что среди советских режиссеров твоему папе нет равных. Значит, я правильно сделал, что поставил именно на него…

– Что значит «поставил»? – не поняла Азия.

– Понимаешь, – робко улыбнулся дядя Ваня, – мне очень нужно, чтобы была снята одна кинокартина…

– Какая?

– «Нос».

– Картина про нос? – недоуменно хмыкнула Азия.

– Да. По одноименной повести Николая Васильевича Гоголя.

– А, вот оно что, – протянула Азия. – Знаю такого писателя. Мы его проходили. Но мне он не очень понравился.

– Почему же? – казалось, обиженно спросил дядя Ваня.

– Честно говоря, мне вообще не очень нравится русская литература, – пояснила девочка.

– А какая нравится?

– Японская. Мой любимый писатель – Акутагава.

– Я о таком и не слышал, – покачал головой дядя Ваня.

– А о каком-нибудь японском слышали?

– Кажется, ни о каком не слышал…

– Ну вот если бы вы их прочитали – хотя бы Акутагаву, вам тут же разонравился бы Гоголь!

– Нет, этого не может быть, – уверенно возразил дядя Ваня.

– Хорошо, может, и не разонравился бы. Но Акутагава бы точно понравился.

– Не исключено, – уклончиво согласился мужчина.

– Кстати, я сейчас вспомнила! – воскликнула Азия. – У Акутагавы тоже ведь есть рассказ под названием «Нос»!

– Что-то не верится, – пробормотал дядя Ваня.

– Честное слово, есть! Почему вы мне не верите?

– Ладно, пусть так, – нехотя согласился дядя Ваня. – И о чем он?

– Ой, я вам сейчас расскажу, – охотно начала девочка. – Там у одного монаха был очень длинный нос. И он мечтал от него избавиться, то есть сделать так, чтобы нос стал коротким. Ему сказали, что для этого надо обварить нос в кипятке. Монах обварил, и его нос значительно укоротился. Но уже через несколько дней он стал жалеть о своем бывшем длинном носе… И когда нос вдруг снова вернулся в прежнее длинное состояние, монах очень этому обрадовался.

– И это все? – разочарованно спросил дядя Ваня.

– Это все, – подтвердила Азия.

– Какой-то сомнительный рассказ, – поежился мужчина. – Даже неприятный в чем-то.

– Мне он тоже не особенно, – созналась Азия. – Но у Акутагавы очень много рассказов. Мой самый любимый называется «В чаще». Хотите, я его тоже расскажу?

– Лучше потом как-нибудь, – поморщился дядя Ваня.

– Тогда расскажу потом, – не стала спорить Азия. – А о чем вам сейчас рассказать?

– Даже не знаю, – пожал плечами дядя Ваня. – Может, расскажешь о своих родителях?

– Конечно, – охотно согласилась Азия. – Мама у меня очень хорошая. И красивая. Папа тоже хороший… Что еще сказать? Мама снималась в первом папином фильме «Бэла»…

– Да-да! – подхватил дядя Ваня. – Отличная картина! Во многом из-за нее я, так сказать, и поставил на твоего отца. Я подумал, что тот, кто столь замечательно экранизировал Лермонтова, не менее замечательно экранизирует и Гоголя…

– А на мой вопрос вы можете ответить? – вдруг спросила Азия.

– Это на какой? – растерялся было дядя Ваня.

– Нет, вы сначала пообещайте, что ответите!

– Ну хорошо, – сдался мужчина. – Отвечу.

– Зачем вам нужно, чтобы мой папа снял картину «Нос»?

– Мне нужно, чтобы такая картина появилась, – как будто стыдливо сказал дядя Ваня. – Не обязательно в постановке твоего папы, но ведь он, как мы уже выяснили, самый лучший из наших режиссеров…

– Ладно-ладно, – перебила Азия, – ну а зачем вам нужно, чтобы такая картина вообще появилась?

Дядя Ваня поморщился:

– Это уже второй вопрос…

– Вы не хотите говорить?

– Честно говоря, не хочу… Может быть, потом… Я просто боюсь, что не смогу объяснить…

– Хорошо, – неожиданно смирилась девочка. – Значит, объясните, когда будете готовы… Дядя Ваня! – вдруг позвала она.

– Что такое? – вздрогнул задумавшийся о чем-то мужчина.

– Я есть хочу, – сказала Азия. – И пить. Раз уж я у вас в гостях, то…

– Конечно-конечно, – забеспокоился дядя Ваня. – Я сейчас все принесу…

Он двинулся к лестнице, но Азия крикнула ему:

– Погодите!

– Что? – обернулся мужчина.

– Разве ваши гости обедают здесь, в погребе? – спросила девочка, глядя ему прямо в глаза.

– Я бы не называл это погребом, – пробормотал дядя Ваня. – Это нормальная комната. Со светом, с отоплением… Разве здесь плохо?

– Очень неплохо, – согласилась Азия, – но все-таки не для обедов и ужинов. И даже не для завтраков. Почему бы нам не подняться вместе и не поесть наверху? Я бы помогла вам приготовить… Я умею. Японскую кухню и не только…

Дядя Ваня замялся:

– Видишь ли, если ты поднимешься, тебе там очень легко будет сбежать…

Азия захлопала ресницами:

– Зачем же мне сбегать? Я ведь у вас в гостях – вы сами сказали…

– Да, но… ты должна быть у меня в гостях, покуда твой отец не снимет картину.

– И сколько времени это займет? – спросила девочка.

– Ровно полгода, – был ответ.

– Значит, вы хотите, чтобы я пробыла у вас в гостях полгода?

– Да, – сокрушенно ответил дядя Ваня.

Азия призадумалась. Полгода не видеть родителей, одноклассников, учителей. Полгода не гулять, не ходить в кино, в бассейн, на каток… Это определенно не нормально.

С другой стороны, впервые в жизни ей выпала возможность пережить уникальное приключение, незнакомое абсолютному большинству людей… Получить «экзистенциальный опыт», как выразился бы ее папа.

И Азия сказала:

– Ладно, я согласна.

Оказалось, что у дяди Вани наверху был уже приготовлен обед. К тому же он оказался неплохим поваром.

Досыта наевшись, Азия попросила у хозяина разрешение осмотреть его дом. Тот не возражал.

Скромная обстановка дяди-Ваниного жилища Азию вполне устроила, но огорчило то, что в доме, как она быстро убедилась, нет ни одной книги.

Услышав об этом, дядя Ваня слегка покраснел и спешно пообещал Азии в скором времени разжиться теми книгами, которые она сама ему назовет.

– Тогда уж достаньте и учебники для шестого класса, – попросила девочка. – А также тетради, ручки и все остальное… У меня в ранце кое-что есть, но этого недостаточно. А я не хочу отстать в учебе на целых полгода. То есть на три месяца, потому что летом каникулы…

– Да-да, конечно, – закивал дядя Ваня. – Напиши мне список, я все куплю.

– Сейчас и напишу, – сказала Азия, после чего вытряхнула на диван содержимое своего рюкзака. – Так, история не нужна, география не нужна… – забормотала девочка, складывая в отдельные ровные стопки учебники и тетради.

Дядя Ваня подошел поближе и с интересом наблюдал за действиями своей гостьи.

– А это что? – вдруг удивился он, показывая на книжку с иероглифами на обложке. – Можно посмотреть?

– Да, пожалуйста, – не возражала Азия.

Дядя Ваня пролистал книгу и с еще большим удивлением убедился в том, что и внутри не было ничего, кроме иероглифов.

– Что же это такое?

– Новая книга, – пояснила Азия. – Из Японии. Я ее только начала читать…

– Ты читаешь на японском?

– Да. Японский я знаю так же, как русский. Благодаря маме, конечно… Ой, а хотите, я вам почитаю эту книгу? – вдруг загорелась девочка.

– К сожалению, я не знаю японского, – развел руками дядя Ваня.

– А я буду читать вам на русском! То есть я буду просто переводить ее вслух.

– Ты и так можешь? – совсем растерялся мужчина.

– Да. Так вы хотите?

– Ну давай.

Азия с азартом принялась за дело. Она взяла книгу и стала пролистывать ее с самого начала:

– То, что я уже прочитала, я вам так расскажу, ладно? Книга называется «Женщина в песках». В начале там про то, как человек пришел в какую-то пустыню искать насекомых…

– Зачем ему это? – хмыкнул дядя Ваня.

– А вам зачем картина про нос? – посмотрела на него Азия.

Дядя Ваня смутился и отвел взгляд.

– Так вот, – продолжала девочка, – искал он, искал этих насекомых, а тут наступила ночь. Человек устал, но тут ему как раз попалась деревня…

– Что, прямо в пустыне? – снова не выдержал внимательный слушатель.

– Да, в пустыне, – невозмутимо отвечала Азия. – И там ему сказали, что можно переночевать у одной женщины. А эта женщина жила в глубокой яме. То есть у нее там ее дом находился, в этой яме…

Тут Азия отвлеклась от книги и выразительно посмотрела на дядю Ваню, вновь ожидая от него недоуменного вопроса. Но слушатель на этот раз сдержался.

– И вот он спустился в эту яму по веревочной лестнице, – продолжила девочка. – До этого места я дочитала. Продолжим читать отсюда или вы хотите сначала?

– Нет-нет, – любезно отвечал дядя Ваня. – Что было сначала, я уже понял.

– Тогда слушайте с этого места, – сказала Азия. – «…Женщина принесла ему поесть – суп из моллюсков и вареную рыбу… Когда он стал есть, она раскрыла над ним зонтик из бумаги…»

Читала девочка довольно бойко. Учитывая, что она еще и переводила на ходу, эта бойкость поразила дядю Ваню.

3

Роман

С того самого момента, как похититель позвонил Роману, последний не забывал об этом разговоре ни на минуту.

Не забывал Роман и о том, что гнусный преступник очень даже запросто может состоять в его собственной съемочной группе. Какой-нибудь там осветитель или черт знает кто… Кто угодно может быть причастен.

После того, первого обеда, во время которого раздался пресловутый звонок, Роман вовсе перестал обедать.

Во время перерывов он неизменно оставался в павильоне и зорко следил за каждым выходившим и входившим…

Но дни шли, а похититель больше не давал о себе знать.

На съемки как таковые Роману было в высшей степени наплевать. На каждую сцену он тратил лишь один-единственный дубль, что заставляло членов съемочной группы, хорошо знавших Романа по прежней работе, недоуменно шушукаться:

– Что это с нашим Вороновым? Куда он торопится?

– После исчезновения дочери он стал сам не свой…

– Видимо, в этом-то все и дело… Кончился, значит, режиссер Воронов…

Через неделю после съемок Владимир Басов не выдержал и вновь затеял разговор с Вороновым о съемках.

– Роман, что ты вообще снимаешь? – спросил Басов, дождавшись момента, когда все остальные уже разошлись.

– Кинокартину «Нос», – нелюбезно ответил ему Роман.

– А ты уверен, что кинокартину? Может, телеспектакль?

– Владимир, – тяжело посмотрел на него Роман, – я ведь тебя уже предупреждал. Ты здесь только актер.

– Как ты не понимаешь, – со злостью заговорил Басов, – что после такой дешевки от всей твоей хваленой репутации ничего не останется!

– Плевать мне на это, – отмахнулся Роман. Но минимальный интерес в нем все-таки шелохнулся, и он нехотя спросил: – А какая такая у меня репутация?

– До сегодняшнего дня, – охотно просветил его Басов, – она была просто кристальной. Никто на «Мосфильме» не мог такой похвастаться. Не говоря уже о том, что ты абсолютно порядочный человек… хотя и это среди нашего брата редкость… ты еще и безупречно работаешь. То есть работал – до этого проклятого «Носа». Все мы завидовали твоей увлеченности, въедливости, стремлению довести до совершенства каждый кадр… Все дружно говорили, что другого такого фанатика своего дела среди нас нет… И вот теперь этот «Нос». Тебя как будто подменили с ним…

Роман недобро усмехнулся:

– А ты уверен, что я не всегда был таким, как сейчас?

– Да, конечно, не был! – воскликнул Басов.

– Погоди, погоди… Ты ведь со мной раньше не работал. То, что ты мне сейчас поведал, это же только с чужих слов…

– Но я ведь видел и результат! – возразил Владимир. – Я смотрел все твои фильмы, и все они безупречны.

– Это лишь монтаж, – небрежно заметил Роман. – Они становятся такими только на монтажном столе. А до монтажа это обычная куча киномусора.

– Ну а натурные съемки? – не унимался Басов. – Ты же все прежние свои картины снимал вне павильонов!

– Надо же иногда и меняться, – усмехнулся Роман. – Ты этого не допускаешь? А вообще все, что ты сказал про «меня прежнего», это как будто не про меня, а про кого-то другого. На кино мне, по большому счету, плевать, я воспринимаю его просто как работу, причем нелюбимую. Никакой въедливости и стремления к совершенству у меня отродясь не было. Да и человек я вовсе не такой уж порядочный…

– Ну, уж это ты на себя наговариваешь, – не согласился Басов, хотя уже не так горячо.

– Наговариваю? – неприятно улыбнулся Роман. – А ты вот знаешь мою жену?

– Да, конечно! – с энтузиазмом отозвался Басов. – Элла… Красавица, умница, блистательная актриса…

– Так вот этой блистательной я уже давно изменяю, – процедил Роман, глядя коллеге прямо в глаза. – Причем с полной дурой, к тому же бездарной… Ты ее тоже знаешь.

– Ну, это твое личное дело, – протянул Басов и наконец оставил Романа в покое.

Больше он этого разговора не возобновлял.

* * *

А вскоре в павильон к Роману по окончании очередного съемочного дня заглянул его коллега Фигуркин, негласно считавшийся худшим режиссером «Мосфильма».

– Слышал о твоей беде, – произнес Фигуркин, входя и бесцеремонно садясь на единственный свободный стул.

Сам Роман прохаживался вдоль декораций и лишь брезгливо посмотрел на него, но ничего не ответил.

– Милиция, как я понимаю, и в ус не дует? – продолжал Фигуркин.

На этот раз Роман даже не удостоил его взглядом. Только громко проскрипел зубами.

– Я понимаю, старик, – сочувственно протянул Фигуркин. – Тебе, как говорится, все теперь обрыдло… Но ведь надо же что-то делать, действовать…

Тут Роман наконец не выдержал.

– Слушай, иди-ка ты отсюда, – прошипел он.

– Ну зачем ты так, зачем? – с оскорбленным видом воскликнул Фигуркин и даже поднялся на ноги. – Я ведь тебе помочь хотел, подсказать кое-что…

– Ну валяй, – с ненавистью посмотрел на него Роман.

– Наша доблестная милиция, как известно, – начал Фигуркин, – не способна и стог сена в пору жатвы отыскать…

Роман поморщился. Он знал, что Фигуркин недавно закончил отвратительный фильм на колхозную тему. А теперь, значит, козыряет своими колхозными псевдопознаниями…

– Но не на одну милицию можно уповать в трудную минуту жизни, – продолжал вещать Фигуркин. – Есть и иные силы, способные исполнить то, на что от государства помощи не жди…

– Ближе к делу! – резко потребовал Роман.

Фигуркин моментально принял деловой вид:

– Короче, сообщаю сугубо конфиденциально. Ты, видимо, не знаешь… мне почему-то кажется, что ты не знаешь… Так вот, ты, говорю, не знаешь, а между тем совсем неподалеку от нашей богом оставленной студии живет-поживает… кто бы ты думал?

– Даю тебе еще только пятнадцать секунд, – яростным шепотом отчеканил Роман.

– Я бы так не торопился, – хладнокровно возразил Фигуркин. – Ибо в пятнадцати всего лишь минутах ходьбы от того пятачка, на коем мы с тобой сейчас восседаем… то есть уже не восседаем, а попросту стоим… одним словом, очень близко отсюда живет гражданин, келейно – тебе ведь знакомо значение этого термина: «келейно»? – келейно, значит, занимающийся частным сыском!

– Ты закончил? – бросил ему Роман. – Попрошу очистить мой павильон.

– Как, ты не заинтересован? – ахнул Фигуркин.

– Нет!

– Ну ты даешь, – замотал Фигуркин головой. – Я бы на твоем месте расцеловал меня сейчас за подобные сведения!

– Омерзительнее ничего не мог придумать? – скривился Роман.

– Да ты послушай! – не унимался Фигуркин. – Я дело говорю! Этот тип давно такими вещами занимается! Уже не первую пятилетку рыщет, понимаешь! И ведь отыскивает…

– Что отыскивает? – устало спросил Роман.

– Да много чего… Пропавшие какие-нибудь там вещи, да и людей тоже…

– Людей? – Выражение лица Романа наконец изменилось.

– Ну да, – подхватил Фигуркин, – я же тебе об этом и толкую… Пока милиция, извиняюсь, в носу ковыряет, наш частный сыщик берет, и всю их работу делает на загляденье…

– Частный сыщик, – хмыкнул Роман. – Что у нас, Чикаго какое-нибудь?

– В Чикаго таких тыща, – со знанием дела ответил Фигуркин. – А у нас он, может, один на всю Москву.

– Ну-ну, – хмыкнул Роман. – Так что, у тебя и телефон его есть?

– Ты шутишь? – поразился Фигуркин. – Кто же о таких вещах по телефону договаривается? Нет, брат, к нему с этим прямо на дом надо идти…

– Адрес? – почти потребовал Роман.

– Изволь, – широко улыбнулся Фигуркин. – А с тебя…

– Десятка, – резко сказал Роман. – И ни копейкой больше.

– Старик, я всегда говорил, что щедрее тебя во всем «Мосфильме» никого не сыскать, – удовлетворенно заключил Фигуркин, протягивая руку за купюрой.

* * *

В этот же вечер Роман направился по полученному от Фигуркина адресу.

Открыл ему плотный мужчина лет сорока.

– Заходите, – ничего не спрашивая, сказал он Роману, широко распахивая дверь.

Роман зашел.

Мужчина закрыл за ним дверь и приветственно протянул руку:

– Валентин.

– Роман, – сказал Воронов, отвечая на рукопожатие.

– Прошу, – Валентин пропустил гостя в единственную комнату.

Роман огляделся: голые стены, ветхая мебель, никаких, кажется, признаков культуры… Что ж, может быть, так они и живут – простые советские частные сыщики… Роман невольно усмехнулся вслух.

Валентин, прищурившись в его сторону, предложил:

– Садитесь.

Роман неохотно сел на край дивана, решив, что стул, стоявший рядом, может и не выдержать его веса.

Валентин отошел к противоположной стене и уже оттуда убежденно произнес своим звучным голосом:

– Вы ко мне по делу.

– Да, – подтвердил Роман.

– Я так и понял, – самодовольно ухмыльнулся Валентин. – Сразу раскусил, что вы не из милиции. И уж тем более не из КГБ.

– Каким это, интересно, образом вы раскусили? – недоверчиво поинтересовался Роман.

– Наблюдательность, – Валентин постучал себе по голове указательным пальцем. – В моем деле без нее никак… С вами оказалось даже легче, чем с остальными. Сразу видно своего, так сказать, парня. Внешность, опять же, располагающая…

– Внешность бывает обманчива, – заметил Роман.

– Не в вашем случае, – опять ухмыльнулся Валентин. – И потом, как вы ответили на мой вопрос?

– Как? – не понял Роман.

– Вы сказали: «Да». Оперативник непременно ответил бы: «Так точно».

Роман почувствовал жгучее желание уйти. Он с самого начала не верил, что в этом визите есть смысл. Скорее, он пришел сюда для очистки совести…

«С другой стороны, – размышлял Роман, – что я теряю? Хуже ведь не будет… Пусть даже этот недоумок займется поисками Азии, пусть займется кто угодно… Дуракам, как говорят, везет… Если он вернет мне мою дочку хоть на день раньше пресловутого 25 сентября, я уже только за это буду ему пожизненно благодарен… А требований, предъявленных ублюдком «Ковалевым», обращение к частному сыщику, как я понимаю, не нарушает… О похищении я в любом случае не пророню никому ни слова до той минуты, пока не вернется Азия…»

– Вы когда-нибудь находили пропавших людей? – спросил Роман у продолжающего самодовольно ухмыляться Валентина.

– Неоднократно, – отвечал тот.

– Так уж и неоднократно? – усомнился Роман.

– Человека найти легче, чем вещь, – невозмутимо продолжал Валентин. – Если человек пропал, он, как правило, находится.

– В скольких случаях? – спросил Роман.

– В девяти из десяти, – не задумываясь, ответил Валентин.

– А если речь идет о детях?

– С детьми еще проще. Как правило, они возвращаются сами.

– Моей дочери нет уже больше месяца…

– Она пропала без вести?

– Разумеется. Иначе зачем бы я к вам пришел?

– Расскажите мне все по порядку, – предложил Валентин, наконец подойдя ближе и с размаху плюхнувшись на тот самый стул, который показался Роману таким хлипким.

* * *

В течение часа Роман рассказал Валентину все, что мог, об исчезновении Азии. Умолчал он только о письме похитителя и его телефонном звонке. Следовательно, не было произнесено и само слово «похищение».

– Так-так, – произнес Валентин, когда Роман закончил. – Ее фотокарточки у вас с собой?

– Да, конечно. – Роман вытащил из внутреннего кармана довольно внушительную стопку фотографий.

Валентин стал перебирать их и сразу же поразился невероятной и абсолютно нездешней красоте девочки.

– Я могу пока оставить их у себя? – будто очнувшись, спросил Валентин через полминуты.

– Да, – сказал Роман.

– Судя по вашим словам, – произнес Валентин, аккуратно убирая фотокарточки в собственный карман, – вы уже сделали за меня всю работу. Опросили всех, кого можно, прочесали территорию, навели все возможные справки… Извините за вопрос, но что вы в таком случае ждете от меня?

– Разве что чуда, – честно ответил Роман.

– Понимаю, – промычал Валентин. – Что ж, дело очень интересное. С удовольствием возьмусь за него… Простите, – сыщик осекся. – Это, разумеется, неподходящее в данном случае слово – «удовольствие»…

– Сколько? – вдруг резко спросил Роман точно тем же тоном, каким недавно задавал этот вопрос Фигуркину.

– Пока что пятьдесят, – отвечал Валентин.

– А потом? – нахмурившись, поинтересовался Роман.

– Потом только по мере поступления сведений. Если я нахожу что-то существенное, нападаю на след, то попрошу у вас еще – в зависимости от ценности добытой информации… Если же я верну вам вашу дочь…

– То я заплачу сколько угодно, – закончил Роман.

– Это ни к чему, – криво улыбнулся Валентин. – Я не деру с граждан, пользуясь их горем или счастьем…

– Откровенно говоря, – промолвил Роман, – я буду очень удивлен, если вы добудете хоть какую-то ценную информацию. Может быть, только случайно вам повезет…

– Вы забываете, что у меня еще и богатый опыт, – напомнил Валентин, продолжая улыбаться. – И, насколько я понимаю, гораздо больше свободного времени, нежели у вас.

– В последнее я могу поверить, – хмыкнул Роман. – Вы, значит, не работаете?

– Вообще-то вы только что снабдили меня работой, – сказал Валентин, прищуриваясь.

– Не боитесь попасть под закон о тунеядстве?

– Я рискую гораздо большим… Формально говоря, я ведь отбираю хлеб у доблестной советской милиции…

– Да-да, – кивнул Роман. – Не беспокойтесь, я о вас никому не расскажу.

– Я и не беспокоюсь. Вы забыли: я определяю людей с первых минут. В вас я не сомневаюсь: кому не надо, вы обо мне не скажете. А каким-нибудь вашим хорошим знакомым в случае надобности отчего бы и не рассказать? Мои клиенты – надежные люди, и их хорошие знакомые – как правило, такие же…

Роман хотел было обмолвиться, что о практике Валентина узнал от человека, которого трудно назвать надежным, однако промолчал.

– Что ж, вот ваш аванс, – сказал он, кладя подле себя на диван пятидесятирублевую купюру.

После этого Роман вышел, не попрощавшись. Ничего больше не произнес и Валентин.

Как только за гостем захлопнулась дверь, хозяин извлек из кармана пачку фотографий и принялся пристально их рассматривать.

* * *

Со дня исчезновения дочери Роман ни разу не был у своей любовницы Маргариты – неудачливой актрисы, не служащей ни в каком театре, лишь изредка снимающейся в крошечных киноэпизодах.

Но после визита к Валентину Роман отчего-то отправился именно к Маргарите. Ноги словно сами понесли его туда.

– О, какие люди! – с порога улыбнулась ему Маргарита. Впрочем, довольно кисло. – Ну проходи, раз пришел.

Она повернулась спиной и не спеша пошла в свою комнату. Пояс от старого халата волочился за ней по полу, как хвост.

Роман с неприязнью проследил за движением этого хвоста, но все-таки закрыл за собой дверь и стал раздеваться.

Маргарита жила в коммуналке. С Романом они встречались только здесь. Вероятно, у нее были и другие любовники, но при Романе актриса об этом благоразумно помалкивала.

Роман прошел по коридору до Маргаритиной двери в одних носках. Обычно любовница сразу предлагала ему тапки, но сегодня она, как видно, решила напустить на себя обиженность.

«Что ж, тем хуже для нее», – безразлично решил Роман.

Он вошел в комнату и привычным жестом запер дверь на защелку.

– Ну здравствуй, – холодно произнес он, глядя на Маргариту, небрежно развалившуюся на тахте с «Огоньком» в руках.

– Здравствуй-здравствуй, – ответила женщина, не отвлекаясь от журнала.

Роман сел на стул и тяжело вздохнул.

Маргарита подняла на него глаза:

– Что, замотался? Или как там у Чехова говорят: «Среда заела»?

Роман вперил в нее тяжелый взгляд:

– Ты ведь наверняка все знаешь.

– Да, слышала, – беззаботно отвечала Маргарита. – Так она еще не нашлась?

Роман встал и взялся за защелку. Но не успел он ее отпереть, как Маргарита пулей соскочила в тахты и обвила его сзади обеими руками:

– Милый, ну прости, прости меня… Но пойми меня тоже: ты пропал больше, чем на месяц! Ни звонка, ничего… Ну что тебе стоило хоть разочек позвонить, а?

– Не до того мне было, – глухо молвил Роман.

– Понимаю, понимаю! Ну да ладно, я тебе рада… Я не могу притворяться… Ты сейчас пришел, и я решила… что скажу тебе все, что думаю… Но теперь гляжу на тебя, а ты такой несчастный, опустошенный… И я поняла, что не права… Ты ведь ее любишь больше жизни, не так ли? Я про твою дочку…

– Да, так, – столь же глухим голосом отвечал Роман.

– И это правильно. – Маргарита прижалась щекой к его спине. – Это правильно, мой милый… Ты настоящий человек и настоящий мужчина… Поэтому я тебя так люблю… Если бы ты еще любил свою жену, я бы этого не выдержала! Я бы давно с тобой порвала! Но раз ты так сильно любишь дочку, я даже не могу к этому ревновать… Это ведь было бы глупо, не правда ли?.. И поверь мне, я очень ценю, что ты все-таки заглянул ко мне, даже в такой ситуации! Значит, и для меня в твоем сердце есть хоть небольшой уголок?..

Маргарита проскользнула между дверью и Романом и вопросительно заглянула в его глаза. Но она не увидела там того, чего хотела. Роман смотрел отстраненно и безразлично – как будто сквозь нее.

– Сам не знаю, зачем я зашел, – равнодушно сказал он.

Лицо Маргариты невольно приняло злое выражение. Первым ее побуждением было громко фыркнуть, а может, даже ударить Романа. И затем прокричать ему: «Ну и убирайся! И не приходи больше! Видеть тебя не могу! И не хочу, понял? Чтобы ноги твоей больше здесь не было!»

Но все-таки Маргарита сдержалась. «Чего я этим добьюсь? – немедленно подумала она. – Он действительно может уйти навсегда, ему это ничего не стоит. Ведь это я его люблю, а он меня – нет. Я это прекрасно понимаю… Нет, если он и бросит меня, то пускай по своей воле. Я не собираюсь ему в этом помогать…»

– Ну что ты, милый, что ты? – ласково заговорила она, обнимая его и слегка подталкивая в сторону тахты. – Давай присядем… вот так… Давай ты меня наконец поцелуешь, а?.. Рома, милый мой…

Роман припал ко рту Маргариты холодными, неподвижными губами, в то время как она уже развязывала его галстук.

А когда ее подвижные длинные пальцы проникли ему под рубашку, Роман ощутил сильный прилив возбуждения, так давно им не испытываемого…

4

Валентин

Итак, я сижу на своем любимом гамбсовском стуле и перебираю фотокарточки.

На них очень красивая девочка. Ей двенадцать. Она пропала. Ее нет уже больше месяца. И хотя о самом ее существовании я узнал лишь час назад, я уже чувствую, что это будет самое волнующее дело из всех, за которые я брался.

Тем прискорбнее, если этой девочки уже нет в живых. А такой вариант, к сожалению, не просто нельзя исключать, он даже весьма вероятен. Все дело в том, что девочка, повторяю, невероятно, неправдоподобно красива. И если она бесследно исчезла, убийство на сексуальной почве – едва ли не самое верное предположение…

Разумеется, я ничего не сказал об этих догадках ее отцу. Он и без того неприятный тип. Кинорежиссер. Я уже имел с ними дело. Гнусная порода. Хуже только киноактеры…

Но я взялся за это дело в последнюю очередь ради отца девочки и его паршивых денег. Меня покорила и тронула именно она – Азия. Признаться, если бы папаша-режиссер отказался иметь со мной дело, я все равно отправился бы ее искать… Затрудняюсь даже сказать, что происходит. Я словно бы с первого взгляда влюбился в эту девчушку. Втрескался по фотографии, как какой-нибудь слюнявый школьник…

Да, ее зовут Азия… Странное имя. Странная внешность. Чувствую, она и во всех остальных отношениях очень странная – эта Азия. Кажется, она, как принято говорить, слишком хороша для этого мира…

Неудивительно, что ее отец без ума от нее. Он рассказал мне о собственных поисках. Я просто диву давался. Папаша сделал едва ли не все возможное – тщательно прошерстил все маршруты, которыми передвигалась его дочка, переворошил всю жизнь, которой она жила…

А жила она как будто бы обычно. Школа, дом, подруги. До мальчиков дело вроде бы еще не дошло, по крайней мере, папаша в этом уверен.

Что еще? Кино, библиотека, бассейн. Негусто.

И ни одного свидетеля, который дал бы следопыту-режиссеру хоть малейшую зацепку.

Не раскопала ничего и милиция, впрочем, от этих охламонов, как водится, не приходится ждать подвигов.

Спрашивается: что тут могу поделать я?

Мой ответ: пока и сам не знаю.

Только я печенкой чую – история экстраординарная. И подходить к ней надо соответствующим образом.

Если это маньяк-извращенец, любитель маленьких девочек, то он, как минимум, не идиот. А уже одно это стоит признать экстраординарным…

Ладно, допустим, гипотетический маньяк по чистой случайности остался незамеченным, когда делал свое грязное дело. Но уж труп-то несчастной жертвы как-нибудь всплыл бы за целый месяц…

Если трупа нет, это внушает определенную надежду, что Азия жива.

Но если она сейчас живет, то в каких условиях? Быть может, ее теперешняя жизнь хуже всякой смерти… И при таком раскладе ей опять же осталось совсем недолго.

Если теоретический маньяк держит ее в плену, то он умен. А если при этом Азия – абсолютно случайная и спонтанная его жертва, то поиски этого маньяка уподобляются ловле рыбы одними зубами… Но уж коли эта рыбка попадется мне в пасть, я самолично откушу ей голову…

Хотя, по совести говоря, шанс на успех есть у меня лишь в том случае, если Азия была неслучайной жертвой.

Папаша обмолвился, что кто-то из съемочной группы может что-то знать… Откуда он это взял, ума не приложу. Тут папаша явно темнит…

А если он темнит в таком важном деле, то не замешан ли он сам? Этого тоже нельзя исключать. Да, он без ума от дочери, но как-то уж слишком без ума. Не он ли сам виновник?

Зачем ему тогда обращаться ко мне? Возможно, надеется, что хотя бы я выведу его на чистую воду. И тем избавлю от мук совести, которые его гложут… Все эти «художники» – они же такие. Ожившие персонажи Достоевского…

Впрочем, чутье подсказывает мне, что вариант с папашей куда маловероятнее, чем с умным маньяком.

Но версию про причастность съемочной группы я, пожалуй, проверю. Даже, наверное, именно с нее и начну.

* * *

Прошла всего лишь пара дней с того момента, как я узнал о существовании Азии, но в направлении ее поиска мною сделано уже немало. Точнее – не сделано, а узнано. И все благодаря Мише – осветителю из группы Воронова.

Я с ним сдружился, с этим Мишей. Славный парень. Мы почти сразу стали друг для друга Мишей и Валей.

Признаться, до этого я относился к осветителям, как к быдлу. Но Миша в одиночку опровергает любые презрительные мнения о своей профессии. Он умен, воспитан, даже по-своему интеллигентен. А главное, он чертовски наблюдателен.

– Тебе бы сыщиком стать, – сказал я ему уже через час после знакомства.

– Зачем? – пожал он плечами. – Я кино люблю.

– В режиссеры метишь? – спросил я в шутку.

– Почему бы и нет… – серьезно ответил он.

– А как тебе ваш Воронов?

– Посредственность, – поморщился Миша. – Экранизирует только классику. А что может быть легче? Найди хороших актеров, надень на них костюмы из прошлого века – и дело в шляпе. Короче, халтурщик наш Воронов…

До этого Миша подробно рассказал мне обо всех членах съемочной группы. Особенно подробно – о Юрии Никулине…

Выслушав осветителя, я пришел к выводу, что если кто в этой группе и причастен к пропаже Азии, то это ее папаша. Больше просто некому. Или же надо искать виновного в другом месте…

Но прежде я решил окончательно разувериться (или наоборот) в виновности Воронова.

– Ты когда-нибудь видел его дочку? – спросил я у Миши.

– Было дело, – хмыкнул тот.

– И какие впечатления?

– Какие могут быть впечатления? – посмотрел он на меня. – Девчонка как девчонка.

– Отец ее, кажется, сильно любит?..

– Может, и любит. Но его работе, как видишь, это не мешает.

– То есть совершенно не мешает?

– Разве что он стал еще бóльшим халтурщиком, – отвечал Миша.

– А это только твое мнение? – уточнил я. – Или кто-то еще так говорит?

– Все так говорят… Раньше еще, может, и думали, что этому Воронову есть что сказать, но теперь уж точно – баста. Халтурщик – он и есть халтурщик…

– Что же такие известные актеры снимаются у халтурщика? – усомнился я.

– А им что? Им деньги платят…

– Хм… Ну а что еще говорят про Воронова?

– Недоумевают, – сказал Миша. – Не понимают, зачем он вообще снимает этот чертов «Нос»… Вот ты, Валя, читал этот «Нос»?

– Когда-то… Уже не помню.

– А ты перечитай, – посоветовал Миша. – Галиматья редкостная…

– Будто бы? Все-таки Гоголь…

– Значит, Гоголь не в себе был, когда этот «Нос» писал… У него же у самого шнобель будь здоров был… Портрет небось видал?

– Видал… Так ты говоришь: все в группе считают, что Воронов взялся за галиматью?

– Вот именно, – подтвердил Миша. – И это, заметь, профессионалы! А что скажет обычный зритель? Короче, есть мнение, что Роме на этом конец.

– То есть как конец? – не понял я.

– Да так! Сошлют его на какое-нибудь телевидение. Или в затрапезный театр засунут. Все к этому идет. К тому, что Рома из-за этого «Носа» сам с носом останется…

– Это ты, Миша, остроумно сказал, – похвалил я, однако сам даже не улыбнулся.

* * *

Итак, Миша заставил меня еще внимательнее, нежели прежде, присмотреться к папаше Воронову.

Однако с самим папашей я не искал больше встреч.

Вместо этого я отправился прямиком к его жене, то есть к матери исчезнувшей Азии.

Мне изначально показалось странным, что Воронов решительно ничего не рассказал мне о своей жене и ее отношениях с дочерью.

– Ее можно в расчет не принимать, – только и отмахнулся он. Причем раздраженно при этом поморщился.

Из этого я в итоге сделал вывод, что именно мать Азии и нужно принять во внимание в первую очередь.

Как сообщил мне все тот же Миша, Элла Воронова когда-то была большой кинозвездой. Но после рождения ребенка она с головой ушла в материнство, и с тех пор о ней ничего не слышно.

– Можно подумать, что Рома держит ее взаперти, – хихикнул Миша.

И я решил как можно скорее убедиться в несправедливости или, чем черт не шутит, справедливости этой шутки.

* * *

В середине следующего буднего дня я позвонил в квартиру Воронова. Я точно знал (опять-таки спасибо Мише), что у папаши сегодня полный съемочный день, а значит, в течение нескольких часов я могу не беспокоиться о его возвращении домой.

Едва я нажал на кнопку звонка, как мне почти тотчас же открыли. Можно было подумать, что меня ждали…

На пороге стояла чертовски привлекательная женщина бальзаковского возраста. Пожалуй, она только немного уступала своей дочери. Элле немного недоставало того магнетизма, который излучала Азия со своих фотокарточек…

Именно в этот момент я подумал: «Может быть, Азия – всего лишь феноменально фотогеничная девочка?»

Но я не успел додумать эту мысль, поскольку Элла хмуро спросила меня:

– Вы что, язык проглотили?

– Что-что? – не понял было я. Конечно, я слегка замешкался с тем, чтобы представиться и объяснить суть своего визита, но наткнуться на грубость со стороны женщины через пять секунд, после того как впервые увидел ее, такое в моей практике еще не случалось.

– Ага, – заключила Элла. – Стало быть, язык вы не проглотили. Так в чем же дело?

– Тысяча извинений, – пробормотал я. – Просто я был так поражен вашей красотой, что…

– …что до сих пор не можете сообщить мне ничего внятного! – раздраженно закончила Элла. Кажется, я начал понимать, почему у нее не ладится с мужем.

– Я по поводу вашей дочери, – немедленно перешел я на деловой тон.

– Сразу бы так и сказали. – Голос Эллы помягчел. – Проходите.

Я прошел за хозяйкой в ближайшую комнату.

– Садитесь, – Элла показала на диван.

– Спасибо.

– Курите? – спросила она, закуривая.

– Спасибо, не сейчас…

– Вы из милиции?

– Не совсем.

– То есть как это?

– Я частный детектив, – смущенно ответил я. Всегда непросто это произносить. В советской действительности такое самоопределение звучит дико, если не потешно.

Элла сразу нахмурилась:

– Чувствую за этим неугомонную руку своего муженька.

– Что вы имеете в виду? – не понял я.

– Только он мог раздобыть в Москве частного детектива, да еще и направить его ко мне.

– Меня к вам никто не направлял, – покачал я головой.

– Значит, это ваша собственная инициатива? – прищурилась Элла.

– Вот именно.

– И в чем ее смысл?

Я вздохнул и начал объяснять:

– Ваш муж обратился ко мне…

– Так все-таки обратился? – перебила Элла, и глаза ее вспыхнули недобрым огнем.

– Да, иначе зачем бы я стал заниматься этим делом… Но прийти к вам – это действительно полностью моя инициатива.

– Так я повторю свой вопрос: в чем ее смысл? – Женщина уже стала раздражаться.

– Вы – мать Азии, – спокойно пояснил я. – С кем мне говорить, если не с вами?

– Да, вы правы, – снова смягчилась Элла. – Ну а мой муж… он не знает, что вы здесь?

– Вообще-то я всегда действую по своему усмотрению, – заметил я.

– Понимаю, – кивнула Элла, – но Воронов не запрещал вам со мной встречаться?

– Я не обязан следовать чьим-то запрещениям… Даже если бы что-то такое и было… Однако нет – с подобной просьбой ваш муж не обращался. И о том, что я здесь, он тоже не знает, поскольку я перед ним не отчитываюсь.

– Что ж, меня это устраивает, – слегка улыбнулась Элла. – И в то же время я не знаю, чем могу вам помочь. О нашей дочери я могу сказать ровно то же, что и Воронов.

– У вас с мужем, кажется, не очень хорошие отношения, – небрежно произнес я.

Элла приподняла брови:

– С чего вы взяли?

– Хотя бы с того, что вы называете его по фамилии.

– Это ни о чем не говорит, – поморщилась женщина. – Но скрывать не стану: наши отношения… их, можно сказать, давно не существует. То есть каких бы то ни было отношений.

– Из этого я могу заключить, – сделал я вывод, – что дочь вы воспитываете порознь. А потому…

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.