Карина Тихонова

Прогулки с Хальсом

Пролог

Москва, июль 1982 года

Поздние летние сумерки скрадывали скромную обстановку. В комнате находились двое молодых людей: яркий блондин и жгучий шатен. Оба высокие, подтянутые, с обаятельными белозубыми улыбками. Они даже одеты были почти одинаково, в модные потертые джинсы и белоснежные рубашки апаш. Расшатанный паркет скрипел под ногами блондина, беспрерывно ходившего из угла в угол. Темноволосый сидел на стуле, как в седле, положив подбородок на высокую спинку, и с усмешкой наблюдал за приятелем.

– Успокойся и сядь, – сказал он в третий раз.

– Тебе хорошо говорить! – огрызнулся тот. – А если она действительно явится и устроит скандал? Что делать?

Его приятель пожал плечами.

– Ничего! Раскрой глазки пошире и похлопай ресничками! Можно подумать, это впервые!

Блондин наконец остановился и почти рухнул на жесткий диван. Обхватив голову, он отчаянно взлохматил волосы.

– Ты не забыл, что у меня завтра свадьба?

– Забудешь такое! – отозвался его приятель. – Я, между прочим, свидетель этого позора! Ай-яй-яй, как нехорошо! Молодой красавчик продался тетке, по возрасту годящейся ему в матери! Как я буду людям в глаза смотреть? – Тут он сменил тон и приказал: – Прекрати рвать на себе волосы, а то облысеешь и тетка Вера передумает с тобой расписываться.

– Она и так передумает, если все узнает, – угрюмо отозвался блондин и уставился в окно невидящим взглядом.

Темноволосый вздохнул, поднялся со стула и пересел на диван к другу, погладил его по голове, сложил губы трубочкой и сочувственно просюсюкал:

– Ну, мой маленький, не расстраивайся, теткой больше, теткой меньше, какая разница?

Блондин с силой отпихнул его.

– Пошел вон! Тебе хорошо говорить, ты в стороне останешься! А я уже настроился…

– На красивую жизнь? – поднял брови приятель. – Не хочется снова на помойку, правда?

– Да что ты об этом знаешь? Можно подумать, ты там хоть раз был!

Темноволосый парень нахмурился и подпер подбородок кулаком.

– Зря ты так, – сказал он. – Меня это тоже касается. С теткой Верой я тебя познакомил, не забыл? И если что-то пойдет не так, она меня живьем скальпирует. Ладно, не дергайся, давай прикинем, что делать. Думаешь, Лиза действительно явится на свадьбу?

– Она так сказала.

– Хреново, – пробормотал темноволосый, но тут же просиял и поднял указательный палец: – Есть! Придумал!

Блондин с надеждой повернулся к нему.

– Ну говори, не тяни душу!

– Изолируем ее на денек-другой.

– Как это? – не понял блондин.

– Очень просто! Попрошу отца организовать высадку десанта. Он выделит человека, способного держать язык за зубами. Тот запрет Лизу в комнате на весь день и покараулит, чтобы чего не вышло. Ну а после свадьбы вы с теткой Верой сразу отбудете в свадебное путешествие, и все – концы в воду!

Блондин слушал с напряженным вниманием.

– Думаешь, это возможно? – спросил он. – Николай Егорович и вправду поможет?

– Мой генерал своих в беде не бросает!

– Слушай, это выход, – оживился блондин и тут же споткнулся на полуслове. – Да, но… мне придется ему все рассказать…

– С какой стати? – возразил приятель. – Скажу, что девица тебе последний год проходу не давала, что приклеилась намертво, что ей нужна московская прописка… В общем, проведу политзанятие. Старик подобных девиц на дух не переносит. У него непрерывные кошмары на почве моего предполагаемого брака с корыстной провинциалкой. Говорю тебе, это надежный ход!

Блондин замялся, нерешительно поглядывая на друга.

– Не знаю… А что будет после свадьбы? Мы же не на всю жизнь уезжаем, только на месяц!

– Через месяц Лизы в Москве уже не будет. Диплом получен, комнату в общаге придется освободить. Уедет в свой Владивосток как миленькая и займется чем-нибудь общественно полезным. Что ты трясешься? Главное, чтобы свадьба прошла нормально! Ну что, я поговорю с отцом?

– Только осторожно! – умоляюще попросил блондин. – Пускай с Лизой обращаются аккуратно. Ну ты понимаешь…

– Само собой! – Темноволосый парень и поднялся с дивана. – Не звери какие-нибудь, этикету обучены. Ладно, я побежал, а ты готовься к торжеству.

Блондин схватил его за руку.

– Подожди! – Он секунду поколебался. – Думаешь, я поступаю правильно?

– Конечно, нет! – ответил приятель, не раздумывая. – Если бы ты был порядочным человеком, то женился бы на Лизе, а не на тетке в два раза старше тебя! Прописал бы молодую жену на своих двадцати метрах, и жили бы вы долго и счастливо: ты, молодая жена, шестеро детей и мама в однокомнатной клетушке! Заманчиво, а?

– Значит, ты на моем месте поступил бы так же?

Темноволосый парень вместо ответа сверкнул белозубой улыбкой и пошел к выходу. На пороге он отвесил приятелю глубокий шутовской поклон:

– Позвольте вас пригласить в нормальную человеческую жизнь! Принимаете приглашение?

Блондин поднялся с дивана.

– Принимаю!

– До завтра.

Темноволосый вышел из квартиры и захлопнул за собой дверь.

Глава 1

Москва, август 2007 года

Приближающаяся осень напомнила о себе мелким занудным дождем. Антон Азаров оглянулся, прикинул, не вернуться ли обратно в теплый уют книжного магазина. Но тут его взгляд упал на рекламный плакат с собственным изображением, и он отказался от этой идеи. Встреча с читателями закончилась на высокой патетической ноте, и ослаблять впечатление не хотелось. К тому же ему было лень отвечать на новые вопросы.

«Дурак, какого черта не взял машину!» – выругался Антон и еще раз взглянул на низкое тяжелое небо. Деваться некуда, нужно идти. Ничего, не растает, до дома не больше двадцати минут ходьбы. А если поторопиться, можно дойти и за пятнадцать.

Антон прикрыл макушку новой книгой, которую только что представлял читателям, и вышел из-под навеса. Сначала он двигался быстро, потом задумался и перешел на привычный размеренный шаг. Рука с книгой как-то незаметно опустилась, но Антон не обратил на это внимания. Воздух был теплый, мелкие дождинки ничуть не мешали думать.

Встреча с читателями прошла так же, как десятки других встреч – ни лучше, ни хуже. Раньше, когда он только начинал издаваться, такие мероприятия его приятно волновали. Сейчас Антон воспринимал их как часть работы. Не очень приятной, но необходимой.

Самое скучное, что он заранее знал, какие вопросы ему зададут. «Зачем вы об этом пишете?» – спрашивали Антона на каждой встрече. Писатель, работающий в жанре ужаса, просто обязан быть готовым к такому вопросу!

Антон раздражался, когда слышал осточертевшую фразу. Он прекрасно понимал, что ему, как у психотерапевта, предлагают лечь на кушетку и рассказать, как в детстве его на три дня заперли в темном погребе, как мучительно он привыкал к горшку и каковы были его первые сексуальные страхи. Черт, ну почему автора ужастиков всегда спрашивают об одном и том же?! Никого не интересует, как привыкали к горшку Артур Хейли или Оксана Робски, потому что «отели», «аэропорты» и «как выйти замуж за миллионера» – темы, которые кажутся публике совершенно нормальными. Но вот человек, пишущий о призраках и монстрах… Нет, ребята, с ним что-то не так. Вызывайте «скорую».

Год назад издательство организовало встречу с читателями. Ядро десанта составили авторы популярных жанров – детективов и любовных романов. Ну а Антона пригласили в качестве экзотического пополнения армии наемников пера. И еще, конечно, потому, что его книги последние несколько лет неплохо продавались. Так вот, на этой конференции какая-то девица из зала задала ему все тот же осточертевший вопрос: «Какого черта вы пишите на эту тему?»

Антон подготовился заранее, взял микрофон и начал оправдываться. Рассказал трогательную историю, как в детстве за ним увязалась бродячая собака, а потом на его глазах эту собаку сбила машина. История была вымыслом и чистейшим плагиатом, Антон прочитал ее на страницах какой-то детской книжки. Он надеялся, что детей на конференции не будет, а взрослые, даже если и читали эту бредятину, давно ее позабыли. Оказалось, что прав он был только наполовину. Зал принял историю благосклонно, но одна из тучных дам-писательниц, сидевших на сцене, неожиданно воскликнула: «С тех пор вы только об этом и пишете!»

Читатели радостно зааплодировали. Нашлась ячейка, куда можно впихнуть автора ужастиков вместе со всеми его уродцами… а заодно и мотив. Антон Азаров написал романы о кровососах и уничтожил человечество чумой, неизвестной науке, потому что в детстве на его глазах машина сбила бродячую собаку. Все в порядке, ребята, вызов «скорой» отменяется.

Антон усмехнулся, вспомнив этот случай. Преподаватели журфака МГУ попадали бы обморок, если бы студент Азаров принес им подобное сочинение! Да ему и в голову не приходила такая глупость. В те благословенные беззаботные времена они с Мариком Халецким зачитывались сумеречным романом ирландца Брэма Стокера под названием «Дракула» и первыми книгами тогда еще мало кому известного писателя по имени Стивен Кинг. Если бы преподаватели застали их за этим непристойным занятием, то оправдание было наготове: Марик и Антон совершенствуют свой английский. Возразить против этого было нечего, в конце семидесятых – начале восьмидесятых интерес к иностранным языкам перестал выглядеть крамольным.

Итак, начало всему положили малопочтенные писатели Брэм Стокер и Стивен Кинг, а малопочтенные фильмы ужасов укрепили интерес к жанру. Кассеты в Москву привозил сводный брат Марика Халецкого, профессиональный дипломат. Книги привозил тоже он, но запрещал брату выносить их из дома. Правда, кто его слушал… Романы перечитали все знакомые Марика и Антона, более-менее владеющие английским языком. На просмотр фильмов записывались за две недели вперед, как на нелегальную маевку. Собирались в свободной от предков квартире, облепляли чудо современной техники – японский телевизор с видеомагнитофоном – и впадали в нирвану при звуках знакомого, чуть гнусавого голоса Володарского. Хорошее было время.

Именно тогда Антон впервые увидел фильм под названием «Франкенштейн». И с удивлением узнал, что мрачный и стильный готический роман написала… девятнадцатилетняя англичанка!

Женщина, работающая в жанре ужасов, выглядит еще хуже, чем мужчина. Правда, Мэри Шелли немного оправдывало то, что книга была написана на спор. В 1816 году известный английский поэт Перси Шелли с супругой, лорд Байрон и его врач Джон Полидори путешествовали по Швейцарии. Сильный дождь задержал их в отеле на берегу Женевского озера. От скуки компаньоны решили написать небольшие рассказы в стиле готических драм с привидениями и исполнили задуманное. Труднее всего пришлось миссис Шелли, оказавшейся новичком среди профессиональных литераторов. Байрон сочинил короткий рассказ под названием «Вампир», доктор Полидори не написал ничего. Однако когда компания закончила путешествие и вернулась в Англию, в свет неожиданно вышел роман Джона Полидори под названием… «Вампир»! Говорят, сюжет подозрительно напоминал рассказ Байрона, написанный на берегу Женевского озера.

Может, лорд Байрон и простил бы своему доктору небольшое литературное воровство, но роман Полидори начал пользоваться огромным успехом у публики. Байрон потребовал от доктора признания в плагиате, доктор отказался. Отношения между ними были разорваны навсегда. Байрон отправился в Грецию сражаться с турками и был убит.

Антону нравилось представлять лорда Байрона «дедушкой» Дракулы. В романе Стокера граф тоже упоминает, что сражался против турок. А если вспомнить зловещие слухи, которыми была окутана при жизни личность Байрона и которые сам поэт тщательно культивировал… Воистину, неисповедимы пути биографов вампиров! Впрочем, плагиатор Полидори не остался безнаказанным. Окрыленный успехом «Вампира», он забросил врачебную практику и начал писать романы в стиле ужасов. Ни один из них не имел успеха. И однажды, подсчитав свои карточные долги, доктор поступил как истинный джентльмен: пустил себе пулю в лоб. А роман Мэри Шелли «Франкенштейн» начал свое победное шествие во времени и пространстве.

Если женщине удалось проделать такой фокус, почему бы его не проделать мужчине? Первые литературные опыты неожиданно вернули Антона в детство, когда они с деревенскими мальчишками собирались вокруг костра и шепотом рассказывали друг другу страшилки о черном-черном человеке, живущем в черном-черном доме. Сухое дерево трещало и плевалась огненными искрами, мальчишки сидели, тесно придвинувшись друг к другу, и напряженно слушали рассказчика. И хотя окончание истории было известно, как таблица умножения, все равно не могли сдержать испуганного визга. А потом шли домой всей компанией, держась за руки, и вздрагивали от каждого шороха.

Ну а вскоре… Вскоре начался период литературной свободы. Антон познакомился с роскошной прозой Лавкрафта, причудливым изощренным миром Питера Страуба и открыл континент Стивена Кинга. Брэдбери, Кларк, Саймак и Азимов тоже читались с интересом, но после книг братьев Стругацких американская фантастика не произвела на Антона такого сильного впечатления, как ужастики. Им не было аналогов в российской прозе.

Почему жанр не прижился в отечественной литературе? Ответ находился молниеносно: потому, что ужасов хватало в реальной жизни. Интерес к страшилкам возникал лишь в период относительного благополучия, а такие периоды в русской истории можно перечесть по пальцам.

– Антон Аркадьевич!

Антон вздрогнул и оглянулся. Оказалось, что он идет по самому краю тротуара, а рядом медленно ползет серая «десятка». Опустилось тонированное стекло и из окошка выглянула улыбающаяся женщина. «Знакомое лицо, – машинально отметил Антон. – Где я видел эту барышню?»

– Вы меня не узнаете?

– Нет, почему же, – забормотал Антон. – Мы, кажется, встречались на читательской конференции…

Девушка рассмеялась, заглушила мотор.

– Садитесь, я вас подвезу.

Антон поднял голову и обнаружил, что дождь усилился. Предложение выглядело заманчиво, но он на всякий случай уточнил:

– Вам по дороге?

– По дороге, по дороге, – успокоила его девушка. – Мы с вами живем в одном доме. Вы на седьмом этаже, а я на пятом. Вспомнили?

Антон смутился. Черт, память дырявая, как решето. Конечно, он видел эту барышню в лифте! Даже здоровался с ней! Помнится, Марик говорил, что ее родители дипломаты, а сама девочка учится в какой-то финансовой академии. И откуда он все знает? Впрочем, на то он и Марик, чтобы выяснять подноготную симпатичных девиц в радиусе километра от дома. Антон давно потерял интерес к этому виду спорта.

– Вы садитесь или нет? – спросила девушка с некоторым нетерпением.

Антон открыл дверцу и уселся рядом с ней. В салоне было тепло и уютно, негромко играла музыка. Антон поискал, куда положить книгу, но так и не нашел. Плотный переплет намок, страницы разбухли. Пропала книжка. Обидно, что девица встретилась с ним только сейчас, когда до дома не больше пяти минут езды. Как же ее зовут? Марик говорил, только Антон не обратил никакого внимания.

– Лена, – представилась барышня, уловив его замешательство.

– Да-да, – поспешно откликнулся Антон. – Я помню.

Барышня насмешливо приподняла бровь, но от комментариев воздержалась. Антон положил мокрую книгу на колени. Брюки промокли насквозь, терять было нечего.

– Вы возвращаетесь с занятий? – спросил он, когда молчание стало неловким.

Лена кивнула, не отрывая взгляда от лобового стекла, залитого дождем. Антон сделал над собой еще одно усилие:

– На каком вы курсе?

– На третьем.

– Интересно учиться?

Лена удивленно взглянула на него, Антон смутился и замолчал. Идиотский вопрос, но ничего другого в голову не лезло. За последнее время он утратил умение вести легкую беседу с барышнями. Особенно с барышнями. Если бы кто-то сказал ему об этом двадцать пять лет назад, Антон просто обхохотался бы. Тогда барышни были совсем другие, не чета современным. А может, изменились вовсе не барышни, а сам Антон?

Он не успел ответить на этот вопрос. Машина миновала будку охранника и вползла в подземный гараж. Дом, в котором они жили, был новым и имел все мыслимые удобства: подземную парковку, механическую прачечную и обширный чердак для сушки белья. Не говоря о спутниковой антенне, отдельном кабеле для Интернета и вполне приличном ресторане на первом этаже.

Антон дождался, когда Лена закроет машину, и пошел следом за ней к лифту. Погибшую книгу он нес под мышкой, обернув в носовой платок, но Лена все равно ее заметила.

– Что читаете?

Антон нажал кнопку вызова лифта и пропустил ее вперед в кабину.

– Я автор этой книги.

– Вы писатель?!

С одной стороны, Антона позабавило ее изумление. Приятно, конечно, когда симпатичная барышня смотрит на тебя широко раскрытыми глазами. С другой – плохо то, что симпатичная барышня только сейчас узнала в своем соседе известного писателя. Антон считал, что его физиономия давно примелькалась публике.

– Я пишу книги, – подтвердил он.

– А можно мне посмотреть?

Антон развернул книгу и неловко протянул соседке. Лена пошевелила пальчиками с красивым маникюром, словно примериваясь, с какой стороны взяться за мокрый переплет. Антону стало стыдно.

– Простите, она, кажется, погибла. Если хотите, зайдем ко мне. Выберете книгу, которая вам больше понравится.

– С удовольствием, – откликнулась Лена.

Двери кабинки распахнулись. Антон вышел на площадку, отпер свою дверь и посторонился. Лена вошла в просторную прихожую. Не осмотрелась вокруг, не издала восхищенного возгласа при виде пятидесятиметрового пространства, стены, выложенной грубым камнем, и темной пасти электрокамина. Что же, не удивительно. Девочка из обеспеченной семьи, она к красивым интерьерам давно привыкла.

Антон проводил гостью в кабинет, указал на полку со своими книгами и предложил:

– Выбирайте.

Лена прищурилась, рассматривая книжные томики.

– В каком жанре вы пишите?

– Я сочиняю ужастики, – честно ответил Антон.

В некоторых рафинированных кругах сделать такое заявление было все равно, что повесить себе на шею табличку с надписью «дворняжка». Если родители девочки принадлежат к таким кругам, она вряд ли захочет читать его книги. Но Лена внезапно оживилась и стала похожа на нормальную девушку, а не на Снежную королеву.

– Правда? Я обожаю Стивена Кинга!

– Я тоже. – Обрадованный Антон улыбнулся.

– Можно я возьму две книги?

Польщенный Антон снял с полки четыре томика, подошел к письменному столу и подписал их.

– Спасибо, – поблагодарила Лена, принимая книги.

– Не тяжело? – спросил Антон. – Давайте я донесу книги до вашей квартиры.

– Когда мои родители вернутся в Москву, они будут рады с вами познакомиться, – спокойно ответила Лена, и Антон оторопел.

Во-первых, он ничего «такого» не имел в виду, просто хотел проявить хорошее воспитание. Во-вторых… Черт возьми, он уже отвык от подобных светских штучек! Девочка преподала ему хороший урок, отодвинув на приличную дистанцию. Молодец девочка! Видно, что наставления родителей-дипломатов не пропали даром!

Лена вежливо улыбнулась на прощание и вышла из кабинета. Антон проводил ее до двери. Странно, еще минуту назад он жаждал остаться один, а сейчас не отказался бы поболтать с этой барышней еще немного. Но пригласить Лену на чашку чая не осмелился. Открыл гостье дверь, попрощался и остался один.

Снова один.

Первый раз за много лет Антон с раздражением ощутил, что одиночество его «достало».

Харлем, август 1610 года

Суд над ведьмой

Трое друзей шли по улице и радостно хохотали. То, что мужчины друзья, было понятно с первого взгляда, хотя трудно себе представить более разных людей. Один выглядел намного старше других. Лет сорок, не меньше, уверенно определил бы любой прохожий. И ошибся бы: мужчине давно исполнилось пятьдесят. Но он смеялся громко и заразительно, а морщинки, веером расходившиеся вокруг лукавых глаз, казались не отметинами возраста, а наградой веселого хмельного бога Бахуса. Весельчак Виллем – так звали его друзья, и не было кабатчика, который не считал бы особой честью выставить старину Виллема из заведения после двенадцатой кружки пива.

Невысокий коренастый мужчина, шедший посередине, выглядел старше своих неполных тридцати лет. Хотя он хохотал так же громко и искренне, как весельчак Виллем, глаза его не переставали пытливо и проницательно обшаривать прохожих. Мужчину трудно было назвать красивым, но отчего-то взгляды женщин останавливались на нем гораздо чаще, чем на весельчаке Виллеме или на высоком красавчике, третьем члене компании. Красавчик был очень молод, с его щек еще не сошел нежный юношеский пушок. Он поглядывал на взрослых спутников с обожанием и некоторым смущением, словно не верил, что ему позволили присоединиться к такому блестящему обществу.

Костюмы мужчин тоже выглядели по-разному. Весельчак Виллем, как обычно, разоделся щеголем. Со свойственной голландцам любовью к жилетам, он напялил целых три, и все были разноцветные, праздничные, нарядные. Широкие штаны доходили до колен, из-под них торчали пестрые чулки. Деревянные башмаки весело цокали по камням мостовой, из кармана штанов свисал край огромного носового платка – особый шик моды.

Мужчина, шедший посредине, предпочитал темные неброские тона. Серая суконная рубаха, сверху коричневый кафтан без рукавов, скромные темные штаны, а на них… позвольте, да на них краска! Да-да, яркое масляное пятно, посаженное кистью маляра… или художника? «Пожалуй, художника, – решил бы проницательный человек, заглянувший в глаза неаккуратного прохожего. – Трудно представить, как мужчина с такими глазами отрешенно и сосредоточенно красит стену дома».

Третий, самый молодой, выглядел аккуратно и скромно, как и подобает человеку среднего достатка. Его одежда словно только что вышла из-под заботливой женской руки.

Друзья миновали узкую улочку и вышли на набережную канала, покрытую гладкими деревянными брусьями. Добрый город Харлем строился и хорошел: жизнь кипела повсюду, куда ни кинешь взгляд. Мимо то и дело с грохотом проносились повозки, нагруженные разным товаром, изредка проезжали нарядные легкие двуколки и франтоватые всадники на красивых лошадях. «Поберегись!» – кричали кучера, и друзья поспешно отскакивали с мостовой на узенькие тротуары. Недавно муниципалитет принял решение разделить улицу на две части: одну – для прохожих, другую – для экипажей, всадников и торговых повозок. Проезжую часть выкладывали гладкими камнями, подгоняли их так плотно и ровно, как только могли. Экипажи и повозки катили по такой дороге почти без тряски, и это было восхитительным ощущением. Правда, горожане все еще предпочитали верховую езду наемным двуколкам, но отцы города смотрели в будущее. Самой большой проблемой движения оставались мосты. Крутой подъем и не менее крутой спуск требовали от возниц и лошадей огромного напряжения сил. Недавно один умелец придумал ловкий трюк: посадил повозку на полозья, смазанные жиром. Такие сани легко преодолевали подъем, зато спуск превращался в сплошной кошмар. Сани летели вниз, калеча лошадей и опрокидывая груз. Однако умелец не растерялся и придумал еще один фокус – деревянный «башмак», который опускался под полозья на спуске и тормозил движение. Конечно, все это требовало от кучеров терпения, сноровки и умения, но голландцы такой народ, которому подобных качеств не занимать!

Друзья остановились у моста, наблюдая за кучером на новых санях. Было видно, что тот знаток своего дела. Как только лошади преодолели подъем, кучер соскочил со своего места и побежал рядом с санями, заглядывая под уклон. В нужный момент он ловко стукнул по боку саней, опуская деревянный «башмак». Сани дернулись, но не остановились, лишь замедлили ход. Как только повозка съехала на гладкую мостовую, кучер снова ударил сани в бок, и «башмак» поднялся на свое место. Кучер как ни в чем ни бывало прыгнул на свое место и подхватил вожжи. Прохожие, с интересом наблюдавшие за его действиями, дружно зааплодировали. Возница приподнял шляпу и вежливо раскланялся. Он заслужил эти аплодисменты, ведь сани не только не перевернулись, но даже ни разу не остановились!

– Здорово! – воскликнул весельчак Виллем, когда сани скрылись из виду. – Настоящий мастер, а, Франс? Впрочем, ты с сегодняшнего дня тоже мастер, и мы должны это отметить, или пускай меня больше не пустят ни в один кабак!

Невысокий мужчина в серой суконной рубахе согласно кивнул:

– Конечно! Выбирай место, Виллем, я угощаю! Сейчас отведем Дирка домой и отправимся кутить!

Молодой красавчик вздрогнул и испуганно посмотрел на Франса.

– Меня домой? Почему? Ты же обещал взять меня с собой!

– Ты еще маленький, чтобы ходить по кабакам, – назидательно заметил Франс. В его темных глазах плясали веселые чертики, но огорченный Дирк их не заметил.

– Ну конечно! Я всего на семь лет младше тебя!

– Зато выглядишь как настоящий голландец в отличие от этого черномазого урода! – утешил его весельчак Виллем. – Не слушай Франса, он тебе завидует! Даже трудно поверить, что вы родные братья. Признавайся, Франс, видно, какой-то цыган прятался у твоей мамаши на чердаке за девять месяцев до твоего рождения!

Друзья снова расхохотались, и Дирк с облегчением перевел дух. Франс пошутил, никто не собирается отправлять его домой. Дирк обожал и боялся старшего брата, ходил за ним по пятам, как привязанный. «Хвостик-Дирк», – так прозвал его отец, наблюдая за обоими сыновьями.

– Мать мне голову оторвет, если ты явишься домой пьяный, – сказал Франс.

– А я переночую у тебя, – робко возразил Дирк. – Твоя жена позволит мне остаться?

Франс легонько щелкнул брата по носу.

– Главное, чтобы я тебе это позволил! Не забывай, кто в доме хозяин!

Весельчак Виллем подтолкнул Франса в бок.

– Ишь, как ты заговорил, став мастером! Подожди, мой друг, тебе еще нужно продать свою первую картину! Вот тогда и посмотрим, какой ты художник!

Франс свел брови. В самом деле, с чего он так возрадовался? Кончились нелегкие годы ученичества, но впереди трудные годы на пути к признанию.

Тяжела дорога, ведущая к успеху, не многим дано пройти ее до конца. Франс Хальс учился у известнейшего художника Харлема Кареля ван Мандера. Попасть к такому учителю – большая удача. Голландцы говорят: «Выбирая учителя, ты выбираешь свою судьбу». Франсу повезло: учитель не только передал ему свои знания, но помог выучиться грамоте, приохотил к чтению книг и долгим размышлениям над прочитанным. Когда ученичество наконец закончилось, ван Мандер, следуя традиции, позволил Франсу дописывать свои картины и стал делить с ним деньги, полученные от продажи. Картины учителя продавались хорошо, Франс смог жениться и содержать семью на свою часть заработка. И вот сейчас, спустя семь лет, он выдержал последний экзамен перед строгими судьями: отвечал на вопросы и выполнял практические задания. Оценка единогласная: отныне Франс Хальс равноправный член гильдии живописцев и имеет право продавать свои собственные работы!

Лестно, конечно. Только не стоит забывать, что имя Кареля ван Мандера известно всей Голландии, а имя новоиспеченного мастера – горстке его друзей. Будут ли картины Франса Хальса продаваться так же хорошо, как картины его учителя? Это вопрос.

– Не бойся, – негромко сказал весельчак Виллем, уловив невеселые мысли друга. – Ты художник Божьей милостью, Франс, и добьешься успеха. А если нет, пусть меня больше не пустят ни в один кабак!

Франс с признательностью взглянул на него. Добрый старина Виллем Бейтевег, совершенно лишенный зависти! Редкое качество для профессионального художника! Положение любимчика учителя имеет свою оборотную сторону, и Франсу приходилось постоянно сталкиваться с неприязнью других учеников. Иногда, придя в мастерскую, Франс обнаруживал, что его рабочий холст изрезан или размалеван цветными полосами. Или, наоборот, почти готовая картина размыта водой, которую кто-то неловко выплеснул из чашки на станок. Множество раз его кисти оказывались вымазанными в птичьем помете, который трудно и противно отмывать, а краски на мольберте смешаны в одно неаппетитное месиво. Товарищи невинно смотрели ему в глаза, и Франс понимал: если он хочет добиться успеха, то должен пройти через все. Поэтому он менял изрезанный холст, тщательно отмывал измазанные кисти и молча сносил упреки учителя за испорченную картину. Франс рано усвоил главную добродетель художника: терпение, терпение и снова терпение. Он привык к молчаливой недоброжелательности собратьев и очень удивился, когда старина Виллем, увидев его картину, воскликнул: «Виват, Карель! Ты нашел золотоносную жилу!» А увидев картину Дирка, только молча и весело похлопал его по плечу. Дирк не обиделся: он прекрасно понимал, что талант художника в их семье достался Франсу. Он увязался за братом скорей по привычке, чем из любви к искусству.

Отец не одобрял выбора сыновей. Не потому, что считал ремесло живописца хуже любого другого, нет. Просто не понимал, как можно рассчитывать на фортуну в таком серьезном деле, как заработок?!

– Мы, суконщики, можем заработать до четырехсот гульденов в год, – говорил Михель Хальс. – Заработок верный, только знай себе трудись! А сколько зарабатывают живописцы?

– Учитель получает шестьсот гульденов за одну картину, – возражал Франс.

Дирк молчаливо кивал, поддерживая брата.

– И это средняя цена! За большое полотно, заказанное магистратом, он запросил одну тысячу двести гульденов и получил их!

– Так это учитель, глупый! Ему платят не за картины, а за известность, за славу, за имя!..

– Я добьюсь того же! – упрямился Франс. – Учитель говорит, что у меня есть талант!

Михель безнадежно махал рукой и заканчивал спор. Старший сын уродился упертым, словно мул. И в кого он такой? Все Хальсы испокон веков были суконщиками: и отец Михеля, и дед, и прадед… Михель с детства знал, как станет зарабатывать себе на хлеб, ему и в голову не приходило ослушаться старших. А Франс что ни слово – то поперек, что ни слово – то по-своему! Понатаскал домой разных книжек, трясется над ними, как курица над золотыми яйцами. Или целыми днями простаивает перед холстом. Друзья-суконщики только переглядываются: Франс то читает книжки, то малюет красками, когда же он, наконец, начнет работать? Михель вздыхал, не зная, что на это отвечать. Виноват он перед Господом, мало порол старшего сына. Впрочем, может, прав господин ван Мандер и у Франса в самом деле есть талант? Если так, то конечно… Хотя кто знает, улыбнется ли сыну капризная госпожа Удача?

Франс покачал головой, вспомнив вечные домашние споры. Им с Дирком достался добрый отец, ничего не скажешь. Обычно будущее детей предопределено заранее, а Михель отпустил сыновей, позволил им идти своей дорогой. И Франс мысленно пообещал доказать отцу, что был прав. Для этого существовал только один способ: добиться успеха. Ибо как гласит голландская пословица, «успех – залог добродетели».

– Франс!

Дирк потряс брата за плечо. Тот оторвался от размышлений и огляделся. Надо же, пока он погружался в думы, они успели выйти на городскую площадь! Как и в других голландских городах, почетное место здесь занимал крытый рынок – символ процветания Нидерландов. Торговля так и кипела: продавцы зазывали покупателей, вдоль рядов то и дело проходили бдительные инспекторы муниципалитета, проверяли качество товара. Не дай бог, если обнаружится протухшее мясо или несвежая рыба! Негодного продавца высекут прямо на площади в назидание другим да еще приговорят к крупному штрафу!

Площадь обрамляли здания ратуши и собор Святого Бавона – главный собор Харлема. Голландские зодчие отказались от готических образцов архитектуры и строили свои церкви круглыми. Учение Кальвина, вытеснившее католическую религию, запрещало украшать церкви статуями и картинами: изображение Бога кальвинисты считали святотатством. И голландские живописцы поневоле обратились к бытовым сюжетам, которые нравились их покупателям – состоятельным горожанам, крестьянам, ремесленникам. Простые люди становились главными героями полотен, да и по праву: малочисленная нация, сумевшая добиться независимости от могущественной Испании, гордилась своими победами.

Взгляд Франса упал на большой плакат, прикрепленный к стене ратуши.

– «Суд над ведьмой из Олдервальде», – прочитал он вслух, поднял брови и обернулся к Виллему: – Что это такое? Новое представление? Давайте посмотрим!

К удивлению Франса, весельчак Виллем не поддержал друга:

– Нет, Франс, не стоит. Право, ничего интересного.

Франс молча подхватил его под локоть и потащил к распахнутой двери. Виллем выругался себе под нос. Зная характер Франса, нельзя было говорить «нет»! Нужно было согласиться и тут же прикрыть ладонью ленивый зевок! Ровно через десять минут они уже сидели бы в уютном кабачке и обмывали пополнение славной гильдии живописцев Харлема!

Впрочем, сопротивляться было поздно. Франс тащил толстяка Виллема вверх по лестнице, за ними неотвязно следовал хвостик Дирк. Друзья одолели подъем и оказались на галерее, полукругом обрамлявшей зал. Зрителей было так много, что они с трудом нашли себе местечко возле самых перил.

Внизу развернулось торжественное действие, похожее на театрализованное представление. В центре зала за длинным столом сидели люди в черных плащах с капюшонами: церковный совет Харлема в полном составе. Перед судьями стояла темноволосая худенькая женщина в традиционной крестьянской одежде, и публика со страхом разглядывала маленький горбик под белой рубашкой обвиняемой. Прокурор зачитал обвинение, и к допросу приступил церковный совет.

– Неельте Аринсен из Олдервальде, таково твое имя, женщина? – спросил председатель суда.

Женщина подняла голову и тихо ответила:

– Да, ваше преподобие.

– Ты слышала, что говорил почтенный господин прокурор?

– Да, ваше преподобие.

– Сознаешься ли ты в тайном колдовстве и знании черной магии?

– Нет, ваше преподобие.

Женщина говорила негромко, но в зале царила такая тишина, что каждое слово слышалось отчетливо. Впрочем, после этого ответа по залу пронесся приглушенный возмущенный гул. Председатель совета ударил серебряным молоточком в оловянный гонг и обвел публику строгим взглядом.

– Тихо, там! – выкрикнул секретарь суда, подняв голову.

Шум на галерее мгновенно смолк.

– Благодарю вас, – сказал председатель суда секретарю и продолжил допрос: – Значит, Неельте Аринсен, ты отрицаешь обвинение целиком?

– Да, ваше преподобие.

Председатель суда перебрал бумаги, лежавшие перед ним на столе.

– Тогда как ты объяснишь расположение родинок на твоем теле? – Он поднес лист поближе к лицу, близоруко сощурился и зачитал отрывок обвинения: «…образуют своим расположением след когтей лукавого, которым метятся его слуги от рождения…» – Председатель положил бумагу на место и сурово взглянул на обвиняемую. – Тебя осматривали перед тем, как привести сюда? Да? Тогда почему ты отрицаешь очевидное?

– Я такова, какой меня создал Бог, – тихо, но твердо ответила женщина. – Отчего Богу было угодно отметить мое тело родинками, знает только он.

– Ваше преподобие! – выкрикнул секретарь, напоминая, как следует обращаться к главе церковного суда.

Женщина промолчала, и мужчины, сидевшие за столом, мрачно переглянулись.

– Ну хорошо, – продолжил председатель церковного совета после паузы. – Оставим первый пункт обвинения. Но тут говорится, что тебя взвесили, и взвешивание показало малое число. Женщины твоего возраста должны весить гораздо больше. Известно, что ведьмы и колдуны всегда весят меньше, чем добрые христиане. Как ты это объяснишь?

– Я… – Женщина судорожно вздохнула, но заставила себя договорить: – В детстве я упала с крыльца дома и сильно ушибла спину. После этого почти перестала расти, зато у меня начал расти горб…

Она умолкла и опустила голову.

Публика заговорила в полный голос: горб на спине – неопровержимое доказательство принадлежности к темным силам! Все ведьмы горбаты! Надо же, до чего доходит бесстыдство этой колдуньи, она говорит о своем уродстве, не дожидаясь вопросов судьи!

Председатель снова с силой ударил молоточком в гонг, дождался наступления тишины.

– Ты хитра, женщина. Я хотел спросить о… твоем горбе, но ты меня опередила. Значит, твой ненормально малый вес и горб – следствие падения с крыльца?

Видимо, женщина сумела взять себя в руки, потому что ее голос зазвучал с прежней твердостью:

– Это так, ваше преподобие. Еще жива повитуха, принимавшая роды у моей матери. Она может подтвердить, что я родилась без всяких уродств и была крещена на шестой день после рождения, как и полагается доброй христианке.

– Вот за эти шесть дней дьявол до тебя и добрался! – крикнул кто-то из зрителей.

Плечи женщины вздрогнули, но она не обернулась, а председатель суда на этот раз отчего-то не ударил молоточком в гонг.

– Хорошо, предположим, что все так. Тогда как ты объяснишь эту запись? – Председатель порылся в кипе документов, достал нужный лист и громко прочитал, чеканя каждое слово: – «Целебное средство производится из смертного пота, собранного со лба повешенного или умершего в жестоких мучениях, смешанного с двумя унциями человеческой крови, несколькими каплями топленого свиного сала, льняного масла и пряными добавками…» – Председатель выдержал эффектную паузу, обвел зал торжествующим взглядом и, подняв указательный палец, возвестил: – Эта бумага была найдена в доме обвиняемой! Я говорю правду, Неельте Аринсен, или ты снова заявишь, что это ложь?

Женщина обхватила себя руками за плечи. Она сильно дрожала.

– Отвечай!

Голос председателя прокатился по залу многократным эхом. Обвиняемая еще крепче обхватила себя руками и прошептала:

– Это так, ваше преподобие, бумага моя.

– Ага! – Председатель суда торжествовал. – Наконец-то мы добрались до правды! Ответь мне, женщина, для чего тебе понадобилось это средство?

– Я хотела избавиться от своего уродства, – прошелестела обвиняемая.

– Не слышу!

Обвиняемая подняла голову и отчаянно выкрикнула:

– Я хотела избавиться от своего уродства! Поймите, я ведь женщина! Мне тяжело быть… не такой, как остальные люди!

Председатель откинулся на спинку кресла. Его лицо искажала гримаса отвращения.

– Ты лжешь! С помощью этого колдовского зелья ты отравила скотину в своей деревне!

– Но моя скотина подохла так же, как и соседская! – возразила женщина.

– Это ловкий трюк, чтобы соседи не догадались, кто навел порчу на их скот! – сказал прокурор, первый раз вмешиваясь в ход судебного процесса.

Председатель суда поблагодарил его красноречивым взглядом.

Повисло тяжелое молчание. Женщина дрожала все сильней, обхватив себя обеими руками. Ее горб притягивал и завораживал взгляды зрителей.

Председатель суда шепотом посовещался с членами совета и громко объявил:

– Неельте Аринсен, мы предлагаем тебе пройти последнее испытание. Как известно, ведьмы и колдуны не могут утонуть. Мы опустим тебя в чан с освященной водой, и если ты останешься на поверхности… – Председатель суда не договорил, да этого и не требовалось. – Ты согласна?

– Да, ваше преподобие, – ответила женщина, не раздумывая.

Зрители изумленно переглянулись. Что за чудеса? Ведьма не боится освященной воды? Да она от одной мысли о ней должна забиться в корчах!

– Принесите все необходимое, – распорядился прокурор.

Секретарь суда вскочил со своего места и выбежал из зала. Через несколько минут в дверь вкатили громадную чашу. Служители установили ее в центре зала и начали наполнять водой. Священник приблизился к Неельте, выставив вперед распятие, словно оружие. Под этим прикрытием двое мужчин уложили обвиняемую на пол, связали большие пальцы ее рук с большими пальцами ног. Женщина скорчилась в странной и неудобной позе. Служители наполнили чан освященной водой и столпились в дверях, жадно ожидая, что будет дальше. Священник прочел короткую молитву, Неельте подняли с пола и понесли к чану.

Члены суда приподнялись со своих мест, а вслед за ними начали вставать со скамей зрители. Раздался всплеск, разлетелись в разные стороны брызги, и по залу прокатился единодушный вздох: женщина не ушла под воду, а осталась на поверхности!

– Она же очень худая, – вдруг нарушил тишину Франс.

Виллем поспешно толкнул друга в спину.

Впрочем, это замечание осталось незамеченным. Зрители и члены суда, как завороженные, не могли отвести глаз от чана. Бесконечно долго длилось тягостное молчание. Наконец председатель подал знак. Двое служителей под прикрытием распятия вытащили обвиняемую из воды.

– Не развязывайте ей руки! – крикнул испуганный женский голос.

Председатель успокоил всех красноречивым жестом: вытащил из-под плаща распятие и выставил его перед собой. Зрители лихорадочно схватились за цепочки на шее, и через минуту зал ощетинился многочисленными распятиями.

– Неельте Аринсен, хочешь ли ты что-нибудь сказать напоследок? – торжественно спросил председатель. Его рука с распятием заметно дрожала.

Несчастная подняла лицо, по которому стекали то ли капли воды, то ли слезы, и обвела зрителей отчаянным умоляющим взглядом. Ответом была гробовая тишина и выставленный частокол распятий. Она опустила глаза и едва заметно качнула головой.

– Уведите ее, – распорядился председатель.

Священники, лица которых были прикрыты капюшонами, вывели обвиняемую из зала, и зрители вздохнули с облегчением. Распятия снова спрятались под рубахи.

– Заседание окончено, – объявил председатель. – Приговор будет оглашен публично ровно через неделю. Идите, и да хранит вас Бог!

Виллем подхватил под руку оцепеневшего Франса и буквально выволок его на улицу. Лицо Франса было бледным, нижняя губа прикушена почти до крови. Дирк осмелился спросить:

– Что с ней сделают?

Виллем промолчал, а Франс глухо ответил:

– Сожгут на костре.

– Только за то, что она не утонула? – спросил Дирк и тут же умолк, увидев, как лицо брата исказила мучительная гримаса.

– Я же говорил, не стоит сюда заходить, – пробормотал Виллем, но Франс его не услышал.

– Я хорошо помню, как родители бежали из Антверпена, – сказал он. – Дирку повезло, он родился здесь, в Харлеме. Он не видел, как ночью в Антверпене жгли на кострах… живых людей. Но это делали испанцы, испанцы, будь они прокляты! Почему же здесь…

Франс не договорил и отвернулся. Виллем покачал головой.

– И ты решил, что Бог поместил плохих испанцев на одном берегу, хороших голландцев на другом и пустил между ними реку? Это было бы слишком просто, друг мой.

Франс резко повернулся к другу.

– Но надо же что-то делать! Это какое-то безумие! Объясни, за что осудили эту несчастную? За родинки? За то, что она упала с крыльца и у нее вырос горб? За то, что она такая худая и не может утонуть? За что?!

Виллем сухо кашлянул, прикрывая рот кулаком.

– В Олдервальде подохла вся скотина, – сказал он. – Люди остались без средств к существованию и хотят найти виноватого. Лучше всего человека, не похожего на остальных. Почему бы и не эту женщину?

– Ты правда так думаешь? – Франс прищурился.

– Это не я, это они так думают. – Виллем кивнул на зрителей, выходивших из ратуши. – И что прикажешь с ними делать? Раскроить глупые головы и вложить в них свои мозги? Сжечь на костре? Посадить в тюрьму за невежество и суеверия?

Тут он осекся, потому что глаза Франса вспыхнули ненавистью. Виллем оглянулся. По площади торжественно шествовал церковный совет, возглавляемый председателем суда. Виллем быстро шагнул вперед и заслонил друга.

– Не гляди так, слышишь, Франс, не надо!

Минуту Франс боролся с искушением выкрикнуть проклятие вслед людям в темных плащах, а потом резко повернулся и пошел прочь. Дирк побежал было за братом, но Франс с яростью бросил через плечо:

– Оставь меня в покое!

Дирк застыл на месте. Красивое лицо обиженно вытянулось и стало почти детским. Виллем тронул приятеля за локоть:

– Пускай побудет один. Пойдем-ка, друг Дирк, повеселимся.

Дирк взглянул на весельчака Виллема и почему-то подумал, что тот не такой уж веселый малый, как всем кажется.

Неельте Аринсен сожгли на городской площади через месяц после объявления приговора. Она держалась с мужеством и достоинством. Когда священник отказался дать ей распятие, Неельте выдернула из вязанки хвороста два прутика и сложила их крестом. Зрители, собравшиеся поглазеть на казнь, были удивлены: ведьма прочла молитву как настоящая христианка и умерла, сжимая в руках подобие креста из деревянных прутьев. После казни зеваки расходились угрюмые, не глядя друг другу в глаза. Они испытывали не радость, а гнетущую тяжесть, словно стали свидетелями чего-то позорного, темного, недостойного.

Церковники уловили настроение толпы. Это был последний колдовской процесс в Нидерландах.

Глава 2

Москва, август 2007 года

Лена стояла перед большим зеркалом и сосредоточенно разглядывала свое отражение. Не любовалась, трезво оценивала достоинства и недостатки, выискивала самые мелкие и незаметные изъяны, чтобы тут же начать их устранять. Она не имеет права жить в иллюзорном мире, как отпрыски богатых и влиятельных людей. Недавно одна сенаторская дочка во всеуслышание заявила, что у нее, как у всех красивых девушек, возникает много проблем с мужчинами. Лена поразилась, услышав эту фразу. Оказывается, есть люди, у которых напрочь отсутствует чувство реальности! Сенаторская дочка глазела в зеркало и не видела длинного лошадиного лица, врожденного косоглазия и подбородка, похожего на орудие пролетариата – булыжник. Она видела красивую девушку.

Впрочем, на то она и сенаторская дочка, чтобы безнаказанно говорить глупости. Лена себе такой роскоши позволить не могла.

Она смотрела на свое отражение и почти не замечала густых блестящих волос, гладкой кожи, широко расставленных серых глаз, пикантного курносого носа и красиво очерченных губ. Она видела, что кожа после жаркого лета стала сухой, веснушки, с которыми велась война не на жизнь, а на смерть, снова проступили на носу, на талии образовалась лишняя складка, и нужно провести повторное отбеливание зубов. Вот что она видела в зеркале, и зрелище ее вовсе не умиляло.

Привычку к трезвой самооценке Лена усвоила с детства. «Человек должен быть четко ориентирован», – говорила мама и была трижды права. Отношения, которые сложились между ними, можно было смело назвать деловыми. Сантименты, смешное сюсюканье и прочие глупости исключались буквально с пеленок. В пять лет Лена научилась читать, в шесть самостоятельно ходила в детский сад, благо он находился рядом с домом, в семь разогревала обед и мыла посуду за собой и мамой.

Маме было некогда с ней курлыкать, она занималась делом. Четко ориентированная женщина хотела получить хорошее образование, уехать из этой раздолбанной передрягами страны, жить в собственном доме и иметь покладистого мужа.

Вообще-то, на первом месте стоял муж, но вовсе не потому, что маме требовался устойчивый семейный статус. Правильно выбранный муж должен был обеспечить жене условия для достижения главных целей: получения образования и финансовой независимости. Потом с мужем можно было распрощаться.

Впрочем, один раз четкое ориентирование маму все же подвело. После того как первый кандидат в мужья уехал из города, не попрощавшись, все проблемы мама решала сама. Результатом этого принципа было большое белое пятно на том месте, где у других людей семейная история. Лена ничего не знала о своем отце, и разговоров на эту тему мама не одобряла. Не потому, что ей было больно вспоминать о мужском предательстве, просто она не считала нужным даром тратить время. Постепенно Лена научилась смотреть на вещи под рациональным углом и перестала терзаться обидой и любопытством.

Случайная поломка компаса не завела маму в тупик. Она блестяще окончила юридический факультет университета и вскоре приобрела репутацию лучшего юриста города. С каждым годом работы у мамы становилось все больше, а дома она бывала все реже. На воспитание дочери времени почти не оставалось, да этого и не требовалось: Лена уже занималась делом.

Приоритет отдавался английскому языку. Лена ходила к частному преподавателю три раза в неделю, а в промежутках между занятиями добросовестно выполняла домашние задания. Мама не придавала большого значения предметам вроде черчения или физкультуры, но требовала отличных оценок по русскому языку и литературе.

– Ты должна уметь общаться с людьми на самом высоком уровне, – внушала она дочери. – Не распыляйся на пустяки, занимайся основными вещами.

Лена приняла это как руководство к действию. Ее табель выглядел вполне прилично: пятерки по тем предметам, которые мама считала главными, четверки по всем остальным. «Все правильно», – говорила мама, быстро просматривая годовую ведомость. Лена облегченно переводила дух. Мамины слова означали, что ее компас не вышел из строя и стрелка указывает нужное направление.

По выходным Лена отправлялась в гости к бабушке с дедушкой. Мамины родители жили в небольшом одноэтажном домике на окраине города. Повзрослев, Лена часто удивлялась, как у таких милых и мягких людей могла вырасти столь четко ориентированная дочь? Бабушка с дедом напоминали старосветских помещиков Гоголя. Они обожали единственную внучку и охотно позволяли ей бездельничать Но уроки мамы, внушенные с детства, оказались сильнее искушений. Прогуляв целый день, Лена ложилась в постель, обкладывала себя учебниками по русскому, литературе, английскому и добросовестно отрабатывала прогулы. Никто не заставлял ее заниматься, никто не стоял над душой: просто иначе она не могла уснуть.

В десять лет Лене поставили на зубах уродливые железные скобки. Одноклассники попадали от хохота, когда Лена явилась в школу с этим украшением. Каждый ее выход к доске становился событием: скобки заставляли девочку отчаянно шепелявить, и одноклассники беспощадно ее передразнивали. Однажды Лена не выдержала. Пришла домой, расплакалась, выложила маме всю правду и умоляла снова отвести ее к врачу, чтобы снять с зубов это уродство.

– Значит, девочки над тобой смеются? – переспросила мама.

– И мальчики тоже, – подтвердила Лена, стараясь не шмыгать носом слишком громко.

Мама кивнула.

– Ничего страшного. Посмотрим, что они скажут, когда вам исполнится шестнадцать лет.

Лена похолодела от ужаса. Шестнадцать лет! Значит, ей предстоит таскать во рту металлолом и терпеть насмешки еще целых шесть лет! Мама ее успокоила – сказала, что скобки снимут гораздо раньше, когда искривленные зубы выправятся.

– Вот увидишь, твои одноклассники запоют совсем другую песню, – пообещала мама в заключение. – Потерпи, ты мне еще спасибо скажешь.

Лена вздохнула и смирилась с неизбежными мучениями. Скобки сняли через два года, а еще через два, когда Лене исполнилось четырнадцать, она уже считалась самой красивой девочкой в школе. На зависть одноклассницам, у нее были ровные белоснежные зубы и очаровательная улыбка. Насмешки мальчишек прекратились как по мановению волшебной палочки. Глядя на себя в зеркало, Лена понимала: мама снова оказалась права. Впрочем, она уже тогда смотрела на себя трезвым оценивающим взглядом и, как ледокол, прокладывала путь среди айсбергов и ледяных торосов. Школа была окончена с отличными и хорошими оценками, средний балл вполне позволял поступить в приличный вуз. Лена подумала и выбрала московскую финансовую академию.

Поступить удалось с первого раза. Мама крепко, по-деловому пожала дочери руку, поздравила с поступлением и объявила потрясающую новость: она выходит замуж за немецкого архитектора и переезжает в Бонн! Новость Лену просто огорошила.

– Значит, я останусь одна? – спросила она.

К этому времени бабушка с дедом умерли, завещав свой домик единственной внучке.

– Лена, ты уже взрослая, – сухо ответила мать. – Я сделала для тебя все, что могла. Мне пора подумать о собственной жизни.

Лена понимала, что это справедливо. Мама вырастила дочь и правильно ее сориентировала. Пора пускаться в самостоятельное плавание.

Немецкий жених приехать в Россию не пожелал, посчитал это слишком опасным мероприятием. Лена познакомилась с отчимом на свадьбе. Она надеялась, что ей удастся «зацепиться» и остаться в благополучной европейской стране, но мечты оказались мечтами. Отчим сразу четко сориентировал Лену: он не намерен содержать падчерицу, у него есть свои дети и обязательства перед этими детьми. Лена не обиделась. Она давно научилась оценивать обстоятельства с практической стороны.

Что же, не удалось войти в одну дверь, значит, нужно искать другую. Тем более что новую дверь искать не пришлось. Она отворилась сама.

Двоюродная сестра мамы, тетя Эля, разыскала Лену перед началом учебного года. Лена как раз раздумывала, как ей лучше поступить: вселиться в общагу или скооперироваться с какой-нибудь четко ориентированной девушкой и снять квартиру? Но тут на горизонте неожиданно возникла Элла Казицкая, и все устроилось как нельзя лучше.

Десять лет назад двоюродная тетка удачно вышла замуж и переехала в Москву. Нефтяная компания, в которой работал ее муж, начала осваивать крупное месторождение в одной восточной стране, и супругу тети Эли предложили возглавить новый филиал. Контракт был подписан на пять лет. В Москве оставалась без присмотра новая большая квартира, в которой Казицкие только что сделали ремонт. Тетя Эля предложила Лене ключи с условием, что она будет вести добропорядочный образ жизни.

Лена чуть не захлопала в ладоши от радости. Как говорила Ирина Муравьева в известном фильме: «Тебе выпал шанс!» Отличная квартира в престижном доме! Лучших декораций для постановки сериала под названием «Ищу приличного мужа» не придумаешь!

Лена переехала в теткину квартиру, осмотрелась и четко сориентировалась на новой местности. Открывался сезон охоты на перспективных московских мальчиков, а для этого следовало приискать себе достойных предков. Лена вдумчиво занялась составлением генеалогии. Банкиры и депутаты отпали сразу: такими суммами на представительские расходы она не располагала. Нет, профессия предков должна выглядеть престижно, интеллигентно и при этом не пахнуть большими деньгами. Лена долго перебирала разные варианты, пока, наконец, не сообразила: дипломатия! Вот то, что ей нужно!

Лена быстро прокрутила в голове все достоинства этой легенды. Во-первых, она объясняет, почему родителей постоянно нет в Москве. Во-вторых, легенду подтверждает отличное знание английского языка. В-третьих, у Лены имелся приличный стартовый капитал, чтобы продержаться в сериальной роли не меньше пяти лет.

Прежде чем продать дом бабушки и деда, Лена по привычке спросила разрешения у мамы.

– Это твое дело, – ответила та. – Только учти, что покупать тебе новое жилье я не собираюсь.

Лена не обиделась. В самом деле, на что обижаться? Уезжая, мама переоформила на нее отличную трехкомнатную квартиру в центре Волгограда. Ее Лена и оставила в качестве пути к отступлению. Если планы не осуществятся… хотя нет, такого быть не может. Но все равно квартира – это неприкосновенный золотой запас, стабилизационный фонд на случай непредвиденных осложнений. Другое дело – дом. Содержать его в порядке у Лены не было ни сил, ни времени, ухаживать за садом она тоже не умела. Решительно дом был обузой. Лена продала его в тот момент, когда цены на землю достигли своего пика. Так у нее появилась стартовая сумма для постановки небольшого реалити-шоу.

Итак, лагерь разбит. Теперь следует хорошенько осмотреться и выбрать нужного мужчину.

Полгода ушло на «обнюхивание» однокурсников. Лена предпочитала больше слушать, чем говорить, о себе сообщала немного: «Родители работают по контракту за рубежом». Эта фраза могла означать все что угодно: от чистки рыбы в Норвегии до руководящих должностей в крупных концернах. Такая осторожность была вызвана причиной. Во-первых, Лене не хотелось метать бисер… ну, вы понимаете. И еще она не хотела заранее открывать свои карты. Блеф должен сработать за очень короткое время, незачем давать противнику дополнительный шанс на выигрыш.

Однокурсников Лена разделила на две категории: выпендрежники и молчуны. Выпендрежники были пустышками, хотя безудержно хвастали состоятельными предками. Их Лена отмела в сторону почти мгновенно. Молчуны тоже делились на две категории: хорошо и скромно одетые. И то и другое еще ничего не значило: система распродаж давно докатилась до московских магазинов. Требовалась основательная разведка.

Однажды Лена засекла своего однокурсника Валерика Рудина, садившегося в дорогую иномарку. Опытный взгляд заметил шофера в форменных костюме и фуражке, а также двух крепких парней, сопровождавших Валерика от ворот академии до машины. «Ага!» – подумала Лена.

То, что парень не хотел «светить» перед однокурсниками дорогую машину, говорило в его пользу. Хорошее воспитание в нынешнее время редко совмещается с хорошими деньгами. Лена быстренько записала номер машины и обратилась в частное детективное агентство с просьбой собрать досье на ее обладателя. С нее содрали почти две тысячи долларов, но Лена о них не жалела. Она вытащила козырную карту.

Отец Валерика Рудина занимал должность вице-президента крупного коммерческого банка. Как и мама, Лена не считала поиск мужа конечной целью своей жизни. Муж – это только трамплин в небеса, стартовая планка, с которой начинается путь к независимости и преуспеванию. На роль планки Валерик Рудин подходил по всем параметрам. Теперь следовало умненько воспользоваться полученной информацией.

Как поступила бы на ее месте дура? Подошла бы к Валерику на перемене, подмигнула и прошептала: «Я все знаю!» Лена дурой не была, поэтому подобный сценарный ход даже не рассматривала. После упорных размышлений она решила: Валерик должен открыться сам. Только как его подтолкнуть? Лена раздумывала так долго, что чуть не прозевала окончание учебного года, но решение все-таки нашла.

Прекрасным июньским днем однокурсники разбежались готовиться к экзаменам. У ворот Валерика уже поджидали два крепких парня, но Лена не обратила на них никакого внимания. Она быстро нырнула в проходной двор и вышла с противоположной стороны дома. Дождалась появления Валерика и пошла ему навстречу, размахивая сумочкой и разглядывая витрины магазинов. Возле нужной машины она вдруг споткнулась, вскрикнула и упала на тротуар. Каблук с хрустом сломался, да и немудрено: Лена расшатывала его весь вечер. Она попыталась встать, окинула прохожих беспомощным взглядом и… увидела протянутую ей руку.

– Сильно ушиблась? – спросил Валерик.

– Не знаю.

Лена поднялась на ноги и тут же ахнула от боли. Упала она очень даже удачно, налицо ссадина и испорченная обувь. Лена достала из сумочки носовой платок, приложила к разбитому колену и пробормотала себе под нос:

– Как же мне теперь до дома добраться?

Существовало несколько вариантов ответа, в том числе один неправильный. Валерик мог попросту остановить для нее такси. Это было бы крахом отлично разработанной операции. Но Лена знала, что в душе самого скромного и хорошо воспитанного мужчины обитает самодовольный павлин.

– Я тебя подвезу, – вызвался Валерик.

– Да? – удивилась Лена. – Ты на машине?

Вместо ответа Валерик распахнул дверцу джипа, стоявшего рядом. Лена окинула иномарку равнодушным взглядом, осторожно забралась на заднее сиденье и назвала адрес. Когда машина остановилась возле дома, огороженного высокой чугунной решеткой, Валерик не сдержал легкого удивления:

– Ты здесь живешь?

– А ты считаешь, что в таком доме можно снять комнату? – ответила Лена вопросом на вопрос.

Валерик засмеялся.

– Прости, что не приглашаю, – добавила сухо Лена тоном благовоспитанной барышни. – У нас очень строгая домработница. Спасибо, что подвез.

Она оперлась на предложенную Валериком руку, выбралась из машины и, прихрамывая, пошла к подъезду. Перед тем как войти, Лена оглянулась. Валерик стоял у машины и наблюдал за ней. Лена приветливо махнула рукой и скрылась за дверью. Оказавшись в подъезде, она наконец сняла с губ приклеенную улыбку и облегченно перевела дух. Все прошло как по маслу.

Теперь ей осталось только одно: скрестить пальцы и надеяться на удачу.

Глава 3

Москва, август 2007 года

Проводив соседку, Антон сварил себе кофе и вернулся в кабинет. Включил компьютер, заглянул на свой сайт и быстро просмотрел послания от читателей.

Новостей было немного. Неизвестная барышня с ликованием сообщала об ошибке, обнаруженной в его романе (почему-то у таких посланий неизменно ликующий тон!). Второе послание пришло от умственно ослабленного адвентиста седьмого дня. Адвентист называл Антона новым воплощением Антихриста и объявлял, что за все свои миллионы он не сможет купить в аду глотка воды.

Антон пожал плечами (на фиг Антихристу вода?!) и отстучал ответ. Поздравил барышню с открытием, пожелал ей дальнейших читательских успехов. Адвентисту отвечать не стал, чтобы не провоцировать рецидив нервной болезни. После чего нацепил наушники, включил громкую музыку и погрузился в работу.

Чем бы вы ни занимались – вышиванием, бисероплетением, росписью керамики или бальными танцами, всегда найдется человек, который постарается внушить вам чувство стыда за сделанное. Неодобрение избранного общества – вещь не слишком приятная, но если вы хотите всерьез заниматься делом, ваши дни в избранном обществе можно будет сосчитать по пальцам. Эту простую истину Антон усвоил очень давно и научился вовремя затыкать уши. Возможно, к литературным трудам Антона Азарова привела кривая дорожка, но она уже пройдена и вернуться обратно невозможно.

– Как вы считаете, писателем нужно родиться? – спросила его одна журналистка.

Этот вопрос задавали часто, и у Антона выработалась схема ответа.

Он не верил, что писателем (моряком, физиком, священником) можно родиться. Антон считал, что писателем (моряком, физиком, священником) можно стать лишь в результате сознательных усилий. Конечно, должен быть талант, но талант – это всего лишь тупой нож. Преуспевшего человека отделяет от талантливого тяжелая работа и долгая кропотливая учеба. Тупой нож ничего не разрежет, пока к нему не приложат силу. Чем больше прикладывается сил, тем острее становится нож. Отточив его до блеска, человек превращается в профессионала. Все очень просто. Но это только на первый взгляд.

Чем старше становился Антон, тем отчетливей понимал: с самого детства кто-то начал вести с ним игру «в слова». Иногда игра казалась праздничным фейерверком, иногда оборачивалась ночным кошмаром. А иногда кошмар с фейерверком переплетались так тесно, что отделить одно от другого не удавалось. Антон оглядывался в прошлое и видел туманный ландшафт, поверх которого торчали тупые или острые верхушки воспоминаний.

Самое размытое воспоминание детства было связано со словом «отец». Его Антон помнил смутно, хотя предпочел бы не помнить вообще. Отец работал на заводе и считался высококлассным слесарем, что не мешало ему регулярно напиваться каждый вечер. «Приняв на грудь», он впадал в мрачную нирвану, садился на диван и, не моргая, смотрел на сына. Антон навсегда запомнил отвисшую нижнюю губу, с которой капала слюна, и тускло мерцающий взгляд исподлобья. Все. Ничего другого о своем отце он рассказать не мог. Фотокарточки, хранившиеся в семейном альбоме, Антон рассматривал с недоумением. Они казались ему праздничной декорацией, вроде новогодней елки, увешанной гирляндами цветных лампочек. Человек с отвисшей нижней губой и симпатичный, чисто выбритый мужчина в парадном костюме упорно не желали совмещаться в одно целое.

Рядом со словом «отец» в памяти невольно возникало слово «уложить».

– Отец скоро придет с работы, нужно будет его уложить, – говорила мать соседке, отказываясь от приглашения на чай.

– Погуляй, пока я уложу отца, – говорила она Антону.

– Вчера я не уложила его вовремя, и он проспал, – говорила она по телефону какому-то незнакомому человеку по имени «мастер».

Слово «уложить» ассоциировалось у Антона с борьбой. «Уложили на обе лопатки» – в этом словосочетании было что-то торжествующее и постыдное одновременно. Отец все время оказывался на лопатках, значит, он все время проигрывал. Антон стыдился его и никогда не ставил рядом со словом «отец» слово «любовь».

Вторым значимым словом после «уложить» было слово «доигрался». Антон не понимал, почему мать плачет, произнося это слово. Оно означало безопасность и покой, потому что отец внезапно пропадал из их жизни. Каждый раз Антон надеялся, что отец потерялся окончательно, но он с тупым упорством находил обратную дорогу. Какое-то время после отсутствия отец возвращался домой трезвым, но веселей от этого никому не становилось. Трезвый отец превращался в брюзгу и хама, постоянно ругался с матерью и часто наказывал сына. Потом он снова напивался, и цикл повторялся с неприятной монотонностью: отвисшая нижняя губа, тусклый взгляд исподлобья, «погуляй, пока я уложу отца» и слово «доигрался», произнесенное матерью сквозь слезы.

В шесть лет Антон понял кое-что важное: одно и то же слово может означать разные вещи. Однажды соседка забарабанила в их дверь кулаками вместо того, чтобы позвонить. А когда мать открыла, произнесла знакомое слово: «Доигрался!» На этот раз слово вползло в дом смертоносной зловещей змеей.

То, что происходило дальше, Антон не помнил: его забрала к себе мамина подруга. Из бесконечных перешептываний он понял, что отец, возвращаясь домой пьяным, попал под машину. Одним словом, он «доигрался».

Антон сильно испугался, потому что не знал, какой теперь станет их жизнь. Оказалось, что жизнь стала лучше некуда. Покой и безопасность поселились в доме навсегда. Антон этому радовался и не понимал, почему мать носит черное платье и плачет по ночам.

Рядом со словом «мама» само собой возникало слово «защита». Антон редко видел ее после смерти отца: маме приходилось много работать, чтобы «тащить семью». Ему не нравилось слово «тащить», услышанное от соседки. Оно подразумевало сопротивление и борьбу, словно Антон не старался всеми силами помогать матери, а был ее противником. Антон сердился и выражал свой протест единственным доступным способом: старался быть Хорошим мальчиком.

Сначала для этого требовалось немного: убирать игрушки на свои места, не терять пуговицы от штанишек и не дотрагиваться до спичечного коробка.

Когда Антон пошел в школу, забот прибавилось. Он должен был получать хорошие отметки, иначе мама огорчалась, проверяла после работы домашнее задание сына и «тянула» его из троек.

Впрочем, такое случалось редко, потому что учиться Антону нравилось. Когда он принес домой годовой табель, набитый пятерками, мама вся засветилась. Антон впервые видел, чтобы человеческие глаза включились как лампочки. Это было странное зрелище, но оно ему понравилось.

– Ты у меня Хороший мальчик, – сказала мама и поцеловала Антона.

Антон обрадовался. Мерзкое слово «тащить» медленно уносилось течением прочь из их жизни. Но вскоре оказалось, что обрадовался он зря.

Однажды мама посадила его на стул рядом с собой и заговорила рассудительно, как со взрослым. Антон слушал внимательно, боясь вздохнуть. Мама объяснила, что ей придется уехать на заработки. Что это означало, Антон не понял, но мама объяснила: в Другом Месте платят больше денег.

Антон испугался. Если мама уедет в Другое Место, то заберет с собой слово «защита». Зачем им деньги, если из жизни снова уйдут покой и безопасность?

– Мам, а если я не буду есть мороженое, ты останешься? – спросил он дрожащим голосом.

Мама погладила его по щеке и покачала головой. Антон обещал отказаться от новых игрушек, от кино и от… от чего угодно! – но все было напрасно. Мама все-таки уехала, а в их квартире поселился ее брат.

Дядя Леша был довольно странным человеком, так считали все знакомые. Слово «странный» в устах взрослых почти всегда носит неодобрительный оттенок, но в этом случае они делали исключение.

Дядя Леша жил в деревне и ненавидел город. Маме пришлось потратить много сил, прежде чем брат согласился поселиться в ее московской квартире. Пока Антон раздумывал, какое слово должно стоять рядом с именем дяди, его нашла соседка по этажу.

– Рукастый мужчина, – сказала она другой соседке.

Новое слово загнало Антона в тупик. Он долго мучился неизвестностью, а потом плюнул на приличия и попросил объяснения у дяди Леши. К этому времени Антон вполне привык к его обществу и даже стал находить его приятным. Дядя Леша не приходил домой пьяным, не впадал в мрачную тоску, не смотрел пугающим тусклым взглядом исподлобья – ничего такого. Мать устроила его сантехником в ЖЭКе, и там на дядю Лешу «молились». (Еще одно странное слово, смысл которого Антон не понимал.)

Услышав вопрос, дядя Леша не удивился и не обиделся, чего втайне опасался Антон.

– Рукастый? – переспросил он. – Это значит, что я могу починить все, что сломалось. Понимаешь?

Антон кивнул. То, что дядя Леша может починить все на свете, Антон прекрасно знал и без соседки. Сломанные игрушки, побывав в его руках, превращались в новенькие, вечно протекающие трубы переставали течь, а сгоревшие утюги возвращались в строй. Незамужние соседки то и дело зазывали непьющего и умелого холостяка в гости, но, к их огорчению, дядя Леша всегда брал с собой Антона.

– Не хочу их обнадеживать, – говорил он племяннику.

Антон спросил, что это значит, и дядя Леша объяснил, что он не хочет жениться. Антон обрадовался. Слово «женитьба» вызывало неприятную ассоциацию: отвисшая слюнявая губа и тусклый мрачный взгляд исподлобья. Антон был уверен, что после женитьбы дядя Леша обязательно превратится в подобие его отца, а кому оно нужно, такое подобие?

Жизнь с дядей текла легко и приятно. Антон хорошо учился, чтобы мама, вернувшись домой, могла им гордиться. По письмам, приходившим два раза в месяц, можно было изучать географию Советского Союза. Мама убирала хлопок в Узбекистане, чистила рыбу на консервном заводе в Благовещенске, работала буфетчицей в порту Петропавловска-Камчатского, а потом отправилась в Тынду строить БАМ. Что такое БАМ, Антон не понимал, но слово ему нравилось. Оно казалось праздничной хлопушкой в новогоднюю ночь.

Мама появлялась дома в конце учебного года: уставшая, похудевшая, немногословная. Она привозила множество сумок и чемоданов, и почти все они были набиты подарками для Антона.

– Ну, что скажешь? – спрашивала мама, прежде чем открыть сумку. – Заслужил подарок или нет?

Это был ритуал. Антон доставал табель, подавал его матери и с интересом наблюдал, как включается свет в ее глазах. Мать с гордостью скользила пальцем по ровным строчкам сплошных пятерок и ставила внизу корявую подпись. А потом… потом начинался большой летний праздник.

Лето Антон любил больше всего на свете. Дядя Леша увозил их с матерью в деревню, а лучшего места на земле не было. Если бы Антон знал тогда слово «рай», оно показалось бы ему вполне уместным.

Они жили в большом деревянном доме. Комната Антона находилась на самом верху, под чердаком, и называлась «мансарда». Вместо окна в стене была прорезана дверь, выходившая на небольшой балкончик. В комнате вкусно пахло деревом, половицы издавали таинственный скрип, а по ночам под балконом трещали цикады-сверчки.

Антону нравился старый дом. Правда, воду приходилось таскать из колодца, но это выглядело в сто раз интересней, чем добывание воды из-под крана. Занятий в деревне было не меньше, чем в городе. После завтрака дядя Леша неторопливо обходил соседей, помогал им чинить сломанные вещи, а потом с упоением копался в саду. Мама готовила вкусную еду и убиралась в доме. Антон с утра до вечера носился вместе с соседскими мальчишками: они купались, ловили рыбу, варили уху в чугунном котелке, бегали в лес собирать землянику… В общем, Антон был очень занят и возвращался домой только поздно вечером. Мама и дядя Леша сидели на просторной веранде и пили чай из самовара. Антон быстро ужинал, падал на кровать и мгновенно засыпал. А утром просыпался с новым предвкушением праздника.

Однажды мама опустила ведро в колодец и обнаружила, что он высох. Лето в том году выдалось жаркое и засушливое, вода часто уходила глубоко под землю. Дядя Леша воткнул лопату в разрыхленную грядку и сказал Антону:

– Пойдем, выкопаем для мамы новый колодец.

– А как ты узнаешь, где копать? – спросил Антон.

Дядя Леша срезал с яблоневого дерева раздвоенную ветку и показал племяннику.

– Вот кто найдет воду, – ответил он. – Яблоня для этого подходит лучше всего, хотя может сойти и береза.

В двенадцать лет Антон был уже слишком большим мальчиком, чтобы верить в Деда Мороза, фей или лозоискательство. Поэтому он ничего не ответил, только подумал, что дядя Леша странный человек. Тогда он не стал задумываться, что означает это слово, а странность заключалась в том, что его сорокалетний дядя не утратил детского умения удивляться и верить в чудеса.

Искать воду таким образом Антон согласился, хотя был настроен скептически. Дядя Леша зажал в обеих руках раздвоенный конец яблоневого прута и начал бродить вокруг дома. Время от времени прут в его ладонях слегка вздрагивал, и тогда дядя замирал на месте. Подождав немного, он качал головой и говорил:

– Кое-что здесь есть, но немного. Поищем еще.

Антон снисходительно кивал. Он был уверен, что это просто спектакль, но ему было интересно, как проделывается фокус. Они обошли дом с четырех сторон, и на небольшой лужайке возле забора прут вдруг сильно задрожал.

– Ага! – закричал дядя Леша. – Смотри, Антоша, он сейчас опустится!

Еще один шаг, и прут не просто опустился – он повернулся и указал прямо вниз. Дядя снова вернул прут на место. «Отличный трюк!» – подумал Антон.

– Здесь много воды, – сказал дядя. – Неси лопату, Антоша, будем копать.

– Дай мне попробовать, – попросил Антон. Он все еще был уверен, что это просто фокус, и сгорал от желания лично убедиться в обмане.

Дядя дал ему прут, показал, как его держать (запястья повернуты вверх, большие пальцы прижимают развилку).

– Держи крепко, – сказал он. – Иначе прут запросто сломает тебе руки.

Антон отошел на несколько шагов и начал возвращаться к тому месту, где стоял дядя Леша. Он шел очень медленно, ощущая легкую вибрацию в ладонях. А когда подошел к дяде вплотную, прут внезапно ожил и «нырнул» вниз. Антон ахнул и с трудом удержал его в руках – такой теплой тяжестью налилась легкая яблоневая ветка!

– Ага! – закричал дядя Леша. – Получилось! Я же говорил! – И он рассмеялся от радости.

Антон не сразу пришел в себя от удивления. Ему отчетливо запомнилось ощущение тяжести, словно вода находилась не под землей, а волшебным образом перетекла в яблоневый прутик.

Дядя Леша отобрал у него яблоневую ветку, и Антон в растерянности уставился на свои ладони. Только что они были полны теплой живой тяжестью, а сейчас это ощущение вдруг исчезло. Руки опустели.

– Я хочу еще! – потребовал он.

Дядя Леша, хитро прищурившись, отдал ему прут.

– Понравилось? – спросил он.

Антон не ответил. Для описания этого чувства у него не было слов.

Он повторил фокус четыре раза. Прут натер мозоли на ладонях, но радости от этого не убавилось. Антон стоял рядом с дядей, держал в руках тяжелую живую ветку и хохотал. Вместе с ним хохотал дядя. С крыльца на них смотрела мама и тоже смеялась, прикрывая ладонью глаза от солнца. В тот же день они с дядей Лешей вырыли новый колодец. Яблоневый прут не обманул: вода оказалась очень близко, и ее было столько, что хватило бы всей деревне.

Это был самый лучший день в жизни Антона.

Харлем, сентябрь 1611 года

Воскресная проповедь

Госпожа Хальс не любила воскресенье. В этот день к мужу всегда приходят гости из общества под названием «Виноградная лоза». Название ее пугало: чего уж греха таить, Франс любит крепко выпить. Но муж объяснил, что он и его друзья состоят членами камеры риториков. Слово «риторика» напугало госпожу Хальс еще сильнее, потому что она не понимала его смысл. Муж снова терпеливо растолковал: риторики занимаются изящной словесностью, устраивают шутливые ученые диспуты, ставят веселые театральные пьесы. Госпожа Хальс поджала губы, но сдержалась и промолчала. Франс водится с комедиантами, прости господи! Легко ли с этим смириться?! Ведь комедианты лишены церковного спасения и обречены гореть в аду до скончания века! Впрочем, участь художников немногим лучше. Взять хотя бы Франса: чего ей стоит вытащить мужа на воскресную проповедь! Он целыми днями простаивает перед своими проклятыми холстами и нетерпеливо отмахивается от увещеваний!

– Вспомни, Франс, святая церковь осуждает греховное увлечение искусством, – втолковывала мужу госпожа Хальс. – Докажи, что художники такие же добрые христиане, как все остальные!

На это муж отвечал коротко и ясно: если он начнет доказывать, что он добрый христианин, у него не хватит времени доказать, что он хороший художник. Госпожа Хальс хотела было спросить, что же из двух вещей для него важнее, но взглянула на мужа и испугалась. Потому что заранее угадала ответ.

Вот и сегодня Франс с утра застрял в своей проклятой мастерской. А ведь госпожа Хальс еще за ужином завела разговор о воскресной службе и почти вырвала у Франса обещание пойти с семьей в церковь, как полагается добропорядочному отцу семейства. Если он и на этот раз останется дома, пересудов не миновать. Госпожа Хальс и так уже ловила на себе настороженные взгляды соседей, а пастор в прошлое воскресенье попенял ей за то, что муж давно не был на исповеди.

Госпожа Хальс прикрикнула на детей, чтобы они сидели смирно и не пачкали нарядную одежду, выглянула в окно и увидела, что к дому приближается брат мужа. Слава Богу, у нее появился помощник! Дирк не имеет большого влияния на Франса – хотя кто имеет на него влияние! – но все-таки может поговорить с братом по-мужски.

– Сходи к нему, скажи, что мы ждем, – попросила госпожа Хальс после того, как поздоровалась с родственником.

Дирк бросил нерешительный взгляд на лестницу, ведущую в мастерскую.

– Он работает?

– Если это называется работой! – не сдержалась госпожа Хальс.

Она гордилась своим отцом, работящим каменщиком. Никто не мог упрекнуть ее родных в праздности, поэтому ей было трудно понять взрослого мужчину, который до сих пор не оторвался от своих разноцветных картинок. Детское занятие.

Дирк поежился, но все же собрался с духом и начал подниматься по ступенькам. Госпожа Хальс подошла к лестнице, взялась за перила и с надеждой проводила его взглядом. Она услышала стук, открылась и закрылась дверь, зазвучал голос Дирка, ему ответил голос Франса. Через минуту снова хлопнула дверь, и повеселевший Дирк, насвистывая, начал спускаться по ступенькам.

– Ну? – шепнула госпожа Хальс.

– Франс идет за мной, – ответил Дирк так же шепотом.

– Он переоделся в новый костюм?

– Переоделся.

Госпожа Хальс незаметно перекрестилась. Надо же, как легко все обошлось на этот раз, даже страх берет! Впрочем, в последнее время муж старается не волновать жену, ведь она скоро должна родить. Кстати, нужно не забыть купить на обратном пути три локтя тонкого полотна для рубашечек и чепчиков…

Тут мысли разлетелись в разные стороны, потому что муж спустился из мастерской и поцеловал ее в щеку. Госпожа Хальс поправила ему воротник, одернула камзол и осталась довольна – Франс выглядит ничуть не хуже любого соседа. Жаль, что он наотрез отказывается от яркого сукна, требует, чтобы жилеты, камзолы и плащи шили из темных тканей. Конечно, повседневная одежда не должна быть яркой, но воскресная – совсем другое дело! Сколько выдумки она потратила, пытаясь незаметно подсунуть мужу яркий воскресный жилет, – все напрасно! Франс, обычно рассеянный и непритязательный, немедленно заметил пеструю вещь и швырнул ее обратно в шкаф. Хорошо, что не в окно, от него можно ждать чего угодно. И зачем она вышла замуж за художника? Более нелепого занятия для мужчины и придумать нельзя!

На улицу вышли все вместе, как и полагается дружной семье. Впереди шел Франс с женой, позади Дирк вел за руку двоих детей. Узенькая улочка в воскресенье приобретала веселый оживленный вид. Госпожа Хальс подтолкнула мужа, указала подбородком на пестрые праздничные жилеты соседей. Франс пожал плечами и ничего не ответил.

Несколько минут ушло на поклоны и взаимные приветствия. Сегодня госпожа Хальс с легким сердцем смотрела соседям в глаза: вот и она направляется на воскресную службу в сопровождении мужа. Франс ведет себя как ангел, даже не верится, что это он. Если бы муж еще слушал службу, а не раздумывал бог весть о чем… но нет, это уже слишком. Нельзя требовать от человека так много, довольно того, что он согласился соблюдать приличия.

И не успела госпожа Хальс порадоваться, как накликала беду.

– Чем нас попотчуют сегодня? – спросил муж, оборачиваясь к брату. – Проповедью о дьяволе с длинными волосами? – С этими словами он сильно дернул Дирка за длинную прядь.

Госпожа Хальс похолодела, сильно сжала локоть мужа и шепнула:

– Тихо, соседи услышат!

Франс засмеялся. Страшный человек, ничего-то он не боится, ни Божьего суда, ни Божьего гнева!

В последнее время пасторы обрушились на модников, отпускающих длинные волосы. И есть за что! Где это видано, чтобы у мужчины волосы доходили до плеч, а то и опускались ниже! Добропорядочные голландцы всегда стригли волосы кружком, так, чтобы виднелись мочки ушей. Говорят, моду на длинные завитые локоны привезли из Франции. Вот и муж отпустил волосы до плеч, как она ни умоляла его подстричься. Правда, Франс не гонится за модой, ему все равно, длинные волосы или короткие, главное, чтобы не мешали работать. Дирк, который во всем подражает Франсу, немедленно отпустил такие же длинные лохмы и начал их завивать. Ну, Дирку простительно, что возьмешь с двадцатилетнего парня? Но Франс взрослый мужчина, отец семейства!..

– Подумай, какой пример ты подаешь детям! – стыдила мужа госпожа Хальс.

На что Франс по обыкновению коротко и непочтительно отвечал, что у детей имеется своя голова на плечах. А если она пуста, то какой бы пример ни подавали родители, заполнить пустоту им не удастся. Вот и разговаривай с таким отцом!

– Не боишься, что тебя не пустят в церковь? – допытывался Франс у брата, оглядываясь назад.

– Тогда тебя тоже не пустят! – нашелся Дирк. – Твои космы длиннее моих!

– Вы бы еще парики надели, бесстыдники! – вспылила госпожа Хальс и тут же перекрестилась. Свят, свят, свят, негоже в праздничный день поминать изобретения дьявола!

Франс снова засмеялся. Смех смехом, а ведь некоторые их знакомые начали носить парики с косичками! Да разве можно смотреть на это без содрогания?! Можно ли представить себе каменщика, кладущего кирпичи, в парике с дурацким бантиком?! Правы проповедники, сто раз правы! Правда, в последнее время церковные проповеди приняли такой жесткий оттенок, что Генеральные Штаты вынесли специальное постановление: священникам воздержаться от упоминаний о длинных мужских волосах и париках. Неужели достопочтенные господа депутаты потихоньку примеряют французские изделия из чужого волоса? Невозможно даже представить подобную картину! О где вы, старые добрые нравы?

Размышляя о грустных вещах, госпожа Хальс не заметила, как они дошли до церкви. Пастор Елизарий приветствовал прихожан у входа. Скользнул неодобрительным взглядом по волосам Франса и Дирка, вздохнул… и вежливо поздоровался. Да и зачем зря тратить слова, если прически доброй четверти прихожан выглядят столь же непристойно?

Войдя в церковь, госпожа Хальс решительно направилась к свободной скамье в последнем ряду. Неизвестно, что взбредет в голову мужу на этот раз, лучше, чтобы он не попадался пастору на глаза. Госпожа Хальс усадила детей по одну сторону от себя, мужа по другую и скомандовала Дирку:

– Сядь туда!

Указанная скамья находилась в противоположном ряду, довольно далеко от них. Муж обменялся с братом разочарованным взглядом, а госпожа Хальс решительно поправила чепчик. Ей было жаль Дирка, сидевшего в одиночестве, но она, слава богу, научена горьким опытом. В позапрошлое воскресенье муж с братом шептались и хихикали без остановки всю проповедь. Наверняка пастор запомнил это проявление невнимания и неуважения.

Прихожане заняли свои места, пастор закрыл двери церкви и направился к алтарному возвышению. По его знаку все поднялись. Началось чтение молитвы.

Франс, лишенный общества брата, слушал молитву внимательно и вовремя произносил «аминь». Госпожа Хальс окончательно успокоилась и начала наблюдать за детьми. Подсказывала им, когда нужно произносить благочестивое слово, незаметно одергивала, если дети начинали шалить.

Наконец молитва была прочитана. Прихожане снова уселись на деревянные скамьи, покрытые лаком, а пастор тихонько кашлянул, прочищая горло, и начал негромко и размеренно:

– Братья и сестры! Радуюсь при виде ваших добрых лиц! Но еще больше ликует сердце мое, сливаясь со множеством сердец, обращенных к Богу! Ибо для чего же еще служит храм Господень, как не для обращения мыслями и сердцем к Спасителю нашему, принявшему смертные муки ради рода человеческого…

Растроганная госпожа Хальс украдкой покосилась на мужа. Франс слушает. Слава богу, кажется, и ему открылись искры мудрости, сверкавшие в каждом слове их пастора!

– Но братья и сестры, – тут голос пастора Елизария стал грозным, – к радости моей присоединяется немалая скорбь. Ибо не все, приходящие в храм, открывают сердца свои Богу. Есть заблудшие души, которые предпочитают спасительной молитве сладость греховных признаний! И приходят такие люди в храм Божий лишь для того, чтобы во время молитвы обмениваться улыбками и взглядами, которые ввели в искушение прародителя нашего Адама и праматерь Еву!

По залу пробежал легкий шепот, а госпожа Хальс с одобрением кивнула. Все так, истинно так! Многие молодые люди в последнее время настолько потеряли стыд, что приходят в церковь лишь ради знакомства! Способ простой и незатейливый: девушка, уходя из церкви, оставляет на скамейке свой молитвенник, а юноша дожидается ее возвращения. Говорят, что некоторые бесстыдницы вкладывают в молитвенники записочки, в которых назначают свидания своим кавалерам! Даже подумать страшно: любовные записочки в молитвеннике! До чего доходит развращенность нынешнего поколения!

Госпожа Хальс снова покосилась на мужа. Франс сидел, опустив глаза, и она не смогла понять, о чем он задумался. Впрочем, задумался – уже хорошо.

Значит, до его сердца доносится спасительное слово, исходящее из уст служителя Божьего. Ах, если бы Франс почаще ходил с нею в церковь! Может, и удалось бы вернуть его душу на путь праведный!

Так думала госпожа Хальс, не зная, что мысли мужа бродят далеко от спасительной молитвы и благочестивых назиданий. Слова пастора вызвали в памяти Франса другие воспоминания, одновременно мучительные и сладкие.

Как-то раз в мастерскую господина ван Мандера заглянул его друг, английский посланник Уильям Темпл. Между учителем и насмешливым англичанином завязалась непринужденная беседа. Франс сделал вид, что полностью поглощен работой, однако ушки навострил и услышал фразу, вполголоса произнесенную сэром Темплом: «Среди голландцев встречаются любезные кавалеры, но нет пылких влюбленных». Учитель согласился со своим другом, а Франс нет.

Сколько же ему тогда было лет? Семнадцать? Да, кажется не больше семнадцати. Боже, что это было за время! Неизвестно, чего ему тогда хотелось больше: заигрывать с девушками или постигать таинства ремесла живописца!

Из разговоров других учеников Франс узнал, что на острове Тексель можно славно развлечься с дочерьми рыбаков. Нравы там вовсе не такие строгие, как в других провинциях, девушки милы и обходительны и не отказываются от любовных игр. Неизвестно почему, но этот разговор запал Франсу в душу. Он потерял покой и сон, начал совершать досадные и глупые промахи в работе. Учитель как-то раз строго отчитал его за испорченный холст, к немалому восторгу других учеников, но Франс и бровью не повел. Да, определенно он тогда сошел с ума.

Остров Тексель… В памяти возник небольшой островок, застроенный скромными домиками, возле которых сушатся рыбацкие сети. На берегу выстроилась в ряд целая флотилия: лодки большие и маленькие, новые и старые, свежевыкрашенные и с облупившимися бортами… Каждая лодка могла поведать о достатке своего владельца так же красноречиво, как их хозяева после третьей кружки пива. Пиво в кабачках Текселя подавалось только двойное: другое рыбаков «не забирало». Франс сидел в углу и внимательно разглядывал крепких немногословных людей с красными обветренными лицами. Даже странно, что среди таких простых грубоватых мужчин могли появиться столь изящные женщины. Девушки на острове Тексель были пригожими и веселыми, нарядно одевались и напропалую кокетничали с молодыми кавалерами. Отцы уходили в море ранним утром, а возвращались поздним вечером. Домашние занятия отнимали так мало времени, что оставшееся девать было некуда. И девушки посвятили его самому интересному предмету – выработали правила любовных ухаживаний.

Правил было так много, что Франс поначалу в них запутался. Чтобы познакомиться с приглянувшейся девицей, следовало вечером сунуть под ее дверь какой-нибудь цветок или веточку вербены. Если девушка готова была принять ухаживание молодого человека, она ставила веточку в стакан с водой, а стакан помещала на самое видное место – на подоконник. Это значило, что кавалер может нанести визит своей избраннице. Если цветок или цветущая веточка на следующий день валялись возле двери, это означало отказ. Однако отказ мог быть просто кокетством. Пригожие девицы взяли за правило по нескольку раз отвергать ухаживания своих кавалеров, чтобы еще больше разжечь их любовный пыл.

Существовало еще множество других тайных знаков, говорящих о согласии принять ухаживание. Если приходивший в дом юноша нравился девушке, она вставала со своего места ему навстречу и поправляла чепчик. Если же кавалер не считался достойным внимания, девушка брала каминные щипцы и, отвернувшись от него, мешала уголь в очаге. Все было понятно без слов: здесь незадачливому ухажеру можно не задерживаться.

Франсу понравилась веселая и озорная игра, придуманная молодежью острова. В погожий воскресный день юноши и девушки отправлялись на берег моря. Парни подхватывали девушек на руки, забегали по колено в воду, затем поворачивались и бежали обратно. Карабкались на верхушку песчаной дюны, отпускали девушек, а те с хохотом скатывались по песку вниз. Та девушка, которая первая поднималась на ноги, считалась королевой праздника, а парень – его королем. Франс стоял в стороне, с любопытством наблюдая за веселой возней. Девушки с визгом съезжали с песчаных холмов, их юбки задирались, обнажая крепкие загорелые ноги в чулках с подвязками.

– Что же ты стоишь?! – крикнула ему одна девица, отряхивая юбку. – Иди к нам!

Франс смутился, но его уже схватили, затормошили, затолкали в веселый круг молодежи.

– Ну-ка, покажи нам, каковы парни у вас в Голландии! – выкрикнул кто-то из толпы.

Франс, недолго думая, подхватил на руки первую попавшуюся девицу и побежал к морю. Следом за ним с гиканьем устремились другие парочки. Франс вбежал в море и почувствовал, как его башмаки наполнились прохладной соленой тяжестью.

– Не торопись, – шепнула девушка. – Самое трудное – подняться наверх. Вытряхни воду.

Франс выбежал из моря и потряс сначала одной, а потом другой ногой. Бежать сразу стало легче, хотя он успел сильно отстать от остальных парочек. «Проиграл!» – мелькнула было тоскливая мысль, но тут же улетучилась. Другие юноши не позаботились вылить воду, и когда они начали подниматься на дюну, башмаки, полные воды, потащили их обратно. Франс обогнал своих соперников и первым оказался на верхушке холма. Задыхаясь, он отпустил девушку и шепнул: «Быстрее!». Его охватил бешеный веселый азарт.

Девушка ловко съехала вниз с песчаной горки, вскочила и быстро отряхнула разноцветную юбку. Следом с веселым визгом скатывались ее подружки, но Франс понял: они выиграли!

Победу отметили в прибрежном кабачке. Трактирщик с ног сбился, таская на стол кувшины с пивом и нехитрую закуску. Пили девушки наравне с парнями, но самое удивительное, что ни те ни другие при этом не пьянели. Франс, напротив, мгновенно захмелел от непривычно крепкого пива и задремал, положив голову на колени своей новой подружки. Проспал он долго, почти до вечера. А когда открыл глаза, увидел, что остался один. Веселая компания разошлась.

Франс сел, протер кулаком глаза. Добродушный трактирщик поставил перед ним кружку пива, но Франс отчаянно замахал руками:

– Нет-нет! Я больше не могу!

– Ну как знаешь, – не стал спорить трактирщик, забрал кружку и поспешил к другим посетителям.

Хмурый Франс подпер кулаком подбородок и попытался вспомнить лицо девушки, которая сегодня была его подружкой. В памяти остался легкий цветочный запах, руки все еще ощущали теплую тяжесть ее тела, а шея – прикосновения ее ладоней. Больше ничего. Франс дождался, когда трактирщик окажется поблизости, и поманил его к себе. Тот подошел, склонился над столом с хитрой понимающей усмешкой.

– Скажите, как имя той девушки, что сидела возле меня?

– Что, никак приглянулась? – спросил трактирщик.

У Франса жарко полыхнули щеки, и трактирщик сжалился над смущенным юношей.

– Хорошая девушка, дочь шведа Якоба Ларсена. Они живут тут уже давно, лет двадцать. Да вон и ее отец, – с этими словами трактирщик кивнул на сурового рыбака, сидевшего за соседним столом. – Работящая семья, никто о них худого слова не скажет. Их дом находится прямо за моим кабачком, на крыше флюгер в виде рыбы. Найдешь сразу, на острове только два флюгера. Второй на доме Йена Схаута, сделан в виде лошадиной головы. Его отец, видишь ли, служил конюхом у штатгальтера Вильгельма…

Но Франс не стал больше слушать, сорвался с места и бросился прочь из кабачка. Вслед ему несся добродушный смех трактирщика.

Приземистый одноэтажный домик Якоба Ларсена, похожий на все остальные, венчал скрипучий железный флюгер. Франс несколько раз прошелся мимо, бросая тревожные взгляды на начищенный дверной молоточек. Войти? Нет, невозможно, ведь он не знаком с хозяевами! Как же ему поступить?

Тут взгляд Франса упал на маленькую цветочную клумбу под окнами дома. Недолго думая, он сорвал яркий бутон тюльпана, положил его на крыльцо и отправился назад, в кабачок, где ему отвели маленькую комнатку на втором этаже.

Следующий день принес с собой тревожное ожидание. Франс шел к дому Аннеты (он узнал у трактирщика имя девушки) и гадал, что же его ждет? Выброшен цветок на дорогу или стоит на окне, заботливо помещенный в стакан с водой?

На окне цветка не было, и Франс приуныл. Подошел к крыльцу, поискал вокруг, но и там ничего не обнаружил. И что же все это значит? Поистине хитры и изощренны правила любовных игр на этом острове!

Разгадка нашлась лишь вечером, когда веселая компания молодых людей, с которой Франс познакомился накануне, дружной гурьбой ввалилась в кабачок. Новые знакомые загалдели, приветствуя Франса, но тот молчал, не в силах отвести взгляд от корсажа Аннеты. К нему был приколот слегка увядший, но все еще яркий цветок тюльпана.

Наконец новые друзья расселись за столом, и Франс осмелился взглянуть девушке в глаза. Она ответила ему смелым веселым взглядом. Нельзя сказать, что дочь шведа Якоба Ларсена была красавицей, но кожа ее свежа, щеки румяны, стан строен, а волосы, перехваченные лентой, густой волной спадают за плечи. Парень, сидевший рядом с Франсом, толкнул его в бок:

– Это твой цветок?

– Мой, – признался Франс, не отрывая взгляда от Аннеты.

Та, улыбаясь, глотнула пива и облизнула губы розовым кошачьим язычком. Франса бросило в жар.

Собеседник хлопнул Франса по плечу.

– Поздравляю! Значит, сегодня тебя ждет открытое окошко!

Франс с трудом оторвался от лица Аннеты и изумленно взглянул на парня.

– Как это?

– Очень просто! Девушка будет ждать твоего прихода в своей комнате!

Неизвестно почему, но Франса снова обдала жаркая удушливая волна.

– А… разве так можно?

– Отчего же нельзя? – очень удивился парень. – Все так делают!

– Но разве родители позволяют своим дочерям…

– Позволяют, – оборвал его парень. – Возле девушки всегда стоит оловянный котелок и лежат каминные щипцы. Если ты не понравишься Аннете, она ударит щипцами в котелок. Тогда родители войдут в комнату и выбросят тебя в окошко. – Парень подмигнул и завершил: – Так что советую тебе ей понравиться.

То, что происходило дальше, Франс почти не помнил. Его мысли плыли над дымом рыбацких трубок, над ровным гулом голосов и веселыми раскатами молодого смеха. Напротив мерцали глаза Аннеты, и ему казалось, что более прекрасных глаз он никогда не видел и уже никогда не увидит.

А потом наступила теплая августовская ночь. Франс незаметно выскользнул из кабачка и пошел вдоль берега, слушая, как шумит морской прибой. Нетерпение билось в сердце, толкало к заветному домику, лишало разума. И Франс не выдержал.

Окошко оказалось открытым, как и говорил его новый знакомый. Франс забрался в темную комнату, и его встретили нетерпеливые объятия. Теплые руки обвили его шею. Хрупкий лунный свет замерцал на молочной белизне кожи, трепетные губы коснулись его губ. Мир закрутился в бешеном водовороте и утащил Франса в темную трясину, имя которой «желание». Тишину в ту ночь не нарушил ни единый звук…

Госпожа Хальс незаметно наступила мужу на ногу. Франс очнулся, огляделся и встал со скамьи. Служба окончена, пора расходиться по домам. Дирк стоял у двери и призывно махал брату рукой.

Госпожа Хальс была довольна: муж выглядел серьезным и задумчивым. Она задержалась возле пастора и с чувством поблагодарила его за прекрасную проповедь. Елизарий Лотий наклонил голову и не удержался от легкой довольной улыбки.

– Я заметил, что даже ваш супруг слушал меня с таким вниманием, как никогда раньше.

– Это была прекрасная речь! – с жаром повторила госпожа Хальс. – Я надеюсь, что Франс… что он теперь будет чаще приходить в церковь. Уверена, ваши слова запали ему в самую душу!

– Дай-то Бог!

С этими словами пастор благословил госпожу Хальс и закрыл двери церкви.

Глава 4

Москва, сентябрь 2007 года

Вернувшись с занятий, Лена раздраженно швырнула сумку на пол, уселась на диван в гостиной и мрачно задумалась.

Валерик не появляется на занятиях уже вторую неделю. Что это значит? Конечно, он мог заболеть или уехать, но почему не позвонил Лене? Ведь их отношения казались ей такими прочными!

После того памятного дня, когда Валерик подвез ее домой, события покатились в нужном направлении гладко, как по рельсам. Несколько дней Лена сидела дома, «зализывала раны» и ликовала. Все получилось! Принц привез принцессу к воротам ее замка и понял, что они люди одного круга!

«Остынь, – потребовал холодный рассудительный голос, похожий на мамин. – Ты выиграла одну битву, основные сражения еще впереди!»

Лена прекрасно понимала, что сделан только первый шаг, но все равно не могла сдержать ликования, приобщившись к древнему ордену тайных охотниц. Она расставила ловушку для намеченного мужчины, и он в нее угодил! Блестящий результат для скромной дебютантки!

Четыре дня, проведенные дома, показались вечностью. Лена надевала наушники, включала диск с уроком английского и тщательно чистила произношение. Приличные девушки должны разговаривать на «ройял инглиш», а не на американской тарабарщине, прячущейся под псевдонимом «бизнес-инглиш». К тому же приличной девушке следует усвоить разницу между простонародным языком – «кокни» и языком образованных людей. Неизвестно, какая у Валерика мать, нельзя ударить лицом в грязь перед будущей свекровью. Лена слушала кассеты, перебирала гардероб и готовилась к предстоящим культпоходам в театр и на выставки. А куда еще может повести мальчик из хорошей семьи приличную девушку? В ночной клуб, на танцульки? Фи, как это пошло!

Гардероб соответствовал образу. Оказавшись в Москве, Лена быстро усвоила простую истину: здесь телегу нужно готовить летом, а сани – зимой. То есть очень глупо покупать зимние вещи осенью, а летние – весной. Стоит немного подождать – и начнется волшебный фейерверк распродаж. Отличные фирменные тряпки можно будет приобрести буквально за бесценок.

Соблазны караулили на каждом шагу, но четкое ориентирование спасло Лену от банкротства. Она составила список и, сжав зубы, прошлась по магазинам в поисках самого лучшего по самой низкой цене. Ничего вычурного, ничего экстравагантного. Пара строгих костюмов (один брючный, второй с юбкой до колен), пара простых и элегантных платьев, к ним соответствующая обувь и хорошая бижутерия. Лена некоторое время ломала голову над сложным вопросом: покупать дорогое нижнее белье или нет? Вопрос относился не только к практической, но и к этической стороне дела.

Подумав, Лена решительно вычеркнула из списка покупок название магазина «Дикая орхидея». Никаких амуров до свадьбы! Девушка из приличной семьи, воспитанная в строгих правилах, такой вольности не допустит! Лена не сомневалась: добрый старый консерватизм Валерику понравится. Мальчик, прятавший дорогую иномарку от глаз менее состоятельных однокурсников, способен оценить такую позицию!

На консультацию перед экзаменом она явилась в джинсах и рубашке. Валерик одевался с неброской элегантностью, и Лена постаралась взять его за образец. Джинсы были куплены в дорогом бутике, а рубашка сшита на заказ у известного модельера. Волосы собраны в хвост, на лице минимум косметики, на губах приветливая улыбка. Лена поздоровалась с Валериком так же, как со всеми однокурсниками, о происшествии – ни слова. «Золотой мальчик» немного изменился в лице, и она сочла это хорошим знаком. Видимо, парень был уверен, что она каким-то образом выделит его из общей массы. Еще чего! Не дождется! Дочки дипломатов слишком хорошо воспитаны, чтобы бросаться на шею денежным мешкам!

Неделя прошла в напряженном ожидании. Валерик к ней не подходил, Лена, естественно, тоже держалась в стороне. Днем она весело улыбалась, а по ночам изводила себя сомнениями. Неужели она совершила ошибку? Может, стоило мимоходом поблагодарить Валерика за помощь? Может, стоило лишний раз улыбнуться? Может, может, может…

Лена затыкала уши и накрывала голову подушкой, чтобы заглушить предательский голос. Она все делает правильно, главное, проявить выдержку. Осада ведется по всем правилам, крепость не может не сдаться.

На экзамене по английскому языку они с Валериком оказались в одной пятерке (случайно, как вы понимаете), и Лена выложила на стол припрятанный козырь. Англичанка открыла рот, слушая блестящий монолог с безукоризненным произношением.

– Вы учились в спецшколе? – спросила она, поставив в зачетке «отлично».

– Нет, просто я некоторое время находилась в языковой среде, – скромно ответила Лена.

Она забрала зачетку, попрощалась с преподавательницей и покинула академию до того, как Валерик сел отвечать. Нечего лезть парню на глаза, пускай сначала переварит новое впечатление.

Валерик переварил. Перед началом следующего экзамена он уже ждал Лену возле ворот. Не успела она нацепить на лицо приветливую, ничего не выражающую улыбку, как он выпалил:

– Давай куда-нибудь сходим после экзамена!

Лена удивилась ровно настолько, чтобы это выглядело естественно.

– Куда?

Валерик молча развел руками. Лена радостно отметила, что мальчик выглядит изрядно обалдевшим. Похоже, она произвела нужное впечатление. Тьфу-тьфу! Она умница, она все делает, как надо!

– Не знаешь? – перевела Лена этот жест. – Ну тогда сначала подумай, куда нам пойти. Родители не разрешают мне бесцельно шататься по улицам.

С этими словами Лена чинно процокала каблучками мимо Валерика. Сердце в груди выбивало мелкую барабанную дробь, как перед началом смертельного номера. Теперь одно из двух: либо пан, либо пропал. Либо Валерик обидится и плюнет на такую недотрогу, либо… она сорвет банк. На последний экзамен Лена шла, с трудом переставляя несгибающиеся, как у куклы, ноги. Возле ворот ее никто не ждал. Это был конец.

Сидя в аудитории, Лена мысленно послала тысячу проклятий сначала в свой адрес, а потом в адрес самолюбивого идиота по фамилии Рудин. Что за мужики пошли, прости господи! Шарахаются от малейшего препятствия, ни силы, ни выдержки, ни воли! И она тоже хороша, нужно было соглашаться с первого раза, а не строить из себя принцессу Турандот!

«Ну, ничего, ничего, – успокоила себя Лена. – Что сделано, то сделано. Я учту все свои ошибки и в следующий раз их не повторю. Как там говорил Наполеон? „В каждом поражении содержится крупица будущей победы“… М-да… Кретин был этот Наполеон, как и все мужики!»

Экзамен был сдан на «отлично», как и все предыдущие. Компас твердо указывал нужное направление, и никакие душевные волнения не могли сбить Лену с ее курса.

Она вышла из аудитории, растопырила пять пальцев, приняла поздравления и незаметно огляделась. Валерика не было видно.

– Ну, всем пока! – сказала Лена с еще более ослепительной улыбкой, чем обычно. – Увидимся осенью, хорошо? Ни пуха, ребята!

– Может, подождешь нас? – предложил кто-то из однокурсников. – Сходим в кафешку, прогуляемся по городу, отпразднуем начало каникул…

«Какие, на фиг, праздники?» – чуть не сорвалось у Лены с языка. Злость, обида и разочарование клокотали в душе ядовитой смесью, но она снова мило улыбнулась:

– Не обижайтесь, ребята, я неважно себя чувствую. Ладно, я удаляюсь, а вам счастливо сдать и хорошо погулять! Все, пока-пока!

И она побежала вниз по лестнице. Сейчас Лене хотелось только одного: добраться до дома, упасть на кровать, заколотить кулаками по матрасу и заорать что-нибудь нецензурное. Она метеором пронеслась по двору, выскочила за ворота, обогнула угол дома… и остановилась, тяжело дыша. Знакомая черная машина ждала на прежнем месте. Валерик выбрался из салона, подошел к Лене и смущенно предложил:

– Ты не хочешь сходить на выставку китайского фарфора? У меня есть пригласительный билет на две персоны.

Лена с трудом восстановила дыхание и небрежным жестом убрала за ухо выбившуюся прядь волос. Еще вчера предложение сходить на выставку китайского фарфора показалось бы ей несусветной глупостью, а сегодня прозвучало небесной музыкой.

Тем не менее ответила она сдержанно:

– Китайский фарфор? Интересно, конечно, хотя я бывала на таких выставках… – Валерик изменился в лице, и Лена поторопилась добавить: – Ну ладно, давай сходим. Все равно сессия кончилась.

«Покатило, – думала Лена полчаса спустя, рассматривая тоненькую расписную керамику. – Господи, покатило! Что делать дальше? Как поддержать к себе интерес? Я должна быть умной или так себе, средненькой собеседницей? О чем с ним говорить?»

Поскольку план кампании не был продуман до мелочей, Лена решила вести себя сдержанно. Впрочем, Валерик тоже не стремился к откровенности. Разговор вертелся вокруг любимых и нелюбимых преподавателей и смешных случаев, происшедших в далеком детстве.

«Парень-то не торопится сокращать дистанцию, – подумала Лена, когда они вышли из музея. – Значит, я должна вести себя так же. Господи, почему он такой идиот? Мы же расстанемся на два месяца!»

Втайне она надеялась, что после посещения музея Валерик предложит сходить куда-нибудь еще, но он не предложил. Усадил Лену в машину, отвез домой и, уже прощаясь, спросил:

– Ты куда-нибудь едешь летом?

Мысли Лены лихорадочно заметались в поисках правильного ответа. Если она ответит «нет», это будет выглядеть так, словно Лена готова принять любое предложение Валерика. Разве он остается в Москве? Сомнительно, чтобы папа не вывез семью на какой-нибудь приличный морской курорт.

– Еду, – ответила Лена, с сожалением откладывая планы кампании на два месяца. – А ты?

– Я тоже уеду, – ответил Валерик. Лена поздравила себя с правильным ходом. – Но я подумал, что ты можешь ко мне присоединиться. Обычно я отдыхаю в Мексике. Там есть очень интересные места, тебе понравится…

– Не сомневаюсь, – вежливо оборвала Лена. – К сожалению, родители вряд ли мне это позволят.

Валерик переступил с ноги на ногу.

– Ну тогда… пока!

– Пока, – ответила Лена и пошла к подъезду.

Неожиданно Валерик схватил ее за руку и сердито сказал:

– Могла бы спросить у меня номер телефона!

Сердце Лены снова провалилось в колодец, но на этот раз от радости.

– Мне кажется, ты мог бы проявить инициативу, – мягко ответила она.

– Да, наверное, – согласился Валерик. Взглянул ей в глаза и добавил: – Ты такая правильная…

Лена насторожилась. Что это значит? Может, она переигрывает и становится смешной? Но не успела она открыть рот, как Валерик признался:

– Даже странно, что сейчас есть такие девушки.

Такие девушки! Лена возликовала. Она не ошиблась, выбрав самый жесткий и консервативный стиль поведения! Валерик повёлся!

– Прости, меня так воспитали, – чуть извиняясь, сказала она. – Я понимаю, что выгляжу смешно…

– Ты выглядишь неотразимо, – перебил ее Валерик, покраснев от собственной смелости. Торопливо достал из кармана визитку и протянул Лене. – Вот. Это мои домашний и мобильный номера. Звони, я буду ждать. Может, продиктуешь мне свой телефон?

Они обменялись номерами и попрощались. Лена немного поколебалась, не чмокнуть ли парня в щечку? Все же он был ужасно милый! Но инстинкт подсказал ей этого не делать.

Вернувшись домой, еле сдерживаясь от радости, Лена села на диван и глубоко задумалась. Впереди два месяца, и она не должна потерять даром ни одного часа. Для начала нужно записаться в спортзал. Нет, с фигурой пока все в порядке, просто фитнесс-клуб сейчас модная тема разговора. Задача номер два: сходить к косметологу и довести кожу до состояния полного совершенства. Проклятые веснушки так и лезут наружу, стоит немного побыть на солнце!

Задача номер три: проверить зубы. И вообще не мешало бы сходить к врачу и пройти полное обследование. Мало ли где раздастся звоночек, а она должна встретить возвращение Валерика во всеоружии.

Имелась еще задача номер четыре, самая сложная. Лена сходила в фотосалон и заказала свои фотографии на фоне мировых достопримечательностей. Фотомонтаж получился просто отличный. Лена сидела на ступеньках Дворца дожей, гуляла под зонтом по бульвару Оперы, махала ручкой с одного из этажей Эйфелевой башни, позировала на пляжах Акапулько (пускай Валерик не думает, что он один отдыхает в Мексике!). Фонтан Треви, Колизей, собор Саграда Фамилия, Прадо, конные памятники конкистадорам… Лена рассортировала снимки по странам, пересчитала наличные и отправилась в книжный магазин. Она должна была хорошенько подготовиться к экзамену по вранью – самому важному экзамену в своей жизни.

По легенде ее любимым музеем был Лувр. Неугомонные французские короли без конца пристраивали к зданию новые крылья и галереи, и бедная Лена с утра до ночи зубрила сложную планировку дворца. К концу августа она могла пройтись по музею с закрытыми глазами. Пришлось кое-что прочитать о Прадо, галерее Уффици и мимоходом пробежаться по другим культурным центрам. Лена выбрала для себя любимую художественную школу (малые голландцы), любимого скульптура (Микеланджело) и любимого архитектора (Антонио Гауди). Следовало проработать «музыкальный вопрос», но у Лены просто не хватило на это времени. Поэтому она накупила множество дисков с хоралами Баха и решила, что это будет ее любимый композитор.

Лето прошло с большой пользой, время было потрачено с высокой отдачей. Лена стояла перед зеркалом и оценивала себя со стороны: фигура – пятерка. Лицо – пятерка. Зубы – пятерка.

Она подошла к книжному шкафу, медленно провела пальцем по многочисленным книжным корешкам. Память цепко держала в голове нужные сведения. К бою готова. Умница.

Лена включила хоральную прелюдию Баха, легла на диван и закрыла глаза. По комнате медленно поплыли тягучие звуки органа. Очень подходящая музыка для начала боевых действий.

Глава 5

Москва, сентябрь 2007 года

Сегодня был удачный день. Антон успел отстучать до обеда восемь страниц, перечитал написанное и получил удовольствие. Неплохо. Конечно, текст нуждается в чистке, но сегодня явно его день.

Один дотошный журналист задал Антону вопрос, сколько он работает? Антон ответил, что пишет каждый день, исключая свой день рождения и первое января. Журналист скривил губы и сказал, что не верит. «И отлично, – ответил Антон, – главное, чтобы я сам в это верил».

Конечно, он соврал, потому что не хотел изображать себя трудоголиком, лишенным иных радостей, кроме общения с компьютером. А правда была в том, что Антон писал каждый день, включая первое января и день рождения. Когда тебе стукнуло сорок семь лет, стараешься этот проклятый день не замечать. Кошмарный период застоя пришелся на девяностые годы. Антон сутками сидел перед телевизором, пачками поглощал чипсы и неуклонно набирал вес. Последний проблеск мысли на новом демократическом ТВ с прощальным вздохом вылетел в катодную трубку. Леденящие душу кошмары вроде выпусков новостей сменялись бессовестными слезовыжималками, вроде мыльных опер, или концертами приблатненной музыки. Чередование холодного с горячим напоминало душ Шарко – самую популярную процедуру клиники неврозов. Книги Антона Азарова почти не продавались, критики напоминали свору голодных бродячих псов, ищущих, кого бы сожрать, а слово «гонорар» стало казаться научно-фантастическим термином. Антон не нуждался в средствах, деньги в его понимании были подтверждением писательской востребованности. Так вот, в то проклятое время писатель Антон Азаров был практически никому не нужен. Ему казалось, что так будет вечно, но тут неповоротливое колесо фортуны тяжко заскрипело, задергалось и начало движение вверх.

Российская история может выдержать сравнение разве что с российскими дорогами. Отгремели грозы дефолта, отбушевали шторма шоковой терапии, и неожиданно настало короткое затишье. Население страны, десятилетие бредущее в темноте по ухабам политических и экономических кризисов, робко высунуло нос из укрытия и вдруг увидело, что оно живет в демократическом государстве со стабильно развивающейся экономикой. Из правительственного штаба поступило мнение, что дышать трудно, но можно, из лагеря оппозиции поправили, что дышать можно, но трудно. Наблюдая за бодрой возней политических оппонентов, население сделало вывод, что воздух снаружи все-таки есть, и отправилось на разведку. Выяснилось, что климат снаружи умеренно континентальный, кое-где даже распустились цветочки, и вид у них был такой, словно они обалдели от собственной наглости. Некоторые граждане получили возможность лечить нервный срыв на Гавайях, многие – в Анталии и на Кипре, страна пережила строительный бум, а российские банкиры, наконец, изобрели ипотеку.

Все эти перемены отрадно повлияли на книжный рынок. Издатели перестали автоматически хвататься за бланк контракта, как только на их стол ложились рукописи любовных романов или иронических детективов, начали задумчиво поигрывать пером, оценивая рискованные жанры, и бормотать «черт его знает, может, и пронесет». Капризное колесо фортуны потихоньку потащило Антона из трясины на твердую почву приличных тиражей.

С тех пор он писал каждый день и радовался тому, что может это делать. Иногда работа шла легко, как сегодня, иногда Антону казалось, что он сидя перекладывает навоз лопатой. Но все равно несколько часов, проведенных на виртуальной игровой площадке под названием «сочинительство», были самой большой радостью. Когда Антон не мог писать, у него начинали шалить нервы и пропадал сон.

Антон придвинул к себе клавиатуру, взял наушники, и… в этот момент кто-то позвонил в дверь. Он тихо выругался. Закон подлости, иначе не скажешь. Сначала хотел проигнорировать незваного гостя, но потом с сожалением отодвинул стул и пошел открывать. Антон вовремя сообразил, что никакие коробейники с мешками сахара и картошки не могут просочиться через охрану в парадное. Выходит, явился кто-то свой.

Антон заглянул в глазок и распахнул дверь. В квартиру тут же ввалился Марик Халецкий, как всегда, улыбающийся и довольный жизнью. Антон не помнил, чтобы его друг хотя бы раз впал в депрессию. Марик родился стопроцентным оптимистом, и это было единственное, чему Антон завидовал. Сам он легко поддавался унынию и часто страдал от приступов хандры.

– Привет! – бросил Марик, сбрасывая с плеча спортивную сумку, из которой торчала ручка теннисной ракетки. – Чем занимаешься?

– Работаю, – ответил Антон. Он надеялся, что Марик проявит понимание и отправится домой, но у того были явно другие планы.

Марик недовольно скривился и пошел на кухню. Антон услышал, как чмокнула дверца холодильника и звякнула ложечка в чашке.

– Тебе не надоело? – спросил Марик, повысив голос. – Рабыня Изаура на проводе! Сколько можно работать? Когда ты в последний раз ходил в спортзал? А на свидание? У тебя вообще девушка есть? Хочешь, познакомлю с классной барышней?

Антон вошел на кухню, прислонился к дверному косяку и сунул руки в карманы. Отвечать не стал, да Марик и не нуждался в ответе. Он говорил просто потому, что любил поговорить.

– Я начинаю опасаться за твое психическое здоровье, – продолжал Марик, наливая в кружку кипяток. – Кроме колбасы больше ничего нет? Безобразие! Холодильник совершенно пустой!

– Иди в ресторан, – посоветовал Антон.

– Еще чего! Я своим здоровьем дорожу в отличие от тебя! Скоро ко мне явится Анечка, она обещала приготовить нечто невероятное.

– Анечка? – переспросил Антон, но тут же понял, что речь идет об одной из многочисленных девушек Марика. – А-а-а… Понятно. Ты не прозеваешь ее приход?

Марик сел за стол и откусил половину бутерброда.

– Не волнуйся, сейчас уберусь, – невнятно промямлил он. – Я по делу пришел. Да сядь ты, ради бога! У меня шея болит!

Антон послушно примостился на другом конце стола и с интересом посмотрел на друга. Марик обладал странной способностью не меняться с годами. Он говорил, что возраст существует сам по себе, а он – сам по себе. В общем, что их пути-дорожки не пересекаются. Похоже на правду. Нынешний мужчина, который был гораздо ближе к пятидесяти, чем к сорока, отличался от студента Халецкого только легкой сединой, с трудом пробившейся сквозь густые темные волосы. На загорелом улыбчивом лице – ни единой морщинки, на животе – ни единой складки. Можно позавидовать, но Антон не стал этого делать. Он знал, что Марик тратит уйму сил и времени, чтобы держать себя в форме. Если бы Антон следил за собой, то выглядел бы не хуже друга.

– Значит, так, – начал Марик, отпивая кофе. – Послезавтра у отца годовщина. Ты помнишь?

Антон беспокойно шевельнулся. Он совсем забыл, что близится годовщина со дня смерти Николая Егоровича, вот стыд!

– Конечно, помню! – соврал он.

– Вот и славно. Сбор назначен на три часа. Поминки устраивает Егор, его адрес ты, надеюсь, тоже не забыл.

Антон не смог удержаться от тяжелого вздоха. Марик потянулся через стол и ободряюще потрепал его по плечу.

– Всего пара часов – и ты свободен!

– Может, обойдешься без меня? – спросил Антон.

Марик моментально озверел.

– Не будь скотиной, ты почти член семьи! Тетка Вера была троюродной сестрой отца! Прибудешь вовремя, и точка! Друг ты мне или нет, в конце концов?! Хочешь бросить ребенка на съедение крокодилам?

– Ладно, приду, – сдался Антон. – Когда поминки? Послезавтра в три? Я запишу, не волнуйся.

Марик повеселел, допил кофе, подхватил сумку и выскочил на лестничную площадку. Антон со вздохом запер дверь. С одной стороны, удобно, когда лучший друг живет напротив тебя, с другой… не очень.

Квартиру в новом доме ему сосватал Марик. Антон перебрался сюда, потому что старая была полна тягостных воспоминаний, и это здорово действовало ему на нервы. Антон надеялся, что новое пространство будет лишено энергетических флюидов, но надежды не оправдались. Воспоминания переехали на новое место вместе с коробками книг, музыкальными дисками и кое-какой старой мебелью. Плохо дело.

Антон побродил по комнатам, вернулся в кабинет и сел за компьютер. Но вдохновение уже обиделось и «сделало ручкой». Антон добросовестно вымучил еще пару страниц и отправился на прогулку.

Прогулки всегда совершались по одному маршруту: пятнадцать минут пешком до парка, час на скамейке в окружении пенсионеров и голубей и обратная дорога с заходом в магазин по мере надобности.

Парковая скамейка, облюбованная Антоном за уединенное расположение, оказалась свободной. Отлично. Он достал из кармана целлофановый пакетик с воздушным рисом, надорвал упаковку и рассыпал легкие семена. Несколько голубей тут же слетелись на праздничный пир. Антон подбрасывал корм, наблюдал за птичьей возней и раздумывал о своем.

С Мариком он познакомился очень давно, когда им было лет по десять. Антон, как обычно, приехал в деревню на летние каникулы и обнаружил, что компания деревенских приятелей пополнилась еще одним членом. Правда, Марик был гораздо слабее остальных мальчишек, быстро выбивался из сил и почти не принимал участия в общих развлечениях. Обычно он сидел на берегу реки и наблюдал за тем, как его приятели с визгом топят друг друга или плывут наперегонки.

Марика называли «мальчиком из большого дома». Дом, построенный его отцом, действительно был гораздо больше остальных. Иногда Марика называли «генеральским сыном», но это не звучало ругательством. В те времена социальные различия не служили поводом для невыносимого чванства, с одной стороны, и подобострастия, смешанного с ненавистью, – с другой. Марик Халецкий был точно такой же мальчишка, как все его сверстники, разве что немного слабее.

Больше всего десятилетнего Антона удивило то, что у сына генерала Воронина была другая фамилия.

– Почему у тебя не такая фамилия, как у твоего отца? – спросил он.

Марик спокойно взглянул на Антона безмятежными карими глазами.

– Потому, что я незаконнорожденный ребенок.

Антон остолбенел. Слово «незаконнорожденный» было прочно связано в памяти со словом «арестовать».

– Значит, тебя арестуют?

– Да нет, – ответил Марик. – За это не арестовывают.

Антон ничего не понял, но от новых вопросов благоразумно воздержался.

Николай Егорович Воронин происходил из семьи кадровых военных. Антон долго ломал голову над тем, как сыну офицера царской армии удалось пережить годы партийных чисток? Как ни парадоксально, Николай Егорович остался жив потому, что началась война. Лейтенант Воронин, которому исполнился двадцать один год, сразу попал на передовую. Влиятельный ангел-хранитель уберег его от серьезных ран, и войну Воронин закончил уже в чине полковника. После войны он женился на дочери бывшего командующего фронтом и вскоре оказался в Генштабе. В 1948 году у него родился сын, Егор, спустя четыре года – дочь Катя.

Все складывалось благополучно. Тесть помогал зятю, продвигая его по карьерной лестнице. В шестидесятом году Николай Егорович получил генеральское звание и стал самым молодым генералом Советской армии. Но тут в генеральское ребро вселился бес, и примерный семьянин неожиданно совершил страшную глупость: он влюбился.

Аида Халецкая танцевала в кордебалете Большого театра. Антон не знал, каким образом балерина на вторых ролях сумела познакомиться с генералом армии. Но факт оставался фактом: они встретились, и у них «завязались отношения», как выразилась мать Антона.

«Кризис возраста» – так называются конфузы, происходящие с мужчинами после сорока лет. Наверное, это одно из проявлений мужского климакса. Кризис возраста не сказался на мужских способностях и не помешал генералу обзавестись незаконным отпрыском.

Ситуация сложилась хуже не придумаешь. Негодовал тесть, негодовало начальство в Генштабе, негодовала дирекция Большого театра, негодовало общественное мнение. Если бы генерал Воронин открестился от незаконного сына, прекратил связь с танцоркой еврейской национальности, в общем, повел себя как все нормальные мужчины, его бы, в конце концов, простили. Но неожиданно взыграли проклятые дворянские гены. Николай Егорович наотрез отказался вести себя, как все, готов был признать новорожденного Марика, дать ему свою фамилию и… даже уйти в отставку.

Ситуация стала попахивать порохом. Тесть сгоряча предложил зятю убираться из дома к чертовой матери, зять не заставил просить себя дважды и готов был хлопнуть дверью. Но тут вмешалась жена генерала Воронина, до сих пор хранившая молчание. Надежда Ивановна объявила, что прекрасно понимает чувства супруга, позволяет ему видеться с сыном, сколько он хочет, и считает Марика полноправным членом семьи.

Немая сцена.

Когда у мужчин, наконец, отвисшие челюсти встали на место, тесть Николая Егоровича весьма осторожно поинтересовался, как его дочь представляет себе такое… гм… положение дел.

– Это никого не касается, кроме нас, – отрезала Надежда Ивановна. – Если я готова принять все как есть, то остальным и подавно придется это сделать.

Вот так неожиданно разрешилась неразрешимая проблема. Недаром Антон считал Надежду Ивановну самой умной женщиной из всех, кого знал. Одним сильным ходом она спасла семью от развала, сохранила детям отца, себе мужа и прекратила скандальные слухи и толки. Николай Егорович готов был сутками стоять на коленях, преклоняясь перед благородством супруги.

Аида Халецкая уволилась из театра и занялась воспитанием Марика. Генерал содержал обе семьи, тесть, поворчав, смирился, Надежда Ивановна вела себя так, словно ничего особенного не происходит. Знакомые посудачили-посудачили и переключили внимание на свежие сплетни.

Сначала Антон не обратил особого внимания на нового члена компании. Марик почти не участвовал в общих забавах и развлечениях, часто болел и вообще… был хлюпиком. Зато у него имелось то, чего не было у всех остальных пацанов вместе взятых: интеллект. Однажды он дал Антону почитать томик Фенимора Купера. Антон проглотил книгу за одну ночь и обалдел.

С тех пор он почти перестал принимать участие в шумных мальчишеских играх. Сидел рядом с Мариком на пригорке, откуда была видна река и, открыв рот, слушал истории о Всаднике без головы, индейце по имени Твердая Рука и рыцаре Айвенго. Марик пообещал Антону дать почитать эти книги, когда они вернутся в город. А пока друзья по очереди зачитывались одиссеей капитана Блада и историей об острове сокровищ, написанной англичанином Стивенсоном.

Когда Марик заболевал (а это происходило пять-шесть раз за лето), Антон садился возле кровати Марика и читал вслух полюбившуюся им книгу. Генерал на цыпочках входил в комнату сына, делал Антону знак продолжать чтение, садился и слушал так же внимательно, как Марик. Иногда к больному заглядывала Надежда Ивановна, но никогда не задерживалась в комнате надолго. Приносила лекарство, спрашивала мальчика, что тот хочет на обед, и, получив ответ, сразу уходила. Генерал бросал на жену виноватые и благодарные взгляды, словно побитый, но преданный хозяйке пес.

Когда настала пора возвращаться в город, Николай Егорович зашел к матери Антона.

– Зачем он приходил? – спросил дядя Леша, после того, как генерал закрыл за собой деревянную щеколду калитки.

– Предложил перевести Антона в школу, где учится Марик, – ответила мама. – Что скажешь? Хочешь учиться вместе с ним? – обратилась она к сыну.

Антон от радости потерял дар речи. Впервые за десять лет он нашел настоящего друга, и теперь ему предлагают с ним учиться!

– Конечно, хочу! – горячо ответил он.

– Учти, это английская спецшкола! – предупредила мама. – Учиться будет трудно!

Антон махнул рукой. Ради того, чтобы ежедневно видеться с другом, он готов был преодолеть любые трудности.

– Думаешь, это хорошо? – задумчиво спросил дядя Леша. – Не забывай, что Марик – сын генерала. У них с Антоном разные возможности. Сейчас они этого не понимают, а когда вырастут…

– Поговорим потом, – перебила мама, и дядя Леша послушно замолчал.

Антон не обратил никакого внимания на эту маленькую словесную дуэль. Он был счастлив.

Харлем, сентябрь 1611 года

Ночной дозор

Франс спустился из мастерской поздно вечером, пропустив и обед, и ужин.

– Ты голоден? – спросила госпожа Хальс.

– Пожалуй, перехвачу кусок хлеба с сыром.

– Франсина! – громко позвала госпожа Хальс.

Из кухни выглянула служанка.

– Принеси свежий хлеб и отрежь кусок сыра! – Подумав, она добавила: – Да, и налей хозяину кружку пива.

Франс благодарно поцеловал жену в щеку. Госпожа Хальс машинально поправила кружевной воротник его рубашки и вдруг заметила, что муж одет в парадный камзол.

– Куда это ты собрался? Господи, и шпагу подвесил! Только не говори мне, что вы снова будете до утра маршировать по городу!..

Тут вернулась Франсина, и госпожа Хальс прикусила язычок. Негоже бранить хозяина дома в присутствии служанки, Франс и так не пользуется большим авторитетом у прислуги.

– Хорошо, оставь все здесь, я сама нарежу, – сказала госпожа Хальс.

Служанка аккуратно поставила на чисто выскобленный стол кружку с темным пивом, положила каравай свежего хлеба и головку эдамского сыра. Сложила руки на животе и застыла, ожидая дальнейших приказаний.

– Иди, заканчивай уборку, – распорядилась госпожа Хальс, и Франсина удалилась, сделав маленький книксен. Повезло им со служанкой, ничего не скажешь. Пять лет в доме, вынянчила всех детей, крепкая, здоровая, честная, работящая… Тут госпожа Хальс вспомнила, что не договорила с мужем, и повернулась к нему: – Объясни, куда ты собрался?

– Ты сама знаешь, – попробовал увильнуть Франс, торопливо дожевывая хлеб и запивая его крепким пивом.

– Нет, не знаю! Стрелки больше не обязаны патрулировать по ночному городу! Муниципалитет заменил их отрядами полиции! Франс, Франс! Да постой же!..

Напрасно кричала госпожа Хальс. Ее муж быстро управился с сыром, залпом допил пиво и выскочил из дома. Ну что за человек, уму непостижимо! Так и ищет неприятностей на свою голову!

Огорченная госпожа Хальс достала из шкафа оловянную посуду, повязала передник и начала чистить потускневшее олово жесткой сетчатой проволокой. Посыпала блюдо песком и с ожесточением терла, пока сквозь тусклый слой не проглядывал яркий солнечный зайчик. Но даже это занятие, считавшееся одним из самых трудных и неприятных обязанностей домохозяйки, не смогло отвлечь ее от горькой истины.

Франс не любит сидеть дома.

Госпожа Хальс не удержалась и тихо всхлипнула. Жестокая мысль, но дольше скрывать ее от себя невозможно. Когда они в последний раз ходили в гости? Когда сами принимали гостей? Настоящих гостей, а не комедиантов из этой проклятой камеры… как ее… риторики? Когда муж в последний раз выходил с семьей на прогулку? Или просто разговаривал с женой за завтраком, обедом или ужином, обсуждал свои дела и заботы? Когда?!

Госпожа Хальс вытерла глаза тыльной стороной ладони и снова ожесточенно заскребла металлической сеткой по оловянному блюду.

Конечно, она не самая умная женщина на свете. Но уж точно не самая глупая! Имеет глаза и уши, видит, слышит, сравнивает!..

В доме ее отца жизнь шла так же, как во всех домах добропорядочных ремесленников. Вставали на рассвете, мать и дочери готовили завтрак. Отец читал молитву, и семья приступала к трапезе. Отец уходил на работу, а женщины занимались своими делами: чистили, мыли, скоблили дом, играли с детьми, вышивали… А если погода была хорошая, выносили колыбельки на улицу и сидели на скамеечках возле дома, перебрасываясь словечком с проходившими мимо соседями.

Так в хлопотах незаметно проходил день. После работы к ним обязательно заглядывали друзья отца. Приводили с собой жен и старших детей, как положено хорошим мужьям, приносили нехитрые лакомства. Мать накрывала стол в саду, все рассаживались кругом, и начиналось веселье. Каких только историй не наслушалась госпожа Хальс… то есть Анна Мария, сидя рядом с гостями! Отец доставал из шкафа занимательную книжку под названием «Журнал путешествий Бонтекё на Дальний Восток» и читал ее вслух. Удивительная страна Китай! Анна Мария осторожно мыла праздничную посуду из китайского фарфора, рассматривала тоненькие чашки и блюдца, просвечивающие на солнце, и изумлялась: как можно сделать такое чудо?

Когда гости выпивали два кувшина пива, мать приносила песенник, доставшийся ей от бабушки. И гости, отстукивая такт кружками, весело пели хором, заглядывая в книжку, если забывали слова.

Иногда мужчины играли в кости «по маленькой». Женщины обменивались кулинарными рецептами, показывали друг другу вышивание и новые наряды, судачили о моде… А в воскресные дни они всей семьей обязательно выезжали на гулянья в майлы – чудесные зеленые места на окраине Харлема. Катались на лодке, обедали в кабачках, разбросанных в местах отдыха, слушали музыку, танцевали «топни ножкой» или «шляпную плясовую»… Куда они делись, эти прекрасные дни? Госпожа Хальс снова украдкой вытерла глаза.

Франс ведет себя так, словно его отец – славный и добрый человек, работящий ткач – не воспитывал сына должным образом. Спит, сколько захочет: попробуй только разбуди его на рассвете! Как проснется и умоется, мчится в свою проклятую мастерскую, к своим проклятым холстам. И все. До самого вечера ни жена, ни дети его не видят и не слышат, хотя нет… Когда у Франса что-то не получается, он кричит на весь дом и швыряет все, что подвернется под руку. В такие минуты госпожа Хальс быстро выпроваживала детей на улицу: нечего им набираться дурных слов раньше времени.

Иногда Франс ужинает вместе с семьей, но делает это так торопливо, что у госпожи Хальс пропадает вся радость. Никаких задушевных разговоров, расспросов о домашних делах или о работе… А после ужина он снова несется в свою мастерскую либо на собрание гильдии стрелков Святого Георгия, будь она неладна!

Госпожа Хальс спохватилась и быстро перекрестилась. Святой Георгий, прости грешную женщину, верни ей мужа! Ну какой из Франса вояка, он же только кистью и умеет размахивать! Разве мало в городе других мужчин? Да и зачем сейчас, в мирное время, бряцать шпагами? Когда Франс, наконец, наиграется в солдатиков и вернется к своей семье? Разве она плохая жена, разве не справляется со своими обязанностями? Родила мужу троих детей, дома чистота и порядок, на столе полное изобилие… Что же тебе нужно, Франс? Какая женщина способна удержать тебя возле себя?

– Госпожа, довольно!

Госпожа Хальс вздрогнула и посмотрела на Франсину. Служанка пыталась отобрать у нее блюдо, начищенное до солнечного блеска.

– Да в него можно смотреться, как в зеркало! – с восхищением сказала Франсина, любуясь яркими цветовыми переливами.

– Да, давно следовало почистить оловянную посуду, – отозвалась госпожа Хальс и потянулась за кубками на толстых узорчатых ножках.

Франс быстрым шагом добрался до дома, принадлежавшего гильдии стрелков. Стрелки служили добровольно, лишь начальники отрядов получали от городских властей небольшую плату. Впрочем, в этих деньгах никто не нуждался. Начальники стрелковых гильдий, например, их полковник и господин Беркенроде, принадлежат к уважаемым фамилиям. Служба в стрелковой гильдии считается делом чести, а не занятием для заработка.

– Здорово, Франс! – приветствовал опоздавшего капитан отряда Михиль де Валь. – Ты припозднился, мы уже собирались выходить! Ладно, становись в строй.

Франс занял свое место и, повинуясь приказу, повернулся лицом к капитану. Михиль де Валь прошелся вдоль строя, внимательно и придирчиво рассматривая экипировку своих солдат. Красавчик Михиль, так называют его все вокруг. Баловень судьбы, родившийся в состоятельной семье, неотразимый красавец, буян, гуляка, галантный кавалер, задира и дуэлянт – вот далеко не полная характеристика капитана де Валя. Говорят, неисправимым задирой его сделала дружба с музыкантом по имени Грегорио Аллегри, когда Михиль учился в Италии. Рыжий монах вечно балансировал на грани церковного отлучения. Скакал на лошади, как наемный кавалерист, фехтовал, как кирасир, пил, как служитель Бахуса, и не пропускал мимо себя ни одной юбки. А в промежутках между этими занятиями писал удивительную музыку, которую исполняли в присутствии королей и священнослужителей. Говорят, что сам папа Иннокентий уговаривал буйного монаха Грегорио усмирить страсти, вести жизнь размеренную и достойную, какая подобает служителю Божьему. На что монах ответил: «Если Господь вложил в слугу своего переизбыток сил, значит, хотел, чтобы тот сумел с толком их потратить». Папа только руками замахал, чтобы рыжий богохульник проваливал с глаз долой, пока не дождался отлучения.

«И когда он все успевает?» – недоумевал Франс. Однажды рыжий Грегорио побился об заклад: объявил, что сочинит концерт для оркестра быстрее, чем переписчики его перепишут. И выиграл спор, рыжий черт… Свят, свят, свят, не к ночи будет помянут. Франса восхитил такой сумасшедший искрометный талант. Вот это жизнь! Вот это человек! Под стать своему имени![1]

Рота стрелков построилась и двинулась в обход по вечернему Харлему. Впереди шагал знаменосец Якоб Схаут с тяжелым масляным фонарем в руках. Недавно муниципалитет издал приказ, запрещавший горожанам ходить по вечерам без фонаря. Прогулка впотьмах могла стать опасным развлечением. Крутая набережная, не огороженная поручнями, была самой настоящей западней. Многие гуляки падали в канал и тонули раньше, чем ночная стража успевала их вытащить.

Гильдия стрелков возникла в середине прошлого века, когда Нидерланды начали войну за независимость. В каждом городе создавалось добровольное ополчение, куда записывались мужчины, достигшие совершеннолетия. Никаких кастовых различий, никаких привилегий, никаких ограничений: стрелком мог стать любой ремесленник, любой торговец, любой крестьянин, способный держать в руках оружие. Ну и доброе же было время! Отряды стрелков успешно обороняли свои города от нашествия испанской армии, даром что понятия не имели о военной науке! Чего стоит одно сражение возле города Лейден! Горстка вольнонаемных стрелков выстояла против хорошо вооруженной армии испанцев, которой командовал «кровавый» герцог Альба. Да не просто выстояла – разгромила надменных католических рыцарей! Храбрые горожане открыли шлюзы, ограждавшие сушу от моря, вода хлынула в город и смыла с улиц вражеских солдат, всех до одного. То-то был праздник, несмотря на то, что Лейден пришлось восстанавливать почти с фундамента!

Да, стрелки были напоминанием о славном боевом прошлом. Об отрядах лесных партизан – гёзов, о сражениях, победах и поражениях, которые не могли сломить сопротивление… Конечно, Южные Нидерланды все еще находятся под властью испанского короля, но это лишь дело времени. Северные Нидерланды отвоевали право на свободу, и сейчас стрелковые гильдии поддерживают городской порядок. Патрулируют ночные улицы, провожают домой загулявших горожан, подбирают пьяных, проверяют, хорошо ли заперты двери и окна домов, предупреждают хозяев, если они забыли это сделать… Ничего героического, но это нужная, полезная работа.

Недавно муниципалитет заменил вольных стрелков отрядами городской полиции. Начальник полиции – городской бальи – избирается из числа самых зажиточных горожан. Отцы города считают, что таким образом решится проблема взяточничества. Как бы не так! Когда это люди отказывались от денег, если они сами плывут в руки?

Пачкаться лично городской бальи не стал, предоставил это своему заместителю. Бальи второго ранга обложил зажиточных купцов данью «за покровительство». Говорят, что все полицейские обязаны собирать за ночь определенную сумму и относить ее своему начальнику, вот позор! Продажную городскую полицию ненавидели все горожане, зато отряды стрелков, до сих пор хранившие понятия о честной службе, пользовались всеобщей любовью и уважением. Франс вспомнил, как однажды ночью какой-то загулявший горожанин бросился в канал и переплыл на другую сторону, чтобы сдаться отряду стрелков, а не городской полиции.

Отряд неторопливо двигался по ночному Харлему. В последнее время улицы города начали освещаться масляными лампами, крепившимися к углам зданий и к перилам самых опасных крутых мостов. Слабый свет едва рассеивал мрак, да и то лишь в центральной части города. Закоулки по-прежнему тонули в темноте и являлись местом сборищ подозрительных личностей.

Внезапно капитан де Валь поднял руку, и отряд остановился.

– Слышите? – спросил Михиль, обращаясь к своим товарищам.

За углом раздался и тут же оборвался чей-то крик, словно человеку быстро зажали рот. Послышался звук упавшего тела, топот ног и негромкое ругательство.

– Идти на цыпочках! – шепотом скомандовал Михиль и первым двинулся на тревожный шум.

За углом дома Якоб Схаут высоко поднял фонарь. Неяркий свет лампы выхватил из мрака две мужские фигуры, сидевшие на корточках возле поверженного противника. Человек, лежавший на земле, поднял голову, и Франс увидел испуганное молодое лицо с едва заметными усиками над верхней губой.

– Помогите, ради бога, помогите! – закричал юноша, увидев подоспевших стрелков.

– Стоять на месте! – скомандовал капитан Михиль мужчинам, но те, похоже, и не думали бежать.

Они неторопливо поднялись, отряхнули короткие плащи и прикрыли глаза от света. Их фонарь валялся на земле рядом с юношей.

– Кто такие? – спросил капитан брезгливо. – Воры, грабители? – Тут его взгляд упал на лицо одного мужчины, и он насмешливо прищурился: – Ба! Да это же доблестные хранители порядка! Очищаем город от нарушителей, а, лейтенант?

Один из мужчин нагло ухмыльнулся.

– Именно так, капитан, именно так! Мы-то на службе, а что делаете тут вы? Муниципалитет давно упразднил ваши игры в солдатиков за ненадобностью!

Михиль пропустил оскорбительные слова мимо ушей. Он подал руку юноше и помог ему подняться.

– Что случилось, друг мой?

Юноша дрожащими руками отряхнул свой испачканный костюм.

– Сам ничего не понимаю, господа. Я возвращался в свою гостиницу – завтра я уезжаю в Италию, как вдруг на меня набросились эти двое и потребовали отдать им все деньги!

– Ложь! – вспыхнул лейтенант полиции. – Этот человек шастал в темноте без фонаря! Мы попытались его задержать, но он оказал сопротивление и напал на нас…

Михиль де Валь рассмеялся, а за ним дружно расхохотался весь отряд. Как же, «напал»! Да этот хлюпик и за себя-то постоять не в силах! То, что здесь происходит, понятно без всяких объяснений: двое полицейских грабят ночного прохожего, вот и все!

– Вы в самом деле были без фонаря? – спросил Михиль у юноши.

Тот указал на лампу, валявшуюся на земле.

– Вот мой фонарь. Они отобрали его у меня.

– Ах ты, сукин сын!..

С этими словами лейтенант бросился к юноше, но дорогу ему преградил капитан де Валь.

– Может, вы для разнообразия найдете себе равного противника? – осведомился он с весьма оскорбительной учтивостью.

– Прочь с дороги! – огрызнулся лейтенант. – Не забывайтесь, капитан! Я представляю здесь закон, а вы всего лишь воспоминание о «славном боевом прошлом»!

Узкий клинок, выхваченный из ножен, сверкнул в свете фонаря стальным блеском. Михиль де Валь знаком указал лейтенанту на его оружие.

– Я жду, лейтенант. Надеюсь, ваш соучастник не откажется стать вашим секундантом.

Стрелки обступили полицейских. Юноша испуганно прижался к стене.

– Ну?!

Окрик прозвучал как удар бича. Лейтенант вздрогнул, взглянул в глаза знаменитого фехтовальщика и демонстративно скрестил руки на груди. Капитан де Валь опустил шпагу.

– Вы отказываетесь от вызова?

– Вот еще! Очень мне нужно быть убитым! – с наглой прямотой заявил лейтенант. Его напарник торопливо закивал.

Михиль де Валь пожал плечами и неторопливо вложил шпагу в ножны.

– Как угодно, господа. Я хотел дать вам шанс умереть по-мужски. Что ж, вы сами выбрали свою участь.

Он кивнул стрелкам, взявшим полицейских в тесное кольцо. Те немедленно подхватили ночных грабителей и потащили их к каналу.

– Отпустите, негодяи! – надрывался лейтенант, вырываясь из крепких рук. – Вы ответите за это! Завтра же, перед господином бальи!.. Не смейте ко мне притрагиваться! Что вы собираетесь делать, проклятые?

Ответом послужил громкий всплеск, и через секунду вопли зазвучали с удвоенной яростью. Капитан Михиль выхватил из кармана надушенный кружевной платок и прижал его к носу. Франс последовал его примеру и успел как раз вовремя: над водой поплыл резкий отвратительный запах. В Харлеме не было канализации, и жители сливали все нечистоты в городской канал. Муниципалитет пытался очистить илистое дно, но попытки пока не увенчались успехом.

Стрелки покатывались со смеху.

– Поплыли, голубчики, – отрапортовал один.

– Самое для них место! – добавил второй. – Ничего, пускай побарахтаются! В двадцати локтях отсюда есть лестница, ведущая на берег. Авось доплывут!

Михиль оторвал платок от носа и благочестиво перекрестился:

– Аминь.

– Интересно, они умеют плавать? – спросил Франс.

Михиль топнул ногой.

– Ах, черт! Знал, что о чем-то забыл спросить, а, вот о чем… – Он сокрушенно покачал головой и пробормотал под смех товарищей: – Старею, старею… – Капитан повернулся к спасенному юноше. – Что же, друг мой, вот все и кончилось! Дай Бог, чтобы и остальные ваши приключения кончались столь же благополучно! Но я бы посоветовал вам больше полагаться на свою шпагу, чем на милость Господа. Надеюсь, в Италии не перевелись хорошие учителя фехтования? Хотите, порекомендую вам настоящего мастера?

– Это было бы здорово! – Юноша не сводил восхищенного взгляда со своего спасителя. Он обернулся к стрелкам и, поклонившись, добавил: – Благодарю вас, господа!

– Пустяки. – Михиль поднял с земли фонарь и протянул ему. – Но чтобы с вами больше ничего не случилось, мы, пожалуй, проводим вас до гостиницы. Где вы остановились?

– В «Харлемском льве», – с готовностью откликнулся юноша. – Право, господа, не знаю, как вас благодарить. Может, мы заглянем в ближайший кабачок, и вы позволите вас угостить? – Тут он пошарил в карманах и обвел стрелков растерянным взглядом: – Черт возьми, они украли мой кошелек!

Ночную тишину сотряс новый взрыв хохота. Михиль де Валь вытер мокрые от смеха глаза.

– Что ж, ваше любезное приглашение принято, но с условием, что угощать будем мы. Кстати, как вы собираетесь путешествовать дальше? Ведь эти канальи утащили ваши деньги!

Юноша весело махнул рукой.

– Деньги – это пустяки! У меня с собой было не так уж много!

Михиль поднял фонарь повыше, осветил лицо собеседника и пытливо заглянул ему в глаза.

– М-да, – сказал он после секундной паузы. – Могу ли я предположить, что имею дело с художником?

Юноша покраснел.

– С будущим художником, капитан. Я еду в Италию, чтобы научиться ремеслу живописца. Но как вы угадали?

Михиль указал рукой на Хальса.

– Видите вон того господина с черной шевелюрой до плеч? Это – краса и гордость художественной гильдии Харлема. Его имя Франс Хальс. Оно вам, кстати, знакомо?

– О, господин Хальс! – Юноша порывисто затряс руку нового знакомого. – Я мечтал нанести вам визит сразу по приезде в Харлем, но не осмелился сделать это без рекомендательного письма. Позвольте назвать вам мое имя. Оно, конечно, не так известно, как ваше, но может потом, в будущем… Меня зовут Ян Стен. Если вы позволите нанести вам визит по возвращении…

– Я буду очень рад, – перебил Франс, с трудом вырывая руку из цепких пальцев. Славный, хорошо воспитанный мальчик, но уж слишком церемонный! – Мой дом находится на Цветочной улице. Готов принять вас в любое время… и без всяких рекомендаций.

Юноша еще раз поклонился, повернулся к капитану Михилю.

– Что ж, господин капитан, если вы не передумали, я готов идти с вами! Да, но вы так и не объяснили, каким чудом угадали во мне будущего художника?

Михиль, не торопясь, сложил платок и сунул его обратно в карман.

– Очень просто, – ответил он. – Только один человек из всех моих знакомых, говоря о деньгах, употребляет слово «пустяки». – Капитан кивнул на Хальса: – Он.

Франс усмехнулся и взял под руку будущего живописца Яна Стена.

– Раз так, я прошу у капитана разрешения угостить всех своих старых и новых друзей кружкой пива.

– Когда ты так любезно просишь, Франс, я ни в чем не могу тебе отказать, – весело отозвался Михиль, подхватил Яна Стена под руку с другой стороны, и они зашагали хорошо известной дорогой к ближайшему трактиру. Стрелки, пересмеиваясь, потянулись следом за своим капитаном.

Глава 6

Москва, сентябрь 2007 года

В конце третьей недели Лена не выдержала. Набрала номер мобильного телефона Валерика и наткнулась на осточертевшую фразу:

– Телефон абонента выключен или…

Она с размаху сильно впечатала трубку в аппарат. «Или»… Что же могло случиться помимо того, что телефон абонента выключен?

Валерик упорно не является на занятия. Месяц подходит к концу, а по-прежнему не известно, что произошло. «Лучше самая ужасная правда, чем эта проклятая неопределенность», – решила она и позвонила Валерику домой. Сработал автоответчик, и через несколько секунд ей ответил знакомый холодноватый голос:

– Слушаю.

– Добрый день, Жанна Юрьевна, – начала Лена светским тоном. – Вас беспокоит Лена Суздальцева.

– Что вам угодно?

Будущая свекровь всегда разговаривала так, словно ее только что достали из контейнера с жидким азотом и процесс разморозки еще не завершился. Валерик проговорился, что когда-то, очень давно, его мать работала администратором в гостинице. Лена решила, что Жанна Юрьевна блестяще освоила профессиональный тон советского администратора. «Свободных мест нет», – слышалось в каждой фразе, которую произносили уста госпожи Рудиной. Но сейчас из телефонной трубки повеяло таким осязаемым холодом, что у Лены по рукам поползли мурашки.

– Пожалуйста, попросите к телефону Валерика.

– Валерия нет дома, – ответила будущая свекровь, подчеркнув полное имя сына.

– А когда его можно будет застать?

– Не знаю, – ответила будущая свекровь и разъединила связь, не прощаясь.

Лена уронила трубку на пол. Сомнений нет: ее не допускают к Валерику. Что произошло? Нашлась другая, более перспективная партия, чем дочь дипломатов? Или случилось самое худшее, и легенду рассекретили? Сколько сил, сколько умения, сколько выдумки было вложено в этот проект! Неужели все полетело к черту?

Лена легла на диван, сунула под голову подушку и закуталась в шерстяной плед. Ее слегка лихорадило. То ли начало простуды, то ли нервный срыв. Нет, никаких нервных срывов она себе позволить не может – слишком большая роскошь. Выходит, простуда. Ладно, простуда – это ерунда. Гораздо больше ее волновал другой вопрос: что же произошло за время летних каникул?! В памяти вереницей прошли прошлогодние воспоминания. Лена сосредоточилась и попыталась понять, где была допущена ошибка.

Все позапрошлое лето Валерик регулярно звонил ей с мексиканского побережья. Лена никогда не перезванивала, да этого и не требовалось. Валерик быстро привык к их легким приятельским беседам и уже не мог без них обходиться.

Когда он вернулся в Москву, Лена выглядела «на миллион долларов», как выражаются практичные американцы, и рвалась в бой. Они с Валериком договорились встретиться в небольшом уютном кафе, неподалеку от академии. Светло-бежевое платье с открытыми плечами и легкой разлетающейся юбкой подчеркивало ровный золотистый загар, который Лена приобрела на собственном балконе. Как говорится, «дешево и сердито». На этот раз она не стала собирать волосы в привычный конский хвост. Пепельно-русый водопад струился по плечам и падал за спину. Ослепительная белозубая улыбка. Минимум косметики. Хорошие духи с легким провоцирующим запахом. Ухоженные руки. Скромные, но дорогие босоножки. В общем, увидев ее, Валерик несколько изменился в лице.

– Ты выглядишь просто изумительно!

– Да? – равнодушно отозвалась Лена. – Спасибо. Ты тоже хорошо загорел.

Валерик коснулся рукой облезшего носа и сконфуженно засмеялся. Лена торопливо перевела разговор на нейтральную тему.

Они просидели в кафе до вечера, а потом пошли бродить по городу. На этот раз Валерик не стал брать машину с телохранителями, и Лена сочла это добрым знаком. Парень не хочет, чтобы им мешали, значит, видит в ней не просто добрую приятельницу. Хотя это было понятно и раньше.

Первого сентября Валерик ждал Лену у ворот. Они пришли в аудиторию вместе, словно это было в порядке вещей. Валерик сел рядом с Леной, предварительно спросив:

– Не возражаешь?

Лена подумала, что сейчас было бы неплохо слегка покраснеть.

– Не возражаю.

С этого дня они уходили из академии только вдвоем. Вместе занимались в библиотеке, вместе обедали в небольшом ресторанчике, вместе ходили в спортзал… В общем, расставались только вечером.

Умная женщина замечает в своем избраннике достоинства и игнорирует недостатки. Замечательных качеств у Валерика было немало. Во-первых, парень хорошо воспитан. Вовторых, очень неглуп. В-третьих, лишен врожденной наглости «золотых детишек». В-четвертых, у него приятная улыбка. В-пятых, он умеет интересно рассказывать и внимательно слушать. В-шестых… она готова в него влюбиться.

Последний пункт напугал Лену почти до обморока. Она заранее внушила себе, что потенциальный муж – всего лишь достойный противник, которого нужно обыграть. Идиоту понятно, что чувства в таком поединке становятся помехой, а не подмогой. Лена старалась не терять бдительности и отмечала каждый промах, сделанный Валериком за день:

1. Причесался за столом.

2. Разговаривал с однокурсницей, сидя на подоконнике.

3. Не отодвинул стул для Лены в ресторане.

4. Иногда употребляет в речи вульгаризмы.

5. Пришел на занятия плохо выбритым.

Найти более серьезные промахи не получилось. Одно из двух: либо Валерик ведет себя почти безукоризненно, либо она не способна воспринимать его объективно. Неужели влюбилась? Ах, как это некстати!

Вопрос о родителях по-прежнему висел в воздухе вопросительным знаком. Правда, Валерик иногда упоминал слово «банк», говоря о работе отца, но Лена не уточняла, кем он работает: охранником или управляющим. Они по-прежнему расставались возле ее подъезда: никаких приглашений в гости, никаких «забегай на огонек». Старая преданная домработница, образ которой Лена вдохновенно создала год назад, имела четкие инструкции своих хозяев и не потерпела бы их нарушения. Никаких компаний, никаких мальчиков!

Валерик не проявлял недовольства. Наверное, он, как большинство мужчин, интуитивно полагал: если вход в девичью башню закрыт для него, следовательно, он закрыт и для всех других.

Перед Новым годом Валерик пригласил ее на юбилейный вечер известного актера. Лена обрадовалась, потому что любила этого артиста.

– Странно, что я не видела афиши, – сказала она.

– Их не развешивали, – ответил Валерик после секундного колебания.

Лена поняла, что ее пригласили на закрытую вечеринку. Сердце тревожно екнуло, но она приняла приглашение спокойно, словно привыкла к подобным мероприятиям с самого детства. Валерик протянул ей пригласительный билет.

– Пускай он будет у тебя.

– Хорошо, – радостно согласилась Лена, не представляя, сколько проблем ожидает ее впереди. – Пускай будет.

Вернувшись домой, она достала из сумочки пригласительный билет и прочитала его от начала до конца. Ничего особенного в тексте не было, но Лена наслаждалась каждой буквой до тех пор, пока не дошла до постскриптума, написанного мелким шрифтом: «Дамы в вечерних платьях».

Лена перечитала это короткое предложение четыре раза, выронила билет и побежала в спальню. Распахнула створку гардероба, перебрала ряды вешалок и в ужасе упала на кровать. Оказывается, вечернего платья у нее нет.

Любая женщина поймет, какую катастрофу способна повлечь за собой подобная «мелочь». Во-первых, найти подходящее вечернее платье – та еще работенка. Не станешь ведь покупать на распродаже дешевую тряпку псевдоитальянского происхождения! А платья от классного дизайнера стоят дорого. Даже очень дорого.

Во-вторых, к такому платью нужны подходящие туфли. У Лены имелось несколько пар от хороших производителей, но сможет ли она найти платье, подходящее по цвету и фасону? Нормальные женщины делают наоборот: подбирают туфли под платье, а не платье под туфли! «Кретинка! – выругала себя Лена в отчаянии. – Почему я этого не предусмотрела?»

Конечно, ее подвела проклятая практичность. Покупая новые вещи, Лена рассчитывала носить их не только в праздники, но и в будни. Консервативные английские пиджаки с брюками и юбкой идеально смотрелись бы на любой театральной премьере. Но устроителям праздника потребовалось вечернее платье, а самый дорогой английский костюм даже отдаленно на него не смахивал!

Лена вскочила с кровати, ринулась в коридор и подняла с пола пригласительный билет. Время, сейчас самое главное время! Сколько у нее в запасе? Трое суток? Мало, катастрофически мало! Ведь ей требовалось найти не просто нарядное платье, а платье особого фасона!

Драгоценностей у Лены не было практически никаких. Золотая цепочка и колечко с второсортным аметистом в счет не шли. Подобные финтифлюшки можно нацепить, отправляясь на дискотеку, но не на закрытое мероприятие, где соберутся люди, знающие, что почем. Лену могло спасти только платье, не требующее украшений. Найти такое платье в бутиках, рассчитанных на выпендрежную гламурную публику, не так-то просто.

Прошел день, затем второй, а подходящее платье все еще не было найдено. Лена совсем было отчаялась, но в самый последний момент ее спас кутюрье Слава Зайцев. В его Доме мод Лена нашла именно то, что искала: платье, сшитое с гениальной обезоруживающей простотой. А главное достоинство было в том, что подобное платье не требовало украшений!

Лена облеклась в бледно-зеленое льняное кружево, взглянула на свое отражение и испугалась. Девушка, которую она увидела в глубине Зазеркалья, была слишком хороша для Валерика Рудина. Такая девушка здорово смотрелась бы на красной дорожке Каннского кинофестиваля в сопровождении известного голливудского плейбоя.

– Не все сразу, – пробормотала Лена, рассматривая себя и не находя ни одного изъяна. – Настанет время и для Канн. Сначала на повестке дня более скромный праздник жизни.

Вопрос с сумочкой и туфлями решился в том же Доме моды. Лена вернулась домой с ворохом покупок, и только тут сообразила, что возникла еще одна проблема: у нее нет шубы.

На зиму Лена запаслась симпатичной курточкой с огромным воротником из чернобурки. Смотрелась куртка демократично и нарядно, идеально сочеталась с джинсами и свитерами и не требовала особого ухода. Для морозных дней Лена держала наготове длинную дубленку с капюшоном. Так себе одежка, но в ней было тепло. Вот и все, чем Лена располагала на сегодняшний вечер.

«Катастрофа, – подумала она, рассматривая дубленку. – С таким платьем можно носить только норковую шубу!»

У любой другой девушки на ее месте давно опустились бы руки. Но Лена взглянула на часы, достала из тайника свой «стабилизационный фонд» и помчалась в ближайший меховой магазин.

Шуба, которая ей нравилась, висела на витрине. Лена иногда задерживалась у сверкающего стекла и с вожделением разглядывала манекен в черной норке, отделанной соболем. У этого мехового шедевра существовал лишь один изъян: цена в десять тысяч долларов. Лена наметила ее в качестве свадебного подарка, но события покатили снежным комом, и шуба потребовалась немедленно.

Она не могла позволить себе такую трату. Десять тысяч долларов составляли почти треть стабилизационного фонда, а впереди еще годы учебы! Поэтому Лена придумала план и изложила его в душной подсобке, набитой какими-то коробками и сумками. Хозяин магазина – толстый лысый коротышка с восточными маслеными глазами – терпеливо выслушал странную клиентку.

– Я не могу купить эту шубу, – сказала Лена. – Но я хочу взять ее напрокат на один вечер. Оставлю в залог полную стоимость и заплачу за аренду. Если я испорчу мех, деньги останутся у вас. Идет?

Толстяк сложил ладони на животе и покрутил большими пальцами. Он молчал так долго и изнурительно, что Лена взмолилась:

– Прошу вас, поскорей! У меня мало времени!

Толстяк шмыгнул носом, обшарил Лену взглядом и решился:

– Идет! Сколько заплатишь за аренду?

– Сто долларов, – быстро предложила Лена. Толстяк засмеялся, и она закричала: – Двести, двести! Больше не дам, можете не терять время! Да или нет?!

Толстяк вздохнул и согласился. Когда формальности были закончены, в запасе у Лены оставалось только два часа. Она схватила пакет с шубой, выскочила из магазина и помчалась приводить себя в порядок.

Валерик приехал вовремя, Лена ждала его приезда в прихожей перед большим зеркалом. «Это не я, – думала она, не в силах оторвать взгляда от своего отражения. – Это мне снится». Зазвонил телефон. Она вздрогнула и сняла трубку.

– Я приехал, – отрапортовал Валерик. – Ты готова?

– Конечно, – ответила Лена. – Мы же договорились! – Она аккуратно положила трубку на место, бросила в зеркало последний оценивающий взгляд, вышла из квартиры…

На этом воспоминания оборвались, потому что Лена, наконец, погрузилась в беспокойный болезненный сон. Она проспала до самого вечера, но лучше себя не почувствовала. Наоборот: болезнь окрепла и набрала силу. Лена сунула под мышку градусник, а когда вытащила, то не поверила своим глазам: тридцать девять!

Она приподнялась с подушки и тут же упала обратно. В голове перекатывалось громадное пушечное ядро, отчаянно ломило кости.

Осенний сезон гриппа можно было считать открытым досрочно.

Глава 7

Москва, сентябрь 2007 года

Антон готовился к поминкам с неприятным предчувствием. Общество, которое собиралось за столом, выглядело несовместимым с жизнью. Можно сказать еще сильней: каждый член компании являлся частью взрывного устройства под названием Большие разборки.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.