Читать онлайн книгу «Игра на изумруд» автора Владимир Кузьмин, книга из серии «Приключения Даши Бестужевой»

Степка волочил ноги в громоздких братовых валенках и хлюпал от обид носом. Обид накопилось много, даром что только встал. Первым делом он был сердит на отца, что у того образовалось дело, и он не сам поехал в монастырь, а велел мамке послать кого из детей. На мамку он злился за то, что та из всех сыновей послать решила его. Страх как не хотелось выбираться из-под одеяла и на пустой живот тащиться по морозу. Еще он злился на самого себя, что не послушал мамку. Велела же одеться теплее – так нет, решил пофасонить[1]. Семья их перебралась в Сибирь прошедшим летом и все еще числилась в чужаках. Старших это мало задевало, никто их этим не попрекал, а знакомства – дело наживное. Степке же порой приходилось не сладко. Драться с ним перестали почти сразу – на взгляд он, может, худой и не рослый, так жилистый и верткий. Подерись с таким! Но и в свои ватаги местные мальчишки звали его редко, разве что сам напрашивался. Вот и хотелось ему быть как все. А все, не глядя на холод, надевали меховые рукавицы или варежки разве что в лес или когда шли рыбачить. Ну или совсем уж в трескучие морозы. Погоды же все последние дни стояли почти что и теплые. Но так это днем. Ночью подмораживало. Степка спросонок об этом не подумал, как и о том, что форсить в такую рань будет не перед кем. Надел штаны, сунул ноги в первые подвернувшиеся валенки, набросил тулупчик, схватил шапку и в таком виде побежал в монастырь с поручением.

Пока путь пролегал между домами да не выветрилось накопленное на печи за ночь тепло, все было ничего. Но вот в чистом поле, по которому и пройти-то надо было с треть версты или чуть больше, стало хуже. Поземка временами отрывалась от снежного покрова и со злостью бросала пригоршни колючих снежных крупинок в лицо, лезла за воротник и за пазуху, в рукава. Степка пытался греть озябшие руки в рукавах тулупчика, но выходило плохо – даренный по осени тем же монастырем тулупчик сейчас, к концу зимы, стал короток в рукавах.

«Лучше бы валенки свои надел, а тулуп Шуркин взял», – подумал Степка и отвернулся от особо злого порыва пурги. Переждав, пока ветер чуть утихомирится, он обернулся лицом к монастырю, чтобы продолжить путь, и порадовался: идти оставалось совсем немного. Заторопившись на радостях, Степка шагнул мимо утоптанной тропки и провалился в сугроб. Снегу набралось полный валенок, пришлось пригоршнями выгребать его из-за голенищ. Но до конца избавиться от набившегося в обувку снега мальчишке не довелось. Он заметил совсем недалеко от себя – шагах в десяти от тропинки, не более – что-то черное. А всмотревшись, понял, что это человек лежит. Да не просто человек, а монах. И не монах даже – монахиня. Лежала она спиной вверх, вытянувшись во весь рост и повернувшись правой щекой в сторону мальчика. Ее лицо цветом мало уж отличалось от снега, в который уткнулось при падении. Но самым страшным было не это, а кровавая рана на месте правого глаза. От такой жути Степка завопил, сорвался голосом на визг и, едва не теряя валенки, бросился к монастырю, ближе к живым людям.

Не удержавшись, я прокатилась по накатанной посреди тротуара ледяной дорожке и скосила глаза на окна дома, возле которого позволила себе такое баловство. Дом этот был не просто дом, а архиерейский[2]. Но еще больше меня смущало, что проживал в нем епископ Томский и Семипалатинский Макарий, к которому я и была звана. Вот бы только еще знать, зачем? Но все равно – вдруг он позвал меня по важному делу, а сейчас смотрит в окно и думает о моей полной несерьезности?

Дом, стоящий на углу двух оживленных улиц, был украшен колоннами, которые шли по второму этажу, опираясь на карнизы первого, а их верхняя часть и вовсе возвышалась над крышей, что делало здание легким, воздушным, устремленным вверх, оно даже казалось выше, чем было на самом деле.

Каково внутреннее устройство этого дома, мне предстояло узнать в самом скором времени. Оставалось лишь пройти через кованые железные ворота в каменной арке в небольшой дворик и постучать во входную дверь. Но тут дорогу мне заслонили.

– А я-то теряюсь в догадках, с чего бы меня к самому архиерею зазывать стали! Здравствуйте, Даша!

– Здравствуйте, Петя! Рада вас видеть. Я и сама о причинах приглашения раздумывала, но никаких догадок у меня нет.

Пете было пятнадцать лет, а скоро, ровно на два месяца раньше, чем мне, должно было исполниться шестнадцать. Он учился в гимназии, которая, как и театр, в котором я служила, располагалась в самой непосредственной близости от места, куда мы оба получили загадочные приглашения. Но идти из нее нужно было по другой улице. Впрочем, Петя был уже без гимназического ранца, а значит, побывал дома и мог прийти другой дорогой. Но все равно странно, что я его не заметила.

– Я вас издалека увидел, – ответил Петя на мои невысказанные вопросы, – вот и спрятался в арке. Хотел было вас в шутку испугать, да передумал: не стоит в таком месте ребячеством заниматься. Что же касается приглашения, то, поскольку позвали нас вдвоем, может быть, это связано с необходимостью разгадать какую-нибудь загадку?

– Вы полагаете, в городе, помимо нас, некому разгадывать загадки?

– Но согласитесь, кое-какой авторитет в этой области мы с вами приобрели!

В чем-то Петя был прав. Познакомились мы случайным образом, когда он вместе со своим отцом, градоначальником, приехал к нам в театр на репетицию. А сдружились по делу весьма оригинальному, причиной которого стали очень печальные, даже трагические события. В театре было совершено злодейское убийство трех человек, и мы с Петей оказали полиции некоторую помощь в поимке преступника. Как писал в газете «Сибирская жизнь» наш знакомый журналист, господин Вяткин, «проявили в ходе расследования тройного убийства способность мыслить нетривиально и замечать важные, хоть и кажущиеся несущественными детали, что и способствовало скорому раскрытию загадочного во многих отношениях преступления». В общем, определенный резон в Петином предположении был: мало ли что могло случиться в делах церковных… Но стоило ли гадать? В самом скором времени нам и так обо всем расскажут. Я так Пете и сказала, и мы прошли к дверям. Стучать не пришлось: двери были оборудованы кнопкой электрического звонка.

Открыл нам не служка в рясе, а обычный швейцар в ливрее, он же принял мою шубку и Петину шинель. А вот провожал к епископу уже церковный служитель. Дьякон[3] был молод, весел глазами и почти неприлично суетен в движениях.

Мы поднялись в его сопровождении на второй этаж и остановились у одной из дверей, которую он отворил без стука, распахнул перед нами и сказал:

Помещение походило скорее на библиотеку, чем на кабинет. Вдоль стен тянулись стеллажи с книгами, по большей части внушительными фолиантами. С полдюжины кресел в прихотливом беспорядке расставлены по всей комнате. Возле каждого крохотный столик, чтобы можно было отложить книгу. Мебель неброская на вид, но изящная и дорогая – сделана из красного дерева и обита шелком. Но это я рассмотрела чуть позже, а поначалу наше внимание привлекли три человека, сидящие в креслах: двое мужчин и женщина-монахиня. Одного из мужчин, судебного следователя Дмитрия Сергеевича Аксакова, мы хорошо знали: именно он возглавлял расследование дела, о котором я только что упомянула. Вторым, несомненно, был хозяин дома, епископ Томский и Семипалатинский преосвященный Макарий. Его видеть мне также доводилось, но совсем в других одеяниях, во время служб в кафедральном соборе или домовой его церкви, способной размерами и убранством поспорить с любым из соборов города, помимо, разумеется, того же кафедрального.

Теперь же он был по-домашнему уютен в своей простой рясе. Похоже, что своим появлением мы прервали на полуслове происходивший здесь разговор – по всей видимости, не слишком приятный для архиерея. Но как бы то ни было, его преосвященство встал нам навстречу, ласково ответил на приветствие и протянул руку для поцелуя. Сухая и легкая рука пахла вовсе не ладаном[4], как я ожидала, а душистым мылом.

– Рассаживайтесь, – велел он. – Есть у меня к вам просьба. Но давайте попросим Дмитрия Сергеевича представить нас друг другу.

– Полагаю, что вас, ваше преосвященство, представлять нужды нет.

– Согласен. Но не величайте меня столь официально, а то титулование полразговора займет.

– Хорошо, владыка. – Дмитрий Сергеевич выполнил просьбу лишь отчасти, обратился к Макарию, используя более краткий, но все ж таки официальный титул. Тот, конечно, заметил, но более не возражал, а следователь представил нам женщину: – Игуменья[5] Иоанно-Предтеченского монастыря мать Серафима.

Мать Серафима кивнула нам. Была она еще не стара, но и не молода уже. Тонкие губы были сурово сжаты, но глаза лучились добротой, и я невольно подумала о том, что сестрам в монастыре порой приходится заставлять себя делать серьезные лица, получая замечания от строгой с виду игуменьи.

– Это же Петр Александрович Макаров и Дарья Владимировна… – тут он чуть осекся, видимо, раздумывал: назвать меня ставшей для него, да и для большинства других людей в этом городе, привычной фамилией моего дедушки или фамилией отца, записанной в моем паспорте.

– Графиня Дарья Владимировна Бестужева, – все же склонился он ко второму варианту и даже титул упомянул, из чего я сделала окончательное заключение, что Дмитрий Сергеевич очень недоволен замыслом владыки и по этой причине старается быть официальным во всех отношениях. Подчеркивая тем самым, что повинуется сейчас как лицо официальное, но не считает нужным скрывать свое сугубо личное неудовольствие происходящим. Получалось, что речь сейчас пойдет не о каком-то пустяшном деле, а о чем-то серьезном. Настолько серьезном, что Дмитрий Сергеевич не желает, чтобы мы были посвящены в это. Да и первые слова самого архиерея подтвердили такое впечатление:

– Сударыня, сударь, – обратился он к нам по-светски, – не хочу долго вас томить в неведении, но прежде чем приступить к разговору, ради коего вы приглашены сюда, должен просить вас дать мне обещание, даже клятву, что моя просьба будет воспринята вами в точности и что вы, взявшись за ее исполнение, коли сами того пожелаете, не станете подвергать себя риску. Даже самому крохотному и незначительному.

– Хорошо, ваше преосвященство, – вынуждена была ответить я так, как меня попросили. – Я даю такое обещание.

Владыка бросил взгляд в сторону следователя. Тот по-прежнему выглядел недовольным. Священник вздохнул и снова обратился к нам:

– Я наслышан о вашем участии в расследовании преступления, которое в недалеком прошлом нас всех потрясло. Да и господин судебный следователь все это подтвердил. А еще он характеризовал вас, сударыня, как человека здравомыслящего и способного на ошибках учиться и не повторять их. Так?

Намек был понятен, да я и сама полагала, что в тот раз совершила немыслимую глупость, едва не стоившую мне ни много ни мало жизни.

– Вот и хорошо, – обрадовался Макарий. – Ибо я прошу вас воспользоваться вашими светлыми головами в надежде, что вам удастся найти нетривиальное решение той загадки… – При этих словах Петя чуть скосил глаза в мою сторону: мол, ага, а я о чем говорил?! – …Найти объяснение той страшной тайне, – продолжил епископ, – перед которой мы пребываем в растерянности. Повторю, я прошу вас приложить к разгадке только свои умственные способности и ничего более, ничего сверх этого!

Мы оба кивнули в знак понимания. На лице у Пети при этом самым очевидным образом отражалось нетерпение. Боюсь, что и я сама смотрелась столь же несолидно, но уж очень сильно хотелось узнать, о каких тайнах пойдет речь.

– Дмитрий Сергеевич, расскажите о происшествии. У вас это лучше получится, и слова, для такого рассказа подходящие, вам знакомы лучше, чем нам с матушкой.

Дмитрий Сергеевич вздохнул, но возражать не стал.

– Сегодня рано утром – сообщение к нам в управление поступило в семь часов и семь минут – в непосредственной близости от Иоанно-Предтеченского монастыря, расположенного в полутора верстах к югу от города, был найден труп монахини.

– Сестры Евдокии, – едва слышно произнесла мать-игуменья.

– Да, сестры данного монастыря Евдокии, до принятия пострига вдовы купца второй гильдии Михеева, Екатерины Ивановны Михеевой, тридцати лет от роду. Тело нашел мальчик Степан Кузин, отец которого должен был отвезти сестру Евдокию в город с поручением от игуменьи, здесь присутствующей. Не дождавшись прихода монахини, он послал сына узнать о причинах опоздания, так как сам опасался ехать к воротам монастыря, боясь разминуться, потому что от монастыря к деревне прямо через поле была за зиму протоптана прямая тропка, ему же пришлось бы ехать объездной дорогой. Мальчик направился в монастырь именно по этой тропинке и по пути обнаружил труп, лежащий в нескольких шагах от нее. Испугавшись, он бросился к монастырю, так как до него было уже заметно ближе, чем до дома, где и рассказал о своей страшной находке. Местный урядник, которого первым делом информировали обо всем, убедившись, что смерть уже наступила и помощь оказывать поздно, согласно правилам выставил у места преступления охрану и отправил верхового в управление. Следственная бригада, прибыв на место, выяснила личность убитой, а также причину смерти: колотая рана в правый глаз.

При этих словах мать Серафима вздрогнула и перекрестилась. Его преосвященство сохранил полную невозмутимость.

Следователь чуть помолчал и продолжил уже не столь официально, да и голос у него сделался не таким строгим:

– Орудие убийства ни в теле, ни рядом с ним обнаружено не было. Установлено, что убитая, выйдя из ворот монастыря, почти сразу свернула с утоптанной тропки и бежала по снежной целине. Пробежала она ровно семьдесят восемь шагов. Следы остались ясно различимые, отсюда и такая точность. Ну а на семьдесят девятом шаге рухнула лицом вниз и головой вперед. По ходу своего движения. Чьих-либо еще следов вблизи тела найдено не было. Вот это-то, наряду с отсутствием орудия убийства, и делает преступление непонятным и, соглашусь с его преосвященством, загадочным.

Дмитрий Сергеевич умолк, и было не совсем понятно, закончил он свой рассказ или просто собирается с мыслями. Я не удержалась и спросила:

– Вы, Дмитрий Сергеевич, сказали, что убитая бежала?

– Получается, что бежала. Характер следов, ширина шага, то, как отбрасывался снег при движении, – все это говорит о том, что она именно бежала, а не шла. Хотя бежать по глубокому снегу было очень тяжело. При этом она не сделала попытки вернуться к тропинке, напротив, даже удалилась от нее.

– Скажите, – вступил Петя, – а не мог ли преступник бежать за ней след в след? По ее же следам то есть. А потом взял да и вернулся вновь по тем же следам на твердое место?

Дмитрий Сергеевич пару секунд подумал и только потом ответил:

– Утром была сильная метель, следы хоть и остались хорошо видными, но их почти полностью замело снегом, поэтому с полной достоверностью утверждать, что такого не было, нельзя. Но есть иные обстоятельства заставляющие отказаться от этой версии. Ну-ка, Дарья Владимировна, выскажите свое суждение.

– Попасть на бегу след в след непросто. Наверное, даже и невозможно. Но главное не в этом. Убийца нанес удар в лицо, а для этого ему пришлось бы, догнав жертву, развернуть ее. Они бы начали бороться, и остались бы какие-нибудь следы этой борьбы. Но таких следов ведь не было? И как я поняла, убитая упала сразу, в единый момент? И уж точно не разворачивалась?

– Вы по-прежнему умеете быть внимательной к самым незначительным деталям и делаете из них правильные выводы. – Впервые за время нашей встречи Дмитрий Сергеевич позволил себе улыбнуться. – Еще есть вопросы или мнения?

– Есть, – сказал Петя. – А не могло быть так, что смертельный удар был нанесен еще на твердом месте, ну, там, где следы не остаются? То есть я хочу спросить: возможно ли, чтобы женщина, уже раненая, пробежала эти семьдесят с лишним шагов, а потом умерла?

– Удар должен был повлечь немедленную смерть, – покачал головой следователь. – Известны, конечно, и такие случаи, когда уже мертвый человек оказывался способным сделать еще несколько шагов. Но никак не столько. К тому же рана сильно кровоточила, снег в том месте, куда упала лицом жертва, промок от крови едва ли не до земли. Это при том что было морозно. В то же время вдоль следов не найдено ни капли крови. Даже если предположить, что эти кровяные капли замело пургой, то на одежде их должно было оказаться изрядное количество. Но одежда чиста, лишь на платке есть следы крови, видимо, брызнувшей из раны в самый момент удара. Все говорит о том, что жертве был нанесен единственный удар, повлекший за собой мгновенную смерть и падение на землю.

– А у полиции есть хоть какие-то версии? – поинтересовался Петя.

– Единственную осмысленную версию высказал Андрей Иванович. Он предположил, что орудием убийства является стрела, выпущенная из лука или самострела, но с привязанной бечевкой, за которую ее позже вытащили из раны. Увы, но и от этой версии пришлось отказаться. Рассказать отчего или сами?

– Из-за сильного ветра сделать точный выстрел было почти невозможно. Особенно если за стрелой тянулась бечевка. Даже если предположить, что стрела угодила именно в глаз случайно, все равно это выглядит невероятным, – высказала я свое мнение.

– Разве что с очень близкого расстояния, – неуверенно поправил меня Петя. – Если преступник стоял на утоптанной тропинке, то и следов его найти бы не удалось. Но в таком случае преступников должно было быть не менее двух: от одного жертва убегала, а второй поджидал ее впереди.

– Помимо ветра, есть еще одна причина, чтобы отказаться от этой версии, – согласно кивнул нам судебный следователь. – Но о ней нужно знать и нельзя догадаться. А заключается она в характере раны. Удар, нанесенный неким холодным оружием, возможно, кинжалом или стилетом, был сделан сверху вниз: рассечена бровь, а сзади, чуть ниже основания черепа, есть повреждение кожи. Таким образом, рана получилась практически сквозной.

Во время всего этого разговора оба священнослужителя сидели молча и лишь переводили взгляды с нас на Дмитрия Сергеевича. При том лицо епископа выражало удовлетворение нашими ответами, а порой и одобрение. Игуменья же была растеряна и часто крестилась, особенно когда речь заходила об ужасных подробностях. А Дмитрий Сергеевич тем временем продолжал:

– Если предположить, что речь идет о стреле, то дальний выстрел не мог быть точным из-за сильного ветра. Если же попадание было случайным, то стрела не имела бы силы нанести такую рану. Ну а стреляя в упор или с очень близкого расстояния, преступник никак не сумел бы нанести удар, направленный сверху вниз. Но расстояние от того места, где нашли тело, до ближайших крыш и деревьев очень уж велико, хотя и они были нами осмотрены. Безо всяких результатов, то есть без единого намека, что кто-либо туда забирался.

– Дарья Владимировна спрашивает о предполагаемых причинах совершения преступления, – объяснил ей следователь. – Но я думаю, что об этом ей будет правильнее услышать от вас.

– Ох, господи! После таких-то разговоров не знаю, с чего и начать.

– Да вы, матушка, начните с того, как камень к вам в монастырь попал, – подбодрил ее Макарий.

– Ну да, а то с чего же, – сказала монахиня, пожевала губами и, осенив себя крестным знамением, начала говорить: – По осени еще пришли в монастырь селькупы[6]. Издалека, с самого Васюганья. За год до того там наши сестры побывали, крестили племя, наставили на путь истинный.

Видя наше изумление, она очень по-доброму улыбнулась и пояснила:

– Сестры наши слово Божие и в более дальние края доносили, до самого Ледовитого океана! Даже с его берегов к нам слова благодарности приходят за просветление и обращение к истинному Богу. Вот и селькупы те с благодарностью пришли и с дарами. А среди прочих даров был камень. Зеленый, как стекло, а размером с куриное яйцо. Я сама да и сестры наши не горазды в каменьях разбираться. Решили, что камень он и есть просто камень. Он с того самого дня запросто на подоконнике у меня в келье[7] лежал. Среди прочих пустяков. Второго же дня заглянула к нам в обитель княгиня N, известная своим усердием в делах веры и не раз монастырю нашему и приюту при нем помощь оказывавшая. Вот княгинюшка-то и разъяснила, что камень этот – изумруд и что цена у него несусветная. Я и припомнить не могу, что она про цену его в точности сказала, какие такие цифры называла. Помню лишь, что в полное изумление от тех цифр пришла. Княгиня погостила всего ничего да и уехала, оставив меня в раздумьях. С одной стороны, ежели она права, то от камня можно много денег получить и потратить их на благое дело. Но с другой стороны, княгиня стара, глаза видят плохо, да и камень с виду невзрачен, не блестит, не переливается. И откуда у селькупов таким каменьям взяться? Каменья в горах находят, а не в тайге.

– Селькупы – племя кочевое, – пояснил епископ. – От Урала до озера Байкал кочуют. А на Урале изумруды – дело почти что обычное. Не блестел же камень оттого, что не обработан, не отшлифован и не огранен.

– Ну откуда мне обо всем этом знать было? – чуть обиделась Серафима и даже развернулась в сторону от Макария и лицом в нашу сторону. – Так я решила камень этот владыке отправить. Договорились, что с самого раннего утра, сразу после молитвы, сестра Евдокия его и повезет в город, благо и другие дела там имелись. Насчет возка договорились. После молитвы Евдокия ко мне зашла, камень тот в ладанку[8] положила – едва он там и поместился, ладанка-то небольшая совсем, – и пошла к дому Ивана Кузина, что у нас при монастыре извозчиком. Сама пошла оттого, что от дома извозчика к городу прямо ехать. А если бы ему к монастырю подъезжать, так круг бы получился, а второй обратно. Вот и пошла Евдокия. Но не дошла. Упокой, господи… И камень тот, пропади он пропадом, не донесла – похитили камень.

Монахиня замолчала, собираясь с духом. Никто ее не торопил.

– А кто еще, кроме сестры Евдокии и вас, знал, что княгиня в камне изумруд признала? – поинтересовалась я.

– Да никто, – уверенно ответила настоятельница. – С чего мне с сестрами о суетном беседы вести? Княгиня мне наедине сказала, что это изумруд. А Евдокии я только и сообщила, что она с утра камень должна будет архиерею свезти. Та, как должно, ни о чем не переспрашивала, а исполнила, как велено было. А что не до конца, так в том не ее вина. Вы уж, Дмитрий Сергеевич, сыщите злодея. Перед Богом он ответит в свое время. Но и перед людьми ответ держать тоже должен!

– Буду стараться, – просто сказал следователь.

У меня в голове крутилось сразу столько мыслей, что я не понимала, какую из них начинать думать. Хотя главной на тот момент была мысль о том, что не могло исчезновение камня быть случайным.

– Дмитрий Сергеевич, – обратилась я к следователю. – А вы сестер в монастыре опрашивали?

– Скажем так: опрашиваем. Хотя, возможно, мои люди уже и закончили, но я с ними еще не встречался. И результатов вскрытия пока не знаю. Так что сказать мне вам больше нечего.

– А можно нам в монастырь съездить? – обратилась я ко всем сразу. – Мы же этим себя опасности не подвергнем?

Архиерей чуть кивнул, но счел нужным оставить решение за полицейским.

– То, что преступником является одна из сестер или иной человек из монастыря, – сказал тот, – можно предполагать лишь теоретически. Так что, думаю, опасности нет. А раз меня вынудили привлечь вас к следствию…

Ох, какие молнии засверкали! Сначала во взоре игуменьи Серафимы, когда разговор зашел о подозрении, хотя бы и «теоретически» падающем на одну из сестер, а потом в скрестившихся взглядах епископа и следователя. Это уже при словах о «вынуждении».

– …То съездите, – продолжил Дмитрий Сергеевич, выдержав взгляд епископа. – Может, свежим глазом увидите то, что мы не заметили.

– Так возьмите мой возок, – предложила монахиня. – Я тут до вечера пробуду, а вы к тому времени обернуться успеете.

У меня ни вопросов, ни пожеланий, помимо уже высказанных, пока не было. Но у Пети они нашлись:

– Ваше преосвященство, – умоляюще обратился он к хозяину дома. – Я в гимназии учусь, и даже поездку в святой монастырь в совершенной близости от города господин инспектор народного образования, если о ней узнает, может расценить как нарушение гимназического устава и счесть достойной наказания…

– Хорошо, – понял его просьбу епископ. – Я переговорю с его превосходительством и попрошу не препятствовать в исполнении моего поручения.

На прощание мы все трое приняли благословление, сперва от игуменьи, а потом и от епископа.

– Господа! – обратился к нам Дмитрий Сергеевич, едва мы вышли из библиотеки, но тут же сменил официальный тон на отеческий. – Даша! Петя! Вы видели, с каким душевным скрипом я согласился на ваше участие в расследовании. Не ожидал я такой блажи от самого архиерея. И того, что он полицмейстера уговорит. Мне же самому с ними спорить невозможно – чином не вышел. Так я вас еще раз прошу: вы на досуге размышляйте, здесь даже я, не буду врать, на вас рассчитываю, потому как дело и впрямь загадочное. Но вы уж никуда не лезьте без моего разрешения. Слишком все в этом деле запутанно, непонятно и страшно.

Возок игуменьи Серафимы оказался невелик и скромен, как и положено монастырскому возку: крохотная будочка, установленная на простые сани. Лошади, правда, были хорошие: обе каурой масти, с пышными гривами и хвостами, заботливо вычесанными. По тому, как ласково с ними обращался возница, было ясно, что это его рук дело.

Внутри кабинка показалась чуть просторнее, чем выглядела снаружи. Вдвоем мы разместились, можно сказать, с удобствами.

– И что вы обо всем этом думаете? – спросил Петя.

– Думаю, что прежде всего нужно прислушаться к словам Дмитрия Сергеевича и просьбам его преосвященства.

– Это вы на что намекаете? – сделал невинное лицо гимназист.

– На то, что вы, Петя, увильнули давать обещание, которое с нас обоих требовали.

– Так зато хотя бы у меня руки развязаны будут! Честное слово, я не собираюсь лезть в опасные дела. Но вдруг понадобится совершенно незначительный риск?

– Я однажды уже полагала, что риск самый незначительный. Или вам обязательно надо, чтобы вас самого по голове стукнули?

– Даша, вы несправедливы. Я и на чужих ошибках учиться умею.

Он надулся и отвернулся, глядя в окошко нашей «кареты», уже проезжающей мимо здания станции, расположенной на самой окраине города. Дальше дорога шла вдоль железнодорожных путей, мне стало интересно рассмотреть обгоняющий нас состав. Огромный паровоз, крутя соразмерными его огромности красно-черными колесами, выпустил с шипением облако пара, просвистел гудком и, набрав скорость, загромыхал в сторону станции «Тайга». Глядя ему вслед, я невольно прижалась к Петиному плечу. Он закаменел, кажется, даже дышать перестал, я отстранилась, чувствуя, что краснею. Видимо, краснеть без особого повода является заразной привычкой. Вот я от Пети и заразилась.

Гимназист вскоре обрел дар речи, для чего ему пришлось слегка прокашляться.

– Так вы мне не ответили, что вы думаете об этом преступлении?

– Думаю, удивительно прежде всего то, что оно совершенно не похоже на предыдущее. Там чуть ли не до самого конца был неясен мотив, зато был известен способ убийства. Здесь все наоборот.

– То есть вы, Даша, считаете, что изумруд был настоящий? В смысле, тот камень – действительно изумруд?

– Да. Наверное, нужно исходить из этого, – не дождавшись ответа, продолжил размышлять вслух мой попутчик. – А то получится, что это ужасное убийство совершено безо всякой цели. Но что меня смущает, так это то, что выяснилось все насчет изумруда накануне днем, а уже ранним утром было совершено ограбление.

– Это для матушки Серафимы все выяснилось накануне. Вы же слышали, что камень запросто лежал у нее на подоконнике. Его кто угодно мог видеть, а народу в ее келье за эти месяцы побывало великое множество. Кто-то вполне мог опознать сокровище. И если промолчал, так значит, увидел возможность похитить камень. Но сразу у него не получилось. В конце концов, все совпало таким образом, что преступник выбрался за камнем именно тогда, когда его собирались из монастыря увезти.

– Но тогда… то есть я хочу сказать, что некто должен был узнать про изумруд совсем недавно. В противном случае у него была бы не одна возможность для кражи. Не стал бы он такое дело затягивать, слишком неразумно было бы. Уж придумал бы что-нибудь: обманул матушку-игуменью или нашел предлог остаться в ее келье одному. Или тайно в нее проникнуть. Или…

– Вот и я о том, – перебила я Петю, а то он предложил бы еще сотню способов украсть изумруд. – Получается, что преступник узнал это совсем недавно. Скажем так, не далее двух недель назад. Это у нас первое. Второе: он должен был знать, что камень сегодня утром будет вынесен из кельи настоятельницы монахиней Евдокией. И сказать ему об этом мог только кто-то из самого монастыря!

– Так вот отчего вы на эту поездку напросились! Вы хотите найти человека, который мог передать преступнику такие сведения?

– Петя, вы знаете, сколько в монастыре народу?

– А я знаю. Монахинь около двухсот. Опять же при монастыре есть приют и школа. Потом, не думайте плохо о Дмитрии Сергеевиче: все, о чем мы сейчас говорили, он знает не хуже нашего, так что уж, наверное, постарается разобраться, кто побывал в монастыре в последнее время, кто в него приехал за эти недели. Разведает про личности этих людей, про их прошлое. Нам все это поднять не под силу. Пусть это полиция делает.

Я говорила недовольным голосом, потому как сердилась на Петю за то, что смутилась, прижавшись к его плечу. Хотя сердиться было совершенно не за что. На него уж точно. Петя же стал таким задумчивым, что меня смех начал разбирать.

– Даша, вы мне все же ответьте, – жалобно попросил он. – А то у меня голова дальше только об этом думать будет, а ее можно и для другого использовать.

– Если честно, я и сама до конца не знаю. Просто захотелось своими глазами все увидеть, вдруг из этого что-то да получится.

Еще отъезжая от архиерейского дома, мы попросили возницу остановиться по возможности близко от места преступления.

– Приехали, вылезайте, господа хорошие! – крикнул нам извозчик, спрыгивая со своего места на снег и распахивая дверцу.

– Вот спасибо, – поблагодарил Петя. – Так славно нас довезли.

Я оперлась на его подставленную руку и тоже выпрыгнула на землю, и тоже сказала:

– Вон оно как! Приятственно-то как, когда уважительно!

Разговаривая, он налегал на «о», но не так сильно, как окали на Урале, скорее так, как говорят где-нибудь на Вологодчине.

– А вы давно из Вологодской губернии к нам приехали? – спросила я больше наугад. Но все же угадала.

– Дык… весной прошлой. А откель вам это ведомо, что мы с Вологодчины то есть-то?

– А вы разговариваете таким манером, как в тех краях.

– Вон оно чаво! – задумчиво протянул Иван Поликарпович. – Сами-то мы того не замечаем. А образованные люди, они вон оно чаво… Дык, проводить к месту, что ли?

– Особо далеко провожать не получится, нужды нет. Вот сюда извольте. Вы по тропке ступайте, не то в снег провалитесь.

Возок остановился вблизи монастырских ворот. Если взглянуть от них, то дорога, которой мы приехали, резко забирала направо. А влево, и тоже под крутым углом вилась через поля к селу та самая тропинка. Стало понятно, отчего возница боялся разминуться с монахиней.

Тропинка оказалась покатой и чуть возвышалась над остальным заснеженным полем, хотя мне казалось, что все должно быть наоборот, что тропинка должна пролегать глубже сугробов. Не удержавшись, я спросила о причинах такого явления.

– Да все очень просто, – стал объяснять Петя. – Если бы здесь прошли, когда снега было уже много, то, конечно, протоптали бы траншею среди сугробов. Но, видимо, ходят здесь постоянно с того самого момента, как земля промерзла. Поэтому каждый раз, когда шел снег, его утаптывали, потом тропку переметало, и то, что насыпалось поверху, снова утаптывалось. Но все равно долгое время и тропка, и снег рядом были на одном уровне. Может, тропка даже чуть ниже была. Сейчас же, ближе к весне, снег в поле стал рыхлым и просел, а под тропкой он твердый настолько, что и не проседает.

Эти объяснения наш провожатый слушал едва ли не с большим вниманием, чем я, хотя сама об этом и спросила. Правда, меня в этот момент больше интересовали следы, оставленные убитой здесь монахиней, и я искала глазами подходящее место, где было бы возможно проверить мелькнувшую в голове идею.

– Ишь ты! – восхитился Петиным объяснением монастырский возница. – Грамотно-то как изложено и понятно! Вот здесь и нашел мой Степка убиенную. Прими, Господи, душу ее!

Как и следовало ожидать, ничего интересного здесь увидеть не удалось. Да к тому же, осматривая место преступления и забирая тело, затоптали здесь все очень сильно.

Зато чтобы осмотреться вокруг, место оказалось подходящим – вся картина места преступления, столь подробно описанная нам Дмитрием Сергеевичем, была видна как на ладони: и монастырь, и тропинка, и деревня Предтеченка.

Мы повернули обратно в сторону монастыря, и я вновь принялась искать подходящее место. Кто-то, видимо из числа следственной команды, прошел вдоль всей цепочки следов в обе стороны, сначала от тела к монастырю, затем обратно. Но сами следы монахини ни разу не пересек. Метель сильно занесла снегом первую цепочку следов и намного меньше вторую. Было видно, где эти следы глубоки, где глубина меньше. Вот там, где следы были не очень глубокими, я и остановилась.

– Петя, а давайте попробуем раскопать следы монахини! – предложила я.

Петя, который сам же спрашивал, не имел ли преступник возможности бежать за жертвой след в след, сразу догадался, для чего я это предлагаю, и шагнул с нашей утоптанной дорожки. Ноги его провалились, как я и предполагала, неглубоко, так что большой опасности, что ему в ботинки набьется снег, он промочит ноги и заболеет, не было. А я и вовсе пошла по его следам. Копаться в снегу Петя мне не позволил, сам же снял перчатки и стал осторожно выгребать свежий снег из глубокого следа. Так он раскопал четыре ямки. В двух из них валенки монахини проваливались почти до самой земли, так что понять, ступал там кто-то еще или нет, было невозможно. В двух других, притом в одной очень отчетливо, поверх следа валенка был виден еще и след ботинка или сапога. След был маленького, детского размера и развернут в сторону монастыря. Присев, мы смотрели на этот след, пока не затекли ноги. Единственной здравой мыслью, сделанной из этих продолжительных наблюдений, была мысль о том, что нам повезло: будь этот человек обут в валенки, у которых подошва плоская и без каблука, наши раскопки ничего бы не дали.

Потом мы встали и молча пошли к воротам монастыря. Иван Поликарпович сопровождал нас, тактично не нарушая молчание.

– Сестра Евдокия! – закричал он, когда мы входили в монастырь через ворота.

Я даже вздрогнула. Не от крика, конечно, – от прозвучавшего имени. Хотя тут же подумала: отчего бы и не быть в большом монастыре другой сестры с тем же именем?

К нам степенно подошла немолодая уже монахиня.

– И вы здравствуйте, – ответила она на наше приветствие. – С чем пожаловали?

– Матушка-игуменья велела передать, чтобы вы гостей встретили со всем уважением и показали им все, что они смотреть пожелают, – ответил за нас возница.

– Раз велела, значит, исполним, – согласилась сестра Евдокия.

– Поезжай, обедай, – не стала возражать монахиня. И повернулась к нам. – Может, и вам отобедать хочется?

Петя хотел отказаться, но предоставил право ответа мне.

– Благодарим покорно, – сказала я. – Если вас это не затруднит.

– Какие уж тут затруднения? – удивилась монахиня. – Сестры только что трапезу закончили, что оставлено для другого люда – все горячее. Пища у нас скромная, но гостям всегда угождала. Идемте в трапезную, что ж мы стоим посреди двора?

Мы пошли вслед за сестрой Евдокией, а я шепнула Пете:

– Вы уж, пожалуйста, кушайте хорошо, с аппетитом.

– Что же я, сам не понимаю? – шепнул в ответ сын градоначальника.

Трапезная была велика, но вряд ли могла сразу вместить двести человек. Скорее всего, сестры трапезничали по очереди.

Мы умостились с краю огромного стола, и нам очень скоро принесли по тарелке каши и по миске щей. До поста оставалось еще далеко, так что щи были сварены с говядиной, а каша сдобрена коровьим маслом. Похоже, наша прогулка пробудила в Пете настоящий аппетит, и притворяться ему не пришлось. Мы съели все, что было нам предложено, и запили киселем, сваренным из сушеной малины.

– Спасибо огромное, – сказал Петя сестре Евдокии, которая все это время сидела напротив и молча за нами наблюдала. – Даже сам не знал, как проголодался. И вкусно все. Так что и нам вы очень даже угодили.

– Ну и на доброе вам здоровье! – ответила монахиня. – Теперь и делом можно заниматься. Так что смотреть-то хотите?

– Нам бы вокруг монастыря пройтись, – сказала я. – И еще, если дозволите, на колокольню подняться.

Сестра Евдокия никакого удивления не выказала, просто поднялась со своего места.

– Вокруг монастыря только по двору получится – снаружи снег по пояс, – сказала она на ходу.

Двор был обширен, но обход его много времени не занял. Сестра Евдокия поясняла, что за постройки мы проходили. Если спрашивали, то отвечала, если вопросов не было, вела нас дальше. Главное, что меня интересовало, – наличие иных проходов, помимо тех ворот, через которые мы вошли. Оказалось, что в монастырской стене есть еще две двери. Обе они, по словам монахини, не отпирались с самой осени. Да и снежные сугробы перед ними подтверждали ее слова. Сама стена, впрочем, была не слишком высока, так как монастырь строился уже в те времена, когда не было необходимости превращать его в неприступную крепость. Не больше двух саженей[9] в высоту, а толщиной в длину моей руки, от локтя до кончиков пальцев. Поверху стены лежала кровля со скатами, снег на ней не удерживался, и понять, перелезал ли кто через эту стену, вместо того чтобы воспользоваться воротами, не получалось. Вот только в одном месте у стены лежала невысокая приставная лестница. Судя по взгляду, брошенному на нее сестрой Евдокией, лежала она в неположенном ей месте. Петя тоже зыркнул на эту лестницу, как охотник, завидевший дичь, но смолчал.

– Коли ноги не жалко, так забирайтесь. Сейчас звонаря пришлю, пусть проводит.

Насчет ног сказано было к месту. Колокольня снизу не казалась слишком уж высокой, но пока мы забрались наверх, ноги стали гудеть не хуже колоколов, там подвешенных.

Зато открывшийся нам вид с лихвой окупил все страдания.

– Красота, право слово! – сказал нам звонарь с такой гордостью, будто сам всю эту красоту и создал. Ну, или, на крайний случай, придумал и построил колокольню, чтобы на ту красоту любоваться.

В северной от нас стороне виднелись деревня Предтеченка, затем поля, перемежающиеся с лесочками, дальше можно было разглядеть окраину города. К востоку от монастыря с севера на юг проходила железная дорога, и был виден паровоз с дымящей трубой, а дальше шли сплошные леса. К югу железная дорога также пряталась в густых лесах. Но самая-то красота открывалась к западу. Недалекий берег Томи был с этой стороны крут и высок, да еще высота самой колокольни прибавлялась, так что дали открывались безмерные! Столько простора и чистого прозрачного воздуха!

Петя первым отвлекся от рассматривания пейзажей и чуть толкнул меня рукой в бок. Я проследила за его взглядом: от дороги к монастырской стене тянулась цепочка следов. К тому самому месту, где по другую сторону стены лежала брошенная лестница. Впрочем, саму лестницу расторопная сестра Евдокия уже распорядилась убрать куда положено.

С колокольни мы спустились, лишь совершенно озябнув от разгуливавшего там ветра.

– Ну что? Пойдем новые следы раскапывать? – предложил Петя, ощутив под ногами земную твердь.

– Лучше поедем, – ответила я. – Скоро Иван Поликарпович за нами подъедет, мы его попросим небольшой крюк сделать, а то идти далековато, а у меня уже ноги гудят.

– Тогда, может, в келью игуменьи попросимся?

– И что интересного вы надеетесь там увидеть?

– Ничего, – честно ответил сибирский Шерлок Холмс. – Но ведь положено осмотреть.

– Это полиции положено, и, не сомневайтесь, следователи там все осмотрели. Для чего нам полицию подменять?

Ответить Петя не успел, так как его окликнули.

– Дяденька гимназист, – послышался звонкий детский голос. Обладателем его оказался мальчишка совсем небольшого росточка: три вершка и шапка сверху, как порой говорила наша кухарка Пелагея. Шапка на мальчишке имелась, а одет он был в овчинный тулупчик со ставшими короткими для него рукавами. Даже странно выглядело: такой маленький, а рукава коротки.

– Дяденька гимназист, – повторил малец, – дозволите спросить?

Петя таким обращением был несколько ошарашен, но нашел силы, даже несмотря на то что я прыснула от смеха, ответить серьезно:

– Вы, дяденька, как полагаете, меня могут в гимназию взять учиться? Я читать-писать-считать умею!

Он так и протараторил в одно целое: «читать-писать-считать».

– Врать не буду, – чуть подумав, ответил Петя. – Потому что не знаю, насколько хорошо ты все это умеешь. И потом, почему в гимназию? Есть и другие школы.

– Дык там рисовать не учат. И про астрономию.

Такого ученого слова, как астрономия, я от него услышать не ожидала и посмотрела на говоруна с симпатией и уважением.

– Отчего же не учат? Учат, – ответил не менее меня пораженный дяденька гимназист. – Впрочем, я про гимназию узнаю и тебе ответ передам. Хотя, как мне кажется, тебе в реальное училище правильнее поступить будет.

– А ты, случаем, не Степан Иванович? – спросила я.

– А тебе отколь ведомо? – не слишком уважительно поинтересовался он вместо ответа. Похоже, для него авторитетными людьми были лишь те, кто носил гимназическую шинель.

– А мне многое ведомо, – ответила я. – К примеру, что это ты утром монахиню убитую нашел.

– Ты скажи, уж будь любезен, – попросила я ласково, – не видел ли ты еще чего странного?

– Вчера вечером или сегодня с утра. Вот ты, после того как про находку свою страшную в монастырь сообщил, что делал?

– Поревел малость да домой пошел, – без тени смущения сообщил Степка. – Но по дороге. По тропке забоялся.

– Вот. Не видел ли чего-нибудь на дороге странного?

– Да чего ж там странного? Ну возок видел, так возок на дороге разве странно?

– Степан Иванович, – строго потребовала я, – ты представь себе, что тебя полиция расспрашивает. И отвечай подробно.

– Это ты, что ль, полиция? Ладно. С подробностями расскажу. Я туды шел, – махнул он рукой, указывая направление. – Там наша улица к дороге выходит. Возок же дальше стоял. Он с дороги трошки съехал и в снегу увяз. Оттого что возница там был дурной. Вот!

– Что дурной? Так умный бы попридержал лошадь на повороте и не съехал бы в сугроб. А после не стал бы ее заставлять напрямки на дорогу возок вытаскивать, умный бы вперед ехал и вбок помаленьку принимал. Меня батя и то таким делам обучить успел.

– А ты слыхал про то, что вчера княгиня в монастырь приезжала? – спросил Петя. – Это не ее возок, случаем, был?

– Скажете тож! У княгини карета была, токмо на полозья поставленная. И тройкой запряжена! Я ту карету со всех сторон смотрел, хоть кучер и грозил плетью. Да я не пугливый. Опять же кучер шутковал для порядку. Я только карлицу боялся, оттого близко не подходил. А кучера чаво бояться-то?

– Дык! С княгиней бабки какие ни на есть страхолюдные были. А страшней всех карлица. Ростом с меня, а старая совсем. И лицом почти что черная.

Мы переглянулись с Петей. Но про карлицу я спрашивать не стала, а спросила о другом:

– Карету ты хорошо рассмотрел. А возок запомнил?

– А хочешь рисунок сделаю? Пошли за ворота, на снегу начерчу!

– Да зачем же на снегу, – остановил его Петя, достал из кармана блокнот и карандаш, протянул их Степке. – На бумаге рисуй.

Степка недаром интересовался про уроки рисования в гимназии, рисовать у него получалось здорово. Правда, он понятия не имел, что такое перспектива, и возок нарисовал хорошо и понятно, но в обратной перспективе. А еще он изобразил нечто вроде метлы на самом краю листа.

– Вот, дяденька, держи! – протянул он блокнот Пете.

– А это что такое? – спросил Петя, указывая на веник.

– Хвост. Лошадка у меня не поместилась, только хвост, – пояснил художник.

Мы с Петей едва сдержались. Если не считать хвоста, рисунок был хорошим. Главное, видно, что возок похож на монастырский, привезший нас сюда, но кабинка на нем совершенно другой формы. Очень непривычной, я такой в городе ни разу не встречала.

Петя вырвал листок с рисунком из блокнота, а сам блокнот и карандаш протянул Степке.

– Благодарствуем! – солидно ответил тот, принимая подарок. – Вы уж про гимназию разузнайте, а то ведь забудете.

– Не забудет, – пообещала я за Петю. – А вот и наш возок. Давай прощаться, Степан.

– До свиданьица, – поклонился рисовальщик и, видимо для солидности, добавил: – Мне тож пора. На урок!

Прежде чем усесться, я обратилась к вознице:

– Иван Поликарпович, не доводилось ли вам где-нибудь встречать вот такой возок?

– Ага! – сказал тот, разглядывая рисунок. – Степка малевал? Подумать надо. Пока едем, авось и вспомню.

– Я еще хотела спросить, когда ворота монастыря запирают?

– После вечерней молитвы. А к заутрене отворяют. Так едем?

– Едем, но сначала завернем в обратную сторону. Вы там след, от дороги к монастырю идущий, увидите, так остановитесь.

– Опять-снова следы ковырять станете? – неодобрительно покачал головой Иван Поликарпович. – Охота руки морозить?

Ковыряние снега дало следующий результат: дорожка была протоптана туда и обратно взрослым мужчиной, обутым в сапоги. Все это вытекало из размеров сапога, оставившего след. А из того, что эти следы были занесены снегом даже в большей степени, чем следы убитой монахини, выходило, что оставлены они раньше. Но не намного раньше. Мы немного поспорили, насколько и сошлись на том, что время это может разниться от четверти часа до целого.

Мы подвели предварительные итоги. Получалось, что рано утром кто-то, подставив к стене лестницу, через эту стену общался с человеком, который, скорее всего, приехал в нарисованном Степкой возке. Том самом, что позже застрял, съехав с дороги. Пассажиров возка, если это не совпадение, во что мы не верили, должно было быть минимум двое: обычный с виду мужчина и некто с обувью детского размера.

Мы так увлеклись обсуждением, что не заметили, как наш транспорт остановился, и вздрогнули от неожиданности, когда распахнулась дверца.

– Вспомнил, – сообщил нам извозчик. – Про возок то есть. Аккурат тут его видал, у станции. Вот, думаю, и остановлюсь, вдруг вам смотреть захочется.

О том, что интересующий нас возок мог остановиться у железнодорожной станции, мы как-то не подумали. И сначала даже расстроились, решив, что наши подозреваемые успели уехать на поезде. Но, войдя в здание вокзала, узнали, что поездов сегодня нет и завтра не будет. А вот послезавтра отправится пассажирский состав до Москвы и другой через Красноярск до Иркутска. А за билетами, как сказал кассир, народу приходило много, всех не упомнишь.

Так что два дня на поиски возка, точнее его пассажиров, у нас были. Во всяком случае, на поезде они в эти дни не уедут.

Расстались мы с Петей возле почтамта. Ему было очень близко до дома, да и мне недалеко, но прежде я хотела зайти на почту, узнать, нет ли нам с дедушкой писем или других сообщений. Зашла я не зря, было письмо от маменьки. Даже не письмо, а целый пакет, в который было вложено письмо, модный парижский журнал и газеты, тоже французские. Но я это узнала, уже придя домой и вскрыв пакет.

Ну вот, до того «офранцузилась», что родным отцу и дочери по-французски пишу. И что забавно, писалось бы мое письмо в Москве или ином российском городе, это французское обращение было бы и уместно, и привычно[11]. А в Париже оно показалось чужим.

Написала пару пустых строчек и собралась с духом, чтобы попросить у вас прощения. После Володиной гибели я оказалась в какой-то пустоте, и вдруг выяснилось, что есть что-то, эту пустоту способное заполнить. И я сломя голову кинулась на сцену.

Нет, конечно, помнила я о вас ежечасно и ежеминутно. И разлуку нашу переживала. Но на какое-то краткое время вы стали для меня самую чуточку менее важны, чем сцена. А это неправильно.

Я благодарна судьбе, что она дала мне возможность вновь ощутить вкус жизни. Кто знает, как она, моя – нет, наша с вами – жизнь сложилась бы, не будь этого. Но все равно чувствую себя виноватой и прошу вашего прощения.

Наверное, я самая большая эгоистка на свете, потому что, написав об этом, испытала не только и не столько чувство стыда, сколько облегчение. Но уверена, что вы меня поймете и простите. Что в скором времени мы соберемся вместе, и у нас будет настоящая семья, и мы не будем уже больше разлучаться надолго.

Что касается меня, то я хоть сейчас бросила бы все и помчалась к вам. Но вы бы первыми меня и осудили за то, что подвела бы я этим своих товарищей по театру. Однако летом мой контракт заканчивается, продлевать его я не намерена и к осени стану свободным человеком. Вас же прошу приехать ко мне по возможности быстрее. Как я понимаю, ваш сезон завершится заметно раньше моего. Уже в июне? Вот и приезжайте в Лондон. Я к июню должна вернуться с гастролей в Америке, и мы обо всем договоримся, решим, как нам жить дальше…»

Письмо было длинным и интересным, но эти строки я перечитала несколько раз и даже всплакнула. Но тут же меня охватили радость и желание этой радостью с кем-то поделиться. Я полистала французские газеты с рецензиями о спектаклях, в которых играла Ирен де Монсоро, которую я знала и любила как мою маму Ирину Афанасьевну Бестужеву; полюбовалась на портреты. Стала листать модный журнал и сразу вспомнила о Полине. Может, кто и полагает, что модные журналы можно рассматривать в одиночестве, но я уверена, что в компании это куда веселее.

Дедушка тоже прочел письмо и, так же как я, начинал то грустить, то радоваться. И так же как мне, ему не сиделось на месте. Вот мы дружно и отправились в гости. Он – к Григорию Алексеевичу Вяткину, с которым в последние месяцы успел сойтись близко, а я к Полине.

Помимо всего прочего, Полина затевала празднование Масленой недели и хотела это обсудить со мной. Рождество у нас получилось на славу, хотелось и новый праздник сделать таким же интересным, хоть он и должен был пройти более узким кругом. Правда, после Рождества Полина стала представлять мне поводы сердиться на нее. Не всерьез, конечно. Опять же повод для дружеских насмешек подала я сама. Тогда на празднике было немало приятных молодых людей, но вышло так, что танцевала я почти всегда с Петей. Большинство на этот факт и внимания не обратили, но только не Полина. И теперь она самым бестактным образом интересовалась, как поживает мой кавалер. Это в лучшем случае. Но могла и спросить, дошло у нас уже дело до поцелуев и почему в этом вопросе я не беру инициативу в свои руки, раз уж Петя не может избавиться от застенчивости. В ответ я чаще всего фыркала и делала вид, что меня эти глупости не интересуют. Вот только получалось не слишком убедительно, и оттого я начинала сердиться на Полину, а больше на саму себя.

Но все это не мешало нам оставаться самыми близкими подругами. Сегодня же при встрече Полина не стала досаждать мне, а сразу изложила животрепещущую новость: в скором времени предстоял бал в Общественном собрании[12], на который мы должны были получить приглашения. Так что принесенный мною свежий журнал из Парижа оказался более чем кстати.

Сначала мы искали в нем фасоны, подходящие для нас самих. Потом к нам присоединилась мама Полины Вера Васильевна, женщина молодая и придерживающаяся самых современных взглядов. Понятно, что содержание журнала и ее заинтересовало, а мы с Полиной наперебой стали предлагать ей пошить платье то одного, то другого покроя. Но Вера Васильевна на наши рекомендации отвечала в том смысле, что этот фасон скорее пойдет Анне Петровне, а вот этот – Антонине Власовне. Мы пытались представить себе, насколько она права, и так увлеклись, что стали все платья подряд умозрительно примерять на знакомых нам особ женского пола независимо от их возраста и внешности. Часто выходило до такой степени потешно, что мы подолгу не могли перестать смеяться. Да вы сами попробуйте представить, скажем, супругу господина Морозова, даму габаритов необъятных, в платье с турнюром[13] и зауженной талией! Это при том что место для талии на фигуре госпожи Морозовой давно уже стало неотличимым от иных мест.

– Фу, какие мы злые! – смеясь, воскликнула Вера Васильевна. – Пора прекращать злословие и отправляться спать. Время уже слишком позднее. Ой! Все порывалась спросить у вас, Даша, что на этой неделе будет показано в театре?

Я расхохоталась неожиданному совпадению, и отвечать пришлось, преодолевая смех:

– Извините за такую реакцию, Вера Васильевна! Просто у нас готовится спектакль по пьесе английского сочинителя Шеридана, и называется он очень подходяще к вашим последним словам: «Школа злословия».

На этой веселой ноте мы и начали прощаться. Полина пошла проводить меня до порога, за которым уже ждали сани. Наш путь проходил мимо кабинета дедушки Полины, и как раз в этот момент из него вышли несколько знакомых мне персонажей: судебный следователь Дмитрий Сергеевич и его помощники Андрей Иванович и Михаил Аполинарьевич. Ничего удивительного в такой встрече не было, потому что Сергей Николаевич, дедушка Полины, возглавлял губернскую полицию и нередко проводил рабочие совещания не в служебном кабинете управления полиции, а в своем домашнем. Вскоре и он сам появился из дверей кабинета в сопровождении товарища прокурора Ивана Порфирьевича Еренева.

Вид у всех был крайне озабоченный, и я забоялась, что наше появление покажется им неуместным. Но Сергей Николаевич, напротив, поприветствовал меня и сказал:

– Очень кстати встретились с тобой, Дашенька. Обожди меня полминуты, хочу сказать два слова.

Он попрощался с полицейскими чинами, напомнив, что дело, о котором они говорили, является неотложным и первостепенным.

Следователи и товарищ прокурор спустились в первый этаж, а Сергей Николаевич обратился ко мне:

– Даша, я в курсе просьбы преосвященного Макария, и более того, хоть и скрепя сердце, но сам же дал свое согласие на привлечение вас с Петром к участию в расследовании событий при монастыре. Чем вызвал недовольство Дмитрия Сергеевича. Но обстоятельства изменились самым непредсказуемым образом и заставили меня бросить лучших наших сотрудников на расследование иного преступления. Дело об убийстве монахини передано господину Янкелю, а этот господин таков, что я не просто не желаю вашего общения с ним, но запрещаю это самым категорическим образом. Знаю, что не могу вам запретить просто думать на эти темы. Думайте. При случае, хотя скорее всего я и сам надолго отлучусь из города, передам появившиеся новости. Но главное дело уже сделано: у нас имеется твердый подозреваемый, поимка же его, как говорят, дело техники. Думаю, что после задержания преступника прояснятся и все странности, связанные с самим преступлением. Надеюсь, я все понятно изложил?

– Да, конечно. Обещаю, что в этот раз не стану делать глупостей. – Я уже собралась сказать «До свидания», но не удержалась: – А позволите спросить?

– Только если на ваш вопрос можно ответить коротко.

– Зачем же вы держите таких людей, как господин Янкель, если он таков, что вы даже запрещаете нам с ним встречаться?

– Потому держу, что помимо недостатков весьма неприятных, есть у него и достоинства. В тех случаях, когда дело более или менее ясное и простое, мало кто лучше него способен его завершить. Да и сотрудников лишних у нас нет. Вот и приходится терпеть его грубость по отношению к людям. Удовлетворены ответом?

– Благодарю вас, Сергей Николаевич, – ответила я со вздохом. Не стоило мне спрашивать, могла бы и сама догадаться. – До свидания, Сергей Николаевич.

Сбежав вниз, я чуть не столкнулась с Дмитрием Сергеевичем, который зачем-то поджидал меня.

– Я невольно слышал ваш разговор с господином полицмейстером, – сказал он мне. – По мне – так это к лучшему для вас и Пети. И все же хочу в нарушение правил передать вам одну вещицу. Наши полицейские эскулапы произвели вскрытие и обнаружили вот это.

Следователь протянул мне пакетик, свернутый из бумаги наподобие конверта.

– Это было обнаружено в голове убитой и, несомненно, является обломком орудия преступления. Господину Янкелю он ни к чему. При всей необычности сего предмета он не станет тратить сил на то, чтобы разобраться, что это. Вас же он заинтересует и, надеюсь, отвлечет от более опасных занятий. Я же отговорюсь тем, что в суете при передаче дела забыл об этой не самой существенной детали. Но через два дня, никак не позже, вспомнить я буду обязан.

– Спасибо, я поняла, и через два дня улика вернется в полицию.

– Передайте ее Михаилу Аполинарьевичу, он останется в Томске. Приятно с вами общаться, Дарья Владимировна. Ну, так я побежал, а то меня уже ждут.

– Нас сразу заинтересовали те люди, что посещали монастырь или прибыли в него в последнее время. Среди новых послушниц оказалась особа с криминальным прошлым. Подробности пока неизвестны да и не слишком важны, потому как эта особа выдала себя тем, что безо всякого предлога из монастыря исчезла. Вот ее поимка и есть главная задача для господина Янкеля. С этим он вполне в состоянии справиться. Весь вопрос – насколько расторопно? Ну, до свидания.

Дмитрий Сергеевич убежал, а я тут же развернула пакетик. В нем оказался обломок трехгранной формы, длиной менее вершка и похожий на костяной. Была ли это в точности кость, я не знала, а лишь предполагала. Что это за кость и какого животного, я тем более не могла определить.

Едва мы на следующее утро пришли в театр, как нам сказали, что нас зовет Александр Александрович, и мы пошли к нашему антрепренеру.

Тот сидел, положив голову на руки, и вид имел растерянный и грустный. Я даже испугалась, мол, не приболел ли наш руководитель, но он улыбнулся и приветливо сказал:

– Здравствуйте, друзья мои! Я пригласил вас, чтобы…

– Чтобы сообщить пренеприятное известие! – вырвалась у меня фраза из пьесы «Ревизор».

– Нет! – засмеялся антрепренер. – Хотел с вами посоветоваться. Хотя, правду сказать, мысли, из-за которых я к вам хочу обратиться, можно назвать и неприятными. Случилось так, что у нас некому играть сэра Питера Тизла.

– Это что за новости такие? – воскликнул дедушка.

– Кто-то заболел? – одновременно с ним ужаснулась я.

– Нет-нет. Все живы и здоровы, – стал успокаивать нас господин Корсаков. – Но это дела не меняет.

– Тогда в чем причина вашего заявления, вы уж извольте объясниться, – недоуменно развел руками дедушка.

– Афанасий Николаевич, прежде вы сами скажите: к какому амплуа относится эта роль? – спросил Александр Александрович, глядя ему в глаза.

– Пожалуй что благородный отец, – не вполне уверенно ответил дед.

– Но у него юная супруга, которая его любит совсем не как отца, а как мужа.

– Хорошо, пусть тогда эту роль играет Петр Фадеевич.

– Но он же трагик, а герой то и дело попадает в комические ситуации.

– Для этого у нас имеется Иван Иванович Тихомиров.

Я уже поняла, куда клонит наш антрепренер, хоть это и было полной для меня неожиданностью, но виду не подала, а напротив, вставила словечко, потому что очень любопытно выглядел мой любимый дедушка, пребывающий в растерянности и полнейшем непонимании:

Актер вполне подходил на амплуа героя, но был молод. Александр Александрович подозрительно посмотрел на меня:

– Александр Александрович, если вы желаете спросить, способны ли вы сыграть эту роль, то так и спросите. Зачем мучить людей загадками? – возмутился дедушка. – Вы вполне можете сыграть.

– Спасибо за такую оценку, но я эту роль играть не намерен. Есть у меня другая кандидатура, которую мы обсудили и с Петром Фадеичем, и с Иваном Ивановичем. Все сошлись на том, что лучше вас, Афанасий Николаевич, для этой роли никто не подходит. Хоть и выглядите вы чуть моложе, чем мне нужно, но это дело поправимое.

Дедушка так неловко опустился на стул и так забавно развел руками, что мы расхохотались.

– А кто же будет суфлировать? – первым делом забеспокоился дед о своей основной должности в театре.

– Да у нас в труппе целая династия суфлеров, так что беспокоиться не о чем, – успокоил его антрепренер, сделав красивый жест в мою сторону.

– Подождите, – настал мой черед проявлять беспокойство, – а шумы? Шумы кто будет делать?

– Оркестр. Пьеса такова, что специальных эффектов не требует, там все действие в комнатах происходит. Опять придется просить у градоначальника арфу, но это не проблема. Если вы, конечно, согласны.

– Я же двадцать лет не выходил на сцену, – выразил сомнение новый актер труппы.

– Неправда, – тут же осадили его. – Время от времени вы участвовали в любительских спектаклях. Но главное, ваш предыдущий опыт… я полагаю, что это как плавать: один раз научившись, уже никогда не разучишься. А уж вы играли на таких знаменитых сценах, и так играли, что о ваших ролях по сей день разговоры ходят. Так что готовьтесь, репетиция начнется через четверть часа.

– Если ты знала заранее и не сказала, то ты мне больше не внучка, – грозно произнес дедушка, выходя и закрывая дверь уборной Александра Александровича. – До самого вечера!

Я засмеялась и стала уверять, что ничего не знала и догадалась лишь за несколько секунд до того, как все сказал сам господин Корсаков.

Репетиция завершилась чуть раньше, чем уроки в гимназии, но я все равно не стала сидеть в театре, а пошла прогуляться неспешным шагом до места нашей с Петей встречи. Для этого мне пришлось только перейти через дорогу и пройти шагов пятьдесят. Больше делать стало решительно нечего, но, по счастью, рядом оказались витрина магазина Кухтериных и афишная тумба. Я изучила витрину и принялась читать афиши, когда услышала позади дыхание.

– Здравствуйте, Петя, – сказала я, не поворачивая головы.

– Здравствуйте, Даша, – откликнулся гимназист. – А как же вы… Ну, понятно. Вон как хорошо мы отражаемся в витрине, не хуже чем в зеркале.

– Ну раз вы сегодня настолько сообразительны, то, может быть, скажете, куда мы сейчас пойдем?

Петя пожал плечами: мол, откуда же мне знать, – но сразу отвечать не стал. Посмотрел по сторонам, оглядел витрину, перевел взгляд на тумбу с афишами и, улыбнувшись до ушей, сообщил результат своих наблюдений:

Накануне мы намеренно не стали обсуждать своих выводов о личности убийцы. Решили подумать как следует и не сбивать друг друга всякими скоропалительными версиями. Но, похоже, додумались мы до одного и того же. С одной стороны, то, что мы мыслим схоже, хорошо: можно понимать друг друга почти без слов. Но, с другой стороны, нам не помешало бы высказывать большее число вариантов. Это я подумала про себя, а вслух спросила:

– Сперва обо всем сразу. Хотя бы о том, для чего нас привлекли к расследованию.

Петя сделал самое умное лицо, какое у него могло получиться, и важно спросил:

– Разрешите начать доклад и изложить собственное конфиденциальное[14] мнение?

– Разрешаю, – милостиво и как бы нехотя согласилась я.

– Ох, не скажу, что я в восторге от того, как нас к нему привлекли, – заговорил Петя уже безо всякой дурашливости и даже вздохнул. – Хотя мне уже давно хотелось еще раз поучаствовать в раскрытии преступления. Но мне вот показалось – может, и без повода, – что преосвященный Макарий позвал нас по одной причине: он сразу догадался, что полиция станет прежде всего искать убийцу монахини и, может, вовсе не будет искать камень. Потому что неизвестно в точности, изумруд это или нет. Вдруг простой булыжник? Нет, сделал-то он это не из корыстных побуждений. Я такое о нашем епископе даже думать не хочу. Скорее из любопытства, очень уж ему хочется узнать, настоящий это изумруд или нет. Но в любом случае находке камня он будет только рад. А еще очень похоже, что он неплохо все просчитал. Ну то, что полиция станет держать нас в стороне от опасного поиска преступника и что нам ничего другого и не останется, как камень искать. Вот примерно так я думаю о ситуации в целом.

– Вот и я примерно так же думаю. За одним исключением: мне кажется, епископ уверен, что камень настоящий. А сейчас я должна вам рассказать то, что узнала вчера, но сначала вы скажите, не слышали ли вы о каком-то случившемся накануне новом преступлении?

– Ничего не слышал. Но отец вчера был очень расстроен и озабочен. Я так и подумал, что случилось что-то очень неприятное. Но что именно, не знаю.

– Вот и я в точности ничего не знаю. Но нас это касается вот с какого бока.

И я стала пересказывать самым подробным образом все, что мне сказали вечером наш полицмейстер, а чуть позже Дмитрий Сергеевич.

– Так что пришлось мне еще раз обещать, что ни в какие неприятности мы ввязываться не станем, – закончила я.

– Полагаю, что посещение цирка не представляет для нас опасности? – хитро улыбнулся Петя. – Вот и отлично! А что за осколок вам передал Дмитрий Сергеевич?

Он аккуратно извлек костяной обломок из пакетика и принялся его рассматривать. Затем достал из кармана лупу и продолжил осмотр с ее помощью. Я фыркнула.

– Я не ношу с собой лупу постоянно, – правильно понял меня Петя. – Просто на уроке мы изучали насекомых, и нам велели принести лупы. А так от нее и толку никакого. Единственное, что могу сказать уверенно, так это то, что держать в руках обломок орудия убийства, извлеченный из убитого тела, – очень даже жутко. Ну и еще то, что штука эта выглядит очень прочной, и, мне кажется, маленький человек не мог бы ударить так сильно, чтобы сломать ее.

– Ну след-то вы видели даже лучше, чем я: маленький был след, почти детского размера. И все остальное можно объяснить лишь одним-единственным образом: кто-то запрыгнул на спину монахине, та в ужасе кинулась бежать, не разбирая дороги, неся на плечах собственного убийцу. Как только убийца понял, что по-иному ее не остановить, он ударил ее своим странным оружием. А после вернулся по ее же следам.

– Ну да, конечно, – согласился Петя. – Это подтверждается еще и тем, как был нанесен удар: сверху вниз. И тем, что монахиня не кричала, то есть ей, скорее всего, зажимали рот. Женщина она была крепкая, но не настолько, чтобы бежать и тащить на себе взрослого тяжелого человека. С такой тяжестью она бы очень быстро упала.

– А вот странно, отчего полиция не стала следы так же внимательно, как мы, осматривать?

– Странно, что мы с вами стали это делать, – ответила я. – Для полицейских было очевидно, что невозможно пройти точно след в след, а мы с этим взяли и не согласились.

– Если подумать, то полиция тоже оказалась права. Бежать след в след, пытаться догнать жертву и не разбросать притом снег ни у кого бы не вышло. А вот вернуться обратно, когда спешить большой нужды не было, убийца сумел…

– А еще убийца сорвал с шеи монахини ладанку, в которой находился камень. Порвал кожаный шнурок голыми руками, едва шею не перерезал. На ребенка это похоже? Выходит по всему – карлик. А карлики чаще всего у нас при цирках обитают, о чем вот и в афише написано. Может, есть возражения?

На афише, где перечислялись цирковые номера, и впрямь значился «Карлик Гоша».

– Я тут один рассказ вспомнил, – пояснил он. – «Убийство на улице Морг» называется, читали?

– Там ужасное преступление обезьяна совершила. Вот мне на миг и показалось, ну мелькнула у меня мысль, что в нашем случае тоже обезьяна виновата. Но самому смешно стало: обезьяна в Сибири! Хотя с цирком вон и обезьяны приехали.

– Да шучу я, – тут же перебил меня поклонник обезьян. – Обезьяна, конечно, умное животное, может, даже умнее собаки, но как ее заставить ладанку сорвать? Да и ножом пользоваться? Кстати, дайте мне еще раз взглянуть на улику.

Я подала ему пакетик с обломком орудия убийства, Петя еще раз на него посмотрел и даже понюхал. Над этим я смеяться не стала, сама накануне не удержалась и понюхала. Так, на всякий случай, хоть и догадывалась заранее, какой запах услышу.

– Больницей пахнет, – подтвердил мои наблюдения Петя. – Что и следовало ожидать. Правда, это меня навело на одну идею. Сейчас костяные ножи можно только у селькупов да эвенков встретить, и то не каждый день. А у нас при университете есть музей. Этнографический. Может, стоит туда сходить, вдруг что-нибудь интересное про этот обломок скажут?

Идея была чрезвычайно здравая, и мы решили не откладывать посещение университетского музея и отправиться туда сейчас же. Потом подумали, что тогда мы опоздаем в цирк, опять же Петя пообещал разузнать фамилии профессоров, такими вопросами занимающихся, и даже заручиться поддержкой отца, чтобы к нам отнеслись с большим пониманием. К тому же не мешало и пообедать. Из всего этого обсуждения получилось, что в университет правильнее пойти завтра.

– Ну так что? Встречаемся у цирка? – спросил гимназист.

– Вы опять про устав? В цирк на дневное представление гимназистам можно, хотя это и не поощряется. Но ведь епископ обещал мне защиту от его превосходительства господина инспектора народного образования? Грешно не воспользоваться!

Цирков в городе было два. Один, тот, что на базарной площади, использовался только в теплое время года по причине отсутствия печей. Другой, на углу Спасской и Монастырского переулка, был способен работать и зимой. Вот и сейчас там выступала труппа с обезьянами, которые нас мало интересовали, и с карликом Гошей, ради которого мы и собрались посетить представление.

Народу подле цирка собралось немало, так что появилась надежда, что представление будет неплохим и мы как минимум не станем жалеть, если ничего толкового из затеи с карликом не выйдет.

Петя обрядился в тулупчик и картуз и в таком виде ждал меня, стараясь не поворачиваться ко мне лицом. Кажется, хотел меня разыграть, но я из вредности не стала ему подыгрывать, а подошла к нему со спины и сразу спросила:

– Вы уже интересовались по поводу билетов? А то вон сколько публики набирается?

– А Шерлоку Холмсу всегда удавалось обмануть своими маскарадами доктора Ватсона, – без особого разочарования сказал Петя. – Билеты я уже приобрел. В ложу.

– Извините, никак не мог-с! Я с барышней! – кого-то передразнил мой кавалер. – Изволите пройти в ложу или посетим буфет?

– Сразу после обеда в буфет? Пойдемте уже в ложу.

Ложа, рассчитанная на шесть персон, оказалась пуста. Я чуть было не начала подозревать, что Петя выкупил ее полностью, но потом поняла, в чем причина: представление давалось днем, а публика, привыкшая к ложам, обычно посещает цирк по вечерам.

Петя галантно пододвинул для меня стул, сел рядом и извлек из кармана коробочку монпансье.

– Угощайтесь, мадемуазель. Мне для вас ничего не жалко.

Оркестр, составленный сплошь из знакомых по театру музыкантов, заиграл марш, и начался парад-алле. Мы сосали леденцы и смотрели на арену. Ждали карлика Гошу.

Раньше, в Москве, мы нередко бывали в цирке. В нашем кругу, как это принято говорить, к цирку относились снисходительно, называли его простонародным развлечением, а иногда плебейским. Если переводить с латыни, то получится одно и то же, но последнее слово звучит более резко. Тем не менее почти все посещали цирковые представления. Реже, чем театр или оперу, но все же посещали.

Мы с папой цирк, можно сказать, любили. Единственное, что мне не нравилось, – это карлики. Они редко что-то умели делать на арене, а если умели, то сильно уступали акробатам, жонглерам и другим артистам. Вот и выходило, что их выпускают к зрителям исключительно по причине физического уродства. Мне от этого становилось их самих жалко, а смотреть, как они выступают, неинтересно. К моему огромному удовольствию, карлик Гоша оказался совсем не таков. Он неплохо выполнял многие трюки, а то, что они получались не столь ловко, как у других артистов, шло ему на пользу. Потому что Гоша был клоуном. Рыжим[15] коверным клоуном, выступающим в паре с белым клоуном по имени Андрюша. Андрюша старался казаться солидным и умным, а Гоша открыто валял дурака, но оказывался всякий раз умнее.

– Здравствуйте, Андрюша, – закричал Гоша, появляясь на арене.

– Ой, – пугался белый клоун. – Здравствуйте, Гоша. А я смотрю, вы ли это, не вы ли?

– Да я же не сказал, что вы выли, я просто сказал: вы ли, не вы ли? Не был уверен, что это вы.

Они долго препирались, и в результате Андрюша совершенно запутывался и соглашался с тем, что выл, скорее всего, он сам. Публика каталась со смеху.

Такими шутками они заполняли время для подготовки к очередному номеру. А один раз Гоша спросил Андрюшу, сколько, по его мнению, будет пятью пять.

– Ха-ха-ха! Пятью пять будет двадцать пять! Ну, может, двадцать шесть или двадцать семь. В самом крайнем случае – двадцать восемь. Но никак не тридцать!

– Гоша, да вы у нас профессор! – воскликнул пораженный такой ученостью Андрюша. На что Гоша ничего не ответил, но нацепил на нос огромные очки и под аплодисменты зрителей совершил круг почета. Вот только в самом конце зацепился своими огромными башмаками и свалился на опилки, сломав очки.

– Вспомнил, – тихонько сказал мне Петя. – Я про нужного нам профессора уже все узнал. Нас будут завтра ждать после двух часов дня.

– Это хорошо, – кивнула ему я. – Но меня сейчас волнует размер Гошиной обуви. Понятно, что его ботинки специально сделаны такими большими. Все клоуны в таких выступают. Но вроде бы у него и в самом деле размер не маленький.

– Даша, вы же не думаете, что такой веселый человек мог совершить такое злодеяние?! – возмутился Петя.

– Преступники нередко выглядят в жизни приличными людьми, – из чувства противоречия возразила я. – Но, по правде, я и сама не верю. Однако проверить не мешает. А главное, нужно точно узнать про размер обуви.

– Давайте после представления пройдем за кулисы. Поблагодарить за доставленное удовольствие, – предложил Петя. – Гоша уже переоденется, и мы запросто увидим, какие ботинки он носит в обычной жизни.

– Дамы и господа! Позвольте представить вам чемпиона мира по французской борьбе Золотую Маску! – закричал тем временем шпрехшталмейстер[16].

Под звуки туша на арене появился огромный мужчина в трико и, конечно же, в золотой маске, скрывающей его лицо.

– Его противником станет чемпион обеих Америк мистер Дулитл.

– Гран мерси! Болшой спасибо! – рассылая воздушные поцелуи, приветствовал публику чемпион двух Америк.

– Если он из Америки, отчего говорит то ли по-французски, то ли с немецким акцентом?

– Ну вроде он должен говорить по-английски или по-испански.

– Ох, Петя. Скорее всего, он родом из Тамбова и зовут его Петр Иванов или как-то в том же роде. А то, что он чемпион Америк, так это для большего интереса публики. Как и Золотая Маска. Тот вон вовсе молчит, а то откроет рот и скажет: «Вон оно чаво!»

Петя засмеялся, а борцы начали свой номер. Как и положено, в пылу борьбы и охватившего их азарта они опрокинули судейский столик, заставив жюри в ужасе разбежаться, и переломали все, что оказалось в тот момент на арене.

– Эх, – разочарованно произнес Петя, – я-то надеялся, что они по-настоящему бороться станут.

– Ну, вот так бороться – тоже надо умение большое иметь, – заступилась я за артистов.

– А вы, между прочим, обещали научить меня драться, – слишком громко сказал Петя. К тому времени побежденный давно ушел за кулисы, а вслед за ним удалился под бравурный марш и увенчанный лентой победитель. На арене вновь появились клоуны.

– А что, Гоша, как ты думаешь, смогу я побороть Золотую Маску? – спросил белый клоун.

– У меня ответ за кулисами, – ответил рыжий Гоша, скрылся за занавесом и мигом вернулся с огромнейшей, в четыре головы размером, надувной фигой. Публика вновь разразилась хохотом, а Андрюша, насмерть обиженный, сказал:

– Стану я маленьких обижать! Мне нужен соперник посерьезнее.

– Может, с господином шпрехшталмейстером сразишься? – опасливо оглянувшись, предложил Андрюша.

– Нет, хотя его-то мне и не жалко. Но скучно мне с ним бороться. А вот с барышней бороться стану, – заявил Гоша и совсем уж неожиданно обратился ко мне: – Барышня, я вижу, вы опытный борец, не иначе как чемпион Австралии и острова Мадагаскар?

Я не удержалась и засмеялась, потому что Гоша приблизился ко мне с такой опаской, будто я была львом или крокодилом. И тут еще более неожиданно повел себя мой товарищ:

– Да-да! – закричал Петя на весь цирк. – Она чемпион Австралии, Новой Зеландии и Африканского континента.

Гоша в ужасе едва ли не единым прыжком отскочил к противоположному краю арены. Я решила, что этим все и закончится: Гоша сделает вид, что испугался, и откажется от борьбы со мной. Но он, напротив, сделал вид, что собрался с духом, и потребовал, чтобы я вышла на честный поединок по всем правилам французской академии борьбы.

– Идите, Даша. Идите! – зашептал Петя. – Нам же нужно установить контакт, завязать знакомство.

– Я тебе это припомню, – впервые за время нашего знакомства обратилась я к нему на «ты», сбросила расстегнутую шубку на кресло и шагнула в круг арены.

– Схватка века! – поддержал игру клоуна шпрехшталмейстер. – Чемпион Мадагаскара и Африканского континента инкогнито из второй ложи против чемпиона деревеньки Межениновка Гоши!

Услышав знакомое название пригородной деревни, публика пришла в еще больший восторг. Пользуясь тем, что нас никто не услышит из-за хохота на трибунах, Гоша шепнул мне, почти не шевеля губами:

– Вы не волнуйтесь, сударыня. Я только сделаю вид, что хочу столкнуть вас с места, но у меня не будет получаться, я стану руками размахивать, кричать, и тут выйдет Золотая Маска и утащит меня с арены. Вы же просто стойте на одном месте.

– Договорились, – также не разжимая губ, ответила я. Гоша оценил мою манеру говорить и улыбнулся в ответ совсем не по-цирковому, не по-клоунски.

Прозвучал гонг, и Гоша с разбегу кинулся на меня. Я застыла на одном месте, как меня просили, а клоун – для публики очень резко, а для меня совершенно не чувствительно – врезался в меня. Я не шелохнулась. Со стороны это выглядело эффектно, зрители зааплодировали. Гоша, чуть придерживаясь за меня, делал вид, что из всех сил пытается меня столкнуть, а ему не удается.

– Вот, значит, что? Значит, вы так? – кричал он и, упершись в мой живот головой, принялся размахивать руками и скользить по ковру ногами в смешных своих ботинках.

– Да где же Афанасий-то застрял? Вы уж еще чуть потерпите.

Но мне стало скучновато просто стоять и ничего не делать, и я резко шагнула в сторону. Гоша, потеряв опору, едва не упал, но вовремя выровнял равновесие и дальше пробежал уже намеренно, а в конце вылетел за барьер и плюхнулся на колени усатому зрителю.

– Не по правилам, – закричал он и снова бросился на меня.

– Я сейчас крутану вас за руку, – шепнула я, – а вы сделаете сальто назад.

– Подходяще, – ответил Гоша, подтягивая ноги для прыжка.

Я схватила его за левую руку и, сделав шаг влево с разворотом, резко крутанула руку вверх и назад. Но не сильно, а только помогая его прыжку. Трюк удался и был вознагражден аплодисментами уже начавшей было скучать публики.

На мою подножку он отреагировал падением на спину и тремя кувырками назад. Не успели мы еще раз сойтись в рукопашной схватке, как раздался крик:

Это появился пропавший невесть куда Золотая Маска.

– Это она его обижает! – крикнули из верхнего ряда. – Спасай Гошу.

– Если справишься! – поддержали первого крикуна.

Борец не отличался такой быстротой ума, как клоун, и застыл в растерянности. Растерянность эта была столь естественна, что публика вновь задохнулась от смеха.

Борец взглянул на меня, я кивнула, и он наконец решился приблизиться. Неуверенно так и очень смешно со стороны.

– Э-э-э, – протянул он, не зная, что говорить и делать. – Это вы Гошу обижаете?

– Вам-то что за дело? – отвечала я. – У нас поединок, так что не лезьте, а то и вам достанется!

Эти слова не только вызвали новую волну смеха, но, похоже, задели самолюбие чемпиона мира, он хмыкнул и попытался схватить меня за талию. Видимо, решил взять меня поперек пояса, закинуть на плечо и унести за кулисы, как обычно проделывал это с Гошей. Но я уже распалилась и всерьез провела тот же прием, что только что мы проделали с Гошей шутя, то есть крутанула его руку, только вниз и назад. От неожиданности и от того, что я использовала его собственное движение, борец вынужден был совершить сальто-мортале. И грохнулся на ковер, само собой.

– А ты думал, что в Сибири барышни такие же фифочки, как в Париже? – вместо меня ответил Гоша. – Знаешь, как здесь женихов выбирают? Отметелят за милую душу дюжину парней – кто жив останется, тот в женихи годится!

– А ежели кто не выживет? – искренне удивился борец, чем рассмешил даже меня, хотя я была все еще зла на Гошу, на него самого, а больше всех на Петю.

– Те чемпионами мира становятся, – ответил Гоша. – По французской борьбе.

– А мне-то чаво таперича делать? – спросил Золотая Маска и чемпион мира.

Я позволила подхватить себя и донести до самой ложи. Надо отдать должное Афанасию, человек он был силы огромной и нес меня на одной руке, совершенно не напрягаясь.

У этого нечаянного номера было одно печальное последствие – прочие номера стали для публики совершенно неинтересны. На счастье артистов, таких номеров оставалось всего два. Так что мне не пришлось слишком долго отвечать на Петины восторги и вопросы высокомерным молчанием. Едва представление завершилось, как я сменила гнев на милость и сказала:

– Идемте уже за кулисы, зря, что ли, контакт устанавливали?

За кулисы цирка мы попали через служебный вход, где никто не поинтересовался, кто мы и зачем идем.

Суета здесь царила еще большая, чем в театре после премьеры: все сновали туда и обратно, кто-то прямо на ходу стирал грим, кто-то что-то перетаскивал.

– Давайте, Петя, чуть постоим в стороне, – предложила я. – Думаю, что скоро все начнет успокаиваться и мы сможем спросить, где искать Гошу.

– Э-э-э… – протянул Петя. – Вы, кажется, на меня обиделись?

– Если сказать честно, то да. Но не слишком сильно, потому что мне понравилось выступать в цирке.

– Вы меня, Даша, извините. Вел себя как мальчишка. Мне вдруг так захотелось, чтобы вы вышли на арену и чтобы вам все хлопали. А я правильно понял, что что-то случилось и пошло не так как надо?

– Правильно, Золотая Маска опоздал с выходом, нам с Гошей пришлось импровизировать.

Мимо нас повели цирковых лошадок с плюмажами[17], пришлось отойти с прохода за какие-то ящики. Почти тут же место, на котором мы до этого стояли в ожидании, заняли два артиста.

– Гоша опять был в ударе, – сказал тот, что ниже ростом. – Снова его шутки по всем циркам разойдутся.

– А то! – отвечал высокий. – Но, по правде сказать, в ударе сегодня был я. Барышня меня так приложила, что я ничаво и не понял.

– Кстати, а куда ты пропал? Если бы эта барышня не оказалась такой шустрой, то даже Гоша не выкрутился бы.

– Дак я чаво? Лошадь, понимаешь, прошла, а я вступил, – объяснил свое опоздание Золотая Маска. В разговоре он сильно налегал на «а». – Нельзя ж было на арену в лошадиных, понимаешь, катышах… Сперва чистился, патом плюнул, разулся, и босиком. А меня как приложат! Вроде не первый год в цирке, а все никак не пойму, как это так!

– Верно, что не первый. Второй год ты у нас. Гоша-то где?

Во время этого разговора Пете едва дурно не сделалось от смеха. Я решила, что прятаться дальше неприлично, и мы вышли к цирковым.

– Здравствуйте, – сказала я. – Мы вот Гошу ищем, а вы говорите, что он нас ищет?

– Здравствуйте, – ответил тот, что пониже. – Мы это недоразумение в один момент уладим. Афоня, ты развлеки гостей, а я за Гошей сбегаю.

Афоня с нескрываемым восторгом оглядел меня и заявил:

– Вот ведь чаво: в чем душа держится, не понять, стройная ровно тростиночка, а меня вона как!

– Вы не расстраивайтесь, это только благодаря тому, что вы никак не ожидали. А так мне с вами ни за что не справиться.

– А мы не гордые. Я хорошему противнику проиграть зазорным не считаю.

Появились недавний товарищ Золотой Маски по схватке мистер Дулитл с перевязанным плечом и другие артисты, которых я без грима не узнала. Нет, Андрюшу я все же признала, потому что фигура у него была приметная.

– Вы тут Афоню не обижаете? – сурово спросил Дулитл.

– Ты спасибо скажи, что не тебя самого, мистер Иван Петров, на лопатки приложили, – смеясь, одернул его Андрюша.

– Простите меня, – сквозь смех проговорил он. – Просто Даша сказала мне, что вас зовут не иначе как Петр Иванов.

– Невелика разница, можно считать, что и в самую точку! – заявил Петров. – А вы, Даша, не желаете в нашу труппу?

– Желаю, – сказала я с печальным вздохом. – Но никак не могу.

– Вот и развеялись твои мечты, Андрей Николаевич, – сказал Петров Андрюше. – Так что подумай о том, как нам подсадку организовать, а уж мы отрепетируем, выйдет почти так же здорово, как сегодня.

– Да пустите же меня, чего все человека окружили, как в зверинце! – раздался голос Гоши, пробирающегося сквозь обступивших нас циркачей. – Фу, до вас, сударыня, добраться сложнее, чем до Китая доехать. Позвольте представиться: Георгий Ильич Белов. Удостоите ли чести узнать и ваше имя?

Гоша хлопнул себя ладонью по лбу и обернулся к Золотой Маске:

– Вот, Афоня, а ты журналисту не верил! А его рассказ вон как точно подтвердился. Ты часом не зашибся, как летел через голову?

– Да не, не зашибся, – серьезно отвечал Афоня. – Ванька наш руку абадрал, как стол сламался. А мне ничего. Можно сказать, культурно и по всем правилам, так что ничего.

– Это вы про какого журналиста сейчас упомянули? – спросила я.

– Про господина Вяткина, – пояснил Гоша. – Он про наш цирк писать собрался, зашел поговорить. А после сам многое рассказывал. Вот и про вас, Дарья Владимировна. Ну, о том, как вы троих здоровых мужиков отдубасили. Афоня вот верить не желал, а теперь, видимо, уже и поверил. А если не поверил, то вы ему еще разок объясните!

– Да верю, верю я, – обиженно пробасил Афанасий.

– Фу! Совсем плохой стал! – воскликнул Гоша. – Я же вас искал с определенной целью, а сам стою и о пустяках балаболю. Дмитрий Антонович, твой выход!

Вперед шагнул тот самый мужчина, что сначала беседовал с борцом, а потом убежал искать Гошу. Он галантно поклонился мне, неведомо откуда извлек большой красный платок, подкинул его в воздух. Платок опустился ему на правую руку, и как только он сдернул его левой рукой, там оказался небольшой букет цветов. Он еще только начинал свой фокус, как я его узнала и вспомнила его прекрасный номер, по ходу которого он вот так же из ниоткуда доставал букеты. Но в этот раз цветы оказались настоящими, а не сделанными из лоскутков ткани. Фокусник протянул букет мне, а все остальные стали аплодировать.

– Вот спасибо! – искренне воскликнула я. – Цветы среди зимы – самый чудесный подарок. Только где вы их достали? В магазин сходить вы бы не успели…

– Да не берите в голову, – попросил Гоша, обрадованный тем, что угодил мне. – У нас ведь тоже поклонники имеются и цветы порой дарят. А сегодня вы больше всех их заслужили.

– Георгий Ильич, скажите, пожалуйста, – вспомнила я о цели нашего прихода за кулисы, – а отчего на афишах пишут «Карлик Гоша»? Вы же не карлик, вы просто невысокий мужчина.

– Вот, Афоня, учись, как с людьми разговаривать надо! А то зарядишь свое: «Мелкий, туда, мелкий, сюда!» А я не мелкий, я просто невысокий. – Гоша гордо обвел всех присутствующих взглядом, заставив их рассмеяться. Но сам тут же стал серьезным. – Кажется мне, что у вас, сударыня, имеется ко мне разговор? У нас здесь и присесть толком негде, может, мы на улице побеседуем? Я только пальто надену.

Все стали приглашать нас с Петей приходить в цирк в любое время, а на представления обещали пропускать совершенно бесплатно.

– Не стану спрашивать отчего, но вас явно карлики интересуют? – спросил нас Гоша, как только мы вышли на улицу.

– Интересуют, – сказала я. – Вы ко всему прочему очень проницательный человек.

– Меня в карлики Андрей Николаевич записал. Говорит, что публике это нравится. Опять же я, действительно, одно время выступал с настоящими карликами, так что кое-что про них знаю не понаслышке. Сам же просто ростом не удался. Так вы спрашивайте без стеснения.

– Скажите, пожалуйста, а карлики, они бывают такими же сильными людьми, как вы?

– Ох, сколько я от вас комплиментов слышу! Но если всерьез отвечать, то нет. Оттого мне с ними и не интересно было. Как про людей ничего плохого говорить не стану – всякие среди них встречаются, но больше обычные, хоть и несчастные люди. Но для цирка они мало годятся. И ловкости недостает, и силы.

– Вот вы носите башмаки вполне взрослого размера, а у карликов какие размеры обуви бывают?

– По-разному. Чаще маленькие размеры, иногда вполне как у взрослого человека.

– Еще один вопрос. Точнее просьба. Петя сейчас пробежит по снегу, а вы попробуйте по его следам пройти.

Петя не раздумывая пробежался по краю сугроба.

– Я, конечно, такую пустяковую просьбу исполню. Но вот карлик такое навряд ли повторит. Вот смотрите, я чуть подпрыгиваю и попадаю из следа в след, так что и не видно вовсе. Ну, того, что два человека здесь прошли. Но я же великан рядом с карликами. Да и в цирке работаю. У них же чаще всего ноги много короче, чем у меня. Про ловкость я уже говорил. Станут за снег цепляться, сразу будет видно, что здесь по второму разу шагали.

Гоша, не обращая внимания на то, что мы своими фокусами привлекли внимание прохожих, тщательно пропрыгал по Петиным следам. Потом вернулся к нам и попросил:

– Вы уж не заставляйте меня мучиться любопытством понапрасну и, если можно, так расскажите, к чему все эти разговоры да фокусы.

Я на секунду задумалась и решила, что сообщение об убийстве монахини обязательно попадет в газеты, и Гоша, как человек умный, тут же сам свяжет наши расспросы с этим событием. Потому кратко пересказала ему все, что мы знали, не умолчав и о наших выводах насчет странностей этого преступления.

– Вот даже как! – воскликнул Гоша. – Таинственное дело! Мог ли тут карлик быть замешан? Мог, но очень вряд ли. Я среди них знаю пару человек, способных проделать такое. Исходя из их ловкости. Но из ваших слов выходит, что действовал там не один человек, а значит, и карлик должен быть членом шайки. А вот о таком я и не слыхал даже. Не станут фартовые[18] люди с карликами связываться: хлопот полон рот, да и приметны они слишком. Тьфу ты!

Гоша сплюнул на снег и тут же начал извиняться:

– Простите, пожалуйста. Мы совсем недавно из Шанхая, так там у местных китайцев подцепил привычку плеваться. У них это в порядке вещей. Вот только вертится у меня в голове какая-то мысль, а ухватить ее никак не могу. Но если вспомню, так обязательно вас найду и сообщу. Да и вы к нам дорогу не забывайте!

Мы немного прогулялись по улицам – Гоша рассказал нам пару забавных историй о цирке, порасспрашивал о театре, – а потом расстались.

Петя проводил меня до дома, и уже на пороге я вспомнила, о чем хотела спросить его еще при встрече возле цирка.

– Петр Александрович, а с чего, собственно, вы сегодня так одеты?

– Да обыкновенно я одет, – попытался увильнуть от прямого ответа гимназист.

Пришлось объяснить, что полушубок и шапка, что сейчас на нем, совершенно не обычная для него одежда.

– Ладно, не буду скрывать, – сдался мой партнер по розыскным делам. – Николя Массалитинов затеял новую постановку в Народном театре. Предложил мне сыграть крохотную роль мальчишки-подмастерья. Так это мой костюм для роли. А надел я его оттого, что хотел вас разыграть. Ну и проверить, можно ли меня за подмастерье принять.

– На сцене, если вы правильно вести себя будете и правильно говорить, конечно, можно. А вот так, в обычной жизни, очень маловероятно.

– Да как раз потому, что и походка у вас иная, и разговор слишком грамотный. И руки не такие.

– Да при том, что у любого мастерового руки совершенно иначе выглядят. Как руки простого труженика, а не так ухоженно.

– А вы потрогайте, – протянул Петя ладонь. Я провела по ней своей ладошкой и сразу почувствовала мозоли.

– Это от турника, – ответил на мой взгляд гимназист.

– Я и сама догадалась, что это от занятий гимнастикой. От работы мозоли совсем другие. И ногти у вас ухоженные, аккуратно подстрижены, чистые, ни один не сломан. Не годитесь вы, Петя, в подмастерья.

Петя задумался, потом тряхнул головой и спросил:

– Обязательно приду! Вы только пригласить не забудьте.

– Не забуду. Как только с днем спектакля определимся, так сразу же и приглашу.

Дедушку я застала за столом с книгой в руках и раскрытой тетрадью.

– Вот, Даша, стал роль учить и заметил, что не слишком гладко перевод сделан. Полностью пьесу переписать уж никак не успею, решил хотя бы те фразы из своей роли, что на язык плохо ложатся, изложить по-иному. Поможешь? Вот и славно, сейчас отужинаем и поработаем в четыре руки.

Над пьесой мы засиделись допоздна. Жаль, что написана она была на английском языке, а не на французском. Нам было бы легче с французским оригиналом, английский мы хотя и понимали неплохо и даже некоторые сочинения Шекспира знали наизусть, но улавливать отдельные тонкости нам удавалось с трудом.

Утром на репетиции я так переживала за дедушку, что несколько раз едва не забывала о собственной работе – подсказывать актерам текст. Но вскоре поняла, что дедушка смотрится с каждой фразой все увереннее и что большинство наших артистов, очень хороших, надо сказать, артистов, в мастерстве своем ему заметно уступают. Не потому что плохи, а потому что мой дедушка лучше всех! А вскоре заметила, что мою гордость разделяют и Александр Александрович, и почти все остальные.

После репетиции ко мне неожиданно подошла Даша Штольц-Туманова.

– Дашенька, у меня к вам имеется секретная просьба, – шепотом сообщила она мне, и мы вышли за кулисы в укромный уголок.

– Даша, не могли бы вы мне подсказать некоторые тонкости поведения.

– Понимаете, ваш дедушка прямо настоящий английский лорд. Я рядом с ним чувствую себя неотесанной деревенщиной.

– Вы не правы. Леди Тизл у вас очень славно получится, я в том абсолютно уверена! – возразила я.

– Может, со стороны оно так и есть, – отмахнулась от моего комплимента артистка. – Но сама я себя неуверенно чувствую. И знаю, что такая неуверенность может сыграть нехорошую шутку. Вдруг ее публика почувствует? Вот я и решила напроситься на пару уроков аристократических манер.

Мне стало немного смешно, потому что я сама за собой аристократических манер не замечала. Но потом вспомнила, что меня гувернантка многому учила, а еще больше папины замечания о том, как себя вести в том или другом случае. Он умел учить так просто и доступно, что любая наука переставала быть в тягость, превращалась в игру. И еще я подумала о том, что скоро будет бал, и мне самой неплохо бы вспомнить о некоторых манерах, принятых в приличном обществе.

Мы дождались, пока все разойдутся, и приступили к занятиям. Да так ими увлеклись, что я забыла о назначенной встрече с Петей. Спасибо, что в этот раз он не стал топтаться на крыльце в ожидании меня, а набрался храбрости зайти в театр.

– Эх, мне даже жалко стало, что такая красивая версия оказалась ложной! – сказал Петя, когда мы вышли на улицу и направились в сторону университета.

– Ну, может, и не совсем ложной, – поправила его я.

– А я вот Гоше верю, что вряд ли карлик может быть членом преступной шайки!

– Я ему тоже поверила, так как аргументы у него убедительные. Но с другой стороны, если вспомнить виденные нами следы да и весь характер места преступления, то и мы с вами не могли полностью ошибаться. В наших выводах тоже есть рациональное зерно. Да и совсем участие карлика даже Гоша не отрицал.

Мы на некоторое время замолчали, потому что подошли к воротам, ведущим в университетскую рощу. Это было одно из самых красивых мест в городе. Да, наверное, и не только в этом городе. Через белую арку ворот к белому же, молочного оттенка, зданию университета, выстроенному в строгом классическом стиле, вела дорога в добрую сотню шагов. И все это пространство от ворот и до фасада устилал ковер чистейшего, отливающего голубизной снега. Дополняли картину белые с черными крапинами стволы берез, растущих по обеим сторонам от дороги.

Мне хорошо запомнилось, какой зеленой была эта роща в день нашего приезда, как красиво вызолотилась ее листва осенью. Сам университет смотрелся прекрасно и на зеленом, и на золотом фоне. Но вот так великолепно, белоснежно и серебристо, как сейчас, он мог выглядеть только теперь, ясным зимним днем.

Говорить вовсе не хотелось. Хотелось просто дышать и любоваться.

Мы подошли ко входу в университет. Петя распахнул передо мной двери и, шагнув следом, тут же снял фуражку. Шаги наши по широкой лестнице гулко отдавались под округлыми сводами.

– К кому изволите, господа? – спросил швейцар.

– Здравствуйте. Мы в музей, к ассистенту Николаю Николаевичу Оглоблину, – ответил Петя.

Мы поднялись на второй этаж, прошли мимо распахнутых дверей университетской церкви и почти сразу оказались на месте: музей располагался рядом с церковью.

Помещение было просторным и высоким. И полупустым. Даже несмотря на внушительных размеров чучело мамонта в центре. Понятно, что мы оба сразу принялись рассматривать диковинного зверя, давным-давно жившего в этих краях, и не заметили появления рядом с собой приятного молодого человека с аккуратной русой бородкой и усталыми глазами.

– Здравствуйте, молодые люди, – приветствовал он нас. – Если я правильно понимаю, то вы Петр Александрович, а вы Дарья Владимировна? Меня же зовут Николай Николаевич. Чем могу быть полезен?

– Нам рекомендовали вас как лучшего специалиста по истории Сибири, – начал Петя, но господин Оглоблин его перебил:

– Тогда вас отправили не по адресу, потому как я не могу считать себя даже просто специалистом в этой области, а не то что лучшим.

– Как же так? – принял его слова за чистую монету Петя. – Мне говорили, что вы и премии за лучшую работу по истории Сибири удостоены.

– В том куда большая заслуга профессора Сибирякова, чем моя собственная. Он и экспедиции организовывал, и написанием моей статьи руководил. Впрочем, если вы скажете, с каким вопросом пришли, то, может, и моих скромных познаний достанет на него ответить…

– Не знаете ли вы что-либо об оружии, кусочек которого мы с собой принесли? – спросила я, протягивая скромному сверх меры ученому пакетик с уликой.

Господин Оглоблин извлек осколок, и на его лице отразилась искренняя заинтересованность. Он осмотрел кусочек кости со всех сторон, вынул из кармана лупу и начал повторный осмотр, напомнив мне своей детской увлеченностью Петю.

– Забавно! – наконец заговорил он. – С уверенностью могу сказать две вещи. Во-первых, что данный фрагмент представляет собой обломок лезвия костяного ножа, выточенного из моржового зуба. Так нередко называют клыки моржей, мало в чем уступающие по своим качествам слоновой кости. Во-вторых, лет ему немало. Может, двести, а может, и все пятьсот. Но не меньше двухсот. Это определенно. Что еще? Ножей такой необычной трехгранной формы мне видеть прежде не доводилось. А вот слышать слышал.

– Точно. Именно по такому поводу. Ох, извините, у меня привычка рассуждать и все припоминать вслух, хотя со стороны это странно смотрится. Так вот, слышал я о подобных ножах в связи с одним племенем, проживающим на территории Монголии.

Он внимательно посмотрел на нас: все ли понимаем и не нужно ли чего объяснять. Похоже, решил, что пока такой необходимости нет, и продолжил:

– Племя это мало общего имеет с самими монголами и иными народами, там обитающими. Скорее оно ближе к тем народностям, что сейчас населяют север Сибири. Но это из области предположений, хотя и объясняет, как сей предмет мог оказаться в наших краях. Ножи такого рода полностью вырезались из кости, и шаманы племени использовали их в ритуальных целях. Вот и все, что мне известно.

– А что-нибудь о внешнем облике людей этого племени известно? Какие-нибудь антропометрические данные? – осторожно спросила я, боясь вспугнуть собственную догадку.

– Э-э-э… Человек, от которого я, собственно говоря, все это и слышал, сравнивал их с пигмеями.

– Но пигмеи – это же только легенда! – возмутился таким ненаучным подходом гимназист.

– Если вы говорите о мифическом племени пигмеев, воевавших с журавлями[19], то совершенно правы. Но на Африканском континенте обитает вполне реальное племя весьма низкорослых людей, которых вполне официально именуют пигмеями. Кстати, основное их занятие – охота на слонов, – при этих словах наш собеседник кивнул в сторону чучела мамонта. – Так вот, именно с такими пигмеями и сравнивал племя из предгорий Тибета мой собеседник. Притом, конечно же, они вовсе не чернокожие, а смуглые, как наши эвенки. Но телосложением и ростом схожи с африканскими пигмеями. Удовлетворил я ваше любопытство?

– Спасибо большое. Мы и не рассчитывали услышать так много интересного, – поблагодарила я рассказчика.

– Тогда я намерен стребовать с вас плату. Я, как видите, занимаюсь обустройством музея этнографии и истории Сибири, и мне хотелось бы, чтобы вы дали оценку той части работы, что уже выполнена. Не возражаете?

Конечно же, мы не возражали. Несмотря на напускную скромность и некоторую манерность в речах, собеседник наш показался мне, да и Пете тоже, человеком приятным и увлеченным своим делом. К тому же мы надеялись услышать еще немало интересного, пусть и не относящегося к цели нашего визита. И не прогадали.

– Эх, красота какая! – восхитился Петя, когда мы вышли в университетскую рощу. – У вас как со временем? Может, чуть прогуляемся по роще?

– Давайте прогуляемся, – не стала отказываться я.

– Давно мне не доводилось слышать за один раз столько интересного. А вам?

– Мне тоже понравилась экскурсия. Как только музей официально откроется, обязательно схожу сюда еще раз. И дедушку позову.

– Вот и мне захотелось отца привести. Ему тоже будет интересно.

Он неожиданно умолк, о чем-то задумавшись, а я не стала его отвлекать.

– Даша, можно я вам скажу одну вещь? Но обещайте не смеяться!

– Я вчера вечером читал газеты, что вы мне принесли. И портрет вашей маменьки рассматривал. И впервые подумал, что отцу совсем немного лет и что ему, может, нужно жениться. И еще подумал: а вот если бы они – ну, мой отец и ваша мама – встретились, то могло бы случиться так, что папенька бы влюбился и сделал предложение. И это предложение могло быть принято. И мы бы с вами тогда стали одна семья. Глупости, наверное?

– Почему же глупости? В жизни всякое случается. Только вот не пойму я вас, Петя, отчего вы именно такой путь видите, чтобы нам породниться?

– Это вы про что? – Петя весь напрягся и даже побледнел в ожидании моего ответа.

– Ну, я вот подумала, что скоро вы станете совершеннолетним человеком и сами сможете сделать предложение. Так отчего бы вам не сделать это предложение мне?

Вообще-то я хотела пошутить, не посмеяться над Петей, просто пошутить по-дружески. Но, сказав эти слова вслух, вдруг почувствовала, как кровь прилила к лицу.

– Зачем вы так жестоко? – растерянно произнес Петя. – Вы же должны были заметить, что я к вам порой прикоснуться боюсь.

– Так, может, вы зря боитесь? – сказала я, ужасаясь собственной смелости.

Петя посмотрел мне в глаза. Вид у него сделался такой, будто стоит он перед прорубью с ледяной водой и собирается в нее с головой окунуться. Я не выдержала этого взгляда и зажмурилась. А через секунду почувствовала, как Петя прижался губами к моим губам, и отчего-то перестала дышать. И не дышала до тех пор, пока не почувствовала, что губы у Пети горячие, а нос холодный. Ну чего в этом удивительного? Мороз же на улице! Но у меня от этого открытия губы стали расплываться в улыбке, и Петя, почувствовав это, отстранился.

Вокруг было так пустынно и красиво, что кружилась голова. Я набралась смелости перевести взгляд на своего товарища и выяснила, что у него невероятно огромные глаза. Похоже, что он не меньше моего удивился собственной смелости.

– В следующий раз, сударь, извольте спрашивать разрешения!

– Как прикажете, сударыня, – хрипло произнес Петя и вздохнул полной грудью. – До чего же здесь красиво. Я и всегда любил это место, а теперь буду любить его еще больше.

– Мне тоже здесь очень понравилось, – ответила я. – Но мне уже нужно быть в театре.

Мы прошли по тропинке между деревьев к небольшому каменному мостику, как и все здесь, белоснежному и красивому, и вышли на улицу через другие ворота рощи. К сожалению, до театра оставался совсем недолгий путь.

После репетиции я по пути домой занесла в управление полиции обломок костяного ножа. Дмитрия Сергеевича на месте не застала, но встретила Михаила Аполинарьевича. Передала улику ему и в двух словах рассказала все, что мы по ее поводу узнали.

– Не очень много, – согласился со мной Михаил. – Но и не совсем уж ничего. Получается, что орудие убийства является древней диковинкой, а это уже немаловажный факт. Жаль, что нам приходится заниматься другим делом, Сергей Дмитриевич с Андреем и вовсе уехали.

– А вы не знаете, как обстоит дело с розыском подозреваемой?

– Знаю, что следователь Янкель в этой связи что-то делает. Но пока у него нет никаких результатов.

Про то, чем именно занимаются Михаил и его товарищи, я спрашивать не стала. Раз сам не сказал, значит нельзя.

Я огляделась. Комната была небольшая, но из-за пустоты выглядела чуть просторнее, чем на самом деле. В углу примостились две гири, казавшиеся игрушечными, но я уже знала, что гири самые настоящие, по два пуда весом. Я такую и пять раз не выжму. Интересно, а у Пети с ними какой рекорд?

Собственно говоря, эти гири, ковер на полу и металлическая перекладина, прикрепленная к стене и служившая Пете турником, являлись здесь единственными предметами. А вся эта комната была его домашним гимнастическим залом.

Сразу пришел на память наш с папой (правда, и мама с дедушкой туда порой заглядывали, но в сравнении с нами очень редко) «стадион». Это папенька называл наш зал для упражнений стадионом. Я почти всегда говорила «джунгли». Там три стены были оформлены шведскими стенками, а с потолка повсюду свисали веревки, канаты и трапеции[20] наподобие цирковых. Одна из трапеций, самая длинная, шла из угла в угол и крепилась сразу на четырнадцати штырях с проволочными подвесками. Вот по всем этим «лианам» и «веткам» мы и лазали словно обезьяны. Было очень весело. Когда папа уезжал надолго, я туда приходила с игрушками, и мы играли в Маугли.

– Ты разве сможешь с собой ковер повсюду носить? – сказал как-то папенька, когда я захныкала, больно стукнувшись о жесткий пол. – Не сможешь? Тогда давай будем учиться правильно падать. Чтобы больно не было.

Оказалось, что научиться падать совсем несложно и что от ковра и даже от матраца эффект куда меньший, чем от правильных действий при падении.

А еще у нас было много разного оружия: деревянные мечи, ножи и винтовки с деревянными штыками, настоящие рапиры и настоящие кинжалы для метания в мишень, висевшую на четвертой стене. Здесь же единственным предметом, который мог хоть как-то сойти за оружие, была суковатая палка, оказавшаяся в этом месте по неведомой мне причине.

От нечего делать я взяла эту палку и попробовала ее раскрутить. К моему удивлению, она оказалась вполне подходящей для такого упражнения. Я его давно не проделывала, но руки все помнят: круг перед собой, перехват через плечо, перехват за спину, перехват через плечо…

– Вот это да! – завопил вошедший в комнату Петя.

– Это вы о чем? – не прекращая своего увлекательного занятия, спросила я.

– О вас! – восхищенно ответил гимназист. – Ну, и о том, как вы эту палку ловко крутите. Недаром вас в цирк звали.

– А я-то решила, что вы только обо мне, – пошутила я, опуская палку, и смутилась. Потому что впервые оказалась перед Петей в таком виде: в шароварах и фуфайке, в которых я обычно занималась гимнастикой дома. Дело, конечно же, было не в самой одежде. Она и вообще была очень модной, мне ее маменька год назад купила в Париже, и точно в такой же спортивной форме выступали лучшие французские спортсмены на Олимпийских играх. Я вот, к примеру, уже точно знала, что и в новом платье, которое заказала для бала, стану перед ним смущаться. Перед другими не буду, а перед ним обязательно. Очень это заразная болезнь – смущаться без особого повода. И Петя меня ею заразил.

Ну да собрались мы здесь по делу, и я, отвернувшись, будто для того, чтобы поставить палку на место, а на самом деле чтобы успокоиться, сказала:

– Самое первое и главное, вы уж будьте добры это запомнить: ваша сила – это не только слабые стороны противника, но и умелое использование его собственной силы, его сильных сторон. Понятно?

– Не буду врать, – почесав затылок, ответил мой ученик, – пока не слишком. Но обещаю это твердо запомнить и никогда не забывать. А там, глядишь, и пойму.

– Вот и славно, – похвалила я. – Наши уроки будут состоять из двух частей. Как правильно изучить противника, понять его, и как этим пользоваться. А теперь… возьмите для начала палку и попытайтесь ударить меня сзади.

Петя взял палку, подошел поближе и, как всегда, принялся топтаться на месте. Я встала таким образом, чтобы видеть его тень на стене, и в момент замаха – хотя я этот замах и по дыханию уже услышала – резко повернулась и чуть толкнула его ладонью в грудь. Замахнулся Петр по-настоящему, чего я и ждала, но я так же точно знала, что он забоится меня ударить и его движение вперед будет слабеньким. А вот замах был что надо, и от моего толчка ученик не устоял на ногах и плюхнулся на ковер.

– Это как же? – непонимающе замотал он головой.

Я спокойно объяснила ему, исходя из каких соображений действовала и почему действовала так, а не иначе, отчего толкнула именно в это место, а не в другое.

– Вот теперь становится понятнее, – пробормотал Петя. – А дальше что?

– Дальше посмотрите на меня, вспомните все, что вы обо мне знаете: как дышу, как хожу, как двигаюсь, – и попробуйте представить, как я бы ударила вас палкой.

Петя послушно уставился на меня, но почти сразу начал краснеть.

– Простите, Даша, – сказал он. – Я, когда на вас смотрю, обо всем забываю.

– Вот и хорошо, – сказала я. – Мало ли что может вас отвлекать, а вы сосредоточьтесь. Не отлынивайте от урока, а то рассержусь.

– А вы бы не стали бить с размаха! – твердо ответил ученик. – Вы бы как-нибудь хитроумно ударили. И неожиданно.

– Молодец. Но все же представим, что я просто сильно на вас обиделась и решила огреть палкой по голове.

– Эх… ну, во-первых, вы бы не стали приноравливаться и останавливаться, чтобы встать поудобнее, а ударили бы с ходу. А во-вторых, из того, что я только что видел, получается, что скорее всего вы бы ударили не плашмя, а торцом палки. И вместо замаха крутанули бы ее…

– Будем считать, что на первый вопрос вы ответили. Теперь задание на дом. Всегда и про всех представляйте, как тот или иной человек может вам причинить вред. Даже если безусловно уверены, что он никогда этого не сделает. Если вас это будет смущать, то представьте, что он за вас станет заступаться перед бандитом. Человек ест и держит в руке вилку и нож – как он ими станет пользоваться в качестве оружия? Человек читает книгу – может ли он воспользоваться ею? А главное – замечайте, как он дышит, двигается, как разные самые пустяковые дела делает. Это должно войти у вас в привычку. Потом будете мне рассказывать. Понятно?

– Понятно, хоть и не так просто, как я предполагал. Ну так что? Еще раз вас палкой стукнуть?

Я расхохоталась от столь заманчивого предложения.

– Не надо меня стукать палкой. Мы сейчас займемся тем, чтобы вы сами не стукнулись при падении. Будем учиться падать.

После урока мы пили кофе, и Петя стал рассказывать новости.

– Николай Николаевич по телефону сказал, что получил из Петербурга научный журнал со статьей и что в руки он мне журнал не даст, но я могу зайти к нему и прочитать.

Он принялся есть печенье и замолчал. Я не стала его торопить, догадалась, что он не вредничает, а с мыслями собирается.

– Статья интересная, – наконец сообщил он. – Но не для нас. Там про монгольские народы и их образ жизни. Про наше племя написано лишь несколько слов: мол, слышали про него, и все.

Мы помолчали и неожиданно сказали вслух одно и то же:

Примечания

1

Фасонить, форсить – здесь: демонстрировать пренебрежение к одежде, показывать другим, что ничуть не хуже их.

2

Архиерей (иначе епископ) – высокий церковный сан, церковное звание.

3

Дьякон – тоже церковный чин, один из нижних.

4

Ладан – благовоние, кусочки ароматной смолы, дающие приятный дым. Используется при богослужении.

5

Игуменья – настоятельница, руководительница православного монастыря.

6

Селькупы – небольшой народ, проживающий на севере Западной Сибири.

7

Келья – жилое помещение в монастыре. Как правило, это крохотная комната, но у настоятельницы келья могла быть просторнее и состоять из нескольких помещений.

8

Ладанка – маленький мешочек, в который кладут ладан или амулет. Обычно она носится на шее.

9

Сажень – русская мера длины, имела множество разных значений. Здесь имеется в виду так называемая простая сажень, равная примерно 1,5 м.

10

Mes chers – (фр.) мои дорогие.

11

Действительно, такое французское обращение среди образованных людей в то время было общепринятым.

12

Имеется в виду здание Томского общественного собрания, по сути своей клуб или дворец культуры.

13

Турнюр – принадлежность женского туалета, имеющая вид подушечки, которая подкладывалась под платье ниже талии для придания фигуре пышности (по моде конца XIX в.).

14

Конфиденциальное – предназначенное только для данного человека и неподлежащее широкому распространению.

15

В старом классическом цирке было два клоуна: Белый и Рыжий. Белый клоун – слишком серьезный умник, вечно попадающий во всякие глупые ситуации. Рыжий – излишне жизнерадостный озорник и затейник.

16

Шпрехшталмейстер – ведущий циркового представления, объявляет номера, нередко участвует в клоунских репризах.

17

Плюмаж – украшение из перьев на головном уборе или на конской сбруе.

18

Фартовый – удачливый преступник.

19

Речь идет о древнегреческой легенде.

20

Трапеция – здесь: гимнастический снаряд – металлическая или деревянная перекладина, подвешиваемая горизонтально на двух веревках, прикрепленных к ней по краям. Упражнения выполняются в висе и в упоре как на неподвижной, так и на раскачивающейся трапеции.

«Игра на изумруд» » Владимир Кузьмин » серия «Приключения Даши Бестужевой #2» » Детские остросюжетные

Владимир Кузьмин
Игра на изумруд

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

«Игра на изумруд» » Владимир Кузьмин » серия «Приключения Даши Бестужевой #2» » Детские остросюжетные

Владимир Кузьмин Игра на изумруд

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Владимир Кузьмин
Игра на изумруд