Иван Евграшин

Стальной лев. За Родину! За Троцкого!

Пролог

Ударили барабаны, заставив притихнуть гудящую Красную площадь, на которой теснились тысячи людей, пришедших на празднование.

В наступившей тишине пронесся голос командующего парадом, начштаба РККА Михаила Фрунзе.

– Пара-а-а-д! Смирна-а-а! К торжественному маршу! Побатальонна-а-а! На одного линейного дистанция! Первый батальон прямо, остальные напра-во! Шагом, марш!

Первыми дрогнули знаменосцы. За ними…

Я чуть повернул голову, покосившись на Сталина. Его усы, еще черные, а не те, седые, что помню еще по школьным учебникам, чуть шевельнулись. Улыбается. Его любимцы идут – Вторая стрелковая дивизия, которую между собой все давно уже называют Первой Гвардейской. А может, на самом деле получится уговорить его? Можно попробовать. Ведь именно эту дивизию он лично поднимал в атаку при штурме Варшавы, заменив убитого командира. И они же вытаскивали его, попавшего под пулеметную очередь, из-под обстрела. С тех пор ходит с тростью, прихрамывая на правую ногу, поэтому на трибуне Мавзолея сегодня поставлен высокий табурет. Но сейчас стоит, ни на что не опираясь, и правая рука поднята под козырек фуражки. Принципиально ведь не садится. Знаю я его. Нет чтобы о здоровье своем подумать. Упрямый русский грузин.

– Коба, ты как? – спрашиваю почти шепотом, чтобы стоящие рядом товарищи не услышали фамильярности.

– Нормально, Лева, не переживай. Еще часа полтора выдержу. Это же первый парад, нужно выдержать! Смотри, Лев Давидович, твои троцкисты идут, – толкнул меня Сталин.

Я посмотрел на проходящих перед трибуной бойцов. Шутник, однако, товарищ Сталин. Но доля правды тут есть. Именно я высказал предложение создать из солдат и офицеров капитулировавшей Добровольческой армии штурмовые батальоны для финского фронта. А что, лучше было бы их заставить умирать с голоду и гнить заживо на Лемносе? А тут хоть умереть с честью… Они и вынесли на себе основную тяжесть Карельско-Кольской кампании, отбросив финнов от Ленинграда и отрезав их от Баренцева моря. И странно смотрятся теперь золотые погоны на фоне красных знамен. Но заслужили – кровью и жизнями. Уцелел лишь каждый четвертый.

И мы уцелели. И Россия. Хотя, видит Бог, как это было нелегко.

Да, сегодня военным парадом отмечаем десятилетие революции.

Вспомнить страшно, сколько пришлось пройти и пережить за эти годы.

Но люди все помнят. Вот эти самые красноармейцы, что поднимали знамена над Варшавой и Печенгой, Краковом и Харбином. Кто летом двадцатого шел через Сиваш, отрезая Врангелю пути к отступлению. Кто ходил в штыковые атаки по байкальскому льду… А сколько их осталось там, на полях этой бойни, резавшей народ по живому? Много чего можно вспомнить.

– Чего грустишь, Лева? – Коба подмигнул мне и перешел на шепот. – Не грусти. А помнишь, как мы с тобой под Пермью?

– Конечно, помню, как ты мне в ковре дыру своей папиросой прожег, – ответил я, и Сталин добродушно рассмеялся.

Еще бы я не помнил.

Сразу повеяло холодом и заныло левое плечо.

Глава 1

Для меня эта история началась очень далеко отсюда, в другом времени, в другом теле и быть может – в другом мире.

Началась откровенно глупо. Даже предсказуемо, не мной, глупо – это уже я.

В той, предыдущей жизни, меня звали Иван, если полностью – Иван Васильевич Пухов. Родился я в небольшом старинном русском городе Владимире. Потом учился в Политехе на радиоинженера. Когда началась перестройка и конверсия, мою специальность, предназначенную для ВПК, просто упразднили. Тогда-то и прозвучала в первый раз шутка – «О, Иван Васильевич меняет профессию». После этого я менял профессии еще несколько раз: был ремонтником видеоаппаратуры, звукотехником, компьютерным техником, а потом стал программистом. Работа была по мне, и, в общем, больше я менять профессию не думал. В 2000 году переехал в Москву, в Ново-Переделкино, жил – особо не тужил. Устроился инженером-программистом в компанию «Яндекс».

Родители мои так и жили во Владимире. Я помогал им в основном деньгами. Зарплата была большая, даже по московским меркам. Братья мои и сестры тоже не оставляли стариков, но у них семьи и дети, а я как развелся пару лет назад, так и не женился вторично. Наверное, выбирать надо было меньше. Поэтому жил по большей части один.

Все как у всех холостяков – работа, книги. Правда, со здоровьем были проблемы. Да и вообще, если честно, совсем хлипким я был.

Глупо было получить вот так, ночью, по затылку, из-за новенькой электронной книги, даже не увидев того, кто ударил.

Еще глупее, что это произошло уже во второй раз. Первый раз все было точно так же. Вся разница в том, что тогда у меня был новенький КПК, и мне повезло. Как раз в момент, когда меня уже обчистили, но еще не убежали, к подъезду подошел мой сосед Леха. Он-то и спугнул тех парней, потом отвез меня в больницу, где меня привели в сознание, а потом разговаривал с дежурным следователем в отделе милиции. Они сами обо всем договорились. Заявление писать не стали. Я сидел в кабинете и чувствовал себя полным идиотом.

Через четыре дня Леха зашел ко мне домой и отдал мне КПК. На мой вопрос: «Как ты его нашел, ты же модель не знаешь?» он ответил просто: «Сам же говорил, что таких штук десять в Москве и зарядку к нему не купишь». И добавил: «Парни извинились».

Именно Леха и прочел мне тогда лекцию о том, что, живя в Ново-Переделкино, нельзя забывать о том, что на самом деле ты живешь в микрорайоне Солнцево. Поэтому доставать новенький КПК в восемьсот тридцатом автобусе, на котором конечным маршрутом обозначен одиннадцатый микрорайон Солнцево, да еще большими русскими буквами и цифрами – глупо и очень неосмотрительно, особенно в половине двенадцатого ночи. Он попросил меня больше так не делать, а если и делать, то сначала позвонить ему и предупредить.

Так получилось, что после этого случая мы подружились. Иногда он заходил в гости, и мы выпивали. Я больше специализировался по чаю, а Леха употреблял виски.

Странным он был парнем, Леха. На первый взгляд очень жесткий к людям, но при этом невероятно добрый и всепрощающий с детьми. По его лицу вилось несколько шрамов, которые выглядели как ножевые. Потом он рассказал, что шрамы появились после автомобильной аварии. Бандит бандитом, а «Войну и мир» периодически перечитывал и Пушкина очень уважал, особенно «Повести покойного Ивана Петровича Белкина». Да и прозвище у него было странное – «Магистр». Именно Леха, увлекавшийся, между прочим, еще и историей, видимо в перерывах между размахиванием битой, своими рассказами привил мне интерес к ней. Не к бите, а к истории. Про дела свои он не рассказывал, а вот про Гражданскую войну, двадцатые и тридцатые годы, мог говорить часами. Очень уважал он этот период истории России. При этом голословных утверждений Леха не принимал, особенно после первых грамм трехсот вискаря, всегда просил указать источник. А выводы, которые он озвучивал, иногда были парадоксальны и настолько отличались от общепринятых точек зрения, что мне пришлось самому начать читать исторические документы и исследования.

Мои исторические изыскания начались после того, как однажды мы с Лехой заговорили о Белом движении. Он достаточно терпеливо меня выслушал сначала по поводу Колчака, который был «Великим адмиралом», потом про Деникина, который мог бы стать «Спасителем Отечества», а вот когда я, окрыленный его интересом, перешел к Николаю Второму и начал рассказывать про его святость, Леха заявил:

– Херня это все. Ты же умный человек. На просторах Всемирной паутины себя как рыба в воде чувствуешь. А несешь ересь!

После этих слов он заржал настолько искренне и заразительно, что я даже обидеться на него не смог. С другой стороны, обижаться было бесполезно. Потому я решил уточнить, в чем собственно ересь. После моего вопроса Леха некоторое время думал. Он налил себе «Чиваса», а мне долил чая. Выпил и только потом ответил:

– А в том, что родились мы с тобой в Стране советов рабочих и крестьян, а не в какой-то другой.

Теперь уже рассмеялся я.

– Так это же не повод плохо относиться к Николаю, Колчаку или тому же Деникину?

– Почему не повод? Очень даже повод. Но не из чувства пролетарской ненависти или по причине того, что моя мама парторгом в школе была, а потому что наши с тобой деды и прадеды сделали свой выбор и всей толпой, всей, от Питера и до Владика, пошли не за белыми, а за красными. С чего это ты взялся осуждать дедов-то наших и отказывать им в здравомыслии? Прочел пару модных книг про то, какие дворяне и царь последний были хорошими, и фильм «Адмиралъ» посмотрел, что ли?

После этих слов Леха опять жизнерадостно заржал, потом закурил. В это время ему кто-то позвонил. Все то время, пока он на совершенно непонятном мне языке разговаривал с каким-то, как он сам говорил, «близким», я раздумывал над его словами.

Он был совершенно прав. Настолько, что мне стало немного стыдно. Я прочел именно пару книг и посмотрел фильм «Адмиралъ», который произвел на меня сильное впечатление.

Иногда Лехино умение видеть и понимать происходящее приводило меня в полное замешательство. Он всегда смотрел в корень, и периодически создавалось впечатление, что слова Козьмы Пруткова – «зри в корень» для Лехи – прямое руководство к действию. Он не просто угадывал, а по каким-то своим критериям мог практически всегда точно сказать не просто, что происходит, а зачастую и почему происходит. Поэтому в таких ситуациях я всегда пытался понять, каким образом, на основании чего он делает такие выводы. Вот и сейчас.

– Ну, да, – ответил я. – А догадался об этом ты как?

– Ты пойми, Ваня, одну простую вещь. Я лет пятнадцать уже занимаюсь этим периодом в нашей истории. Это самое жуткое после Смуты, что происходило в нашей стране. До сих пор не могу выработать какого-то строго определенного мнения по отношению к тем людям, которые делали эту революцию. То, что она была нужна, а старый режим прогнил напрочь, – аксиома. А вот про тех, кто это все сделал, не могу однозначно сказать. Сталина, наверное, до сих пор ни в Ад, ни в Рай не пускают. С одной стороны, не знают точно, куда, а с другой – боятся. Читаю много, документы ищу, мемуары, воспоминания собираю, а понять не могу. А у тебя вот так все просто – Николай Второй прекрасный человек, оказывается.

Вывод – ничего ты не знаешь по этому поводу, по той причине, что такой вывод может делать только человек, который никак не разбирается в тематике. Ему просто нравятся те или эти – это первый вариант. Второй вариант – в окружении этого человека принята та или иная точка зрения, и, для того чтобы не стать изгоем, он безоговорочно ее принимает.

А ты его дневники читал? Не читал. Видел у меня дома большую зеленую книгу, на которой написано «Дневники императора Николая Второго»?

– Видел, – ответил я.

– Так возьми и почитай, прежде чем высказывать мнение. Человек на работу годами не ходил, ворон стрелял да жене в рот заглядывал. За это стал святым. Раз он хороший такой был, что же его тогда скинули-то?

Я пожал плечами.

– Еще советую почитать на тему того, что говорили рабочие и крестьяне при известии о его расстреле. Вот тогда и станет понятно, что большая часть страны тогда вздохнула с облегчением и сказала – «скатертью дорога». Ненавидели его люди, а теперь он хороший. Про то, что и в Англии, и во Франции народ точно так же обошелся со своими свергнутыми монархами, как-то вспоминать не принято, а напрасно. Мы не первые и не последние.

Сейчас модно писать и снимать о том, какими они все были хорошими, но никто не задается вопросом – почему они проиграли? А этот вопрос – самый главный. Все остальное – нюансы и оттенки нюансов.

– И почему же они проиграли?

– По одной причине. Твои любимые белые не желали понимать, что в стране, которая называлась Россия, они всех уже достали и поэтому не нужны здесь со своими старорежимными порядками.

Проиграли политически, и что самое главное – у них и не было шансов выиграть.

Разгромили бы большевиков, пришли бы другие. Все вышло бы точно так же в отношении Белого движения.

Места им в этой стране не было.

Кто понял это, тот остался и принял Революцию. Такие дослужились, как, например, Шапошников, до генералов и маршалов, нашли себя в новом мире и обществе, а Колчаки с Деникиными – инородные тела.

Достали они людей своими понтами, своим баблом, которое просаживали на модных европейских курортах. Своими дворцами, золотыми погонами и французским языком, на котором писали книги.

– Французский язык тебе чем не угодил-то?

– Да мне-то он по барабану. Ты мне ответь на такой вопрос. Ты «Войну и мир» Льва Николаевича хоть один раз в жизни прочел?

Я замялся. Признаваться, что не прочел ни разу, было совершенно неудобно.

– Можешь не отвечать. Вижу, что ни разу не прочел.

– И что? В моем классе всего пара человек прочла. Я и не помню уже.

Леха опять рассмеялся.

– Ага, включая учительницу по литературе. Не так, что ли?

Тут я тоже засмеялся. Леха продолжил:

– И все по одной простой причине. Французского языка в «Войне и мире» много. Постоянное перескакивание с крупного французского текста на мелкие сноски с переводом на русский утомляет. Это одна из главных причин. Я, например, вообще не понимаю, зачем это надо? Каждый раз, когда перечитываю, меня это раздражает. Писали бы весь текст на русском. Сомневаюсь, что Лев Николаевич обидится. Прекрасный сериал, удивительные истории, а все это мимо нас проходит. Не читаем мы «Войну и мир». Адаптировать текст нужно для тех людей, которые говорят по-русски. А в том виде, в котором роман сейчас заставляют читать, он для тех, кто по-французски говорить начал раньше, чем на родном языке. Вот тебе и пример. Не согласен?

Я задумался. С такого ракурса я творчество писателей как-то не рассматривал, однако и возразить нечего было.

– Хорошо. Здесь я согласен, а остальное?

– А в этом ключ, – заявил Леха. – Все остальное нюансы. Самое главное – это различие культур, которое образовалось между народом, простыми людьми, с одной стороны, и дворянством и интеллигенцией – с другой, а творчество Льва Николаевича – прекрасный показатель этого разрыва. Это корни проблемы. Толстой, который был, с одной стороны, интеллигентом, а с другой – еще и графом, видимо, это понимал. Иначе откуда все эти толстовки, сохи, Филиппки и вообще толстовство. Только он объяснить этого не сумел. Потусовался с народом, а потом бросил соху и написал «Анну Каренину». Что очень показательно.

Точно так у нас интеллигенция по жизни мотается. То туда, то сюда, как дерьмо в проруби.

Мы еще поговорили какое-то время, потом мой друг ушел, а я еще достаточно долго размышлял над тем, прав он или нет. Аргументов «против» у меня не было. Именно поэтому я и начал читать исторические исследования, документы, мемуары и воспоминания.

Следующий наш разговор произошел через пару недель.

Леха позвонил мне вечером и заявил, что приглашает меня в баню и нас ждут «пацаны». С большинством из них я уже так или иначе был знаком. С Лехиной подачи, после того как я оптимизировал его компьютер, его друзья стали обращаться ко мне с просьбами починить компьютер или наладить какие-то программы. Я не отказывал, понимая, что это тоже мои соседи, а отношения для этих людей – самое главное.

Именно в бане мы и продолжили разговор про Белое движение.

Один из присутствовавших начал рассказывать, что его прадед был офицером и дворянином. После чего Володя, так звали этого парня, выразил сожаление, что в Гражданской войне победили не белые.

– Фигня это все, отвечаю, – Леха был в своем репертуаре.

Однако тут я принял сторону Лехиного оппонента.

– С чего ты так решил-то? – спросил я. – Офицеры тебе царские чем не угодили-то?

– Да какие там офицеры остались? Потери были такими среди кадровых офицеров, что пришлось всех подряд в офицеры принимать, как в пионеры. Дам тебе книгу прочитать – «Пушечное мясо Первой мировой» называется, сам все увидишь. В 1914 году, к началу войны, было тридцать тысяч кадровых офицеров и тридцать пять тысяч – офицеров запаса, при этом в 1914–1915 годах русская армия потеряла убитыми и ранеными сорок пять с половиной тысяч офицеров – это составляло семьдесят процентов от состава на начало войны. Сам подумай.

Леха сделал небольшую паузу на пиво.

– А про «золотопогонников» скажу так. В 1943 году, когда вновь ввели погоны в Красной армии, многие военнослужащие говорили, что «боролись они долгие годы против проклятых золотопогонников, а теперь опять погоны вводят», после чего обычно добавляли – «а потом что? Опять царизм?». Многие были недовольны.

Все немного растерялись, так как было не очень понятно, каким образом связаны белые офицеры и 1943 год. Об этом я и спросил. Леха ухмыльнулся.

– Парни, вы себе только представьте – как нужно было достать людей, чтобы через двадцать пять лет, а это, между прочим, поколение, люди с такой ненавистью отзывались о «золотых» погонах? До каких печенок надо народу было долезть?

После этих слов все задумались, и разговор перешел в какую-то другую плоскость. Через некоторое время я все же спросил:

– Где прочел-то?

– Книгу читал про «Смерш», а там и про это тоже написано. Будешь читать?

– Буду.

– Завтра завезу.

Потом стало не до того. Приехали девчонки.

Так у нас и повелось, что мы стали обмениваться книгами и ссылками на интересные сайты. В основном использовалась серьезная историография, мимо которой читатель обычно проходит, не замечая. В этом ничего странного нет. Обложки у этих книг обычно неяркие, названия неброские, написано все с постоянными ссылками и «казенным» языком, тиражи мизерные. Кто купит? Никто.

Кому нужны книги типа «ВЧК – ОГПУ в борьбе с коррупцией в годы новой экономической политики»? Люди бегут от таких названий. А то, что это прекрасная книга и авторы досконально осветили вопрос, никому не интересно. И кто, кроме меня, ее найдет, эту книгу?

С тиражом в полторы тысячи экземпляров?

Еще пара таких же сумасшедших «неисториков», как и я?

Книга – класс! Ее бы каждому чекисту на стол, чиновнику и предпринимателю. Всем есть что прочитать в этой прекрасной монографии.

Вместо этого читают люди Резуна, американских авторов, у которых штурм Окинавы, где семь американских дивизий ковырялись с двумя японскими, – чуть ли не самая главная битва Второй мировой, сразу после Перл-Харбора, или англичан, которые выиграли Вторую мировую в Северной Африке, гоняя Роммеля по пустыне, после того как он их там погонял. После чего выясняется, что фашисты пришли на Украину, чтобы освободить ее от большевизма, а в Прибалтике бывшие эсэсовцы становятся национальными героями по той же причине. Большинство историков закрылись в своих раковинах и думают вообще непонятно о чем. Может, о диссертациях, которые они писали при СССР и в которых написан бред, а может, просто не хотят признавать ошибок, защищая «честь мундира», или о деньгах. Хотя какие там деньги с такими-то тиражами? Скорее уж думают о том, как с голоду не умереть. Освоили свои делянки, ревностно охраняют их и собирают по мере сил, кто чего может. Молодежь бежит из науки, так как денег совсем нет. Это же не синхрофазотроны собирать, там хоть как-то платят, а чистая наука, в которой ты или профессор, или сидишь голодным. Иначе надо взятки со студентов брать, чтобы с голоду не помереть. Если есть с кого брать еще. А если нет?

Непонятно. Создается впечатление, что историки просто боятся выйти из своих архивов и заняться своим прямым делом, а именно писать умные и интересные книги. Исключения есть, но они, к сожалению, только подтверждают правило. Вот и пишут всякие псевдоисторики, пишут все, что в голову взбредет или то, что закажут. А настоящие историки – ученые, изучающие историю, глаза отрывают от своих архивов только тогда, когда им их дети, а то и внуки, в качестве источника начинают приводить в пример Солонина, у которого во всем виноваты русские. Вот только тогда они хватаются за головы и начинают отчаянно отписываться, не понимая простую вещь – уже поздно, а их мизерные тиражи только для того годятся, чтобы друзьям раздарить. Вот так у нас и двигается историческая наука, в которой становятся авторитетами даже писатели типа Солженицына, на которого, в определенных кругах, уже как на исторический источник ссылаются.

А люди-то начитаются таких авторов, а потом с пеной у рта доказывают, что они правы.

Ты их спрашиваешь – а как же архивы?

– Какие архивы? Кто их видел? Они все закрыты до сих пор! – отвечают люди, а то, что в архивы сейчас попасть может практически любой, для них не аргумент. И это правильно. Зачем им такие книги читать или по архивам сидеть? Они же не историки.

Прошло некоторое время, и я поменял в корне свое отношение к Белому движению. Поняв, что белогвардейцы были обречены политически и фактически, именно борьба с Белым движением и послужила той опорой, на которой выросли большевики, я стал критически относиться к любым славословиям насчет «благородства белых офицеров», святости невинно убиенных и романтизма той эпохи. Мертворожденные они были, такие же, как и французские роялисты во время Великой французской революции. Но, видимо, тот же критический взгляд, который я постепенно перенял от своего друга, не давал мне возможности сказать, что я готов вступить в коммунистическую партию. Был момент, когда я проникся идеями коммунизма, но тут опять мой друг спустил меня с небес на землю.

Дело было так.

Как-то вечером мы сидели в кафе и разговаривали про всякую всячину.

Речь как раз зашла о «старых большевиках» и о Сталине, но как-то странно.

Леха их почему-то все время разделял.

– Сталин – государственник, который к себе толковых людей тянул, страну поднимал, бомбу ядерную делал, – говорил мой друг. – Старые большевики в основном – это коммунисты-анархисты. Не путать с анархо-коммунистами и анархо-синдикалистами. Об Иосифе Виссарионовиче говорить можно много чего, но «он принял Россию с сохой, а оставил ее оснащенной атомным оружием». Это не я сказал, а Черчилль, в 1959 году. И это – самая лучшая оценка, тем более из уст врага. Вот и надо смотреть через эту призму. А большевики старые, за малым исключением, во время революции или свои проблемы решали, или настолько привыкли к всевластию и безнаказанности, что уже и не мыслили себя по-другому. Вот он им укорот и сделал.

Даже если это и неверно на сто процентов, Сталину ничего больше делать не оставалось. Фракционность и внутрипартийная грызня – это и есть та самая изначальная системная ошибка, которая и привела страну к краху. Иосиф Виссарионович точно такой же человек системы, как и все остальные, и фактически он в достаточной мере только усугубил это положение.

– Чем же?

– При нем тоже вовсю шла борьба внутрипартийных группировок, только закулисная, а не открытая, как в двадцатых или начале тридцатых годов. Это подтверждает все, что после его смерти произошло.

– Например? – вопрос действительно был интересным.

– Примеры простые. Сначала Хрущев с Маленковым «валят» Берию. После этого Хрущев с Булганиным и при поддержке Жукова «сливают» Маленкова. Затем настает черед Жукова отправляться на пенсию. Через несколько лет «руководства» Хрущева его «убирают» уже Брежнев со товарищи. В результате этого всего у нас окончательно образовывается «коллективное руководство», при котором все следят за всеми, решения принимает непонятно кто, так же как не ясно, кто за все несет ответственность. Кризис и развал 1991 года – кульминация этой системной ошибки, заложенной изначально и изначально созданной Троцким.

– Лев Давидович-то здесь при чем?

– При том, что после смерти Ленина Троцкий отказался от его должности, чем привнес в партию еще больше бардака, чем было до этого. Нельзя отрицать того, что Лев Давидович был талантливым журналистом и невероятным агитатором, с которым может сравниться разве что Гитлер, но его время к 1920 году прошло, а он этого так и не понял.

– Почему отказался? Это же вершина любой политической карьеры?

– Отказался потому, что не привык и не хотел брать на себя ответственность. В воспоминаниях Михаила Дмитриевича Бонч-Бруевича есть показательный момент. Троцкий в военные распоряжения не вмешивался. Только на самых важных приказаниях или приказах Главкома он писал внизу карандашиком: «Читал, Троцкий» и предупреждал, чтобы, отправляя эту прочитанную им бумагу, его подпись обязательно стирали. Что же это как нежелание принимать ответственность на себя?

Я задумался. Леха спокойно курил и внимательно ждал моего ответа.

– С чего ты, Леша, решил, что он отказался от поста именно из-за нежелания брать на себя ответственность? Я читал, что по другой причине, – теперь уже я внимательно смотрел на своего оппонента. Леша улыбнулся. Ему явно были в удовольствие такие разговоры со мной. Я всегда до последнего ему не верил, и поэтому он обязан был логически непротиворечиво доказывать, что он прав. Он вообще очень любил упражнения для ума.

– Все верно. В версии Льва Давидовича все не так. Однако если учесть, что Хрущева, который в отличие от Троцкого все-таки взял на себя ответственность принятия решений, не спасло от отставки даже то, что Юрий Гагарин полетел в космос, можно говорить, что Лев Троцкий сознательно не принимал пост главы государства. Нельзя отрицать того, что Лев Давидович был очень талантливым, в какой-то степени гениальным человеком, отличным организатором и одним из создателей Красной Армии, но на посту главы государства он бы не справился. Трибун революции, видимо, решил, что лучше быть на болоте главным куликом, нежели аистом, который это болото контролирует.

Я его действительно не люблю. По той причине, что фактически из-за него руководство нашей страны занималось не страной, а борьбой друг с другом. Инициатором этого был именно Троцкий, который пришел в партию большевиков в 1917 году, а через три с половиной года его уже осудили за уклонизм на Десятом съезде РКПБ и именно против него были приняты резолюции: «О единстве партии» и «Об анархическом уклоне в нашей партии» и «О профсоюзах».

Почему даже Ленин, с его опытом внутрипартийной борьбы и волей, не постеснялся обозвать Троцкого «Иудушкой» и «политической проституткой»? Ладно бы келейно, в пылу острой полемики. Ничего подобного. Владимир Ильич, который от ответственности, так же как и Иосиф Виссарионович, не бежал, написал статью: «О краске стыда у Иудушки Троцкого». Хоть статью и не опубликовали, было за что навешивать столь оскорбительные ярлыки на Льва Давидовича.

– Хорошо. Убедил, а как же репрессии? – спросил я. Вопрос действительно был насущным. Скоро сто лет уже как революция случилась, а до сих пор не только «копья ломают», а и носы, бывает, разбивают.

– Репрессии? Репрессии – это круто. Только нужно учитывать множество факторов. Например, большая часть этих репрессий инициирована борющимися за власть и сферы влияния партийными группировками. С другой стороны, если к цифрам присмотреться повнимательнее, то становится понятно, что «политических» и уголовников пишут одним числом, а потом это число выдают за количество политзаключенных, после чего опять уголовников плюсуют. Самая крутая оценка – сорок три миллиона человек. Есть и еще один момент, который надо учесть, – Алексей отхлебнул кофе, к которому в последнее время пристрастился, аргументируя это тем, что устал ездить «бухой» за рулем. Я внимательно слушал. – На каждого посаженного был свой донос. На каждого. Вот тебе пример. Тетка приревновала мужа к какой-то там сопернице и написала, что он шпион и вообще ведет подрывную деятельность. Он и поехал на пятнадцать лет. То, что она одна, с тремя маленькими детьми останется, дуре этой в голову не пришло. Сейчас же их внуки и правнуки кричат, что мужик-то был невинно осужден, а потом реабилитирован. Так никто и не спорит. А о том, что виновата в этом конкретная дама, умалчивают. Стыдно, наверное. На Сталина-то или еще лучше на Берию свалить проще. Все же на них валят, и эти тоже. Да и опять-таки с перегибами в очередной раз боролись, вполне в манере большевиков. Сначала накосячить, а потом бороться с перегибами. Сами себе проблемы создаем, чтобы потом с ними успешно, преодолевая трудности, бороться. Вполне по-русски.

– Ты хочешь сказать, что репрессий не было?

– Почему не было? Были. Боролись группировки, вышибали из старых большевиков дух анархизма и правильно делали, люди доносами решали свои шкурные вопросы, враги тоже не дремали. Среди старой гвардии большевиков много было нормальных людей, но еще больше было примазавшихся. Кого ни возьми, либо пиздабол, либо авантюрист. Не так разве? Кто работал, тот и работал дальше. Что Шапошников, что Самойло. Как были при царе полковниками да генералами, так и при коммунизме стали генералами да маршалами.

– Допустим. А что по поводу уничтожения высшего командного состава РККА?

– Тут вообще много интересного.

– Например.

– Например, перевооружение армии новой техникой началось только после этого. Только после этих «репрессий» военные открыто стали выступать и признавать свои ошибки. Такой пример подойдет?

Я задумался.

– И где это они выступали с такими заявлениями? Не припомню я что-то такого.

– А ты почитай «Материалы совещания высшего руководящего состава РККА», которое проходило в конце декабря 1940 года. Я прочитал и за голову схватился в свое время. Открыто и честно люди говорили, что не готовы они ни к какой войне, что стрелять солдаты не умеют не то что из пушек, а из винтовок. Вот и стали готовиться. Только за полгода успели мало, пришлось в процессе учиться.

– Не читал. У тебя есть?

– Нет вроде уже. Зачитал кто-то. В Интернете есть. Сайт так и называется – «Военная литература». Нормальные люди им и пользуются. Очень много интересного и по делу. Или просто в поисковике любом набери название.

Леха пожал плечами.

– Есть еще нюанс, кстати, с «репрессиями» командиров.

– Это какой еще нюанс? Или у тебя их много? – я рассмеялся. Леха поддержал. Мы жизнерадостно ржали какое-то время, потом, успокоившись, он продолжил:

– В последние годы Советского Союза серьезные историки пришли к мнению, что это прекрасно отработанная операция немецкой военной разведки. Книги писали по этому вопросу, только мало кто их читал.

– Ты так говоришь, как будто сейчас мнение поменялось?

– Ага, именно поменялось. Последние лет пятнадцать речь идет о том, что сама идея и разработка принадлежала Ми-6, а через немцев они это дело провернули, что в принципе всем им только на руку было. А теперь представь, что эта подстава произошла бы не в 1937 году, а в 1940-м, например. Как тебе?

– Тяжело с тобой, Леха, разговаривать. Вечно ты все с ног на голову перевернешь, при этом опираясь на документы.

– Так работа, Вань, у меня такая. С ног на голову все переворачивать. А это разминка для ума, друг мой. А со Сталиным скажу тебе так. Матерый был человечище. Меня всегда интересовал вот какой вопрос. В какой момент он стал тем, кем он стал? Крепким хозяйственником, государственником, вникавшим во все и вся, имевшим такое видение перспективы. Не могу понять и выделить этот момент. Раньше искал его после 1917 года, а сейчас думаю, что это намного раньше произошло. Вот только испортила его внутрипартийная борьба в двадцатых-тридцатых годах, очень много он сил на это потратил. Ты только представь, что этого всего гадюшника, который он потом и раздавил, не было бы. Каких мы могли бы тогда высот достичь?

– Сильно испортила? – спросил я.

– Достаточно. Отпечаток этого на себе до сих пор несем. Там один Троцкий чего стоил. Столько крови выпил этот главный путаник марксизма, как его Бонч-Бруевич назвал в своих воспоминаниях, что и удивляться нечему. Сталин страной-то толком начал заниматься к середине тридцатых, до этого он с пауками в банке разбирался. Так вот.

– Ты опять ссылаешься на Бонч-Бруевича. Как книга-то называется?

– «Вся власть советам». Это его воспоминания.

– Не приходилось читать. Леша, у тебя книга эта есть?

– На днях занесу.

После этих слов разговор на тему репрессий как-то сам собой увял, нам принесли заказ, а потом подошли какие-то «парни», как Леха выражался, и я еле отбился от того, чтобы меня не напоили.

Все как всегда.

Какое-то время мы не пересекались, у Алексея были «дела», и он пропадал где-то и с кем-то.

Через пару месяцев он внезапно появился на новом «Мерседесе» Е-класса. Через пару дней с машины сняли боковые зеркала, которые потом где-то были найдены и поставлены на свое место. Леха ругал наркоманов за обрезанные провода и был не в духе. Результатом его плохого настроения стала легендарная битва во дворе, в которой участвовали с одной стороны – Леха, а с другой – пятеро сильно подвыпивших молодых людей. Дело было около двенадцати ночи, но соседи смотрели из всех окон. Драка была эпическая. Леха, который просто шел домой с пакетом кефира и был совершенно трезв, видимо, не ожидал такого нападения на себя. Отвык от такого хамства, как он потом мне сообщил. Чего от него хотели нападавшие, он так и не понял, но пока мой друг спасал кефир, ему рассекли губу, и тут он «взорвался». Кефир был спасен и благополучно донесен до дома, а Леха вернулся на разбор, но не один, а с бейсбольной битой. Молодые люди еще даже подняться толком не сумели. Разбор закончился около трех часов ночи, тогда, когда в местном магазине закончился коньяк, а нападавшие уже не двигались, так как были пьяны совершенно.

На следующий день каким-то чудесным образом были починены все обрезанные провода на Лешиной машине, после чего он заметно повеселел.

Мой друг явно не скучал и не давал скучать другим.

Он опять пропал на некоторое время, а через пару недель зашел ко мне в гости. Я как раз разругался с очередной пассией и скучал, почитывая биографию Феликса Эдмундовича Дзержинского.

За столом разговор зашел о чекистах вообще и о Дзержинском в частности. Начали опять с репрессий, только на этот раз уже среди работников НКВД.

– Эти совсем нюх потеряли. Творили много непотребства. В ЧК столько лишнего народу затесалось еще с революции, что и подумать страшно.

– То есть была все же «кровавая гэбня»? – задал я вопрос.

– И там тоже были свои перегибы. Или ты думаешь, их просто так под корень извели – в 1937-38 годах чекистов «старых»?

Я заинтересованно посмотрел на своего друга.

– Я тебя вообще перестал понимать, Леша.

Леха расхохотался.

– У нас вся страна тогда была на одном громадном перегибе. За то, что она не переломилась, надо тем людям, которые тогда управляли, спасибо сказать, а не грязью их поливать. Вдумчиво и аккуратно к оценкам подходить, а не так, как у нас принято. Такая же ситуация и с чекистами. Представь себе, что в течение многих лет многие из этих людей чувствовали себя почти богами. Расстреливали без суда и следствия за саботаж и контрреволюцию, право на это имели и пользовались им. Люди – слабые существа. Как тут не зазвездить? Если бы Феликс Эдмундович действительно железной хваткой не держал свое детище за горло, еще бы и не такое могло бы случиться.

– Так была кровавая гэбня или нет? Давай конкретно, – я взял на вооружение излюбленный прием моего друга. Леха с уважением на меня посмотрел, хлопнул по плечу.

– Молодец, Иван. Растешь. Это хорошо, – он некоторое время подумал. – Ты знаешь, не могу тебе ответить с определенностью на этот вопрос. Могу сказать только раздельно, за себя и за других людей. Единой позиции у меня нет. Говорить о том, что кто-то один в этом вопросе прав – глупость. Скорее – слишком многие неправы. Причина всего одна – каждый смотрит со своей колокольни, отрицая тот факт, что этих колоколен несколько. Договариваться не хотят, а уже давно пора. Слишком много здесь всяких «но». – Он еще какое-то время помолчал, выпил. – Скажу так. Для меня лично репрессий не было. Была борьба молодого государства за выживание. Для того человека, у которого по доносу отец попал в лагеря, репрессии, несомненно, были. Но только люди почему-то забывают, что доносы эти писали они же сами, чтобы жилую площадь освободить, или повыше взлететь. И так далее. Огульно обвинять во всем Сталина или Берию, как у нас любят, бред. Сами же поднимали руки на собраниях и подписывались под смертными приговорами. Письма писали с требованиями – расстрелять, уничтожить, стереть в порошок. А теперь нашли крайних и рады этому. Только забыли, что мертвые сраму не имут. Если подходить с этой стороны, то точно такие же репрессии были по всей Европе в свое время. Самую верную, как мне кажется, точку зрения я слышал от своей покойной бабушки. Моего прадеда умудрились раскулачить аж два раза. Одаренный был мужик, видимо. Не каждый так сможет, но вот бабушка моя, его дочь, никого не винила за это никогда. Говорила, что время такое было и надо так было. Наверное, она и права. И я так считаю. Мы сидим по теплым кухням и сортирам, которые в большинстве своем мы получили от СССР или купленным на уворованные, в большинстве своем, у того же государства деньги, и видим только то, что хотим видеть. Растащили Великую страну по углам и хаем, не понимая простой вещи, что пора уже переставать молоть языком и начинать заниматься делом. Страна кухонь, – Леха выругался и махнул рукой. – Все замазаны, а пытаются доказать, что они не такие, а «на рубль двадцать дороже». Ты же сам на пионерских и комсомольских собраниях руку послушно поднимал. Разве не так?

Леха обратился ко мне. У него была одна странная привычка. Когда он кому-то что-то важное говорил или очень внимательно слушал, он пристально смотрел в глаза человеку. Очень спокойно и почти не мигая. Создавалось впечатление, что он, в случае твоего неверного ответа или движения, бросится и оторвет голову. Взгляд очень пронизывающий и вызывающий пренеприятнейшие ощущения. Вот именно так он и смотрел сейчас на меня. Врать было совершенно невозможно.

– Так. Поднимал. Так и все поднимали.

– Правильный ответ, – Леха отвел свой змеиный взгляд. – И я поднимал. И я верил, как и все, в «светлое будущее коммунизма». Так-то вот. А сейчас те, кто так же, как и мы, поднимали руки на собраниях, кричат, что все это неправда и они не такие, что их заставляли. Врут сами себе и делают вид, что это не так. Основной аргумент – все так делали. А твоя голова где была? В жопе? А сейчас вдруг внезапно на место вернулась и начала думать? Бред.

Вся разница в том, что я честно признаю то, что поднимал руку сам, а те, кто кричат про «свободу и демократию», – нет.

Как можно слушать людей, которые себе врут и еще при этом пытаются учить других, как жить?

Я разве не прав, Вань?

Молчали мы долго. Леха пил, а я прихлебывал чай и раздумывал над его словами.

– Ты правда считаешь, что ты прав? – наконец спросил я его. Он опрокинул еще одну стопку.

– А это совершенно неважно, друг мой, прав я или нет. Важно другое. Голову пора включать, выключать стадный инстинкт и начинать думать, а мы до сих пор лозунгами разговариваем.

Тема была очень скользкая, и я решил вернуться к тому, с чего мы собственно и начали.

– А вообще старые большевики тебе как? Неужели никого нормального там не было?

Леха с интересом посмотрел на меня, после чего улыбнулся.

– Конечно, были. Не все же они поголовно уроды. Ты специально от темы ушел?

Обманывать его не было никакого смысла, поэтому я ответил честно.

– Специально. А что?

– Молодец. Так и нужно. Я же тоже от темы ушел про «кровавую гэбню» и свел все к мнению своей бабушки покойной. Ты этого не заметил?

– Точно. А зачем?

– По той причине, что свою голову в чужую не вложишь, а спорить на эту тему бесполезно. Если не хочешь в будущем портить отношения с людьми из-за подобной херни, переключайся всегда с этих тем. Что с политических, что религиозных. Ничего хорошего не будет. Будь умнее, – Леха задумался ненадолго. Он вообще предпочитал сначала подумать, а потом говорить. Иногда я замечал, что он предпочитает молчать даже в том случае, когда точно знает ответ. – Но тебе я расскажу, что думаю про чекистов. С чекистами, Ваня, вообще ситуация достаточно сложная. Действительно они почувствовали после 1917 года вкус крови и безнаказанность. Отсюда и корни всех их проблем, которые вылились в «чистки». У них, чекистов, долго не было никакого противовеса, как например, сейчас в виде МВД. Много они чего наворотили. И злоупотребления, и крышевание нэпманов, и наркотики.

– Ну, про наркотики ты загнул. Нигде же не написано про это.

– Само собой нигде. Никто и не напишет о том, что чекисты на наркоте сидели первые годы новой власти. Честь мундира дороже.

– А с чего ты тогда это взял-то?

– Так умение думать и логику никто не отменял. Светлые образы – это хорошо, но не надо уж слишком-то осветлять. Перебор получается и отторжение. Сам подумай вот над чем. Люди работали сутками, неделями и месяцами, если не годами, без нормального отдыха. Как они могли это делать? Заседать по трое суток, делая перерыв только днем на текущую работу. Заметь – не на еду или сон, а на работу. Как же так? Может, люди другие были? Или здоровья у них было побольше, чем у нас? Будь ты хоть семи пядей во лбу, но Наполеонов и Леонардо да Винчи, которые работают день напролет, а спят по три часа в сутки и им этого хватает, очень мало. Давай соберем сто человек. Пятьдесят ярых коммунистов и столько же ярых демократов. Запрем их на трое суток, не будем давать спать, есть, а заставим заседать, и с утра будем заставлять работать до вечера. Через какое время они упадут?

– А где ты такую информацию взял?

– Так читал я очень интересную книгу – «О Феликсе Дзержинском», издание второе, дополненное, называется. Есть у меня дома. Это воспоминания, очерки, статьи современников. Вот там-то и упоминается про такие заседания.

Вывод – использовали стимуляторы.

– Да ладно. Какие там могли быть стимуляторы?

– Кокаин. В любой аптеке продавался. Цена грамму – рубль, может, чуть больше. Обед в средней руки забегаловке стоил пятьдесят копеек. Купил на пару рублей «кокоса», и ходи вштыривайся неделю. Жрать не тянет. Экономия налицо.

– Не верю я тебе, Леха. Это же кокаин. Не могло все так просто быть.

– Кокаин наркотиком-то признали в 1912 году, а до этого он вообще в свободной продаже был. Да и не относились к нему как к наркотику. Как к стимулятору – да, как к обезболивающему средству – тоже да. Это как у нас сейчас относятся к кофе и сигаретам или энергетическим напиткам. Ты же не будешь называть наркоманом человека, который употребляет «РедБулл» или «Адреналин»?

– Нет, конечно.

– Вот тебе и разница. В начале двадцатого века люди тоже не воспринимали кокаин как наркотик. Может, пройдет еще сто лет и нас всех, поголовно, в наркоманы потомки запишут. Вполне возможно, что у них и кофе, и сигареты, и энергетики будут под запретом.

– Все равно ты меня не убедил. Это все недоказуемо.

– Давай тащи свой ноутбук! Буду доказывать.

Я принес ноутбук, включил его. Леха какое-то время возился, что-то медленно набирая на клавиатуре и чертыхаясь. Наконец он победно посмотрел на меня.

– Вот, смотри. Эти воспоминания и в Интернете уже есть.

Следующие минут тридцать мы пристрастно изучали воспоминания разных видных и не очень известных большевиков о Феликсе Эдмундовиче. Леха показал мне много интересных отрывков, которые касались непосредственно описания внешности Феликса Эдмундовича Дзержинского. Однако я продолжал возражать.

– Все эти горящие глаза и быстрые движения в описании этих людей ничего не доказывают.

– Само собой, – Леха хитро на меня посмотрел. – Но всегда есть нюансы, а у нюансов есть еще и оттенки.

– Здесь-то какие? – Этот вопрос я задал, уже чувствуя подвох. Леша, как всегда, видел что-то такое, чего обычно не замечают.

– Вот посмотри сюда. Практически везде все подчистили, а на воспоминания жены, видимо, рука не поднялась, – Леха показал мне воспоминания жены Железного Феликса, Софии Сигизмундовны. Статья называлась «С. С. Дзержинская. Пламенный революционер».

– И куда смотреть-то? – спросил я, после того как прочел.

Леха показал на небольшой отрывок, в котором говорилось об их встрече в октябре 1905 года.

Вот этот абзац:

«Он был освобожден 20 октября (2 ноября) 1905 года.

В тот же день я неожиданно встретила его. Вопреки законам конспирации, запрещающим здороваться на улице, он еще издали поклонился мне и остановился. Мы пожали друг другу руки. Юзеф сиял. Он смеялся и шутил, радовался, что на свободе, что из тюремных стен его вырвала революция, что можно снова отдать всего себя без остатка партийной работе. Он уже куда-то торопился. Поговорив с минуту, мы разошлись. Тюрьма оставила свой след на лице Юзефа, но глаза его горели».

– И что такого? – удивился я. – Ну, горят глаза у человека. Так горящие глаза легко увидеть у любого после суда. Такое состояние зэка называют «гон». От этого и пошло слово – «гонишь» и «гнать». Ты и сам все это прекрасно знаешь, Леша. Глаза блестят, человек лихорадочно энергичен. Второй вариант блеска глаз – человека выпустили. Первую неделю и глаза горят, человек не ходит – летает. Все это нервное. В этом примере посмеялись, потом разошлись, и что?

– В данном случае это только один из примеров. Сопоставь с другими, и будет уже клиническая картина. Ваня, ты же нормальный человек? – Леха пристально посмотрел на меня и ответил за меня сам: – Нормальный. Теперь представь, что это у Дзержинского был третий отсиженный срок. Он только что вырвался из тюрьмы. Ему каторга грозила. Срочно «сдуваться» надо. Все другие пишут, да и жена в том числе, только немного ниже в тексте, что он был очень строгим конспиратором. Налицо – состояние эйфории, причем человек явно расторможен настолько, что неадекватен ситуации и своему положению. Добавь еще горящие глаза, и все становится на свои места. Теперь посмотри клиническую картину употребления кокаина, и все встанет на свои места.

Леха набрал в поисковике искомое и открыл статью, посвященную кокаину.

– Смотри и сравнивай. Все на месте.

– Я все равно не уверен. Это же его жена пишет.

– Все верно. Только поженились они через пять лет, а на тот момент были просто знакомы и не близко. Это свидетельство современницы, на основании которого можно составить клиническую картину. Это единственный путь, который нам доступен для доказательства.

Остальные нюансы, такие как доступность, дешевизна, распространенность кокаина или то, что в 1917–1920 годах в России было громадное количество наркоманов, в том числе и детей, и невероятное количество наркотиков, – косвенные. Как и слухи о том, что после революции чекисты реквизировали весь кокаин и спирт в аптеках Питера. Рецепт «балтийского коктейля» или «чая», как его еще называют, приписывают именно Феликсу Эдмундовичу. Если учесть, что в конце жизни у него не было никаких признаков кровотечения из носа или некроза носовой перегородки, иначе об этом обязательно упомянули бы, получается, что сидел Феликс Эдмундович на «балтийском коктейле», который и другие чекисты уважали очень. Сильнейший стимулятор, но при этом спирт вызывает приятную расслабленность. Вот тебе и плавные движения в сочетании с потрясающей работоспособностью.

– Леха. Это все, конечно, круто, но тебе зачем это надо?

– А я за историческую справедливость. Все кругом понаделали себе «светлых образов» и продают их кто как может. Пора от них избавляться. Иначе ничего путного не будет еще лет сто.

– Дзержинского-то ты зачем так?

– Уважаю я его, но считаю, что пора его уже нормальным человеком показать. Со своими достижениями, со слабостями и недостатками. Мы же не о человеке говорим. Мы же его образ обсуждаем. Кто-то носится с ним как с иконой, а кто-то проклинает, как только может. Много человек сделал. На работе сгорел живьем. На стимуляторах годами сидел и ведь прекрасно понимал, что это для него лично ничем хорошим не закончится. Вот за это я его уважаю. Свою жизнь человек положил за дело революции. До сих пор в половине чекистских кабинетов висит его портрет или бюстик стоит, а во второй половине – в ящике стола припрятан. Просто так, что ли? Если не уважали бы этого человека, выкинули бы все в мусорную корзину и забыли о нем. Не согласен, Ваня?

– Согласен, конечно. А развеивать-то зачем? И после этого ты еще говоришь, что хорошо к Феликсу Эдмундовичу относишься?

Мой друг ненадолго задумался. Он молча налил себе своего виски, потом встал, взял вторую стопку и налил туда газированной воды. Поставил предо мной. Сел и нахмурился.

– Давай выпьем за отца моего, Ваня, царство ему небесное.

Мы выпили не чокаясь, после чего, отвечая на мой явно написанный на лице вопрос, Леха сказал:

– Батя мой, покойник, вот точно так же в сорок девять лет умер. Сгорел на работе. Точно так же сидел на стимуляторах. Кофе пил литрами, а сигарету вообще из рук не выпускал. Пачки по три в день курил. Потом какие-то таблетки начал потреблять. Работа была нервная, поэтому пил, чтобы расслабиться. Я же к нему хорошо отношусь. Хороший он человек был, и люди так же говорят. С чего мне к Дзержинскому-то плохо относиться? Чем они отличаются-то? Оба для работы свою жизнь и здоровье положили. То, что сидели на стимуляторах, понимая, к чему это ведет, – только большой и жирный плюс обоим. Настолько для них работа была важна. Это по-любому считается.

– Это ты круто завернул, Леша. Никогда бы не подумал посмотреть с этой стороны. – Я не до конца поверил ему, но не признать, что в его словах была истина, тоже было нельзя. – Но все равно все это только лишь косвенные доказательства. Вот с Колчаком такую картину нарисовать можно. Одни двадцать разбитых в раздражении стаканов чего стоят.

Леха восхитился.

– Молодец, Ваня. На глазах растешь. Ушел со скользкой темы влет. Ни да не сказал, ни нет. Разговор плавно перевел в другую плоскость. Дипломат ты хороший. Только думай побольше и смотри внимательнее.

Я немного смутился, а Леха еще выпил, и, как говорится, «Остапа понесло».

– Короче, так. Сейчас поедем в один клубешник, «Ван Мо» называется. Тебе все равно делать нечего, с девчонками познакомимся, там сам все посмотришь. Совместим приятное с полезным. Можешь распечатать текст воспоминаний жены Феликса Эдмундовича? – Дождавшись моего утвердительного ответа, Леха начал кому-то названивать и требовать, чтобы его отвезли на Новый Арбат, аргументируя это тем, что он уже бухой и за руль не сядет, потому что маме обещал пьяным не ездить. К тому моменту, как я распечатал нужный текст и собрался, машина уже подъехала. С одной стороны, когда мой друг был в таком состоянии, спорить с ним было бесполезно, с другой – мне действительно было скучно, поэтому я и не сопротивлялся этой инициативе.

За рулем был кто-то из Лешиных друзей, и по дороге они обсуждали какие-то свои вопросы на совершенно непонятном мне языке. Доехали быстро.

Перед клубом стояла достаточно большая очередь, но Леха сразу пошел к входу. На чей-то выкрик: «Здесь очередь. Куда прешь?» Леха жизнерадостно ответил: «Туда!» – и пошел дальше.

Потом обернулся и обратился к очереди:

– Ты еще спроси – зачем?

Сначала ответа не последовало, но потом какие-то девчонки хором крикнули: «Зачем?» и рассмеялись. Леша в ответ тоже рассмеялся и ответил: «Затем!» – после чего преспокойно двинулся дальше. Я шел за его спиной и удивлялся тому, насколько быстро он стал тут своим. Люди, мимо которых мы проходили, улыбались и просто пропускали нас вперед. Когда дошли до стоявших при входе охранников, те заулыбались и пропустили его, а меня хотели задержать. Но Алексей повернулся и, указав на меня рукой, заявил: «Этот пацан со мной. Остальные – нет».

Затем за руку поздоровался с охранниками и подошел к парнишке, который стоял на фейс-контроле. Тот явно узнал Леху, они поздоровались. После чего молодой человек обратил внимание на меня и несколько помрачнел. Леша увидел эту перемену, наверное, раньше, чем я. Скорее всего, он ожидал такой реакции, поэтому рассмеялся.

– Мить, братан, ну чего ты хмуришься-то, в натуре? Парень нормальный. Со мной он.

Фейс-контрольщик внимательно, но явно недовольно и с некоторым подозрением осмотрел меня, а потом повернулся к моему другу:

– Одет вроде нормально, но какой-то он невеселый. Леша, ты же знаешь правила. И чего он бледный-то?

Леха ответил сразу.

– Мить, не гони, ровно все. Не по этим делам парень. Отвечаю. Пацан – компьютерщик, офигитительный просто. Всю дорогу в телик пялиться-то – любому поплохеет. Где ты не бледного нормального системщика видел? Его Иван зовут. Знакомьтесь. Ваня, это Дмитрий, наш человек.

Мы поздоровались. Дмитрий уже с пониманием посмотрел на меня, но сдавать позиции явно не собирался.

– А невеселый почему такой?

– А чего ты хотел? Он же меня терпит уже несколько часов. Ты же меня знаешь.

Леша рассмеялся, потом я. Митя несколько удивленно посмотрел на нас, а потом махнул рукой и тоже засмеялся. Мы какое-то время хохотали, потом фейс-контрольщик еще раз внимательно на меня посмотрел и обратился к моему другу:

– Хорошо. Пропущу. Хоть один нормальный человек за твоим столиком сидеть будет.

Мы опять засмеялись, потом Леха спросил у Мити:

– А что, там уже есть кто-то?

– Ага. Саня сидит с какими-то девчонками.

– Который из трех Саней-то?

– Высокий худой который.

Леха восхитился:

– О! На ловца и зверь бежит. Круто. Мить, он вштыренный?

Дима немного замялся и утвердительно кивнул:

– Опять на какой-то дряни сидит, торчок хренов.

– Братан, ты не в курсах, кто ему наркоту пихает? Не у вас тут?

– Леха, ты же знаешь, у нас с этим строго.

– Строго? А чего тогда половина вмазанных и вода негазированная дороже вискаря?

– Вкидываются перед самым входом. Пока заходят, выглядят нормально. Вот в «Зоне» обыскивают уже давно, а толку ноль. В трусы же не полезешь?

Леха расхохотался.

– Если девчонка красивая, очень даже полезешь. Ладно, бывай, брат. Если кипеж будет – свисти.

– Идите уже. У меня и так тут толпа народу.

Мы вошли внутрь.

Когда подходили к столику, Леха толкнул меня, наклонился к уху и сказал: «Листок достань». После чего пошел дальше. Я достал листок с описанием и пошел за ним. Из-за столика вскочил какой-то парень, видимо, тот самый Саня, и радостно бросился к Леше. Сначала я застыл на месте, а потом сложил лист с распечаткой и убрал в карман. Вопросы отпали, так же как и сомнения. Леха познакомил меня с Александром, и мы уселись за столик. Через некоторое время Леха наклонился ко мне:

– Все понял?

– Все.

– Вопрос закрыт?

– Закрыт.

– Договорились.

Он протянул мне руку, которую я пожал.

Вечер закончился томно.

Больше к этой теме мы не возвращались, но с тех пор я стал еще более критически смотреть на историю Гражданской войны и деятелей того периода. При этом я все больше и больше убеждался, что при любом раскладе я бы воевал на стороне красных. Через какое-то время я и сам начал удивлять окружающих нестандартностью своих выводов. Я начал смотреть на окружающий мир другим взглядом, руководствуясь правилом – «зри в корень», и продумывать свои действия. Это помогало и в жизни, и в работе, и в отношении с близкими мне людьми.

А потом Леха погиб. Разбился на машине.

Все-таки странным он был парнем.

Не знаю, как такое получилось, но на похоронах Лехины друзья и «близкие» подходили выразить соболезнования сначала ко мне, а только потом шли к Лешиным родственникам.

Родственники жались в углу и явно чувствовали себя не в своей тарелке. Уехали они очень быстро. Алексея кремировали и «положили» в колумбарии на Троекуровском кладбище. Там был похоронен его отец. Леха несколько раз мне говорил, что хочет быть поближе к родителю и место ему нравилось.

«В жизни не сложилось, так хоть после смерти вместе побудем», – примерно так выразился он однажды.

На кремации настоял я. Это было второе посмертное желание моего друга.

После его похорон я почувствовал, что потерял настоящего друга. Было очень тяжело.

Я продолжал работать, читать интересные книги. Начал общаться на нескольких исторических форумах. Периодически ко мне заезжали Лехины «пацаны». Однажды кто-то из них мне сказал, что внутренне я стал очень похож на их погибшего «старшего». Но я все равно чувствовал, что какая-то часть меня «ушла» вместе с моим другом.

Так прошел год.

В годовщину Лехиной смерти я чувствовал себя совершенно разбитым. Но все равно заставил себя съездить на кладбище, а потом поехал на книжный рынок в «Олимпийском». Купил несколько книг и, засидевшись в кафе, возвращался домой поздно. Время – половина двенадцатого ночи, автобус под номером восемьсот тридцать, электронная книга в руках. Забыл обо всем на свете. Ехал и читал статью Сталина 1906 года по аграрному вопросу, чтобы отвлечь себя от невеселых мыслей. Когда я подошел к своему подъезду, то опять никого не заметил. Ударили так же. Сзади, по затылку.

Последняя мысль была, что Леха просил его предупредить на этот случай, а я про это забыл. Нехорошо получилось.

Потом было какое-то странное ощущение. Описать его сложно. Но попробую.

Много пострелявший на своем веку знакомый рассказал однажды свой сон.

Приснилась ему какая-то очередная стрельба. Помню, он долго и с деталями рассказывал этот сон. Запомнилась мне концовка. Когда этот человек во сне перепрыгивал через забор в каком-то закоулке, ему в голову, сзади, выстрелил снайпер и попал. Так вот, после этого у парня возникло ощущение, что внезапно в кинотеатре погас экран и стало абсолютно темно, остались только мысли. Вот и у меня так же, экран выключился, мысли какие-то бродят на периферии непонятные, про Наташу какую-то, но вот в отличие от своего знакомого проснуться, чтобы покурить, не могу.

Потом пропали и мысли.

Глава 2

Очнувшись, я обнаружил себя лежащим в кровати и, по-видимому, в поезде. Постукивали на стыках рельсов колеса, в нос бил характерный вагонный аромат, к которому, однако, примешивались совершенно незнакомые резкие запахи, голова была забинтована, но боли сильной не было. Открыв глаза, я первым делом хотел по привычке взять очки, справа на тумбочке, но почему-то своих очков не нашел, а нащупал вместо них пенсне. Пенсне?

Нацепив его на нос, ощупал себя и попытался сесть. Голова сильно закружилась, и с первого раза попытка не удалась, пришлось опять лечь.

«Вот не везет-то, – подумал я в тот момент. – Где же мои очки?»

Я начал осматриваться.

Несомненно, поезд и вагон, правда, какой-то странный вагон, старинный.

Откуда-то всплыла мысль, что это мой личный вагон-салон.

«Пусть так. Мой так мой», – сказал я себе и продолжил осмотр.

Интерьер был роскошный, как в вагоне-люксе первого класса, который я видел в музее на Рижском вокзале в Москве.

Лежал я на кровати, назвать это «полкой» язык не поворачивается.

Круглый стол, шкаф, маленькая дверь, за которой, скорее всего, была туалетная комната, бархатные занавески на окнах.

За окном было светло.

Полежав еще немного и собравшись с мыслями, начал раздумывать. Вопросов была масса. Самые простые из них – где я? Почему не в больнице? Куда меня везут?

«Хорошо, что хотя бы не – кто я? Это был бы точно перебор, – пришла в голову мысль. – Все. Надо подниматься, иначе я так ничего и не пойму».

Наконец я решил опять попытаться сесть. На этот раз удалось. Голова хотя и кружилась немного, но было терпимо.

Как раз в этот момент открылась дверь, и в комнату-купе вошел человек с саквояжем.

Одет он был странно. Совершенно старомодный костюм, жилетка с цепочкой от часов, пристегнутой к пуговице. Такой фасон воротника рубашки я видел только на старых фото, а галстук такой я бы в жизни не надел, несмотря на то, что в одежде всегда был достаточно демократичен, засмеют. Человек вообще был похож на доктора Айболита из старого черно-белого фильма. Я и решил считать его доктором.

Пока я рассматривал этого человека, он осматривал меня. Посмотрел зрачки, покачал вынутым из саквояжа молоточком перед моим лицом, попросив проследить взглядом. При этом доктор все время приговаривал:

– Лев Давидович! Ну почему же вы не позвонили? У вас был сильнейший удар. Вы разбили голову. Вам надо лежать, отдыхать, а вы уже вскочили! Не бережете вы себя.

Доктор говорил добрым голосом, участливо заглядывая в глаза.

Наконец взял мою руку, достал из жилетного кармашка настоящие часы на цепочке и начал считать пульс.

«Как он меня назвал? – подумалось мне в тот момент. – Лев Давидович? Всю жизнь был Иваном Васильевичем, а тут на тебе».

Сразу вспомнился фильм «Ширли-Мырли» и его главный герой – антисемит рецидивист Кроликов, который тоже на поверку оказался Изей Шниперсоном, а совсем не Василием. Вслух же я сказал:

– Карл Иосифович, я хорошо себя чувствую. Голова практически не болит. Что произошло?

– Пути оказались разобраны, машинисту пришлось резко тормозить, Лев Давидович. В поезде несколько пострадавших и вы в их числе. Вы что-нибудь помните?

– Честно говоря, не очень помню.

Я честно попытался что-то припомнить. Резко заболела голова. Вспомнить что-то, кроме того, что меня ударили чем-то тяжелым сзади, я не мог. Однако на периферии бродили какие-то мысли о совещании, но явно не мои.

«Или мои? И почему все-таки Лев Давидович?» – вот так я подумал, но доктору сказал, решив его не расстраивать, что помню совещание, а потом удар и уже ничего не помню.

– Вот именно, – сразу обрадовался врач. – Вы проводили совещание, а тут машинист резко затормозил, и вы, не удержавшись, полетели спиной вперед и ударились затылком об угол шкафа. Сильно ударились. Меня срочно вызвали, я остановил кровь, перевязал вас, Лев Давидович, и указал уложить в вашем купе. Вы действительно себя хорошо чувствуете?

– Действительно хорошо, Карл Иосифович. Настолько хорошо, что сейчас попробую встать.

После моих слов врач замахал руками и практически заверещал, что мне вставать нельзя, необходим полный покой, как минимум в течение нескольких дней, и диетическое питание. Выслушав его, я совершенно неожиданно для себя рявкнул на доктора:

– Тихо, товарищ Дымкович! Работать вы за меня будете?

После этих слов доктор как-то скис и уже не пытался противоречить, когда я начал вставать, только по-собачьи преданно смотрел в глаза и вздыхал. После того, как я поднялся на ноги и двинулся в сторону маленькой двери, доктор, аккуратно поддерживая меня под руку, пошел рядом.

Идя в уборную, про себя я думал: «Откуда же я его знаю, этого Дымковича?»

– Спасибо, Карл Иосифович. Дальше я справлюсь сам.

Я зашел в туалетную комнату, затворил за собой дверь и, защелкнув замок, двинулся к раковине, умываться.

Удивили меня явно бронзовые краны, которые были установлены на умывальнике. Сосредоточившись на их рассматривании, я открыл воду и уже собирался снять пенсне, для того чтобы умыться, но тут мой взгляд упал на зеркало.

Из зеркала на меня смотрел самый натуральный Лев Троцкий, такой, каким я его по хрестоматийным фотографиям времен Гражданской войны запомнил. Несколько портила вид повязка на голове, но, несомненно, это был Лев Давидович.

Я закричал.

Потом ощупал себя, бросился к двери, передумал, бросился назад к зеркалу. Снова, увидев там Троцкого, вскрикнул, но уже тише.

«Черт возьми, это что же произошло? Я – Троцкий?»

Сознание не желало принимать этот факт. Я просто не верил своим глазам.

Зажмурившись, я сильно ущипнул себя за руку, после чего опять открыл глаза. Лев Давидович никуда не исчез и смотрел на меня из зеркала.

Я поднял правую руку, Троцкий в зеркале поднял левую. Я показал язык, потом скорчил рожу, потом повернулся боком. Тот, в зеркале, зеркально повторил все те же движения.

«Или я сошел с ума, или все это действительно так и есть», – думал я.

Увлекшись историей, я начал много читать не только документальной или публицистической литературы, но и художественной тоже. Одним из жанров, который увлек меня, была альтернативная история. Там всегда кто-то в какое-то время и куда-то попадал. Особенно часто упоминалось о различных механизмах-машинах, которые позволяли переслать человека или его сознание в прошлое. У меня такой машины времени вроде бы не было. Или была?

Я прислушался к своим ощущениям, Троцкий явно был частью меня, и все те мысли, которые бродили на периферии мозга, были его мыслями. Именно он и подсказал мне имя доктора.

«Охренеть», – подумал я, после чего грязно выругался.

– И что же теперь делать? – спросил я свое, точнее Троцкого, отражение в зеркале. Отражение недоуменно развело руками и промолчало.

Все это время в уборную ломился доктор Дымкович. Дверь сам он открыть не смог, хотя и достаточно долго пытался, видимо слыша мои метания и вскрики, поэтому позвал кого-то еще, и через некоторое время дверь начали высаживать.

Я подошел и открыл замок. За дверью стояли Глазман, Блюмкин, доктор Дымкович, два латыша из моей охраны. Еще один ковырялся в замке, пытаясь его открыть.

Когда я открыл дверь, все встревоженно уставились на меня. Потом одновременно бросились ко мне, что-то выкрикивая при этом. Однако первым, как это ни странно, успел доктор, который, обеспокоенно закудахтав, подскочил ко мне и начал подхватывать.

Поняв, что я не падаю, Карл Иосифович начал меня обеспокоенно ощупывать, заглядывая в глаза.

– Доктор, все в порядке, успокойтесь. Здесь и так места мало, а вы меня с таким напором вообще раздавите.

После этих слов Дымкович убрал руки и обеспокоенно смотрел на меня, не решаясь уйти.

– Конечно, я выйду, но, Лев Давидович, я очень за вас опасаюсь.

– Я сам за себя опасаюсь, доктор, – ответил я ему, покосившись в зеркало. – Так какое, вы говорите, сегодня число?

– Четвертое декабря, Лев Давидович. Вы разве не помните? – Доктор подозрительно посмотрел на меня.

– Помню, Карл Иосифович. Просто хочу себя проверить. Год какой? Восемнадцатый? – спросил я наугад.

– Конечно. – Подозрительность доктора если и не исчезла, то разбавилась опять вернувшимся беспокойством.

– Лев Давидович, вы получили сильнейший удар, у вас опаснейшая травма, как минимум – очень сильное сотрясение мозга. Это было три с половиной часа назад. Несмотря на все это, вы уже встали и ходите. Это странно. Это первый случай в моей практике, и не только моей. Я не слышал, чтобы после таких травм так быстро вставали. Вы, судя по всему, через час уже бегать начнете. Я не знаю, что делать, Лев Давидович. Не может такого быть, чтобы вы не нуждались в помощи, но, судя по симптомам, вы в ней не нуждаетесь. – Доктор выжидательно смотрел на меня, явно желая услышать ответ.

– Кто за меня работать будет, товарищ Дымкович? Революция не ждет, враги не дремлют. Контрреволюция наступает по всем фронтам, а вы говорите – покой. Вот закончим дела, тогда и отдохнем, – сказал я. Ответ мне подсказало сознание Льва Давидовича.

– Вот теперь, я вижу, что с вами, Лев Давидович, действительно все в порядке. – Доктор явно немного успокоился после моих слов, видимо, подумав, что, раз уж Троцкий начал говорить лозунгами, значит, с ним все в порядке.

– Все хорошо, товарищи, – обратился я к взволнованным подчиненным. – Не надо беспокоиться. Я сейчас выйду.

После этих слов я прикрыл дверь и подошел к унитазу. После того как я облегчился, добавился еще один факт к тому, что я действительно нахожусь в теле Льва Троцкого. К умывальнику я подошел, удивленно покачивая головой. Умылся.

Выходя из уборной, обратился к собравшимся и напряженно ожидающим меня подчиненным.

– Все хорошо, товарищи, можете быть свободны.

Народ начал выходить из купе, а я обратился к своему секретарю:

– Миша, задержись.

Глазман остался и, дождавшись, когда все выйдут, закрыл дверь.

– Слушаю вас, Лев Давидович?

– Миша, мне сейчас надо немного отдохнуть. Распорядись меня не беспокоить два часа. Разбудишь меня в четверть четвертого. Сейчас четверть второго, – я немного задумался. – Собери через два с половиной часа утреннее совещание снова. Пусть готовятся начать сначала. Я плохо помню доклады. Все понял? – Последовал утвердительный ответ. – Тогда выполняй. Можешь быть свободным.

После того как секретарь вышел, я прилег на диван, и тут меня накрыло.

В течение последующих двух часов я пытался осознать происходящее, но получалось слабо. Я и так чуть было не сорвался в присутствии кучи людей. Если бы не подсказка той части Троцкого, которая, несомненно, была во мне, неизвестно, чем бы все закончилось. Примерно через час я более или менее успокоился и начал раздумывать о происходящем с другой точки зрения. Я припомнил множество прочитанных мною книг по альтернативной истории и грустно усмехнулся.

Авторы этих произведений, так или иначе, хотели попасть в другое время. Попасть сами, что бы там они ни писали. Хотя бы с помощью своих произведений. Изменить ту реальность, в которой они живут. Кто-то спасал мир, кто-то Россию, но мысль у всех была одна. Слишком кроваво начался для России двадцатый век и слишком бестолково он для нее закончился. Вот и писали авторы свои книги, кто-то лучше, кто-то похуже. Хотели спасти хотя бы одного ребенка, один дом от сожжения, одну семью от убийства, изнасилования, надругательства. Хотели использовать свои знания не для абстрактного «Блага Человечества», а для того, чтобы дед с Великой Отечественной вернулся, а еще лучше, вообще бы на нее не ходил. Придумывали различные пути, случайности, приборы или инопланетян, но при этом все равно оставались там, в своем времени. Они придумывали, а я здесь и сейчас, если это, конечно, не сон. Всего один удар по голове, и ты в восемнадцатом году.

После этой мысли я невесело рассмеялся, но, как говорил один мой знакомый, пришла пора определяться. Выбор был в принципе невелик. Вариант первый – быстро все закончить, благо знаю, где браунинг лежит. Вариант второй – надо работать. Иначе зачем я столько читал и думал?

«Раз уж я здесь, да еще и являюсь видным большевиком, Председателем Реввоенсовета, соратником Ленина, членом ЦК и так далее и тому подобное, то почему бы мне не попытаться что-то поменять в этой истории?»

Тем более что я давно уже был за красных, а все происходящее не противоречило моим убеждениям.

Обдумывание не заняло много времени. Так как стреляться мне совсем не хотелось, был выбран вариант – работать.

После того как я принял решение, стало много легче. Тем более что я не один. Часть Льва Троцкого, которая была во мне, исправно подсказывала что-то, соответствующее обстановке. А мои знания, да еще помноженные на его знания и опыт, – это Сила, которая может горы свернуть.

«А может и пшиком закончиться», – одернул я себя.

Все время, пока секретарь не пришел меня будить, я размышлял о том, что я помню о ближайшем времени. В декабре 1918 года случилось одно очень важное событие. Войска адмирала Колчака в двадцатых числах декабря взяли Пермь с громадным количеством различных запасов, что стало серьезным ударом для молодой республики Советов.

Вот именно это надо было попытаться предотвратить.

– Миша, сделай мне чаю, чего-нибудь перекусить и зови командиров на совещание через полчаса, – обратился я к Глазману, вошедшему в купе, и после его ухода сказал уже себе: – Нечего разлеживаться! Время не ждет.

На совещании, начавшемся через полчаса, я в основном молчал и, слушая доклады, пытался вникнуть в обстановку. Оказалось, что едем мы в Вятку, которая уже три дня как подчинилась Центру, перестав быть отдельной Вятской Республикой. На фронтах было тяжело, единственным плюсом стал уход немцев с Украины, которую теперь надо было занять. На Юге с переменным успехом шли бои с Донской армией, на Востоке – с Колчаком, который медленно, но верно продвигался к Перми. Под Уфой шли бои. Красная армия медленно продвигалась к городу. В Архангельске, Мурманске, Баку, Одессе, Владивостоке находятся силы Антанты, которые помогают контрреволюции.

Потом начали докладывать про выступления казаков, саботаж, восстания крестьян, предательство военспецов, продразверстку, формирование новых частей, производство вооружений, боеприпасов, зимнее обмундирование для армии и еще по множеству проблем.

В общем, положение было достаточно грустное, но при этом наступать Красная армия умудрялась по всем фронтам и на множестве направлений.

Совещание длилось долго. К его концу у меня уже выработалась концепция дальнейших действий. Я решил, что сейчас необходимо разгромить Колчака. Для этого необходимо было сосредоточить превосходящие силы на Восточном фронте, что могло получиться только в случае замедления темпов наступления или переходом к обороне на других фронтах. Планируя, пока еще в голове, операцию по разгрому Колчака, я начал отдавать распоряжения. Некоторые принятые мною решения тотчас же оформлялись в виде телеграмм и отправлялись для выполнения. Тексты мне подсказывало сознание Троцкого. Особенно он выручал меня в моменты, когда я произносил нечто вроде «системный анализ сложившегося положения подразумевает следующий алгоритм решения проблемы» и записывающий за мной Глазман и присутствующие на совещании начинали недоуменно на меня коситься.

Пока телеграфисты стучали, я проанализировал отданные распоряжения и подумал о том, что если нужная информация завтра поступит, то можно будет уже принять какой-то определенный план действий в отношении Колчака.

Когда совещание закончилось, было уже поздно.

Я поужинал и лег спать, решив, что, во-первых, утро вечера мудренее, а во-вторых – до завтра все равно ничего не поменяется.

С этими мыслями я и уснул.

Глава 3

5 декабря 1918 года. Вятка.

В Вятку поезд прибыл около семи утра. Я проснулся в шесть часов, часть неуемной энергии Троцкого, видимо, передалась мне, я просто не смог спать дальше. Мозг моментально включился в работу, и я начал обдумывать дальнейшие действия. За ночь информация «переварилась», и теперь думалось легче. Чувствовал я себя на удивление прекрасно. Умывшись и одевшись, вызвал секретаря и назначил совещание на семь тридцать утра.

Выслушал срочные доклады и донесения, отдал необходимые указания. В этом мне опять помогала память Троцкого.

После совещания необходимо было ехать на митинг и, что самое главное, выступать на этом митинге.

Я не мог в полной мере полагаться на главный дар Троцкого – способность воздействовать на своих слушателей эмоциональными речами. Я не был уверен, что мне удастся «спуститься к толпам перепуганных солдат и вылить на них потоки страстного красноречия». Лев Давидович постоянно выступал перед красноармейцами. И не только он. Тридцать семь агитаторов, которые его повсюду сопровождали, тоже постоянно выступали на митингах, агитируя войска.

Помочь могло только одно. Я знал, что Троцкий превращал свои выступления в драматические спектакли, которые надолго запоминались солдатам. Ритуал выступлений сложился после Казани и оставался неизменным во время всей Гражданской войны.

Он был таков.

Как правило, Троцкий опаздывал к назначенному сроку своего появления на сцене. Когда беспокойство, вызванное отсутствием оратора, накапливалось до предела, Троцкий врывался на сцену в сопровождении ординарца. В черном кожаном плаще, имевшем покрой офицерской шинели, он быстрыми шагами подходил к краю сцены, резким движением обеих рук распахивал шинель и на мгновение замирал. Сидящие в зале видели в свете лучей красную подкладку шинели, фигуру человека в черной кожаной одежде, выброшенный вперед клок бороды и сверкающие стекла пенсне. Гром аплодисментов и крики приветствий были ответом на эту мизансцену.

Обращение Троцкого к «демоническому», «мефистофельскому» образу отвечало, как он считал, эстетике революции, эстетике беспощадного разрушения старого мира. И в этом он, несомненно, был прав. Этот образ импонировал определенным настроениям собравшихся бойцов, отправлявшихся в «последний, смертный бой», чтобы разрушить «весь мир насилья» и уничтожить, соответственно, все, что мешает создать наш новый мир международного братства, в котором кто был ничем, тот станет всем.

Главное – с чертовщиной не переборщить.

Основной упор надо делать на русский патриотизм, помнить, что обращаешься к простым красноармейцам, и говорить то, что хотят услышать собравшиеся, простыми словами и превращать настроения собравшихся на митинг красноармейцев в яркие фразы-лозунги.

Говорить надо о тяготах войны и о том, что победа не за горами. Слать почаще проклятия врагам и выражать восхищение мужеством собравшихся бойцов.

Главное, чтобы не занесло.

В процессе выступления, чтобы оживить интерес к своей речи, Троцкий мог неожиданно вывести из рядов солдата и, обратившись к нему, заявить: «Брат! Я такой же, как ты. Нам с тобой нужна свобода – тебе и мне. Ее дали нам большевики (показывает рукой в сторону красных позиций). А оттуда (резкий выброс руки в сторону белых позиций) сегодня могут прийти белые офицеры и помещики, чтобы нас с тобой вновь превратить в рабов!»

В завершение своих выступлений он требовал, чтобы собравшиеся давали коллективные клятвы на верность Республике Советов. После того как в толпе начинали выкрикивать: «Вперед!», «Умрем за революцию!», Троцкий бросал в толпу клич, например: «На Казань!»

Сегодня нужно добиться: «На Пермь!»

Обязательно нужно лично раздать особо отличившимся солдатам денежные или иные награды. Когда даров не хватало (этот изобретенный Троцким PR-трюк повторялся регулярно), он демонстративно отдавал солдату свой браунинг или иную личную вещь. Рассказы о таких сценах передавались из уст в уста.

Зная сценарий, по которому должно развиваться действо, и пользуясь опытом, знаниями и частью энергии Троцкого, я надеялся выступить более или менее приемлемо.

Приехав на митинг, я, как и должно было быть по сценарию, опоздал. После того как в сопровождении ординарца я ворвался на сцену, на мгновение наступила тишина, а потом все вокруг взорвалось громом приветствий и аплодисментов. В этот момент я почувствовал мощные эманации толпы и ее бешеную энергетику. Ощущение, которое я испытывал, было как на берегу океана перед штормом. Часть Троцкого, бывшая во мне, бешено рванулась наружу, навстречу этой неукротимой энергии. Рванулась так сильно, что меня покачнуло, и я едва не потерял над собой контроль. Наверное, тот миг и стал бы последним моим мигом в этом времени, но мне повезло, Троцкого в Троцком осталось намного меньше, чем меня, иначе я бы ни за что не смог бы справиться с этим сильнейшим, почти неукротимым напором. Льву Давидовичу просто не хватало сил подмять меня. Несколько секунд мы боролись, выясняя, кто же из нас главнее, потом он отступил. Не уверен, что это была моя окончательная победа, во всяком случае, первый раунд остался за мной. Этот же рывок сознания Троцкого, взбаламутивший мою психику, открыл во мне доселе неизвестную грань моего сознания. Я не просто почувствовал энергию толпы, я увидел, что передо мной не просто толпа каких-то людей, собравшихся на митинг. Передо мной был живой организм, живущий по своим законам и правилам, я чувствовал его энергетику и видел возможность стать его частью. Стать его мозгом и добиться того, чтобы этот сгусток энергии двигался в нужном мне направлении.

Аплодисменты уже стихли, но пауза не успела затянуться, и я не дал толпе митингующих разрушить единство своего «организма». Вскинув руки, я воскликнул.

– Товарищи!

Красноармейцы, рабочие, крестьяне, солдаты, мастеровые!

Товарищи!

Вы все мои товарищи!

В этот тяжелый час, когда проклятые империалисты, недобитые золотопогонники и проклятые царские прихвостни, рвутся к сердцу нашей Революции, мы должны все как один встать на защиту Республики Советов! Вашей Республики!

Республика в опасности!

Эти наймиты Антанты из последних сил пытаются дотянуться до горла нашей Революции!

Неужели мы с вами позволим им это?!

Неужели все, за что мы боролись и погибали, окажется напрасно?!

Неужели все, что вы завоевали, придется отдать назад поганым помещикам, капиталистам и офицерью?!

Толпа закричала.

С одной стороны неслось: «Пошли они к черту!» С другой: «Не дадим! Не позволим!»

Центр раскачивался медленно, тогда я обратился к стоящему напротив меня рыжему, средних лет солдату:

– Вот ты, брат, как тебя зовут?!

Солдат оглянулся, но я уже шел к нему.

– Я? – переспросил он.

– А кто же еще, конечно ты! Так как величать тебя, солдат?! – Я вывел солдата к трибуне. Когда его папаха показалась над толпой, все затихли и стали слушать с необычайным вниманием. Люди вслушивались в каждое произнесенное слово и шикали на тех, кто своими разговорами мешал им.

– Андрон я. Селивановы мы, – назвался солдат.

– Откуда ты родом, товарищ Селиванов?

– Так из омских мы будем, – ответил солдат.

– Брат, ты же домой идешь? А дома у тебя хозяйство, скотина! Большевики свободу тебе дали, землю тебе дали, возделывай, не хочу, а навстречу тебе идет Колчак со своими прихвостнями из империалистов, кровопийц и офицеров и хотят у тебя землю забрать, а самого тебя и семью твою опять поработить. Неужели ты позволишь им сделать из тебя раба и отобрать твое, кровное?!

– Нет, не дам, – солдат покраснел и закричал: – Не дам!

– И я не дам! – крикнул я толпе. – Есть тут такие, кто позволит белым офицерам сделать из себя раба?!

Теперь выкрики отовсюду. Из толпы кричали: «Не позволим! Не дадим!»

Я поднял руку. Крики стали тише. Красноармейцы внимательно слушали меня.

– Братья!

Революция в опасности!

Я знаю, что все вы устали от войны, но осталось совсем немного!

Еще одно последнее усилие – и мы закончим эту проклятую войну!

Мы уничтожим недобитых угнетателей!

Мы должны грудью встать на защиту Революции, на защиту наших детей, на защиту нашей земли!

Пермь в опасности!

Все на защиту Перми!

Умрем за Революцию!

В толпе закричали: «Вперед на защиту Перми!»

Люди подхватывали клич, рев становился все громче.

Тогда я очень громко, стараясь перекричать этот гул, воскликнул:

– Я требую, что бы все вы принесли клятву верности Революции!

Коллективную клятву верности!

Умрем за Революцию!

Люди в едином порыве закричали:

– Клянемся! Умрем за Революцию!

– Вперед на защиту Перми! – кинул я клич.

Толпа подхватила и понесла его как знамя революции, за которое все эти люди собрались умирать.

Спускаясь с трибуны, я понял, почему Лев Давидович так любил выступать на митингах. Если уж я получил громадный запас энергии и эмоций, то он, скорее всего, получал удовольствие от выступлений и энергетики толпы сродни сексуальному.

Потом была раздача денег и наград отличившимся бойцам. Наград как всегда не хватило на всех, и я подарил свой очередной браунинг, причем тому самому рыжему солдату.

Легенды должны жить, даже если они уже умерли.

5 декабря 1918 года. Вятка. Митинг.

После того как Троцкий раздал награды и уехал с митинга, красноармейцы обступили обласканных Предреввоенсовета бойцов. Особенно все хотели посмотреть на браунинг, подаренный рыжему Андрону. Селиванова обступили со всех сторон и просили показать пистолет. Некоторые бойцы протягивали руки, желая потрогать подарок Троцкого.

Солдат не привык к такому вниманию, но не сопротивлялся, понимая, что иначе и быть не может.

Родом Андрон был из деревни Лежанка, что недалеко от Омска. Ему было лет около сорока, он сам точно не знал, но никак не меньше тридцати пяти.

Он воевал с 1914 года и сейчас, устав от войны, от тревог и сомнений, хотел поскорее попасть домой. Он ехал с фронта уже год и никак не мог добраться до родной деревни. Его носило по европейской части России как сухой листок, перемещения которого зависят от силы и направления ветра. Сейчас этот ветер опять сильно подул и хорошо, что в нужную солдату сторону.

Всей душой он стремился домой, к своей земле, жене, детям. Стремился уже давно.

Еще в пятнадцатом году он перестал понимать, за что он воюет, зачем умирают его товарищи и почему он должен убивать кого-то непонятно за что, вместо того чтобы сеять хлеб и растить детей. Теперь он уже не знал, что у него получается лучше – стрелять или сеять, но, для того чтобы понять это, ему необходимо было оказаться дома.

Вот он и продвигался постепенно в нужную сторону.

После того как вокруг все закричали: «На Пермь!», он даже обрадовался. Селиванов не думал о том, что его могут убить или ранить, к этому он настолько привык, что даже мыслей таких не возникало. Он, как и его товарищи, уже давно свыкся с мыслью о смерти и вообще перестал думать о таких пустяках. Его больше взволновало то, что Пермь находится в нужной ему стороне.

«Это хорошо, что Пермь, – думал Андрон. – Мне в аккурат по дороге, а там придумаем чего-нито. Где наша не пропадала? Опять же на поезде – это не пешкодралом, сапоги чай не казенные».

Сапоги у него тоже с собой были, в мешке. Он их таскал уже года два. Берег, собираясь надеть, только подойдя к своей деревне. Единственное, что его немного смущало, когда он думал про то, как войдет в деревню в этих новых, «блестючих» сапогах, было то, что это могло быть зимой, а морозы могли стоять крепкие. Но думать об этом уже само по себе было приятно и так грело солдатскую душу, что Селиванов про себя уже решил, что сапоги он точно наденет, пусть даже и зимой. Вот только надо на такой случай валенки подходящего размера найти, чтобы нога и в сапоге помещалась.

Наконец ажиотаж вокруг Андрона закончился, и солдаты всей гурьбой отправились получать довольствие и боеприпасы. Необходимо было готовиться к погрузке в эшелоны. За всеми этими делами Селиванов совершенно забыл и о Троцком с его речью, о том, что его скоро повезут умирать, о самой своей клятве умереть, думал он только об одном – что скоро он будет еще ближе к дому.

5 декабря 1918 года. Вятка. Штаб Троцкого.

Вернувшись в свой штаб-поезд, я собрал очередное совещание.

Пока докладывали запрошенные мною вчера данные, я обдумывал идею, пришедшую в голову еще вчера вечером. Идея состояла в том, что необходимо прекратить наступление на Южном фронте и снизить темпы наступления на Западном. Нужно укрепить занятые позиции и, неожиданно для противника перебросив силы на Восток, попытаться разгромить Колчака.

Насколько тот Троцкий помнил, сейчас у него в распоряжении было около пятидесяти тысяч активных штыков и сабель на всем фронте.

На данный момент необходимо было убедить Ленина в возможности полного разгрома Колчака и белочехов, в необходимости остановить наступление, точнее его попытки на всех фронтах, и, перейдя к обороне, начать решать проблемы постепенно, а не нахрапом, как это делалось сейчас. Главным недочетом была разрозненность операций по многим направлениям, что неминуемо влекло дробление сил по всему фронту и отсутствие их на важнейших направлениях в решительный период борьбы. Так, в настоящее время на этом фронте ведутся операции в направлениях пермском, кунгурском, красноуфимском, бирском, уфимском, стерлитамакском, бугурусланском, оренбургском, николаевском, уральском, александрово-гайском. Такое ведение операций заставляет дробить достаточно крупные силы, на 10–12 участков, то есть быть всюду слабыми, и это несмотря на сравнительно малую численность и мощность противника. Отсюда – скоротечный успех на второстепенных направлениях и тяжелые неудачи – на главных участках фронта.

Это при том, что на Восточном фронте в настоящее время было сосредоточено пять армий общей силой восемьдесят пять тысяч штыков, что составляет около 35 процентов всей Красной армии. Судя по численности и техническому оснащению противника, казалось бы, крупных неудач не должно быть.

Было очевидным, что были допущены стратегические просчеты при планировании всей кампании на Восточном фронте.

У Троцкого перед Колчаком теперь было преимущество. Я-то знал, что за направление главного удара белогвардейцы приняли Пермь, где они сконцентрировали практически все ударные силы. На остальных направлениях колчаковцы перешли к активной обороне для обеспечения успеха своего наступления.

Необходимо было переиграть Колчака, заставить его втянуться в ловушку и после этого разгромить. Для этого необходимо было принимать срочные меры, так как, насколько припомнилось, Пермь была взята 24 декабря. Вот к этому моменту и необходимо готовиться.

Я решил, что необходимо перестать дробить силы, пытаясь догнать всех возможных зайцев. Это губительно, так как такая практика только увеличивает потери и не несет никакого результата. Например, сейчас Колчак жертвует Уфой и гипотетически Оренбургом, для того чтобы захватить Пермь и вырвать из наших рук инициативу. Правильно делает.

Пора и нам перенимать нормальную стратегию и тактику. Наступления с концентрацией всех возможных сил на направлении главного удара. На остальных направлениях как второстепенных боевые задачи должны ограничиваться лишь обороной главнейших путей сообщений и пунктов. Такой план операции даст возможность сосредоточить превосходящие силы на главных направлениях и снять часть сил с других участков фронта с целью образовать из них достаточно сильный резерв командующего фронтом, без которого нельзя ни развить успех, ни дать отпор противнику. Приостановка действий на некоторых направлениях необходима также для восстановления боеспособности многих частей, расшатанной осенними и зимними боями и походами.

Кроме того, зима – самое удачное время для выполнения подобного плана. Зимний характер войны сгруппировал активные действия как наши, так и противника в районе железных дорог и проездных трактов. Это обстоятельство, с одной стороны, позволяет достаточно успешно противостоять атакам в обороне, с другой – не мешает при подавляющем перевесе наступать, что и доказывают действия Колчака в настоящий момент.

Обдумав все это, я запросил справку о наличии сил, расположенных внутри Республики и свободных для использования на Восточном фронте.

Получалось, что готовы к переброске следующие части:

1. Восьмая стрелковая дивизия, силою до 12 тысяч штыков;

2. Сводная дивизия из частей Одиннадцатой стрелковой и Четвертой Петроградской дивизий, 4 полка, силою до 6 тысяч штыков;

3. Вторая стрелковая дивизия, силою до 14 тысяч штыков;

4. Третья стрелковая дивизия, силою до 10 тысяч штыков;

5. Пятая стрелковая дивизия, силою до 13 тысяч штыков.

Итого могут быть перевезены в район сосредоточения пять дивизий или сорок пехотных полков, общей численностью до пятидесяти пяти тысяч штыков.

Кроме того, непосредственно в распоряжение Третьей армии могут быть переброшены два полка, сейчас находящиеся на охране Воткинска и Ижевска, два полка, сформированные из двух запасных батальонов Второй армии, находящихся в Сарапуле и Вятских Полянах. Кроме того, усилить Третью армию можно вооружением тех запасных частей, коими она располагает.

Теперь еще и в Вятке и Вятской губернии можно набрать по мобилизации и добровольцами десять-пятнадцать, а то и все двадцать тысяч штыков для обороны Перми и пополнения обескровленных частей Третьей армии.

«Все равно маловато, – думал я. – Добровольцы – это хорошо, но много их не будет. В лучшем случае пять-десять тысяч. Надо проводить в Вятке мобилизацию и просить центр о срочной переброске в Пермь еще пары полков. Необходимо обязательно удержать Кунгур. Что еще можно сделать?»

Была и еще одна проблема. Лев Давидович Троцкий и военные специалисты его Наркомата существовали в разных плоскостях. Это необходимо было менять. Менять срочно.

Неожиданно мои мысли приняли несколько другое направление.

Я вспомнил о Сталине и обрадовался. В этом мире был человек, о котором было точно известно одно – если нужно, Сталин справится. Лучшей кандидатуры для организации обороны города было не придумать. Также можно и Дзержинского вызвать в Пермь, там есть с кем бороться. Ведь в достаточно большой мере город был сдан именно бывшими офицерами-военспецами, которые подняли мятеж так своевременно, как будто знали, что через два-три часа белогвардейцы будут уже на окраинах города.

Я еще некоторое время раздумывал, а потом принялся диктовать телеграммы.

Депеша.

6 декабря 1918 года.

Все шифром.

Председателю Совнаркома РСФСР В. Ульянову (Ленину). Москва. Кремль.

Восточный фронт в опасности!

Положение складывается пиковое!

Стойко дерутся и гибнут старые добровольческие полки.

Части устали от непрерывных боев.

Дальнейшее продвижение превосходящих сил белогвардейцев на направлении главного удара Екатеринбург – Пермь создает угрозу последней.

Несомненно, что основное направление удара белогвардейцев – Екатеринбург – Пермь – Вятка с целью установить скорейшую связь с десантом Антанты, наступающим со стороны Архангельска.

Пермь в опасном положении!

По оперативным донесениям 3-й армии я заключил, что там полная растерянность верхов, предложил сменить командование. Есть ряд сообщений из-под Перми о катастрофическом состоянии армии и о пьянстве.

Предприняты следующие меры:

1. Вацетису даны указания об энергичном подкреплении Перми и Урала. Не менее двух дивизий для Урала.

Абсолютно необходимо срочно перекинуть из России в распоряжение командарма третьей армии в Пермь, по крайней мере, три совершенно надежных полка. Прошу ЦК поставить этот вопрос на особый контроль.

2. Каменеву даны указания об особом внимании к Кизеловскому району Перми, снабжающему углем заводы и всю железную дорогу. О необходимости посылки туда подкреплений немедленно и оказания помощи третьей армии силами второй армии.

3. Непосредственно в Пермь уже сейчас перебрасываются два полка советской бедноты из Питера, усиленные артиллерией и пулеметами.

4. Командующим третьей армией назначен товарищ Лашевич.

5. Уральский областной комитет партии проводит мобилизацию на фронт лучших коммунистов.

6. Лично занимаюсь подготовкой контрудара силами пятой армии на Уфу и формированием частей для обороны Перми.

Кроме того, из Перми есть сообщения о подпольной офицерской организации, готовящей мятеж.

Это вызывает тревогу, поскольку в настоящее время среди командиров частей более семисот бывших офицеров – военспецов.

В связи с чем необходимо:

1. Срочно перекинуть из России в распоряжение командарма третьей армии, по крайней мере, три совершенно надежных полка.

2. Срочно зимнее обмундирование и продовольствие.

3. Срочно навести порядок в третьей армии. Устранить примазавшиеся классово чуждые элементы.

4. Срочно обязать Всероссийское бюро военных комиссаров довести состояние политико-воспитательной работы в третьей армии до удовлетворительного уровня.

5. Срочно улучшить материальное снабжение армии, явно недостаточное в настоящее время.

6. Усилить работу советских и партийных организаций в ближайшем тылу 3-й армии.

Поэтому настоятельно прошу ЦК:

1. Поставить указанные вопросы на особый контроль.

2. Командировать тов. Сталина в Пермь для организации обороны города, как надежного товарища, не боящегося трудностей практика, прекрасного организатора. Наделив его чрезвычайными полномочиями ЦК партии и Реввоенсовета Республики. Со своей стороны обещаю всемерную поддержку в его, столь нужной в этот грозный для Революции час, работе.

3. Командировать тов. Дзержинского в Пермь для организации проверки сообщений об организованном белогвардейском подполье в Перми и среди командиров третьей армии, с группой работников ВЧК, для пресечения и ликвидация контрреволюции и саботажа.

Предреввоенсовета Троцкий. Вятка.

Глава 4

6 декабря 1918 года.

Москва. Кремль.

Кабинет В. Ульянова-Ленина. 11:00.

Владимир Ильич после очередного прочтения депеши Троцкого о состоянии дел на Восточном фронте пребывал в сильнейшей задумчивости. Он сидел, глядя на лежавший перед ним на столе листок с текстом депеши Троцкого и нервно барабанил пальцами по столу.

Это не значит, что Ленин думал о том, надо или нет принимать во внимание полученную информацию и проводить указанные Троцким мероприятия.

Он уже отдал все необходимые распоряжения для проведения этих мероприятий. Уже довел содержание депеши до сведения всех заинтересованных лиц на срочно проведенном внеочередном заседании ЦК партии. Уже летели телеграммы и курьеры. Срочно назначенные ответственные работники наркоматов уже начали проводить решения ЦК в жизнь. Все уже знали, что вопросы Восточного фронта и особенно Перми взяты на особый контроль ЦК и промедление и недосмотр в этих вопросах автоматически означает близкое знакомство с ВЧК по обвинению в саботаже и контрреволюции. Все это за неполных два с половиной часа.

Ленин всегда быстро работал и думал. Энергии у Ленина хватало на все, и это несмотря на недавнее тяжелое ранение и болезнь. Некоторые товарищи иногда шутили по этому поводу, говорили, что «Ленин работает тем быстрее и лучше, чем хуже положение и чем сильнее цейтнот».

Хотя сейчас это была уже не та энергия, что в семнадцатом. Сейчас он уже иногда заставлял себя быть энергичным и оттого стал еще более нервным и раздражительным, что видели все. Стал более вспыльчивым и подозрительным, чего он старался не показывать. Подозрительность и недоверчивость, так же как и беспринципность, вообще были присущи Владимиру Ильичу, но сейчас, после того как он на некоторое время оставил ЦК и Партию без своего присмотра, особенно.

Товарищи по партии очень резво бросились набирать себе авторитет, один Троцкий чего стоит, а некоторые и делать свой маленький гешефт. Из Ленина фактически уже получилась партийная икона. Его вознесли на пьедестал, где он и продолжил теоретизировать. Практической работой занимались другие товарищи. При этом Ленин старался держать «руку на пульсе» происходящего. Он прекрасно понимал, что стоит ему немного ослабить хватку, и все закончится анархией. Кроме того, Владимир Ильич чувствовал, что серьезно болен и что он уже не успевает сделать все задуманное. Но от этого работы меньше не становилось, склоки в ЦК и в самой партии продолжались, экономика разрушалась не просто стремительно, а катастрофическими темпами. Положение на фронтах продолжало быть угрожающим. Он и так раздал ближайшим товарищам в «кормление» наркоматы, где каждый из наркомов решал все вопросы сам. Над ними председателем ВЦИК поставили Свердлова. Яков Михайлович должен был осуществлять контроль.

Фактически получилось так, что каждый начал «тянуть одеяло на себя» и периодически только вмешательство Ленина спасало от открытых и острых конфликтов между наркомами. Правда, не всегда. Троцкий и Сталин тому пример.

Периодически он думал, что последнее покушение на него устроил кто-то из соратников. Но вот кто из них – было совершенно непонятно. Еще он иногда думал о том, что «товарищи по партии», в случае удачного на него покушения, с большим бы удовольствием сделали бы из него главного мученика за дело революции и, построив для его тела что-то вроде египетской пирамиды, вернулись бы опять к склокам и гешефтам.

Ленин нервно усмехнулся, взял стакан с чаем, но не отпил, а, вернувшись к предмету своих размышлений, вернул стакан на поднос.

Сейчас Владимир Ильич ждал Сталина, которого попросил зайти к себе после совещания в Наркомате по внутренним делам для личной беседы перед поездкой в Пермь.

А подумать действительно было о чем.

Полученная депеша по своему содержанию была настолько нехарактерна для «Трибуна и Льва Революции», что Ленин поначалу заподозрил обман. Настолько, что даже лично позвонил Троцкому. Но тот, ничуть не удивившись, подтвердил факт отправления депеши и попросил всеми силами содействовать скорейшему проведению указанных мероприятий, при этом несколько раз употребив слова «архиважно» и «архисрочно», что заставило Ленина задуматься всерьез.

«Все верно и своевременно, – размышлял Ленин. – По крайней мере, на первый взгляд. И анализ сложившейся обстановки, и замечания по выявленным недочетам, и предлагаемые меры по исправлению положения, но почему он просит прислать именно Сталина?»

Вот это самое «НО» и беспокоило Ленина.

Отношения Сталина и Троцкого в ЦК ни для кого не были каким-то секретом. После царицынского скандала они с трудом переносили друг друга, и только вмешательство Ленина, ценившего и того и другого, предотвратило открытый конфликт. И тут такой пассаж, да еще и обещание полной поддержки со стороны Троцкого.

«Странная депеша, – думал Ленин. – Очень странная. Какая муха укусила Льва? Совсем на него не похоже. Что же он задумал? Опять они там перегрызутся и что тогда делать? Сталин, Дзержинский и Троцкий. Может, они что-то затеяли за моей спиной? Что именно? И почему в этом случае он их в Пермь вызывает, а не сам едет в Москву? Совершенно непонятно».

Вокруг этого и вертелись мысли Ленина последние три часа. Ничего путного придумать он так и не смог. Не то что путного, а хотя бы логичного. Именно это и смущало вождя, который с уверенностью мог сказать, что уж он-то знает товарища Троцкого как облупленного и может предсказать любые его действия. Сейчас это не получалось. Да и сама депеша была скорее похожа на отчет сухого, логичного прагматика Сталина, нежели на обычные реляции Льва Давидовича.

Кроме всего этого сильно разболелась правая рука, а ему еще сегодня писать и писать.

Ленин, болезненно кривясь и чертыхаясь, начал разминать болевшую руку. Боль постепенно уходила, и Владимир Ильич смог вздохнуть с облегчением.

Успокоившись, вождь снова задумался о Сталине и Троцком, невольно начав их сравнивать. Получалось не очень. Сравнить «Сталь» и «Огонь» вообще сложно.

Иосиф и Лев, с одной стороны, кардинально различались, с другой – прекрасно дополняли друг друга.

Невозмутимый, педантичный, исполнительный и суховатый Коба на первый взгляд сильно проигрывал Льву. Тот был истинным «Пламенем Революции» и ее «Трибуном». Горячий, резкий, очень вспыльчивый Троцкий, с его громадной харизмой и мощнейшим даром убеждения, необыкновенной энергетикой, выглядел настоящим революционером, «Робеспьером Русской Революции». На этом фоне Иосиф Виссарионович был незаметным скромным серым пятнышком рядом со «Светилом».

Авторитет и популярность Льва были громадными, особенно в рядах солдат и матросов. Об этом знали все. Сталин тоже набирал себе вес, но не популярность. Не быстро. Он оказался неоценимым помощником Ленину в решении практических задач. В партии открыто поговаривали, что Коба – протеже и человек Ильича.

Такая смесь изо льда и пламени, тандем Троцкого и Сталина, очень беспокоила вождя. Ситуация могла стать взрывоопасной, а Лев еще и Дзержинского просит ему прислать. Юзеф отлично сработался со Сталиным, но его «демоническое» стремление навести везде и всюду революционный порядок, причем в основном карательными мерами, иногда очень напрягало.

Дзержинского панически боялись не только простые люди или саботажники и контрреволюционеры, его опасались и соратники по партии, и достаточно сильно, если учесть участившиеся в последнее время попытки лишить «Рыцаря Революции» и его чекистов чрезвычайных полномочий и права расстреливать на месте по приговору «троек». Фактически без суда и следствия.

Ленин пока противился таким попыткам, не порицал их прямо, но и не давал хода, хотя товарищ Юзеф и сам признавал, что некоторые несознательные чекисты злоупотребляют своим положением. Однако Феликс Эдмундович строго следил за чистотой рядов ЧК и, при наличии доказательств, действовал быстро и жестоко. Чрезвычайные полномочия Дзержинского позволяли контролировать достаточно буйную партийную вольницу, и поэтому лишаться такого рычага воздействия на соратников по партии Владимир Ильич не собирался. Пристрастие Феликса к «балтийскому чаю» и вообще кокаину, особенно с тех времен, когда в 1917 году во всех аптеках Питера был конфискован весь кокаин и спирт, было единственным, что действительно беспокоило Владимира Ильича. Поговаривали, что именно Дзержинский и был автором рецепта «балтийского чая».

Иногда Владимир Ильич опасался, что Феликс Эдмундович в какой-то момент сорвется, как бывало с его чекистами, но Юзеф держался. Он стал очень нервным, дерганым, подозрительным и иногда неадекватным. Эта неадекватность прорывалась только в отношении врагов Революции, при расстрелах и допросах. В абсолютной верности Железного Феликса можно было не сомневаться. Его воля действительно была «железной».

Троцкому необходимо было очень сильно поступиться своими амбициями, чтобы вызвать именно эту пару себе в помощь. Они не дадут ему сесть себе на шею, а с такими полномочиями, как у них, в некоторые моменты смогут отдавать приказы Льву Давидовичу, и он не может этого не понимать.

В том, что эта троица, при условии что Троцкий и Сталин не разругаются, способна решить практически любую проблему и справиться с практически любой ситуацией, вождь не сомневался. Но, зная Льва Троцкого, Владимир Ильич опять начинал сомневаться, и его размышления шли по кругу, что его уже начало раздражать. Поэтому он очень обрадовался возможности перестать мучить себя этими мыслями, когда ему доложили, что на прием пришел товарищ Сталин. Владимир Ильич даже вздохнул с облегчением. Пора раздумий прошла, пришло время действовать.

6 декабря 1918 года.

Москва. Кремль.

Кабинет Ленина. 11:10.

– Разрешите войти, Владимир Ильич? – спросил открывший дверь кабинета Сталин.

Ленин вскочил из-за стола, улыбнулся и, подойдя к вошедшему Иосифу Виссарионовичу, порывисто протянул руку для рукопожатия.

– Проходите, проходите, батенька. Садитесь в кресло, – быстро проговорил Ленин. Затем он крикнул появившейся за спиной у Сталина секретарю:

– Лидия Александровна! Чайку нам с товарищем Сталиным сделайте, голубушка! – Ильич присел в тяжелое кресло напротив Иосифа Виссарионовича. – Как прошла встреча с Дзержинским?

Сталин уже открыл свою папку, поэтому сразу начал докладывать:

– Хорошо прошла, Владимир Ильич. С товарищем Яцеком договорились о взаимодействии, обсудили ситуацию. Дзержинский считает, что в Перми готовится белогвардейское восстание. Поэтому он полагает необходимым взять с собой в Пермь не только чекистов Москвы, в помощь местной чрезвычайной комиссии, но также выслал указания в Нижний Новгород, Тверь, Рязань и Тамбов о необходимости срочно командировать представителей ЧК этих городов. Железнодорожный отдел ВЧК разрабатывает план перевозок. Договорились о том, что Дзержинский выедет в Пермь сегодня ночью, крайний срок – завтра – восемь утра.

– Он успеет подготовиться в срок?

– Обязан справиться, Владимир Ильич.

– Чем еще мы можем помочь пермским товарищам?

– Тридцать пулеметов выделит Московский арсенал. Пулеметные команды сформируем из курсантов московских пулеметных курсов и бойцов формирующегося второго революционного полка, из его же состава Вацетис выделил девятьсот проверенных, подготовленных бойцов, больше нет. Бойцы готовятся к погрузке. С Вацетисом я уже переговорил.

– Какое у него мнение о ситуации?

– Сложно сказать, что он думает. Говорит, что Троцкий позвонил, ругал его за медлительность, грозил расстрелом по обвинению в саботаже, если Вацетис архисрочно не вышлет подкреплений на Восточный фронт и в Пермь особенно и немедленно.

– Даже так?

– Не знаю, что ему Троцкий по телефону сказал, но Вацетис напуган так, что уже отдал все распоряжения о погрузке и отправке в Пермь двух полков советской бедноты из Питера, усиленных орудиями и пулеметами.

Ни Ленин, ни Сталин не могли даже подумать, что Троцкий напугал военспеца Вацетиса именно Сталиным, который был всем известным противником использования военспецов, поэтому Вацетис и не передал Сталину полное содержание разговора.

– Архиинтересно. А вот и чай нам принесли, – Ленин повернулся к двери.

– Спасибо, Лидия Александровна, – Владимир Ильич помог Фотиевой поставить поднос на стол. – Не соединяйте меня пока ни с кем, голубушка. Только с Троцким, если позвонит.

– Хорошо, Владимир Ильич, – ответила секретарь. – Еще будут какие-нибудь распоряжения?

– Пока не будет. Спасибо. – После этих слов Ленин принялся нервно стучать: – Пейте чай, Иосиф Виссарионович, сахар не забудьте положить.

Они некоторое время пили чай. После небольшой паузы Ильич спросил:

– Что еще вы намерены предпринять, батенька?

– Владимир Ильич, все распоряжения отданы. Вечером начнется погрузка войск, припасов, имущества, надо проконтролировать. Надеюсь выехать в ночь вместе с Дзержинским. Крайний срок – завтра – восемь утра.

– А вы успеете, голубчик, задача архисложная? – улыбнулся Ленин.

– Обязан успеть, Владимир Ильич, – без тени улыбки ответил Сталин.

«Это хорошо, что он не улыбнулся. Коба уже в Перми, организует оборону», – про себя подумал Ленин. Вслух же он сказал:

– Хорошо, Иосиф Виссарионович. Я очень надеюсь на вас и на Дзержинского. Особенно на вас. Постарайтесь как можно скорее вникнуть в обстановку. При необходимости телеграфируйте мне лично.

– Конечно, Владимир Ильич. С оперативными донесениями ознакомлюсь в дороге, но думаю так. Если Троцкий действительно угадал замысел Колчака, то у нас будет хороший шанс разгромить белогвардейцев, – Сталин немного подумал. – Разрешите идти? – спросил он, приподнимаясь в кресле, и услышал в ответ:

– Подожди, Коба.

Сталин сел. Начинался серьезный разговор. Причем личный. Ленин, в отличие от других соратников по партии, называл его этим псевдонимом очень редко, только тогда, когда говорил ему то, что должен знать только Сталин.

Владимир Ильич, прищурившись, посмотрел на Сталина и после короткой паузы быстро спросил:

– Коба, тебя не удивила депеша Троцкого?

– Удивила, Владимир Ильич.

– Чем же, голубчик? – Ленин нервно принялся стучать пальцами по столу.

– Не похоже на его депешу, не его стиль. Никогда он так не писал, даже во время провала в Царицыне.

– Это ты, Коба, верно подметил. Совсем не похоже. Что говорят про Льва после заседания ЦК?

Владимир Ильич пристально посмотрел на Сталина. Тот понял, что это один из самых главных вопросов.

– Говорят, что сегодня или завтра будет катастрофа. Троцкий перепугался и в панике не знает, что делать. Иначе как объяснить, что вызывает он именно меня. Он же меня ненавидит и терпеть не может, особенно после Царицына.

– Все верно, и что думаешь об этом ты, Коба? Подходит версия?

– К Троцкому не подходит. Не знаю, что думать. Владимир Ильич, это не похоже на боязнь катастрофы, скорее, это попытка ее избежать. Продуманная попытка. Про то, что он меня терпеть не может, правильно говорят. Про ненависть тоже верно. Странная история.

– Вот так и я думаю, Коба. Странная ситуация, – Ленин встал, прошелся по кабинету. – Ты присмотрись там, голубчик, внимательно присмотрись. Послушай, что он будет тебе говорить. Сам не рвись встречаться с ним, но, когда вызовет, не медли. Скорее всего, он попытается тебя переманить, предложив пост своего заместителя, и таким образом купить тебя и подмять.

Сталин слушал очень внимательно. Убедившись в этом, Ленин продолжил.

– Другой вариант таков. Ситуация действительно катастрофична, и он хочет таким образом свалить на тебя и на Юзефа все будущие неудачи. Это ослабит и твои и мои позиции в партии. Будь очень внимателен, Коба.

Ленин замолчал на какое-то время.

– Мне будет очень неприятно, если ты меня предашь, Коба, – нервно добавил после небольшой паузы.

– Я понял вас, Владимир Ильич. Буду держать вас в курсе происходящего. Можете на меня положиться.

– Отправь ему шифрограмму о проделанной работе и посмотри, что и как он ответит. Копию пришли мне лично.

– Обязательно, Владимир Ильич.

– Вот теперь все, Иосиф Виссарионович. Можете идти. Еще архимного нужно сделать, – улыбнулся Ленин. – Я вас задерживаю, батенька. Это нехорошо. Желаю вам большой удачи, товарищ Сталин.

Сталин встал и пожал протянутую ему руку вождя.

– Спасибо, товарищ Ленин. Удача мне понадобится.

Когда Сталин вышел, Владимир Ильич еще несколько минут задумчиво смотрел на закрывшуюся за ним дверь. Ему было очень неспокойно, и опять начала болеть рука.

Вошла секретарь, которая сообщила, что пришел Каменев.

«Ну что же, – подумал Ленин. – Надо принять председателя Моссовета. Пора в работу».

– Просите, Лидия Александровна, – сказал он Фотиевой.

Переписка и документы

6 декабря 1918 года

Совет Народных Комиссаров.

Мандат И.В. Сталина:

«Член Совета Народных Комиссаров, Народный комиссар Иосиф Виссарионович Сталин, назначается Советом Народных Комиссаров общим руководителем обороны города Перми и Пермской губернии, облеченным чрезвычайными правами. Все силы Третьей армии Восточного фронта, штабы и начальники местных и областных революционных отрядов, местные и областные совнаркомы, реввоенсоветы, совдепы, ревкомы, железнодорожные организации и начальники станций, организации торгового флота, речного и морского, почтово-телеграфные и продовольственные организации, все комиссары и эмиссары обязываются исполнять распоряжения тов. Сталина.

Председатель Совета Народных Комиссаров

В. Ульянов (Ленин)

6 декабря 1918 года.

Депеша.

Все шифром.

Вятка или по месту нахождения Троцкого.

Вашу шифрованную депешу получил.

Сознаем ваше положение и степень опасности.

Меры, предпринятые вами, ЦК одобряет.

Меры, указанные для скорейшего исполнения, предпринимаются.

Все вопросы, связанные с обороной Перми, взяты на контроль ЦК.

В ваше распоряжение, для организации обороны города, командируются тов. Сталин и Дзержинский, наделенные чрезвычайными полномочиями ЦК.

Прошу ввести их в курс дела и оказать всемерную поддержку.

Прошу подтвердить полномочия тов. Сталина соответствующим мандатом Реввоенсовета.

Чем еще может помочь Центр?

Какие еще меры предпринимаются?

Прошу держать ЦК и меня лично в курсе происходящего.

Ленин.

6 декабря 1918 года.

Депеша.

Все шифром.

Вятка или по месту нахождения Троцкого.

По поручению ЦК без промедления выезжаю в Пермь сегодня ночью, крайний срок – завтра в восемь утра.

Предпринятые меры:

1. Дзержинский проинформирован. По готовности выедет в Пермь сегодня ночью, крайний срок – завтра – восемь утра.

2. Железнодорожный отдел ЧК разрабатывает план перевозок.

3. Один бронепоезд завтра выходит из Нижнего Новгорода, второй – будет готов через неделю.

Сейчас в ремонте.

4. Пермский автобронеотряд будет сформирован в течение недели.

5. Выделено тридцать пулеметов. Пулеметные команды формируются. Прибудут со мной.

6. Девятьсот бойцов, выделенных Вацетисом, также прибудут со мной.

7. Вацетис уже отдал распоряжения о формировании частей, о немедленной их погрузке по готовности и отправке в Пермь и в Третью армию.

8. Сегодня вечером начнется погрузка войск, припасов, имущества.

9. Ситуация взята на контроль ЦК и лично Лениным.

Прошу:

1. Проинформировать меня о текущем состоянии дел на фронте.

2. Постоянно держать меня в курсе ситуации.

3. Сообщать мне лично обо всех изменениях положения.

4. Оказать поддержку в деле обороны Перми.

Сталин. Москва.

6 декабря 1918 года.

Телеграмма.

Все шифром.

Уполномоченному ЦК и РВС Сталину. Москва.

Прошу до девятого декабря, крайний срок, прибыть в Пермь для обсуждения текущей обстановки и получения соответствующего мандата Реввоенсовета.

Троцкий. Вятка.

Глава 5

8 декабря 1918 года. Пермь.

Телеграмму Троцкого Сталин получил уже в пути. Когда поезд остановился на пермском вокзале и он вместе с Дзержинским спустился из вагона, их ждал порученец Предреввоенсовета, которого сопровождал латыш-ординарец. Отрапортовав, порученец пошел чуть впереди Феликса Эдмундовича и Иосифа Виссарионовича, а ординарец двинулся перед ними всеми, показывая дорогу.

Сталин был спокоен, он, видимо, ожидал и такой ситуации. Дзержинский явно был удивлен и несколько озадачен.

«Еще бы, – мимолетно подумал Сталин, посмотрев на Феликса Эдмундовича и усмехнувшись про себя. – Когда это было, чтобы Троцкий проявлял такую заботу о ком-либо? Надо же».

Если Троцкий и хотел произвести впечатление на Сталина этим жестом, то у него не получилось. Факт наличия личного порученца отложился в памяти, но не более того.

Сталин был занят. Причем уже довольно продолжительное время.

Еще на подъезде к городу он отметил суету. Сначала Иосиф Виссарионович не придал этому особого значения.

«Троцкий в городе. На подъезде Сталин и Дзержинский, – была первая мысль. – Вот и суетятся».

Прочитав в дороге донесения по оперативной обстановке, Сталин готов был встретить в Перми полный хаос и поэтому сначала отнесся к замеченной суете даже с некоторым юмором. Но уже в пригородах он отметил, что все эти кавалеристы, куда-то несущиеся во весь опор, машины и броневики, куда-то двигающиеся, казалось, вразнобой, солдаты, идущие устало в направлении Перми, или обозы, двигающиеся рядом, только создают впечатление хаоса и бестолковой суеты, и только на первый взгляд. Это наблюдение заставило Иосифа Виссарионовича присмотреться к происходящему за окном более внимательно. Когда поезд втянулся в город, он действительно удивился. Если в пригородах основное направление движения всей массы, передвигавшейся по дороге, было в направлении города, то в городе все двигалось из него. Сталин, осознав это, подумал: «Где же заторы?», но заторов видно не было. Все быстро или медленно, но, абсолютно точно, упорядоченно двигалось.

Прибыв на вокзал, Сталин был уже предельно внимателен. Он жадно впитывал все происходящее вокруг.

Станция напоминала разворошенный муравейник. Гам стоял такой, что слышен был даже из-за закрытых окон вагона двигающегося поезда.

Из вагонов выпрыгивали красноармейцы, выводили лошадей, разгружали боеприпасы, имущество и продовольствие. Рычали и плевались дымом съезжавшие с платформ бронеавтомобили. Люди на руках скатывали орудия и передки. Маневрировали паровозы, вагоны и составы. Все кругом двигалось, и двигалось быстро. Последнее, что Иосифа Виссарионовича удивило и сначала несколько напрягло, было то, что их поезд загнали едва ли не на самый последний путь, а не подали ближе к перрону. Однако увидев рядом поезд-штаб Троцкого, Сталин понял, что это оправданно. И именно все увиденное произвело на него впечатление. Поэтому появление порученца Троцкого в сопровождении ординарца-латыша Сталин воспринял скорее как способ быстрее попасть к нему, нежели как что-то еще. Хотя про себя это отметил.

На путях им попался солдат, который сноровисто тащил навстречу идущим наркомам кипу зимних полушубков и валенок. За всей этой горой он совершенно не видел, что происходит впереди. Ординарец Льва Троцкого больше обращал внимание на высоких гостей, нежели на надвигавшиеся на него полушубки с ногами. Когда они столкнулись, гора моментально рассыпалась по путям, и солдат бросился поднимать упавшее имущество. Латышский стрелок сразу достал револьвер и, размахивая им, начал кричать на несчастного солдата и грозить ему всеми карами, вплоть до расстрела на месте.

Сталин вмешался.

– Товарищ! – обратился он к размахивающему револьвером латышу. – Вам надо было внимательнее смотреть, куда вы идете. Надо помочь товарищу бойцу собрать имущество, которое рассыпалось по вашей вине, а не кричать на него. Это будет правильно. Я тоже помогу.

С этими словами Иосиф Виссарионович поднял полушубок, который отлетел ему под ноги, и подошел к солдату.

– Подставляй руки, сейчас тебе помогут.

Сталин протянул полушубок солдату, который при ближайшем рассмотрении оказался совершенно рыжим.

На помощь Иосифу Сталину бросился порученец Льва Давидовича. Ординарец сбился с ругани и, убрав в кобуру револьвер, бросился торопливо собирать полушубки с валенками и грузить их на руки солдату. Рыжего загрузили, после чего пошли дальше.

Ординарец-латыш несколько раз оглянулся, что-то задумывая, но, встретившись глазами с Наркомом по делам национальностей, видимо, решил не рисковать, так как у него сложилось впечатление, что Сталин только того и ждет. Поэтому он посмотрел на порученца Предреввоенсовета, но тот отрицательно покачал головой. Латыш мысленно сплюнул и решил забыть про месть рыжему солдату.

Подойдя к спецпоезду «штаба РВС», Сталин и Дзержинский увидели совсем невероятное зрелище, которое заставило Иосифа Виссарионовича еще больше задуматься.

Из вагонов выносили роскошные бархатные кресла, какие-то тюки и свертки. На перроне наркомы встретили торопливо затягивающегося папиросой начальника поезда «Льва Революции», который с абсолютно шалыми глазами на усталом лице контролировал разгрузку двух автомобилей и грузовика. Едва увидев подошедших, он бросил папиросу, подтянулся и со словами «Лев Давидович уже спрашивал о вас» пригласил их подняться в вагон.

Салон Предреввоенсовета поразил и их, привыкших к барству Троцкого, своим деловым видом. Дзержинский недоуменно осматривался. Сталина увиденное заставило врасплох, но он, удивленно сморгнув, заставил себя выглядеть невозмутимо. Троцкий же, без своей буйной шевелюры, аккуратно подстриженный и одетый в непривычно скромный френч с похожим на орден значком на груди, при виде гостей прекратил диктовать распоряжения и отправил своего секретаря Глазмана за «чаем с дороги» и за всем, что к чаю полагается.

* * *

Увидев вошедших, я сначала несколько растерялся.

«Ничего себе, – подумалось мне. – Передо мной же живые и здоровые легенды – Железный Феликс и Иосиф Сталин».

О том, как непросто будет завоевать доверие этих людей, мне напоминала та часть личности Троцкого, которая осталась мне в наследство от «Трибуна Революции».

«А ведь есть еще недоверие Ленина, отправившего их ко мне. Этот момент тоже надо учитывать», – подумал я. Но времени для рефлексий не было. Необходимо было начинать разговор. Я внутренне собрался.

– Гамарджоба, батоно Иосиф! Витайте, товаришу Дзержинский, – с улыбкой сказал я, подходя к ним и пожимая каждому руку. – Проходите, присаживайтесь.

Сталин и Дзержинский просто поздоровались и, переглянувшись, стали располагаться за столом для совещаний.

«Переглядываются. Наверное, удивил, – отметил я про себя. – Такого Троцкого они явно не ожидали увидеть».

– Очень вовремя вы приехали, товарищи. Над городом нависла серьезная угроза. Надо собрать все силы и удержаться в Перми, – сказал я вслух. В это время вошел секретарь с подносом.

– Спасибо, Миша, – обратился я нему, – распорядись не беспокоить нас с товарищами.

Сталин и Дзержинский молча ждали дальнейшего развития событий. Когда секретарь вышел, я открыл папку и взял оттуда документ.

– Вот ваш мандат Чрезвычайного уполномоченного Реввоенсовета республики, товарищ Сталин, – с этими словами я протянул мандат Сталину. После чего достал из папки второй документ.

– Феликс Эдмундович, – обратился я к Дзержинскому. – Вам, как члену Реввоенсовета республики, я приказал тоже выписать соответствующий мандат. Прошу принять.

Я передал документ Феликсу Эдмундовичу и продолжил:

– Также, товарищи, хочу воспользоваться случаем и вручить вам нагрудные знаки членов Реввоенсовета. – Я показал на свой, похожий на орден, значок со звездой и золотыми буквами Р.В.С.

Феликс Эдмундович и Иосиф Виссарионович взяли мандаты и значки, поблагодарили и приготовились слушать дальше.

– На этом официальная часть закончена. Приступим к делу, – я начал разворачивать на столе большую карту Урала.

Сталин и Дзержинский снова переглянулись. На этот раз удивление Иосифа было не менее заметным, чем у Феликса.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.