Андрей Ерпылев

Наследники Демиурга

«Тема ответственности писателя за свое творчество не нова для литературы и, в том числе, фантастики. И все равно авторы вновь и вновь эксплуатируют ее, используя то в качестве основополагающей стержневой идеи, то в виде сюжетно-композиционного приема, то для создания какого-либо образа (в основном, главного героя). Это понятно и оправданно, если произведение получается по-настоящему талантливым и привносит некоторую новизну в раскрытие „вечной“ темы. В случае с романом Андрея Ерпылева мы имеем дело и с тем, и с другим». д-р филологич. наук, критик Игорь Черный

Вначале не было ничего. В том смысле, что ВООБЩЕ ничего…

Откуда появился первый способный СОЗДАВАТЬ и кто первым окрестил его впоследствии Демиургом – остается загадкой до сих пор.

Однако, что бы там ни случилось, первый Демиург все-таки создал из ничего ЧТО-ТО. Его ли вина, что этим ЧТО-ТО оказались Вселенная, Земля и населяющие ее многочисленные твари? Мало-помалу способности Демиургов, хотя и более мелких, начали проявляться и у некоторых тварей. Но первому Демиургу, то ли было просто лень переделывать что-то, то ли один раз созданное переделке уже не поддавалось, а разрушать все целиком было жаль, то ли еще по каким-то непонятным или просто нам, убогим, недоступным соображениям, но Демиург удалился куда-то (может быть, новое ЧТО-ТО создавать, с учетом выявленных в процессе пробной эксплуатации недостатков). Созданный им мир никуда, однако, не делся, продолжив развиваться своим чередом, периодически плодя новых Демиургов, которые, в свою очередь, создавали новые миры…

Пролог

Светало.

Угрюмое серое здание угловатым монолитом выступало из молочно-белого туманного марева, окутавшего Лубянскую площадь. Широкие мутные струи дыма лениво выползали из окон второго этажа, смешиваясь с влажной мглой, окутавшей притихший город. Но этот дом-крепость еще жил: с верхних этажей то и дело слышался треск коротких очередей, которым вторил крупнокалиберный пулемет из одного из окон, выходящих на Политехнический музей. Все попытки «заткнуть» неуловимого пулеметчика завершались неудачей. Выстрелов к гранатометам, столь безрассудно растраченных еще до полуночи, катастрофически не хватало, а на гашетку пулемета, несомненно, жал битый волк: он часто менял позицию, не давая осаждавшим пристреляться, а то и замолкал на какое-то время, вселяя в их души ложные надежды. Если были у них души…

Выстрелы в тумане звучали глухо и неестественно, а с расстоянием все звуки гасли настолько, что если бы не голоса в наушниках, то можно было бы представить себе, что на Москву, наконец, опустилось долгожданное затишье. Что стоит задавить вот этот последний очаг сопротивления, и наступит мир. Можно будет стащить с головы осточертевшую каску с пропотевшим насквозь подшлемником, пройтись, не пригибаясь под зыкающими над головой пулями, с наслаждением размять мышцы, разыскать товарища, которого не видел уже несколько дней… Но внезапный порыв ветра с юга доносил звуки канонады, и становилось ясно, что этот пятачок столичной земли еще не самое горячее место на сегодняшнее утро.

Стена тумана колыхнулась, на несколько мгновений показав подбитый танк, замерший черной грудой на углу Пушечной, и снова скрыла милосердной завесой бесформенный нарост, уродующий его башню. На первый взгляд казалось, что это нечто вроде гриба-трутовика, вырастающего на коре деревьев, но человек, скорчившийся за опрокинутым на бок искореженным «мерседесом», точно знал его природу. Не бывает у грибов подкованных ботинок, скукожившихся от огня, но все равно выступающих из намертво прикипевшей к покрытой жирной копотью башне растрескавшейся массы…

Импровизированная баррикада вздрогнула от удара и задребезжала: шальная пуля клюнула в бывший символ роскоши и достатка, заставив человека с автоматом в руках еще больше вжаться в асфальт. Кто знает: вдруг не шальная, а самая что ни на есть прицельная? Но повторения не было, и человек, поправив каску, снова осторожно высунулся из-за автомобиля, вглядываясь в завивающийся мутными струями туман.

Судя по скупым очередям, боеприпасы у осажденных были на исходе, но и осаждающие особенно не шиковали. Грузовики с подкреплением и «расходными материалами» сгинули без следа где-то между Ленинградским проспектом и Лубянкой. И теперь оставалось только гадать – решили «тыловики» переждать лихую ночку в каком-нибудь укромном дворе или КамАЗы давно уже превратились в обгорелые остовы, а их экипажи аккуратно разложены под исклеванной пулями стеной с покосившейся рекламой сотовой связи. Только дилетанты считают, что война – это порядок и дисциплина. На самом же деле, чаще всего, это анархия и беспредел. Особенно война в городе, да еще таком огромном.

Даже командиры не могли поручиться ни за что, в объятом смертью и разрушением мегаполисе, превратившемся в нечто похожее на феодальную чересполосицу, где один район оставался за обороняющимися, другой – за наступающими, а третий, условно нейтральный, мог оказаться оплотом и тех и других. Добавьте сюда лабиринт улиц и проходных дворов, многокилометровые катакомбы метро – и получите далеко не полную картину агонизирующей столицы.

Обе стороны активно пользовались преимуществами городского театра военных действий, совершая обходы и охваты, замыкая друг друга в «котлы» и «мешки», тут же успешно прорываемые. От внезапных ударов из-под земли удалось обезопасить себя лишь пару дней назад, затопив подземелье удачно подвернувшимся газом, но даже самые отпетые оптимисты не могли поручиться за то, что это – надолго. А уж от ударов в спину, из еще полчаса назад считавшихся зачищенными дворов или огня с крыш близлежащих домов не был застрахован вообще никто.

«А что, если к ним подойдет помощь? – тоскливо подумал человек в давно потерявших цвет джинсах, камуфляжном бушлате с вырванными из спины клочьями серой ваты (подкладка покоробилась от крови и стояла колом, но выбирать не приходилось – осенние заморозки пришли совсем некстати) и сбитой набок каске. – Не этот затравленный сброд, а регулярные части? Зажмут нас тут и перещелкают, как зайцев… Гуманничать не станут…»

Иллюзий он не строил: сам два дня назад стаскивал бушлат с мертвого солдатика, с которым поступили без всякой оглядки на международные конвенции, и отлично знал, что с ним было бы то же самое, окажись он в руках противника. А то и пули пожалели бы: довелось ему уже видеть товарищей, оказавшихся на пути прорвавшегося из окружения отряда… Получить широким штык-ножом в живот и потом долго подыхать где-нибудь в пропахшем кошачьей мочой подъезде с сорванной взрывом железной дверью, бережно пытаясь запихнуть обратно упрямо выползающие из нутра кишки, перемешанные с грязью и окурками… Бр-р-р… Лучше уж пуля или осколок.

Асфальт под боком конвульсивно дрогнул, сырой воздух внезапно колыхнулся всей массой, словно от великанского зевка, неприятно вдавив барабанные перепонки, и на фасаде ненавистного здания расцвел исполинский черно-оранжевый цветок невиданной красоты… Еще и еще один…

Обдирая руки о топорщащуюся бритвенными заусенцами металлическую терку со следами серебристой краски, человек вскочил на ноги. Не обращая внимания на дождем сыплющиеся вокруг обломки кирпича и бетона, он сорвал со стриженной ежиком черноволосой головы каску и уставился на неохотно уступающее разрушению здание.

– А-а-а-а-а!.. – хрипло рвался из пересохшего, забитого пылью и сладкой пороховой гарью горла надсадный крик. – А-а-а-а-а!!!..

По пыльно-серому лицу, оставляя в грязи извилистые дорожки юношеской кожи, бежали счастливые слезы…

Часть первая

Реликт

1

Георгий Владимирович Сотников вздрогнул и открыл глаза, настороженно прислушиваясь. В дверном замке, таком же допотопном для современной молодежи, как и сама квартира добротной «сталинской» постройки, поворачивался ключ. Один поворот, другой. Тонкий, еле слышный скрип давно не смазанных петель, ворчливый голос:

– Шарниры-то надо бы смазать, скрипят как… Пап, привет!

Владька, сын. Не какой-нибудь громила, налетчик или убийца хотя бы. Даже жаль…

– Пап! У тебя тут какое-нибудь масло есть, типа машинного? Хотя, откуда…

Сын, как всегда сгорбившись, протопал в кухню, неся в обеих руках наполненные разными угловатыми предметами полиэтиленовые пакеты: один новенький, с рекламой сигарет «Кэмэл» – гордый верблюд на фоне песочно-желтых пирамид, другой – старый, потертый и рваный, непонятно на чем держащийся, с ярко-фиолетовыми по серебристому буквами «BOSS». Опять он словно не заметил молчания отца. Конечно! Разве это обязательно – обращать внимание на едва живую скрюченную развалину в древней, как и он сам, инвалидной коляске?

В кухне что-то громыхнуло, сопровождаясь дробным перестуком по полу и энергичными выражениями.

Ага, выживший из ума старик оказался прав… Как всегда прав… Пакет все-таки порвался! Порвалось буржуйское отродье!

Владька высунул голову из кухни:

– Пап, ты не беспокойся, это пакет порвался с продуктами. Ничего не разбилось… Почти. Такие дрянные пакеты стали делать! Написано «восемь килограммов», а на самом деле пяти не выдерживает…

С чего это сын взял, будто он будет беспокоиться из-за такого пустяка? Сам Георгий Владимирович Сотников, заслуженный писатель СССР, лауреат многих премий, в том числе и особенно дорогой (да-да!) Сталинской, кавалер звезды Героя Социалистического Труда, трех Орденов Ленина, двух Орденов Трудового Красного Знамени, Ордена Октябрьской Революции, Ордена Дружбы Народов, и прочая, и прочая, и прочая, включая массу орденов и медалей всех братских, желающих стать братскими, сочувствующих желающим стать братскими, потенциально братских, но еще не до конца определившихся в своих противоречивых желаниях, и совсем не братских республик (и пары-тройки монархий, между прочим), чуть ли не Почетного Кольца-В-Нос от вождя племени Тумбо-Юмомбо с Людоедских Островов… Одним словом, с чего это Владька взял, что он будет беспокоиться из-за какого-то паршивого пластикового пакета или разбитой банки сметаны? Было бы с чего беспокоиться! Нет, нельзя просто так… Это нужно оформить документально…

– Было… – высокий, надтреснутый стариковский голос сорвался на фальцет, и пришлось перед продолжением основательно прокашляться. – Было бы с чего…

– Папа, тебя что, просквозило? – снова высунулся из кухни скрывшийся было сын, уже с облезшим веником и красным пластмассовым совком в руках. – Я же перед уходом все форточки позакрывал. Как ты умудряешься это делать? Я в смысле простуды… Нельзя ведь тебе много лекарств! Аллергия, сам знаешь… Ничего, я сейчас чаю заварю с душицей. Душица с медом, она знаешь как…

Вот и поговори с таким. «Папа», «просквозило», сю-сю-сю… Старик неудачно попытался плюнуть и надолго прочно замолчал, сердито жуя бескровными тонкими губами. Наградил же Создатель сыночком!..

* * *

День окончательно не сложился. Сначала этот проклятый заказ, вернее полный вакуум с программой его исполнения, потом проклятый пакет и проклятая банка со сметаной (пятьдесят пять рубликов, между прочим, не фунт изюма, хотя какой там изюм…). Отец, старый перечник, прости Господи мне невольное прегрешение, опять кочевряжится… Ну как ребенок, право слово, не накормишь! Руки-то уже ничего не держат, приходится, как младенца, с ложечки кашкой кормить (зубов тоже кот наплакал, а мосты не надевает, мешают, видите ли!), так, упрямец, губы сжимает, не берет ложку. Перемазался весь кашей, плед весь извазюкал и пижаму, опять все стирать, а порошок на исходе, тоже кот наплакал порошка… Много чего отсутствующий кот наплакал.

После очередной попытки пропихнуть кашу в рот упрямцу, по-прежнему упрямо сжимавшему тонкие синеватые губы, Владислав Георгиевич Сотников отложил ложку, устало, по-бабьи, подпер щеку ладонью и молча уставился на отца.

Нет, особенного раздражения старик, конечно, не вызывал. Разве можно сердиться на родного отца, тем более совсем немного не дотягивающего до столетнего юбилея?

Да, как ни крути, а семнадцатого декабря Владимиру Георгиевичу стукнет девяносто девять лет. Почти что век. Ровесник века. Так, кажется, назывался один из последних его романов? Да, именно так, напыщенно и громогласно, как и все, что он написал за долгие годы творческого пути, все, от чего ломятся старинные дубовые шкафы, заполняющие огромную шестикомнатную «сталинку».

Ровесник века! Конечно, автобиография с элементами мемуаров, хотя главного Героя (так и хочется называть его с большой буквы) там звали совсем по-другому… Да никакой он там не ровесник – всего только девятьсот шестого года рождения! Конечно, не просто девятьсот шестого, от Рожества Христова, а одна тысяча девятьсот… Хотя иногда кажется, что вернее все же первое… Однако, как миленький, получил бы за «шедевр» очередную побрякушку на лацкан пиджака, какое-нибудь звание, да солидную (да, может, и не одну) пачку коричневатых банкнот с профилем Вождя. Как бы сейчас все это пригодилось. Не «коричневые», надо думать, а «зеленые», и не с Вождем, а с изобретателем громоотвода… Но нет, пылятся стопки авторских экземпляров на антресолях, так и не распакованные: аккурат к моменту выхода «шедевра» в свет грянула «перестройка», а папашу как «певца сталинской эпохи» тихонечко задвинули подальше, даже не в угол упомянутых уже антресолей. В Забвение задвинули – есть такая страна, ни на какой карте не обозначенная…

Владислав Георгиевич вздохнул, снова взял в руку ложку и принялся меланхолично выписывать ею прихотливые зигзаги на упругой, как резина, поверхности совсем уже остывшей манной каши.

– Пап, ты вообще есть-то намерен? – спросил он не поднимая глаз на отца, словно не в силах оторваться от медленно заплывавших белым месивом траекторий, смахивающих на треки элементарных частиц.

Георгий Владимирович нахмурился было, готовясь к достойной отповеди, но, видимо, что-то разглядел в безысходно тоскливом лице сына. Он только неловко кашлянул и молча разинул темный провал рта с одиноко торчащим желтым зубом…

* * *

Ну чего, чего он все молчит и молчит? Хоть бы слово сказал, хоть бы тему какую подкинул для разговора, типа Чечни или Чубайса этого недоделанного (да, два слова на одну букву подряд – нехорошо, непрофессионально) или про цены что-нибудь ляпнул бы… Чтобы можно было спор затеять, втянуть его, увальня простодырого, в полемику, повитийствовать всласть… Нет, молчит уже второй час, чертит там что-то или пишет. О чем он может писать, скажите на милость? Об электронах этих своих? О квантах, никому не понятных? Кому это нужно, особенно сейчас? Жизнь кипит, дела такие творятся!..

– Пап, может, тебе телевизор включить? – не оборачиваясь, спросил сын, продолжая чем-то бумажным шуршать на столе.

Гляди-ка, и правда пишет. Писатель! Дальше кандидатской так и не продвинулся, Эйнштейн хренов! Нильс Бор и Энрико Ферми в одном флаконе! Тьфу ты, привязалась эта реклама… Телевизор, оно, конечно, вроде бы и заманчиво, но…

– Сам смотри этот свой поганый ящик! Очень нужно мне глаза портить, – буркнул Георгий Владимирович, отворачиваясь.

Сын, конечно, понял его слова по-своему, и экран, на который теперь уставился старик, отвернувшись от сына, мигнув, начал разгораться.

Сначала кинескоп доисторического, по нынешним меркам, «Рубина» покраснел, как бы от стыда за свою очевидную немощь, затем постепенно проступили остальные краски. Впрочем, почему «остальные»? Когда появились синий и зеленый цвета, красный, наоборот, прощально вспыхнул и исчез, превратив мордашку миловидной (возможно) дикторши в маску вампира. Причем цвета друг на друга накладывались не полностью, оставляя только догадываться об истинных чертах лиц или, скажем, содержании титров, сливавшихся во что-то наподобие арабской вязи. Последним прорезался звук, неожиданно громкий и чистый.

Что делать: «Рубин», тогдашнее чудо телевизионной техники, был подарен прославленному писателю благодарным читательским коллективом завода еще в приснопамятный юбилейный год – год шестидесятилетия Великой Революции, отмечавшийся едва ли не с большим размахом, чем пятидесятилетие. Минуло с тех пор больше четверти века, чего же пенять на добротную советскую технику, хоть и не в полной мере, но функционирующую, тогда как те же япошки больше восьми лет работы своим супер-пупер-ящикам не гарантируют? Всегда и всем было известно, что наша техника – лучшая в мире…

Тьфу ты, опять сплошная порнография на экране!

Да нет, не то, что вы подумали. Порнографию, или, как ее теперь называют господа-демократы (белогвардейцы недобитые, нэпманы, власовцы), эротику, Владислав Георгиевич, несмотря на трупную расцветку длинноногих див, посмотрел бы с удовольствием – так мало осталось старику радостей жизни! Нет, на экране опять была настоящая порнография, в полном смысле этого слова: выступление какого-то чинуши из новых. Судя по толщине ряшки и по возрасту – из бывших комсомольских вожаков, лет эдак двадцать назад упоенно отбивавших ладони, когда он, лауреат и живой классик, выступал со сцены больших и многолюдных залов к разным памятным датам. Да-а-а… Было, было…

– Убери с экрана эту свиноматку в галстуке, Владислав! – скрипучим голосом потребовал старик, и сын без возражений повиновался, не глядя, как басмач из-за плеча, выбросив руку с пультом, только огрызнулся слегка:

– Где ты видал свиноматку в галстуке, пап?

Аналогия с басмаческим, на полном скаку, выстрелом была полной: толстяк, не договорив что-то маловразумительное и тягомотное, расплылся в кроваво-красном зареве, как будто разорванный в куски прямым попаданием крупнокалиберного снаряда, чтобы через мгновение смениться какой-то рекламой.

Полюбовавшись с пару минут на достижения западной промышленности в области стоматологии, диетологии и гинекологии, из-за психоделического смешения цветов выглядевшие чем-то совершенно сюрреалистическим, Сотников-старший высказал несколько едких замечаний относительно «блендамеда», йогуртов и тампаксов. В основном его сентенции, не лишенные старомодного остроумия, затрагивали полную взаимозаменяемость данных продуктов… Истратив заряд яда, старик решительно потребовал от Владислава «наконец, найти что-нибудь пристойное». Пристойное, после некоторых проб и разного рода реакции на них – от брезгливых плевков на паркет (опять мыть) до саркастического хихиканья, – было найдено на двенадцатом канале и оказалось какой-то музыкальной передачей. Передача состояла сплошь из демонстрации клипов, преимущественно исполнительниц слабого пола, разной степени обнаженности и активности перемещения по сцене (подиуму, капоту дорогого автомобиля, травяной лужайке, смятым простыням, почти обнаженному мужчине и так далее), поэтому возражений не вызвала.

Еще через десять минут, не услышав очередного одобрительного или, наоборот, разочарованного хмыканья, Владислав обернулся и застал мирную картину: сладко спящего в своем монументальном кресле отца. Из уголка широко открытого рта на покрытый седой щетиной подбородок стекала тягучая струйка слюны…

* * *

Владислав осторожно, чтобы не стукнуть ненароком, прикрыл дверь спальни, куда только что вкатил кресло со спящим отцом, и уселся на диван, бездумно уставясь в беззвучно дергающиеся на экране телевизора с отключенным звуком сине-зеленые тени. Вот и еще один день завершен: чем-чем, а бессонницей старик не страдал, это точно. Проспит как сурок часов до десяти утра! И опять, как обычно, «биологический будильник» его не разбудит. Хоть бы памперсы признавал, так нет: «буржуйское барахло», видите ли, да «позор». Будто под себя ходить не позор для заслуженного деятеля и лауреата. Боже мой, надоело-то как все это! Скорей бы уж…

Сотников-младший, устыдившись своих крамольных мыслей, мелко перекрестился и, тяжело поднявшись с дивана, вернулся к прерванной работе.

Естественно, ни о каких там электронах или квантах он не писал. Для фундаментальной науки кандидат физико-математических наук Владислав Георгиевич Сотников умер лет двенадцать назад, после радикального сокращения штатов «родного» НИИ. Как, впрочем, и наука для него. Чем только не пришлось заниматься эти двенадцать тоскливых лет, чтобы не протянуть ноги… Или все-таки одиннадцать?.. Мотался «бомбилой», пока местная братва за многомесячную задолженность «алиментов» не отобрала старенький раздолбанный «Жигуленок», едва не переломав хозяину руки-ноги (слава богу, жив остался)… Разгружал вагоны с самым разнообразным товаром от пачек дамских чулок до неподъемных говяжьих туш, сторожил чье-то добро, то ли нажитое, то ли украденное… Кратковременно «приподнялся» менеджером в каких-то «Рогах и копытах» весной памятного девяносто восьмого, чтобы после дефолта упасть на самое дно с непомерными долгами, которые росли и множились, как снежный ком… Вдобавок ко всему несколько лет назад ушла к богатому, молодому и красивому (вернее – смазливому) кавказцу, торговавшему каким-то барахлом для прикрытия истинной деятельности, о которой догадывались все вокруг, кроме МВД и ФСБ, супруга, напоследок оттяпавшая у бывшего мужа всю движимость и, соответственно, недвижимость.

Тогда, накануне пресловутого «Миллениума», Владислав и перебрался насовсем к отцу, у которого после смерти матери бывал лишь урывками, благо места в шести комнатах некогда престижного дома хватало с избытком. Старик этому обстоятельству обрадовался по-своему, в два счета уволив домработницу, верно служившую еще с тех самых пор, когда жива была мама, Татьяна Владиславовна, и которую Владик помнил с самых первых лет жизни. На старости лет «экономка» начала приворовывать хозяйское добро, считая (совершенно справедливо, нужно заметить), что прижимистый хозяин ей недоплачивает. После безобразнейшей сцены семидесятилетняя Варвара ушла, волоча два огромных тюка «своих» пожиток и так артистично подвывая, что Сотников-младший даже пожалел ее. Правда, жалость улетучилась сразу после того, как, проводя окончательную ревизию, он недосчитался пары небольших натюрмортов начала прошлого века из гостиной, увесистой серебряной сахарницы и еще множества мелочей, но шума все-таки поднимать не стал…

И потекли дни, похожие друг на друга, как пыльные фарфоровые слоники, цепочкой выстроившиеся на допотопном комоде в комнате матери. Поначалу Владислав еще пытался как-то устроиться в жизни, покупал пухлые справочники наподобие фолианта «Работа для всех», звонил в разные фирмы, бегал по адресам, записывался на всякого рода курсы и тренинги… Но постепенно, разуверившись, он махнул на все рукой и целиком посвятил себя отцу, превратившись в сиделку, прачку, медсестру и освоив еще десяток сопутствующих профессий.

После долговременной и кровопролитной баталии Сотникову-младшему удалось вырвать у старшего право распоряжаться пенсией, грошовой из-за всех инфляций и деноминаций, но до сберкнижки старик его так и не допустил. Денег же катастрофически и перманентно не хватало, поэтому, плюнув на угрызения совести, Владислав продолжил дело Варвары.

Он начал понемногу таскать в антикварные, букинистические магазины и на толкучки разного рода безделушки и старые книги, о которых отец, скорее всего, давным-давно позабыл. Давали за них мало, обманывали безбожно, да к тому же постоянно существовала опасность того, что примут за вора, схватят, как говорится, за локоть…

Вспомнив о том, как в детстве и юности, подражая отцу, пытался писать (не патриотическую и производственно-бытовую прозу, конечно, а фантастику, приключения…), Владислав в один прекрасный момент уселся за стол и положил перед собой чистый лист бумаги. Рассказ, вернее небольшая повестушка, написался как-то сам собой, простенький по сюжету, но увлекательный.

Главный герой – провинциальный скульптор-авангардист – наваял из подручных средств замысловатый монумент, украсив его для пущей привлекательности елочной гирляндой. После включения чуда-юда в сеть оказалось, что данный агрегат совершенно непонятным образом заставляет исчезать любые предметы, попадающие в «поле зрения» помятой спутниковой тарелки, присобаченной сбоку. Причем предметы эти исчезали бесследно и навсегда. Поэкспериментировав, герой понял, как использовать свое нечаянное изобретение, и открыл фирмочку по утилизации отходов.

Время шло. Став главой концерна по выпуску машин для безотходного уничтожения мусора, герой разбогател и отстроил на месте своей каморки роскошный дворец. Каково же было его удивление, когда однажды из ниоткуда стали появляться предметы, «уничтоженные» им десятки лет назад. Машина просто-напросто отправляла отходы в будущее. Сообразив, что страна скоро окажется заваленной барахлом под завязку и в качестве виновника укажут именно на него, герой решился на побег. Забравшись в пустую коробку из-под какого-то громоздкого агрегата, он вызвал машину-утилизатор и отправился вслед за мусором, надеясь, что через много лет страсти поутихнут. В конце пути он оказался на огромной площади, в центре которой возвышался огромный памятник ему самому, и изумленно прочел эпитафию: «От благодарных потомков предку, обеспечившему неиссякаемыми ресурсами сырья многие поколения…»

Словом, незамысловато, но занимательно. Сложнее всего было найти того, кто перепечатал бы данный опус хотя бы на пишущей машинке для подачи в редакцию. Но в конце концов после продолжительных мытарств, сумасшедших надежд и бездн отчаяния, чередовавшихся с завидным постоянством, свершилось… За этот труд один из научно-технических в недавнем прошлом журналов, ныне гибрид рекламного вестника с дайджестом зарубежных изданий, «отвалил» Владиславу гонорар, позволивший худо-бедно протянуть месяц-другой. Не без задней мысли редакция предварила рассказ вступлением, информирующим читателя о том, что «молодой автор» – сын того самого Сотникова, Лауреата и Героя, который… Слава богу, старик, кроме «Правды» и «Советской России», давно уже ничего не читал, иначе дни фантаста-дебютанта под родительской крышей были бы сочтены.

Писательский труд оказался неожиданно захватывающим, и теперь, исполнив свой сыновний долг, а иногда, как сегодня, и в процессе оного, Владислав хватался за бумагу и покрывал ее неровными строчками, иногда густо перечеркивая написанное и строча снова. Рассказы, хоть и с трудом, периодически удавалось пропихивать то в один, то в другой журнал, так что деньги со скрипом, но поступали. Наконец, в конце прошлого года, одно небольшое издательство тиснуло в формате «pocketbook» пухлый сборничек в мягкой обложке, который, приятно грея сердце автора, бывало, попадался ему на глаза то на одном, то на другом книжном прилавке…

За «малые формы» и платили мало, настоятельно рекомендуя взяться за что-нибудь более грандиозное, но духу на такое «кощунство» пока не хватало. Имелись, конечно, некоторые наброски, даже что-то такое складывалось в голове… Но на бумаге получалось или слишком куце, или, наоборот, пространно и скучно, словно в отцовских инкунабулах, сурово глядевших на святотатца пыльными золочеными корешками с застекленных полок книжных шкафов.

Но сейчас, как говорится, был иной случай. Воровато оглянувшись, Влад перекрестился про себя и прикоснулся пером (никаким, конечно, не пером, а банальной шариковой ручкой) к бумаге:

«Мансур оторвался от монитора компьютера, откинулся на спинку удобного эргономичного кресла, прикрыл утомленные глаза и с силой потер ладонями лицо, с неудовольствием ощущая первые признаки небритости, обычно проявляющиеся на щеках уже после обеда.

Как всегда, когда он трудился в дневное время, привычное для большинства, работа не клеилась совершенно…»

2

Мансур оторвался от монитора компьютера, откинулся на спинку удобного эргономичного кресла, прикрыл утомленные глаза и с силой потер ладонями лицо, с неудовольствием ощущая первые признаки небритости, обычно проявляющиеся на щеках уже после обеда.

Как всегда, когда он трудился в дневное время, привычное для большинства, работа не клеилась совершенно. Сова есть сова, господа, и оттого, что начальник хочет видеть ее жаворонком, веселой птичкой не станет, оставаясь угрюмым ночным обитателем. Угрюмым, но эффективным…

Мансур еще немного, почти не думая, потыкал пальцами в клавиатуру, пошевелил мышкой курсор на экране и, предварительно сохранив текст, решительно закрыл программу.

Как говорят русские, и здесь афористичные до предела: не хочешь ср… – не мучай ж… Грубо, но в самую точку. Ни Фирдоуси, ни бессмертный Омар Хайям не сказали бы точнее.

Курсор, как бы сам собой, побежал к иконке с разноцветным воздушным шариком, за которой скрывалась занимательная игрушка, на днях скачанная из Интернета, но нагружать лишний раз глаза, и без того в последнее время сильно беспокоившие, не хотелось.

Рахимбеков поднялся и, подойдя к панорамному окну, отдернул штору, пустив в полутемный кабинет яркий свет июльского дня, заметно перевалившего свой терминатор. С высоты семнадцатого этажа ползущие внизу разноцветные автомобили казались разноцветными мышами. Открыть бы раму, вдохнуть чистого воздуха…

«Не будь дураком, Мансур, – раздался, казалось над самым ухом, ехидный, как всегда, старческий голос. – Какой такой „чистый воздух“ может быть в этой провонявшей бензином и асфальтом дыре? Разве ты забыл родные горы, Мансур?»

Иллюзия присутствия в комнате дедушки была такой полной, что Мансур едва не обернулся с привычным возражением, но вовремя вспомнил, что дедушка Магомед в данный момент очень далеко отсюда.

«Какой шайтан понес старика в такую даль? – в очередной раз задал себе вопрос Мансур. – Ну не были миллионы и миллионы правоверных в Мекке, и ничего, живут себе на здоровье. Нет, понесло без малого столетнего патриарха в хадж…»

Мансур против воли тут же представил себе выдубленное злым горным солнцем и похожее, из-за множества глубоких морщин, на кусок старой сосновой коры лицо деда с его огромным породистым носом и мохнатыми, как горная полынь, бровями. Старик, насупившись так, что его выцветшие глаза совсем ушли под седую растительность, раздвинул было иссохшие губы, чтобы дать любимому внуку достойную отповедь, но тот замахал руками:

– Все, все, никаких дедушек, никаких хаджей, никаких споров!

Дверь, отделанная под красное дерево (а может, и впрямь из драгоценного тропического растения – кто знает, на что способен в своей великой милости уважаемый шейх Али-Ходжа), приоткрылась, и сквозь щелку просунулась умильная, как всегда, лисья мордочка Мустафы, личного секретаря Рахимбекова:

– Вызывали, господин?

Мансур сконфуженно махнул рукой на подхалима:

– Нет, Мустафа, занимайся своим делом. Это я так, про себя…

Секретарь согласно кивнул, но на всякий случай спросил:

– Может быть, чаю, господин?

Рахимбеков уже снова отвернулся к окну, бросив через плечо:

– Мне ничего не надо, Мустафа. Ты свободен.

Дверь без скрипа и стука затворилась, лишь легонько щелкнул язычок замка.

Чертов соглядатай, сын собаки! Непонятно, почему шейх приставил к нему именно этого скользкого, как змея (и такого же опасного, если прислушаться к мутным слухам, бродившим по коридорам и этажам Большого Дома), невзрачного на вид человека. Неопределенный возраст, неброская наружность, рабски-покорное обращение, на первый взгляд производившее впечатление эталона вежливости и услужливости. А может, как раз и понятно…

«Господин… чаю… – передразнил про себя умильную повадку Мустафы Мансур. – Знаем мы твой чай…»

Как хорошо было бы, если бы вместо этого скользкого червяка за стенкой сидела бы молоденькая смазливая девчушка… Нет, конечно, Мансур как истинный правоверный свято чтит законы Шариата и помнит слова уважаемого шейха Али-Ходжи, сказанные с глазу на глаз перед вступлением в должность, но…

Может, прогуляться, хотя бы немного? Благо режим у референта самого шейха Али-Ходжи свободный и он волен планировать свой рабочий день по собственному усмотрению. Время до намаза еще есть, а если и не успеет…

Додумывал крамольную мысль Мансур уже на ходу, накидывая невесомый белоснежный пиджак из чистого хлопка, если верить солидному «лэйблу» на нагрудном кармане.

– Мустафа, я пройдусь немного. Если меня будут искать, скажи, что я уехал по неотложным делам.

Мустафа уже распахивал дверь в холл, склонив прилизанную на пробор узкую головенку.

– Будет исполнено, господин. Желаю приятной прогулки.

Один из лифтов, как и обычно в такой час, был свободен и приветливо распахнул двери перед Мансуром. Нажав означавшую первый этаж клавишу с похожим на перо страуса завитком арабской цифры (настоящей арабской, не по названию), господин Рахимбеков повернулся к огромному зеркалу, занимавшему всю противоположную входу стену. Несколькими легкими движениями он поправил почти безукоризненную прическу и щегольские усики под «фамильным» носом, а потом, постаравшись, насколько это было возможно, втянуть изрядно выпиравшее брюшко, попытался придать себе мужественный вид. Получалось довольно плохо.

Несмотря на тридцать семь лет, исполнившиеся совсем недавно, – пору начала расцвета настоящего мужчины, – внешний вид этого самого мужчины оставлял желать лучшего. Нет, это не касалось лица или рук: там ничего предосудительного не было и в помине – джигит джигитом. Но вот живот… Несмотря на все ухищрения, тренажеры и диеты, вес Мансура давно перевалил все нормы, и теперь под легкой хлопковой тканью пиджака переливалось не менее пятнадцати килограммов совершенно лишнего жирка. Конечно, согласно канонам мужской красоты, живот совсем его не портит, даже, наоборот, придает солидности. Да и женщинам многим нравится, например, старшей жене Фаиме, да и любимая Танечка ничего не имеет против… Но девушки помоложе, увы, уже не кидают на Мансура таких взглядов, как бывало раньше. Да и выматывает все это донельзя: таскать на себе полтора десятка лишних килограммов – потливость, одышка, давление скачет, кардиограмма вот, семейного врача Карима Ибрагимбековича настораживает… Нет, пора серьезно взяться за свое здоровье и не манкировать советами эскулапов…

Невеселые думы прервал мелодично тренькнувший звонок лифта, остановившегося на первом этаже.

Пройдя по прохладному холлу и приветливо кивнув предупредительно вытянувшемуся в своей застекленной будке охраннику, явно изнывавшему в глухом черном мундире (кажется, Мадихан сегодня дежурит, хотя какая разница…), Мансур на ходу достал из нагрудного кармана пиджака темные очки и вышел под палящее солнце, сразу окунувшись в жару, духоту и не смолкающий ни на минуту городской шум.

Москва, как обычно в середине июля, растекалась от жары выброшенной на песок (или асфальт?) медузой…

* * *

Как все же режут глаз вывески на арабском языке, расплодившиеся на каждом шагу. Невразумительные, с грамматическими ошибками, просто некрасивые… Разве нельзя то же самое написать понятными большинству с самого детства литерами? Ну, можно и не только кириллицей, латинскими буквами, например. Все-таки будет корректнее как-то, не в Аравии же, не в Египте…

Да, Москва уже не та, что без малого тридцать лет назад, когда отец решил, наконец, перебраться в столицу тогдашней «империи». Мансур настолько ярко вспомнил свой первый день в школе, что кулаки сжались сами собой, а с губ невольно сорвалось грязное ругательство. Русское, между прочим, ругательство. Пресловутый русский мат, который никак не выветривается из памяти. Может быть, потому, что позволяет выражаться сильнее, имеет большую эмоциональную нагрузку…

«Чурка безъязыкая!.. Чурбан!.. Ишак чернож!..» – до сих пор стояли в ушах крики одноклассников, многие из которых причем тоже были далеко не славянами… Как Мансур выдерживал этот ад почти полгода, пока отец не перевел его в азербайджанскую школу, где большинство тоже косилось и дразнилось, но все-таки относилось если не к соплеменникам, то к единоверцам, к мусульманам?

Зато потом стало легче. К тому моменту, когда Мансуру вручили аттестат об окончании школы и вплотную встал вопрос о продолжении учебы в ВУЗе, отец уже был далеко не самым последним человеком в кавказской диаспоре Москвы. Давно уже в новеньком российском паспорте молодого Рахимбекова (даже национальность там, слава аллаху, не проставлялась) стояла московская прописка, здоровался за руку хорошо прикормленный земляками ректор не самого престижного, но весьма надежного, к тому же гарантирующего защиту от страшной Российской армии института, да и вообще обстановка способствовала…

Когда на памятных всем правоверным парламентских выборах второе место заняла Мусульманская Партия России, мало кто почувствовал судьбоносность этого события. Спешно созданная, в обход всех законов, «центристами», предвидевшими свой позорный провал из-за «горячего августа» и стремившимися любой ценой вырвать «думскую монополию» у левых и правых, объединившихся вопреки всем прогнозам и логике, ни у кого, кроме единоверцев, не вызывала симпатий, как, впрочем, и негативной реакции. Конечно, татары, осетины, чеченцы и представители десятков других «правоверных» национальностей своих избранников готовы были носить на руках, поздравляли друг друга, предвкушали, наконец, установление полного мира на Кавказе и в лениво закипавшем Поволжье. Но уже на первых заседаниях новой Думы в январе сплоченные «эмпээрцы» дали такой бой всем, включая пропрезидентское «болото», что…

Мансур улыбнулся, вспомнив, как уже через год, он, тогда восемнадцатилетний пацан, еще по-детски щуплый и восторженный, как молодой ягненок, бегал с зеленой повязкой на рукаве. Члену молодежного крыла МПР занятий хватало: разносить пачки газет и листовок, отпечатанных на дрянной бумаге где-то в подвале, стоять в оцеплении митингов и слушать, восторженно разинув рот, пламенные речи, произносимые, кстати, по причине разноплеменности собравшихся, на ненавистном русском языке, драться стенка на стенку с бритоголовыми скинхедами в черных кожанках…

Рахимбеков дотронулся до макушки: вот он, памятный шрам от прутка арматуры, едва-едва не раскроившей череп.

Учиться стало просто некогда. Потом, еще полгода спустя, – участие в «марше мира» с окраины в центр, то ли расстрелянном властями, то ли нет, но все-таки вылившемся в настоящее восстание, в ходе которого русские с запоздалым изумлением осознали, что в городе, почему-то упорно считаемым ими своим, они далеко не хозяева. Да и не только в городе…

Узнав о волнениях в столице, всколыхнулась вся страна, вернее, весь этот конгломерат давно уже полунезависимых областей, краев и республик, с некоторых пор называемых губерниями, населенный в большинстве своем вечно пьяным, безграмотным быдлом, гордо называющим себя великой нацией. Будто у кого-то были сомнения в том, что именно правоверные мусульмане, сохранившие единство, и есть истинные наследники великого Советского Союза. Татарстан и Башкортостан, Осетия и Якутия, Дагестан и Хакассия… Правоверные оказались повсюду, а движения русского медведя, последние десятилетия самодовольно уповавшего только на давно проржавевшие ракеты с ядерными боеголовками, направленные на «внешнего врага», смахивали на агонию… Да, веселое было время, незабываемое!

Мансур, выплывая из сладких воспоминаний, слегка покосился на лацкан пиджака, где рядом с золотым почетным значком МПР поблескивала, заставляя встречных почтительно кланяться, зеленая розетка Ордена Полумесяца, высшей награды Правоверной Федерации. О многом говорившее сочетание…

«Нет, Москва явно стала напоминать Каир: такая же большая и бестолковая…» – пробормотал Мансур, едва успев отскочить в сторону от мощного бампера джипа с затемненными стеклами, не обратившего никакого внимания ни на знак и разметку пешеходного перехода, ни на кавалера Ордена Полумесяца. Судя по слегка помятому радиатору четырехколесного шайтана – слава Аллаху, что все-таки успел отскочить… Наметанный взгляд бывалого снайпера (дома, на почетном месте, на ковре, рядом с дедушкиным подарком к совершеннолетию – старинным, украшенным потемневшей серебряной насечкой кинжалом, которым пращуры резали глотки неверным еще в первую кавказскую войну – больше двухсот лет назад, висит видавшая виды потертая СВД с прикладом, сплошь усыпанным серебряными гвоздиками. И, надо заметить: это не первая винтовка – первую, пропавшую после госпиталя, он так и не отыскал!) мгновенно «срисовал» номер джипа, прочно записав его в памяти. Надо будет не забыть, позвонить дяде Кожахмету, чтобы разобрался с этими отмороженными лихачами по-своему, по-горски… Наверняка какие-нибудь провинциалы – крымчаки или сибиряки: понаехали, понимаешь, в столицу… Жаль, что подземные переходы после памятного терракта «пяти двоек» (2 февраля 2022 года, когда при страшном взрыве в переходе под проспектом Героев Джихада разом погибло более полутысячи правоверных) разом закрыли, а надземных еще не построили…

После того как проезжая часть проспекта Шамиля (как бишь он раньше, при русских-то назывался? Новый Арбат? Да, вроде так, хотя название вполне мусульманское – «Арбат»…) все-таки осталась позади, Мансур присел за крайний столик какой-то чайханы под открытым небом, манивший тенью пестрого зонтика. Отдуваясь от жары, он призывно пощелкал в воздухе пальцами, предвкушая бокал чего-нибудь холодного, шипучего, со льдом… Официант, как всегда в таких заведениях, появился словно из-под земли, со своим неизменным:

– Чего изволите, уважаемый?

Крымчак, конечно, вон какие глазки узенькие, хитрые. Эти точно самые ловкие – выжидали дольше всех. Где ж вы были-то, когда мы плечом к плечу, не жалея своей крови?..

– Бокал газировки какой-нибудь со льдом. И без красителей там. «Лейлу» или «Исфахан» неси. Да поживее…

Халдей испарился. Халдей… Надо же, какое слово припомнилось вдруг странное. Так, кажется, ресторанных холуев звали. Давно еще, при русских? А казалось, что давным-давно забыл…

* * *

– Куда прете, бараны чернож..? – Бородатый громила в синей фуражке с золотым околышем и таком же синем, обшитом желтым галуном костюме, расставив в стороны длинные руки, грудью закрывает вход в заведение. – Не видите, русским языком написано: «Закрыто на спецобслуживание». Шары наглые протереть вам, что ли?

– Слушай, дорогой, не кипятись, да? – Рамазан, как всегда в таких случаях, нещадно утрирует кавказский акцент. – Зачем обидно говоришь, да?

Мансур нерешительно теребит его за рукав:

– Ром! Пойдем отсюда…

Рамазан Бероев поворачивает к нему красивое смуглое лицо с тоненькими ухоженными усиками – его гордостью и тайной Мансуровой завистью:

– Не мешай, да? Иди лучше девчонок займи, пока я с этим халдеем разбираюсь.

Занять девчонок, откровенно скучающих у рамазановского «Ауди-100», Мансур готов всегда, тем более, конфликтовать с таким вот привратником он пока робеет. Ромке хорошо: он в Москве родился, все тут знает, все у него схвачено, папа – какая-то шишка высокая в «Газпроме»…

Развлекая Альбиночку и Зарину бородатыми анекдотами, старательно вызубренными для таких случаев – что делать, если за четыре с лишним года он еще не очень крепок в этом проклятом русском, – Мансур поминутно поглядывает на Рамазана. Тот уже успел завладеть вниманием неприступного стража ворот «Бухареста», в студенческом просторечии – «Бухаловки», и что-то вполне по-дружески нашептывает в снисходительно подставленное ухо. Как всегда, сам процесс «совращения» местного Азраила[1] Мансур, давно мечтавший научиться так вот, легко и просто, преодолевать любые, непреодолимые на первый взгляд кордоны и препоны, проморгал. Виной тому была, как всегда, Альбина, лениво поправившая ворот свободной блузки, чересчур обнаживший круглое молочно-белое плечико, усыпанное многочисленными рыжими веснушками, крохотными, как перчинки… Когда он, сглотнув слюну, отрывает наконец остановившийся взгляд от глубокого выреза, Ромка уже призывно машет рукой, а халдей почтительно сторонится, встав чуть ли не по стойке «смирно» и украдкой пряча что-то в огромный накладной карман пиджака.

– Проходите, гости дорогие, чувствуйте себя в нашем заведении как дома, – радушной скороговоркой частит неожиданно разговорившийся швейцар, обнажая в приветливой улыбке все шестьдесят четыре зуба (именно так, шестьдесят четыре – как у акулы!).

Только глаза его почему-то остаются холодными. Как у той же акулы – будто острые стальные буравчики…

* * *

– Ваша «Лейла», уважаемый! – Сладкий как сама «Лейла», газированная минеральная вода с лимонным ароматом, халдей-крымчак застыл у столика важного посетителя в угодливом полупоклоне, оторвав от воспоминаний.

Чем тогда все закончилось в «Бухаловке», трахнул он Альбиночку (Слово-то какое – «трахнул»! У этих русских в языке даже определения приличного не нашлось для величайшего в жизни человека акта, тысячи раз воспетого на Востоке, – либо голимая медицина, либо грязная похабщина) в тот вечер или позже, Мансур совершенно не помнил. Запомнилось только странное прозвище швейцара, наверняка бывшего или настоящего агента всесильной тогда службы безопасности, оказавшейся на проверку колоссом на глиняных ногах, да пистолетные стволы его глаз…

Реальное сопротивление правоверным, многие из которых, чуть ли не каждый третий, прошли школу Карабаха и Осетии, Абхазии и Чечни, тогда оказали не широко разрекламированные спецслужбы (впрочем, и среди «спецов» нередко встречались настоящие бойцы). Да и давно купленная с потрохами милиция и регулярные войска были не на высоте. Костью в горле правоверных стала простая русская молодежь – в подавляющем большинстве простые парнишки с рабочих окраин столицы и из городков и поселков области. Причем далеко не раздутые прессой «скинхеды»… Однако перевес все-таки был не на их стороне – основная масса обывателей трусливо попыталась отсидеться, надеясь неизвестно на что. Жирные, покорные свиньи…

Настроение смаковать «Лейлу», показавшуюся вдруг какой-то горькой, к тому же противно и приторно попахивающей чем-то химическим, пропало совершенно. Залпом выхлебав мутновато-белесую жидкость и со стуком поставив запотевший бокал, о тонкие стенки которого дружно звякнули только-только начавшие таять кубики льда, Мансур поднялся и брезгливо швырнул на пластиковую столешницу мятую мелкую купюру (сойдет и бумажка – нечего баловать настоящими деньгами эту мелкоту). Не обращая больше внимания на униженно рассыпающегося в благодарностях официанта, Мансур, потирая занывшую вдруг ни с того ни с сего левую сторону груди, неторопливо пошел дальше, направляясь к мечети. Пока безымянной мечети, поскольку о название для нее все еще ломали копья «избранники народа» в городском собрании, почти точной копии стамбульской Ахмедие[2], взметнувшей свои тонкие минареты чуть ли не на сотню метров. Скоро все-таки намаз, и не хотелось бы…

Перед глазами все еще стояли окровавленные, бритые наголо головы с оттопыренными ушами и лицами, неузнаваемыми из-за предсмертных гримас, которые они, тогдашние мальчишки, перемазавшись в крови будто мясники, стаскивали в одну огромную кучу. А потом швыряли, как арбузы, толстому Ибрагиму, который, стоя наверху, ловил их на лету и с шутками-прибаутками аккуратно укладывал в пирамиду…

– Апофеоз войны! – ухмыляясь сообщил тогда Мансур обвешанному пулеметными лентами Рамазану, зеленая «бандана» которого казалась совсем черной от чужой крови. – Был такой русский художник в девятнадцатом веке – Верещагин!

– До апофеоза еще далеко, Мансур, – серьезно заметил тогда Ромка, тащивший под мышками сразу два упрямо выскальзывающих «арбуза». – Таких вот пирамид придется построить ох как много…

Какая мерзость в голову лезет! Нельзя входить в дом Божий с такими мыслями.

Чтобы не только отвлечься, но и совершить угодное Аллаху дело, Мансур, порывшись в карманах, начал швырять медяки нищим, разной степени оборванности и убожества, полотно, как голодные вороны, обсевшим мощенную разноцветными фигурными плитками дорожку, ведущую к белокаменному ажурному порталу мечети. Не поднимая глаз, те проворно хватали тощими и черными от грязи, действительно похожими на птичьи лапы, руками милостыню и молниеносно запихивали куда-то в лохмотья, превознося на все лады благодетеля.

Ларьков и киосков понастроить тут городские власти не дали, чтобы не оскорблять центра города подобной ерундой, неизбежно тянувшей за собой грязь и криминал, и за этим рьяно следили полицейские.

Подтянутые фигуры в глухих черных мундирах, щедро украшенных блестящими аксельбантами, пестрыми нашивками и огромными золотыми звездами на погонах (если судить по размеру звезд – каждый чуть ли не маршал в старой российской воинской иерархии), маячили вокруг в изобилии. Нищих хотя и не гоняли, то ли боясь накликать на себя гнев Аллаха Вседержащего, то ли – «крышующих» бандитов, но порядок какой-никакой поддерживали.

С преступностью, увы, несмотря на громкие заявления главы столичной полиции бригадного генерала Мунирова, министра Общественного Порядка господина Гассан-заде и даже Самого Президента и Шахиншаха, справиться никак не удавалось, да и нереально это при такой коррупции. Пресловутые «лица немусульманской национальности» (даже, боже упаси, славяне!), например, выложив несколько золотых перед каким-нибудь чиновником средней руки, легко получают не только паспорта на всякого рода вымышленные имена и фамилии, но и вид на жительство в столице! Что же говорить о бандитах, которые редко показываются на поверхности, предпочитая темные подворотни своих негласных «ареалов» на окраинах сильно разросшегося мегаполиса, упирающихся в малопроходимые до сих пор леса? Тот же Гассан-заде постоянно вещает о «славянском лице» московской преступности.

Площадь перед мечетью, огражденная легкой ажурной оградой, закамуфлированной цветущими кустами, увы, оказалась почти полностью заполнена народом. Повернуть, что ли, назад? Нет, не дело это. Раз решил, то нужно идти.

Мансур прошел в воротца, возле которых скучал полный поручик с двумя серебряными «генеральскими» звездами на черных погонах, делающий вид, что вовсе не следит за датчиком магнитного детектора, которым и являлась ажурная арка ворот. Храм храмом, а осторожность прежде всего. Завидев блеснувший на лацкане пиджака входящего значок, страж ворот резво взял под козырек черного берета с огромной кокардой, безуспешно пытаясь втянуть объемистый живот, на что Мансур только важно кивнул: пусть тянется – лишняя физкультура ему явно не помешает.

Опасения оказались лишними: люди как-то ненавязчиво, незаметно расступались перед неспешно шагающим Рахимбековым, с молчаливым уважением уступая ему дорогу, и ко входу он подошел, будто ступая по почетной зеленой ковровой дорожке.

Мечеть встретила его полумраком и приятной, живительной после давящего уличного зноя прохладой. Скинутые на пороге привычным движением туфли, тут же подхваченные невидимым служителем, исчезли, другой, с низким поклоном, протянул в раскрытых ладонях белоснежную тюбетейку, и Мансур в одних носках вступил на ведущую внутрь широкую, действительно устланную ворсистым ковром лестницу.

Огромный зал, освещенный мягким светом, струящимся из-под купола, поддерживаемого двумя рядами тонких изящных колонн, устланный мягким ковром и заполненный правоверными самого разного вида и возраста, встретил Рахимбекова едва ощутимым ароматом благовоний и чуть слышной музыкой, струящейся ниоткуда… Мансур, задумчиво глядя на молящихся, опустился на низкую резную скамеечку у стены, с которой при его приближении вскочил какой-то молодой раскосый азиат – казах или уйгур. До времени намаза оставалось еще несколько минут и, прежде чем отдаться религиозному экстазу, он хотел немного привыкнуть к атмосфере мечети, уже несколько подзабытой в светской запарке. Здесь он за два года, несмотря на неоднократно даваемые себе многочисленные обещания, еще ни разу не был.

«Давненько ты не посещал сей дом, Мансур! – снова раздался над ухом бестелесный дедовский голос. – Аллах, наверное, сильно удивился, увидев тебя тут!»

Снова мучительно захотелось оглянуться, хотя за спиной, и он это отлично знал, кроме резного мрамора, не было ничего.

«Ты зря ехидничаешь, дедушка, – мысленно ответил деду Мансур. – Я не посещаю мечеть не оттого, что не верю, а по хорошо известным тебе причинам. Оттого, что я редко бываю в храме, я отнюдь не становлюсь гяуром».

«Ну извини, я не хотел тебя обидеть… – протянул дед. – Я просто удивился… Как и Аллах!»

«Не богохульствуй, дед!» – строго заявил Мансур.

Что ответил дедушка Магомед (не от этого ли имени у него такие фамильярные отношения со Вседержителем?), осталось неизвестным, потому что нежно льющаяся музыка сменилась громкой песнью муэдзина, разом оборвавшей многоголосый гул. Подчиняясь всеобщему порыву, Мансур поднялся со своего места, занимая место для молитвы. Краем глаза он вычленил из разноплеменной массы, окружавшей его (тут были и совершенно чернокожие выходцы из дальних южных краев, и светловолосые поволжцы, и раскосые степняки, между которыми лежал весь диапазон оттенков волос и кожи), знакомую фигуру. Неизменный Мустафа, сложив ладони на груди, готовился вознести личную молитву, словно не замечая стоявшего в двух шагах господина.

«Вот ведь неугомонный! – мелькнула в мозгу крамольная мысль. – И тут не отстает от меня, паршивый…»

Закончить совершенно неуместную в доме Бога фразу помешала оборвавшаяся на высокой ноте песнь муэдзина. Внимая возникшему перед молящимися правоверными мулле, Мансур поклонился в первый раз, выбирая место, куда преклонит колени…

3

– Добрый день! Можно?

На редкость жизнерадостную физиономию, просунувшуюся в приоткрытую дверь кабинета сразу после короткого невнятного стука, назвать привлекательной мог только очень политкорректный человек. Профиль сатира, в котором великолепный нос имел лидирующее значение, темно-карие, навыкате, глаза и пышная шевелюра, состоящая из иссиня-черных тугих завитков, у всех остальных вызвали бы в памяти, скорее всего, навязчивый мотивчик, известный под сакраментальным названием «Семь-сорок».

«Как к себе домой или к приятелю-собутыльнику какому… – невольно пронеслось в мозгу у хозяина кабинета. – Даже пару секунд не подождал постучамши, хотя бы из элементарной вежливости!»

Кабинет был пусть и небольшой, зато отдельный и уютный, укомплектованный не только компьютером и всей положенной по штату оргтехникой, но даже сверхштатным кондиционером (стареньким, громоздким, Бакинского производства, но исправно функционирующим), оставшимся от ушедшего на повышение предшественника. А вот секретарши, хотя ее как раз и не хватало по целому ряду причин, как объективного, так и субъективного характера, ему не полагалось совершенно определенно.

«Чего ему нужно? Без двадцати минут шесть!»

– Здравствуйте. Вы ко мне? – Совершенно глупый вопрос, но Александр, как звали столоначальника, спешил и всем своим видом желал показать неожиданному визитеру, что его здесь, мало того, не ждали, но и видеть-то не особенно хотят, при этом оставаясь предельно корректным и вежливым, как и подобает работнику столь уважаемой службы.

«Разделаюсь с этим… посетителем за пять минут и – по коням!» – все-таки решил майор Маркелов, как оказалось, довольно самонадеянно.

Увы, не всем нам дано предугадывать, куда заведут опрометчиво и в спешке принятые решения…

– Проходите. – За внешней индифферентностью тона и выражения лица майор попытался скрыть явную неприязнь, которую внушал ему посетитель столь характерной внешности. – Чем обязан?

Вошедший, без всякого спроса, плюхнулся на стул для посетителей, хотя садиться ему никто не предлагал, и придвинулся вплотную к столу. При этом он фамильярно закинул острый локоть, обтянутый не первой свежести клетчатой рубахой с расстегнутыми и подвернутыми манжетами, на разложенные бумаги и едва не столкнул на пол монитор.

– Разрешите присесть? – поинтересовался визитер, откидываясь на спинку стула, жалобно взвизгнувшего под тяжестью без малого двухметрового нескладного тела, хотя и состоявшего, на первый взгляд, из одних лишь мослов. Худые джинсовые колени возвышались почти вровень со столешницей так, что на одном из них наметанный глаз бывшего оперативника различил аккуратно заштопанную прореху.

Александр решил замять запоздалый вопрос по причине его явной неуместности и ответил в манере собеседника:

– Вы по повестке? – Он протянул ладонь, нетерпеливо пошевеливая пальцами. – Давайте, я отмечу пропуск.

Незнакомец недоуменно воззрился на начальственную длань и вдруг крепко ухватил огромной костлявой лапищей, поросшей с тыла черной шерстью, и затряс с радостным криком:

– Иванов Геннадий Михайлович! А вас, простите, как звать-величать?

– Чего-чего? – майор Маркелов был так потрясен услышанным, что решил переспросить: – Как, вы сказали, ваша фамилия?

Пришелец самодовольно ухмыльнулся, показав зубы, которые принято называть лошадиными, и повторил:

– Иванов Геннадий Михайлович! Вам паспорт показать?

– Д-да, покажите, пожалуйста, если вас не затруднит…

Нет, визитер явно его не разыгрывал: в паспорте, правда уже с некоторых пор недозволенного старого образца, ясно значились не только дважды повторенные минуту назад фамилия, имя и отчество, но и четко вписанное в пятую графу лаконичное определение: «русский». Остальные данные майор «срисовал» чисто автоматически: «Надо же, одного со мной года!..»

Получив назад неопрятного вида документ и пряча его в джинсовую жилетку, казалось сплошь состоящую из многочисленных карманов на пуговичках, кнопках, молниях (один был даже заколот приличных размеров английской булавкой), необычный Иванов сообщил:

– Я не по повестке, товарищ… гражданин… Вы не подскажете, как к вам в конце концов обращаться, господин э-э-э… майор?

Вот же непосредственная личность!

– Можете обращаться по имени-отчеству, – как можно суше разрешил Маркелов. – Меня зовут Александр Николаевич.

– Какое славное русское имя! – обрадовался гражданин Иванов и снова протянул руку: – Будем знакомы!

– Я тоже очень рад, – незаметно убирая под стол правую руку, пальцы которой все еще ныли от богатырского рукопожатия, сообщил Александр. – И все же, чем, так сказать, обязан?

Минутная стрелка настенных часов, висевших как раз над головой Геннадия Михайловича, за всеми этими церемониями уже пересекала число «11». Блин! Он уже опоздал!

– Я же и говорю вам: я не по повестке. Я, так сказать, по зову сердца…

«Этого следовало ожидать! – мысленно воздел очи горе майор, внешне оставаясь бесстрастным. – Еще один новоявленный добровольный сексот. „По зову сердца“. Надо же! Формулировочка!.. Стоило тратить столько времени на предварительные ласки, так сказать. Может быть, еще успею, если на такси?»

– Вынужден вас огорчить, Геннадий Михайлович, – попытался он придать голосу сочувственный тон. – По поводу трудоустройства, пожалуйста, в двести восемнадцатый кабинет. Здесь спуститесь по лестнице на второй этаж, потом по коридору…

Иванов так резко подался вперед, будто бодаясь, что Александр вынужден был отшатнуться, чтобы уберечь лицо («Припадочный, что ли? А может, явный псих?»), но был схвачен обеими руками за рукав пиджака.

– Да не наниматься я к вам пришел! – заорал странноватый гость («Какой еще „странноватый“? Отморозок полный!»). – Вот, смотрите!..

На стол перед Маркеловым хлопнулась, выбросив из-под обложки облако едкой бумажной пыли, старинного вида канцелярская папка с типографской надпечаткой «Дело №…» и выведенным порыжевшими полурасплывшимися чернилами многозначным номером. Но сам номер как-то не отложился в мозгу отчаянно чихавшего майора. В глаза бросилось другое: в верхнем углу картонной обложки имела место быть пара несколько смазанных и выцветших, но все же читаемых штампов и один ярко красный – поверх всех.

Верхний фиолетовый гласил: «СПЕЦАРХИВ. КАТЕГОРИЯ „А“», второй, буро-красный, будто запекшаяся кровь: «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. ХРАНИТЬ ВЕЧНО», а третий, почти свежий: «СНЯТО С ХРАНЕНИЯ 25 апреля 1993. ПЕРЕДАНО…»

* * *

«… чего нарком Ежов пожал плечами и уверенно заявил:

– Никакой Зиновьев не ренегат, он никогда и коммунистом-то настоящим не был. Мы считаем, товарищ Сталин, что Зиновьев обычный, ничем не примечательный агент английской или французской разведки, завербованный во время эмиграции. Да и по национальности он не русский… Прошу прощения, товарищ Сталин…

Сталин продолжал прохаживаться по кабинету, тяжело, но совершенно неслышно, будто огромный кот, ступая мягкими кавказскими сапогами. Знаменитая трубка в его руке, еще не зажженная, чуть заметно подрагивала.

– Ничего, товарищ Ежов, продолжайте.

Приободрившийся Ежов подтянулся, отпуская от греха подробности.

– У нас есть сведения… Неопровержимые сведения, – усилил он нажим. – Что и Зиновьев, и Рыков в бытность свою за рубежом были очень дружны с некоторыми известными лицами английской и французской разведки, например с Джорджем Мак-Айлендером, главным резидентом английской „интеллинджент сервис“ в Женеве, Рандольфом Брендерсом, репортером лондонской газеты „Таймс“, как известно связанным с разведкой, Франсуа Дюроком, репортером французского журнала…

– А вам известно, товарищ Ежов, – усмехаясь в рыжеватые усы, спросил Сталин, – что Владимир Ильич тоже, до революции, некоторое время жил в Женеве? И с Франсуа Дюроком они, как мне помнится из рассказов товарищей, любили выпить хорошего вина… Не хванчкары, конечно… Почему вы так побледнели, товарищ Ежов?

Ежов лихорадочно искал выход из сложной ситуации.

– У вас есть конкретные предложения, что нам делать с этими предателями? – Сталин со вкусом, сочно выговорил последнее слово. – С этими засранцами, Зиновьевым и Рыковым. Как нейтрализовать их антипартийную деятельность?

Ежов судорожно повел головой, ему вдруг страшно начал жать тесный воротник мундира. „Расстегнуть бы хотя бы пуговку!..“ – пронеслось в голове этого маленького человечка.

– Запомните раз и навсегда, товарищ Ежов: мы не авантюристы. Мы не придумываем себе врагов. Мы находим врагов и караем их безжалостно. Будь они русскими, будь они евреями… – Сталин подошел к председателю Комиссии партийного контроля вплотную и взглянул своими желтыми кошачьими, только с круглым, а не вертикальным зрачком глазами в бегающие глаза собеседника. – Будь они грузинами. От этого предложения за версту отдает эсеровщиной. Индивидуальный террор не выход, – повернулся он спиной к разом вспотевшему Ежову, продолжив свою неспешную прогулку по кабинету. – У вас есть конкретные предложения, как нам лучше всего расстроить планы врагов, а потом и покарать их по всей строгости советских законов?

– У меня есть три предложения, – быстро проговорил Ежов, еще надеющийся переломить ход беседы в свою пользу. – Первое, коренным образом улучшить работу…»

– Ну и что тут такого? – спросил Александр Иванова, нервно бегавшего по небольшому, четыре шага в ширину, семь в длину, кабинету, отрываясь от чтения и закрывая папку, заложив предварительно страницу пальцем. – Обычный роман из эпохи Культа Личности. Я и не такое, помнится, читал в свое время. «Дети Арбата», например, или…

Геннадий Михайлович остановился, не закончив шага, и на прямых ногах, словно журавль, повернулся к майору.

– А как он, по-вашему, попал в спецхран?

– Ну… Арестовали, например, автора «энкавэдэшники» за подобный «опус», тройка осудила, поставили к стенке или дали стандартные «десять лет без права переписки», что, собственно говоря…

– Какие у вас богатые познания в терминологии той далекой эпохи, Александр Николаевич! – саркастически заметил Иванов. – Вы на обложку посмотрите, на обложку…

– А при чем здесь обложка? – спросил Александр, невольно опуская взгляд на обложку. – Обложка как обложка…

Окончание предложения как-то само собой замерло не родившись: на еще одном полустертом чернильном штампе, гласившем «Принято на хранение …… года», от руки, старомодно-витиеватым писарским почерком значилось: «15 ноября 1926»…

– Как это?.. – поднял взгляд на Иванова майор.

– А вот так, Александр Николаевич! – Архивариус просто цвел и выглядел довольным донельзя, будто фокусник-виртуоз, на глазах изумленной публики вытащивший из черного цилиндра парочку живых голубей, кролика и целую гирлянду разноцветных воздушных шариков.

Только что, минут пятнадцать – двадцать назад, Геннадий Михайлович с трудом убедил майора, уже открыто злившегося на явного виновника и непосредственную причину предстоящих ему неприятностей на амурном фронте, прочесть хотя бы пару страниц из открытой наугад рукописи, как оказалось содержавшейся в папке. Между прочим, гражданин Иванов оказался научным работником архива, о чем гласило предъявленное удостоверение, да не простым, а кандидатом исторических наук.

– Не может быть этого. – Майор снова углубился в чтение, то перелистывая страницы целыми пачками, то надолго застывая над приковавшим его внимание отрывком.

Рукопись, на 1278 страницах, четко, без единой помарки или ошибки, была написана (не напечатана, а именно написана!) слегка расплывшимися синевато-бурыми чернилами на серо-желтых, хрупких и осыпающихся по краям листах, очень убористо, с узенькими полями, причем на двух сторонах. Видимо, бережливый автор очень экономил бумагу. Титульный лист, украшенный несколькими неразборчивыми печатями и штампами, гласил: «Георгий Сотников. Восхождение. Роман».

Читать текст оказалось довольно легко, в отличие от множества рукописных материалов, читанных майором ранее. Глаз быстро привыкал не только к несколько непривычному начертанию букв и встречающимся местами всяким дореволюционным «ятям», «фитам» и «ижицам», поначалу режущим глаз. Сложность заключалась даже не во вкрапленных то там, то здесь перлам старинной орфографии, типа «мужескаго», «всея» и так далее.

Самым невозможным, непостижимым оказалось само содержание хрупких страничек.

Роман, написанный, если верить дате, аккуратно проставленной на последнем листе рукописи, весной 1922 года, повествовал о восхождении к вершинам власти Иосифа Сталина. Того самого Сталина, который в это время был всего лишь скромным секретарем Центрального Комитета, пусть и с приставкой «генеральный», то есть занимал чисто номинальную должность, только через многие годы ставшую высокой и почетной.

Однако странности на этом не кончались: страницы рукописи пестрели именами и фамилиями людей, во времена написания рукописи бывших никому не известными, а возвысившихся только через десятилетия. Наоборот, люди, в то время известные и, выспренно говоря, «великие», были выписаны с каким-то пренебрежением. Карикатурой выглядел, например, Троцкий, представленный этаким Бонапартиком, интриганом, метившим в новые «советские» самодержцы и носящимся со своей идеей-фикс (пресловутой «мировой революцией»).

Да что говорить: Ленин, сам Владимир Ильич, упоминался в тексте всего только несколько раз и то в гротесковом виде едва живой бессловесной куклы, заточенной в Горках и ничего не решавшей. Зато дата его смерти была точной, как и описание похорон на лютом морозе. И все другие даты не расходились с известными. Детально описывался период НЭПа, коллективизация, великие стройки, репрессии, наконец, Великая Война… Лишь кое-что немного отличалось от общепризнанного, например взаимоотношения Иосифа Виссарионовича и Кирова, некоторые нюансы финской войны, роль маршала Жукова в достижении Победы… При всей своей документальной точности книга оставалась явно художественным произведением: персонажи ее любили и ненавидели, совершали героические поступки и подлости, предавали и приносили себя в жертву… Сталин при этом выводился далеко не идеальным героем, этаким «рыцарем без страха и упрека», как можно было ожидать по названию, а вполне реалистическим персонажем истории (впрочем, тогда еще недалекого будущего), в чем-то даже излишне обыкновенным. Казалось, автор, двигаясь по времени рядом с центральной фигурой романа, бесстрастно и подробно, во всех достоинствах и неприглядностях, словно объектив кинокамеры, фиксирует все его успехи и просчеты, озарения и ошибки, человечность и беспощадность…

Дальше – больше.

Трагическим для Иосифа Виссарионовича мартом 1953 года роман отнюдь не завершался. На нескольких сотнях страниц автор отмерил своему герою еще почти пятнадцать лет жизни. За эти полтора десятилетия вождю удалось практически полностью уничтожить свое окружение, погрязшее в интригах, и сплотить вокруг себя новое, позволившее ему удачно пережить несколько покушений и совершить массу великих дел. Советский Союз, под руководством Вождя, ввязался в ядерную войну (и все-таки выиграл, между прочим!) с Соединенными Штатами, перекроил под «социалистический лагерь» всю Европу без остатка, мирно ассимилировал Китай и Индию, запустил щупальца в Африку и Южную Америку, превратившись в действительно мирового гегемона. В финале Сталин тихо скончался в 1967 году в зените славы, удалившись от дел и передав власть сыну Василию – новому некоронованному императору…

* * *

– Подделка, однозначно! – заявил во всеуслышанье Александр, захлопнув бегло, как ему показалось, просмотренную папку с рукописью.

За единственным окном кабинета уже давно стемнело и зажглись фонари. Часы на стене показывали без четверти час. Иванов, сладко посапывая, дремал, оседлав свой стул и положив буйну головушку на сложенные на его спинке руки. Последнее бодрое замечание майора вырвало кандидата наук из объятий Морфея, заставив встрепенуться.

– А?.. Чего?.. – спросонья ничего не мог понять архивариус, изумленно озирая незнакомое помещение. На лбу его, сразу над бровями, пунцово светился след от неудобной «постели».

– С добрым утром! – от души поздравил его Маркелов, с кряхтением вылезая из-за стола и с наслаждением, до хруста в позвоночнике потягиваясь, а затем раз десять присел, разминая затекшие от долгого сидения мышцы. – По домам пора!

– Да, да, конечно… – немилосердно зевая и чуть не выдирая с корнем протираемые глаза, честно пытался прийти в себя Иванов.

Окончательно привела его в чувство только чашка растворимого, но крепкого кофе, заваренного майором, наскоро вскипятившим остатки воды из графина в электрическом китайском чайнике. Сие небесполезное приспособление вместе с банкой кофе хранилось в одной из массивных тумб стола. Кроме этого там имели место початая пачка сахара, целлофановый пакет с парой-тройкой раскрошенных печенок и другие нехитрые и нескоропортящиеся харчи, которые Александр не боялся пожертвовать управленческим тараканам. Напоив гостя кофе, майор быстренько вытурил его за порог и вышел сам, заперев за собой дверь и поставив «секретку», согласно инструкции.

По лестнице, ведущей к проходной с дремавшим в своем «аквариуме» преклонных лет вахтером Никодимычем, два без малого сорокалетних мужчины спускались уже как старые друзья. Иванов что-то горячо рассказывал, размахивая длиннющими, как перекладины семафора, руками, поминутно хватая собеседника, то за плечо, то за рукав, а Александр, наоборот, шел молча, слегка покачивая пластиковым пакетом с загадочной папкой, слушая архивариуса вполуха и переваривая только что прочитанное. В мозгу понемногу зрел план неких действий, мероприятий…

Очнулись собеседники только у дверей закрытой на ночь станции метро.

– Черт, закрыто уже все! – в сердцах вырвалось у Маркелова, шарившего по карманам в поисках сигарет, последняя из которых была, незаметно для него самого, выкурена еще за чтением рукописи, а смятая пачка автоматически выброшена в урну. – Тебе куда?

Как-то, совершенно незаметно друг для друга, мужчины перешли на «ты», отбросив всякие «парижские политесы», как выразился Геннадий.

– В Выхино… – уныло протянул Иванов, повесив свой «готический» нос (ни римским, ни греческим назвать такой «рубильник» язык не поворачивался). – Да еще от метро на автобусе три остановки…

– Ого! Если трусцой нарезать, то к полшестому точно будешь… где-то на полдороге.

Геннадий еще раз вздохнул, понурив курчавую голову.

– А тебе?

– Да мне-то рядом… По сравнению с тобой, конечно. На Бауманскую.

Тоскливейшая серия вздохов, вяло протянутая ладонь.

– Везет некоторым. Ну, давай краба…

Александр с минуту глядел вслед ссутулившемуся архивариусу, медленно удалявшемуся по «зебре» пешеходного перехода под мигающими желтыми огнями светофора, а потом, неожиданно для себя самого, приложил руки рупором ко рту:

– Постой, чудило!..

* * *

Пешеходная прогулка быстрым шагом до Бауманской, вернее до улицы Спартаковской, на которой и стоял дом, где в прошлом году, после долгих мытарств и унижений, наконец получил квартиру Александр, заняла не более часа. В без нескольких минут два ночи путешественники уже подходили по скупо освещенной улице к арке проходного двора.

– А это будет удобно? – в сотый, наверное, раз вопрошал Геннадий, забегая вперед и по-собачьи заглядывая в глаза Маркелову. – Наверняка ведь неудобно получится!

Такой настырный и пробивной несколько часов назад, уверенный в себе до наглости Иванов вдруг стал робким и застенчивым, словно девушка. При всем этом было ясно видно, что домой в однокомнатную квартирку на окраине Москвы, где ждала ворчливая и суровая старуха-мать (успел словоохотливо поведать по дороге, обрадованный неожиданной компанией), ему плестись в одиночестве хотелось меньше всего.

– Да не переживай ты, – тоже, наверное, в сотый раз досадливо успокаивал его Александр, пытаясь припомнить точно, когда в последний раз наводил порядок в своем холостяцком гнездышке и не валяется ли где-нибудь на виду какая-нибудь непристойная штука типа использованного и забытого презерватива или интимного предмета дамского туалета. – Как-нибудь разместимся. В крайнем случае – кину тебе под дверь какую-нибудь тряпку, прокантуешься до утра, – шутил он, на глазок оценивая габариты спутника, который вряд ли уместился бы в крохотной прихожей даже сложенный вдвое или втрое.

– Да я и без тряпки… – обрадованно частил Геннадий.

Через минуту, однако, все началось по новому кругу:

– А ты один живешь? А то…

Арка встретила их практически полной темнотой, только едва-едва разбавленной где-то впереди жиденьким отсветом дворового фонаря, явно бывшего законченным эгоистом, так как светил он исключительно себе под нос.

– …а то помешаю, небось…

– Не помешаешь! – неожиданно встрял в разговор грубоватый негромкий голос, выговаривающий слова с деланной хрипотцей, а чьи-то руки толкнули Геннадия к стене, вжимая спиной в шершавую, воняющую кошачьей мочой и плесенью штукатурку.

– Кто тут? – испуганно пискнул он, ощущая что-то холодное и острое, явно металлическое, внезапно прижавшееся к горлу.

Как всегда в подобных ситуациях, он, несмотря на худобу далеко не хилый по комплекции, совершенно терялся и становился похожим на растерянного школьника, у которого здоровенные старшеклассники отбирают копейки, заначенные от завтрака на кино и мороженное. Ноги становились противно мягкими, ватными, во рту ощущался мерзкий привкус железа, все тело охватывала дрожь, к горлу подкатывалась тошнота, а на глаза, совершенно по-детски, сами собой, навертывались беспомощные слезы.

– Не дрейфь, гомики! – отозвался уже совершенно другой, более высокий голос. – Щас, кармашки ваши вывернем и – свободны. Идите себе домой, е…сь вволю!

Шутнику откликнулись разноголосым смехом, непристойными шуточками, и чьи-то руки проворно зашарили по всему телу Геннадия, залезли поочередно во все карманы, вычистив их до последнего медяка, сорвали с плеча сумку, в которой теперь снова лежала рукопись. Он только безвольно поворачивался, ужасаясь даже самой мысли о каком-либо активном сопротивлении.

Где-то в стороне затеплился карманный фонарик: видимо, принялись за Александра… Вот бы кто-нибудь рядом проходил и вмешался… Господи, сделай так…

Фонарь только и успел озарить три или четыре смутные фигуры, как свечой взмыл в воздух и со звоном врезался в свод арки, сразу же погаснув. В темноте Геннадий ясно расслышал какие-то сдавленные фыркающие звуки и частые мягкие удары, будто кто-то выколачивал ковер. Кто-то коротко, но истошно взвизгнул, словно впотьмах неловко наступили на кошку, и тут же смолк.

Налетчик, державший архивариуса притиснутым к стене, тоже заволновался, что было заметно по несколько задрожавшей руке с ножом, отчего пришлось до боли вжаться затылком в штукатурку, четко ощущая мельчайшие камушки, щедро в нее вкрапленные…

– Стой тут, педрилло! – Зловонное дыхание, собравшее в себе «ароматы» прогорклого лука, водочного перегара, чего-то химического плюс отвратительной прелой гнили, горячо защекотало щеку. – Не рыпайся! Будешь паинькой, гомик, пойдешь домой целеньким…

Холодное лезвие от горла убралось, и Гена от облегчения едва не съехал вниз по стене.

Звуки борьбы в кромешной тьме продолжались. Впрочем, не вполне кромешной: жалкие крохи света от фонаря-эгоиста позволяли попривыкшим немного к темноте глазам различать какую-то возню на противоположной стороне арки.

«Там же Сашку убивают! – возникла в голове мысль, впервые чем-то отличавшаяся от прежних, полных чисто зоологической боязни за свою собственную, такую родную и близкую, шкуру. – Чего же ты тут жмешься, хлюпик недоделанный?..»

«Да ведь у них ножи! – голос рассудка, как всегда спокоен и полон весомых аргументов. – Ты о маме подумал, каково ей будет без тебя, а?»

«А там Сашка! Он один, а их четверо… или даже пятеро…»

«Справится! Он же майор, офицер, спецслужба, их там учат…»

Слушать эту липкую трусливую мерзость, червяком копошащуюся под курчавой черепушкой, стало окончательно невыносимо.

«Да пошел ты!..»

Геннадий изо всех сил зажмурил глаза, замолотил перед собой кулаками, словно мельница крыльями, и ринулся вперед, не разбирая дороги…

– А-а-а-а… – с изумлением услышал он совсем непохожий на свой голос, казалось, шедший откуда-то со стороны.

Левый кулак на замахе врезался во что-то мягкое, вызвав чье-то сдавленное хэканье, переходящее в стон, но обрадоваться, а тем более развить успех, Гена уже не успел…

В глазах неожиданно взорвался целый сноп искр, а рот наполнился горячим и соленым. Сразу же, без перерыва, в голове внезапно что-то беззвучно и болезненно лопнуло, сверкнуло, словно молния, ослепив зеленым, холодным и ничего вокруг не освещающим светом, и тут же какая-то твердая плоскость с размаху врезалась в грудь, щеку и лоб, напрочь вышибив воздух из легких.

«Вот и все…» – застряла куцая мыслишка в изумленном мозгу, стремительно погружающемся в пустоту, безмолвие и мрак…

4

«…Мансур поднялся со своего места, занимая место для молитвы. Краем глаза он вычленил из разноплеменной массы, окружавшей его (тут были и совершенно чернокожие выходцы из дальних южных краев, и светловолосые поволжцы, и раскосые степняки, между которыми лежал весь диапазон оттенков волос и кожи), знакомую фигуру. Неизменный Мустафа, сложив ладони на груди, готовился вознести личную молитву, словно не замечая стоявшего в двух шагах господина.

„Вот ведь неугомонный! – мелькнула в мозгу крамольная мысль. – И тут не отстает от меня, паршивый…“

Закончить совершенно неуместную в доме Бога фразу помешала оборвавшаяся на высокой ноте песнь муэдзина. Внимая возникшему перед молящимися правоверными мулле, Мансур поклонился в первый раз, выбирая место, куда преклонит колени…»

Владислав сначала поставил в конце предложения точку, но затем, перечитав, передумал и еще два раза сердито ткнул ручкой в бумагу, в конце концов прорвав ее насквозь.

Кажется, ничего, хотя… А что вы, собственно говоря, хотите от заказного текста? Одно дело, когда пишешь от себя, когда мысли и образы идут изнутри, как бы сами собой, будто и впрямь повинуясь мановению жезла какой-нибудь Каллисто… Или как там звали музу, ответственную за литературу? Ио? Мнемозина? Бог знает, как их звали, этих муз. Нет, его личная муза на воздушное создание из древнегреческой (или римской? Скажем, из античной) мифологии не походит никоим образом.

Коренастый, почти квадратный кавказец с сизым, как баклажан, от вечной небритости подбородком, типичным для всех его соплеменников, и похожим на то же огородное чудо огромным носом под низеньким – не более двух пальцев – лбом, иссиня-черная растительность на котором начиналась едва ли не от «брежневских» бровей… Словом, типичный до карикатурности кавказец «выцепил» его, как выражается несовершеннолетний олух и, по совместительству и недоразумению, его сын Сашка, возле подъезда примерно неделю назад. Тут же последовало такое же банальное, как и внешность, предложение «проехать».

Словно загипнотизированный одним видом типичного абрека, хотя и доходившего ему коротко остриженной макушкой, заметно начинавшей лысеть, едва до уха, Сотников-младший конечно же согласился. Согласился, даже не потребовав никаких документов, хотя бы в угоду избитому ритуалу, у этого явно криминального типа (корочки любого цвета, надо думать, в просторных карманах кавказца отыскались бы легко). Более того – позволил усадить себя на заднее сиденье черной, сверкающей и страшно иностранной машины, просторной изнутри, как автобус.

Покачиваясь на нежнейшей коже удобного сиденья, стиснутый с двух сторон жесткими боками похожих, как однояйцевые близнецы, «похитителей», Владислав только то ли молился про себя неизвестно кому и неизвестно о чем, то ли перечислял про себя цены покупок, совершенных в гастрономе, как он тогда считал, в последний раз в жизни, и истово, как икону, прижимал к груди пакет с продуктами. Несколько успокаивало только то обстоятельство, что усаживали его в автомобиль не грубо, как в фильмах про мафию или ее близнеца-антипода – полицию-милицию. Наоборот, заботились как-то даже чересчур почтительно, придерживая под локоток и страхуя от того, чтобы пассажир, не дай бог, не ударился бы головкой в допотопном берете о притолоку низкой двери…

Результатом незапланированной автомобильной прогулки и недолгой беседы с двумя кавказцами постарше в совершенно не запомнившемся Сотникову-младшему помещении: не то офисе, не то просто квартире (единственным, что отложилось в памяти Владислава из всего интерьера, была огромная кошка или кот, царственно возлежавший… возлежавшая… да лежал огромный дымчатый котяра на личной, видимо, подушке в монументальном кресле и все тут!) оказался пухлый конверт. Не пустой, естественно, а с тускло оформленными черно-зелеными купюрами, которые до сих пор не поднималась рука пересчитать, не то что потратить хоть одну, плюс заказ на книгу. Вот так – ни больше ни меньше: заказ на книгу.

Все возражения Владислава, робко пытавшегося уверять «похитителей», что он никогда и ничего больше полутора-двух авторских листов не писал, были отметены хоть и мягко, но безапелляционно.

– Не верю, дорогой, что сын прославленного писателя Георгия Владимировича Сотникова не сможет сочинить для нас какую-то тоненькую книжку!

Так и заявил седой усатый абрек, в неповторимой сталинской манере неторопливо прохаживаясь взад-вперед по комнате, больше всего, относительной пустотой и размерами, напоминающей авиационный ангар средней величины. Белоснежный пиджак и темные брюки только усиливали впечатление. Пожилой кавказец даже руку держал так, будто в ней покоилась невидимая трубка. Для полного сходства с «отцом народов» не хватало только золотых погон с самыми большими в мире звездами на плечах и маршальских лампасов на брюках.

Короче говоря, Сотникову-младшему почитателями его (и в особенности отцовского) таланта было сделано предложение, от которого, как говорится, нельзя было отказаться. Нет, «Кольта» сорок пятого калибра ему никто к голове не приставлял. И даже контракт кровью подписать не требовал. Собственно, ни контракта, ни вообще каких-нибудь бумаг не было и в помине. Имело место джентльменское соглашение, согласно которому он, Сотников Владислав Георгиевич, начинающий писатель-фантаст, обязался написать для неведомых заказчиков в трехмесячный срок книгу, неважно, роман, повесть или эссе, определенного содержания…

Вот содержание-то и смущало больше всего.

По желанию заказчиков, описываемые в книге события должны были происходить приблизительно в 2025 году, причем всякого рода технические подробности, характерные персонажи и прочие писательские «штучки-дрючки», как выразился двойник незабвенного Иосифа Виссарионовича, никого особенно и не интересовали. Главным должно было быть то, что действие романа развивалось в России, где давно и бесповоротно победил ислам в одной из самых радикальных его форм. В Москве и на окружающих территориях, по неведомому капризу «меценатов», все должны были жить исключительно по законам Шариата…

* * *

Проснувшись на следующий день после памятного разговора, Владислав сначала легкомысленно посчитал все происшедшее сущим бредом, признаками надвигающейся шизофрении или чего-нибудь похуже, если есть в психиатрии, о которой он имел самые смутные представления, что-то хуже шизофрении… Однако пресловутый конверт, весомо оттягивающий внутренний карман старенького, лоснящегося на локтях пиджачка грязно-мышиного цвета, то есть самого приличного на излете развитого социализма, когда и был куплен, висевшего, по студенческо-холостяцкой привычке, на спинке стула, увы, быстро развеял иллюзию.

Садиться за заказ явных клиентов психушки не хотелось. Ну кто, скажите на милость, в России, ведущей нескончаемую войну на Кавказе и не менее тяжкую борьбу в тылу с «лицами всякой-там-разной национальности», напечатает, хотя бы микроскопическим тиражом, подобную лабуду? Полный абсурд! Никогда, даже если в авторах книги будут числиться не только Сотников-младший или даже оба Сотниковых – и старший, и младший, а даже сами братья Стругацкие, Роберт Энсон Хайнлайн или тот же «король российского книжного рынка» Бушков Александр Батькович, поодиночке и скопом! Да что там Стругацкие-Хайлайны! У Толстого бы подобное не приняли, будь он хоть Лев Николаевич, хоть Алексей… Вообще-то, помнится, Лев Николаевич, как раз, о Кавказе-то и написал изрядно.

Хотя Владислав и понимал преотлично (может быть, лучше иных понимал, на собственном горьком опыте), что в национальном кавказском менталитете склонности к безобидным шуткам и розыгрышам не прослеживается и такие деньги они просто так в руку не суют, целую неделю оттягивать неизбежное как-то удавалось. Удавалось бы и дольше, нашлись бы всякие уважительные (для себя, разумеется, не для заказчиков) и благовидные предлоги, если бы не проклятый телефонный звонок.

Грубоватый голос с едва заметным кавказским акцентом на другом конце телефонного провода неожиданно вежливо поинтересовался как идут дела с «нашей книгой». Так же вежливо собеседник выслушал бессвязный лепет Сотникова-младшего насчет творческих потуг, вдохновения и всего такого, затем не менее кротко задал несколько вопросов. Его живо волновало здоровье отца Владислава, Георгия Владимировича, школьные успехи сына Сашки и, в довершение ко всему, планы на ближайшее будущее некой Ирины Евгеньевны. Высказав все это, он, не меняя тона, коротко попрощался и уступил свое место в трубке и, соответственно, в ухе Владислава коротким гудкам.

Сотников еще долго стоял у кухонного окна, прижимая к уху гудевшую трубку и бездумно следя за струящимися по стеклу потоками ночного дождя, подсвеченными снизу загадочным зеленоватым светом одинокого уличного фонаря, бог весть как уцелевшего при очередном российском лихолетье.

«Ирка-то тут при чем? – сверлила мозг простая и незамысловатая, как четырехгранный штык допотопной „трехлинейки“, мысль. – Ну отец, ну Сашка, это все несложно просчитать и вычислить, а про Иринку-то, как они узнали?..»

По всем раскладам выходило, что писать чертову книгу придется, потому что вряд ли даже возвращенный с глубочайшими извинениями конверт сильно повлияет на исход дела. Просто-напросто, большой пряник и маленький кнут легко поменяются местами и, естественно, размерами, только и всего. При этом кнут, скорее всего, будет большим и страшным, а пряник – микроскопическим. Если вообще будет.

Знать бы еще, за каким чертом сдалась неведомым меценатам эта книга…

Владислав перечитал написанное еще раз, почеркал немножко красной ручкой, кое-что поправил, попытался продолжить, но, побарахтавшись на середине фразы, в сердцах швырнул тоненькую пачечку листов в ящик стола. Для первой главы сойдет. Не на Пулитцеровскую же премию он претендует, в конце концов, не на Букеровскую, не на Нобелевку пресловутую, Бунин недоделанный!

Всю ночь беспокойно ворочавшемуся на своем диванчике Сотникову-младшему снился только что порожденный им в муках Мансур (как его, интересно, по батюшке-то?) Рахимбеков.

Кадавр[3] имел еще зыбкие, текучие черты лица и почему-то пребывал в одних темных очках и белоснежном пиджаке, распахнутом на заросшем курчавой, черной и блестящей, просто вороной растительностью выпуклом брюшке. На лацкане пиджака, рядом с невразумительным блестящим значком, сияла бляшка, похожая на виденную в каком-то французском фильме розетку Ордена Почетного Легиона. Только не красного, а зеленого цвета.

Кошмарное создание почему-то кровожадно подступало к своему «родителю» с зажатым в кулаке дедовским кинжалом. Кинжал, в противовес ко всему остальному, был фантастически реален, весь покрыт затейливой чеканной насечкой, различимой во всех мельчайших подробностях… Слава богу, снайперскую винтовку с прикладом, изукрашенным серебряными гвоздиками, маячившую прямо в воздухе позади него, кавалер Ордена Полумесяца приберегал на потом.

Из-за плеча полураздетого монстра выглядывали уже настолько фантасмагорические личности, что сон, не задерживаясь в стадии триллера, сползал в совершеннейший кошмар.

Черты проклятого Мансура только-только начали складываться во что-то более или менее осмысленное, но было уже поздно. Зажав Владислава в каком-то тупике промышленного вида (не то излюбленный голливудскими киношниками заброшенный завод, не то вполне русская заводская свалка), персонаж, кровожадно ухмыляясь ежесекундно меняющимися губами: то плотоядно-пухлыми, то змеино-тонкими, поднес холодное лезвие кинжала к горлу своего создателя. Последним, что увидел Владислав, были потрясающей красоты женские полураскрытые губы на одутловатом небритом лице, губы полные и свежие, обнажавшие желтые и кривые, прокуренные насквозь зубы…

– Владик, проснись! – Встревоженный не на шутку отец, видимо прикативший свое кресло на крик, тряс слабой рукой сына за плечо. – Проснись! Приснилось чего?

Ночной дождь давно кончился, и за посветлевшим окном вовсю прочищали горлышки повеселевшие пичуги. На стенных часах, мерно посверкивающих в своем темном футляре латунным маятником, было только половина шестого, но спать, когда в Стране Песочного Человека бродят такие уроды, да еще с обнаженным холодным оружием – простите покорно, нет никакого желания!..

Пока, кое-как успокоив разволновавшегося старика и заодно выполнив на пару часов раньше все неизбежные и неприятные утренние обязанности, Владислав приводил себя в порядок, ставил чайник, словом занимался рутинными и незаметными, как сердцебиение, делами, стрелки перевалили половину седьмого. Снова ложиться было уже бессмысленно, и Сотников-младший задумчиво остановил свой взгляд на телефоне. Наверняка Иринка уже встала – ей к полдевятого в поликлинику, а добираться туда на метро чуть ли не через половину Москвы.

«А если и не встала – как-нибудь отбрешусь, не впервой! – решил Владислав, уже вращая тугой диск старинного аппарата, чтобы набрать знакомый номер. – Что мне, до обеда неизвестностью мучиться, что ли?»

Ирина сняла трубку сразу, будто сидела над аппаратом в ожидании звонка. И голос у нее был такой звонкий и жизнерадостный, что Владислав даже ощутил некоторое раздражение: он тут, понимаешь, волнуется, не спит, а она там щебечет, как канарейка… Хорошо, когда тебе всего тридцать два!

Чисто информационный звонок в обычной для Ирки манере (правда, когда она не после ночного дежурства) едва не перетек по давно накатанной колее чуть ли не в сеанс секса по телефону. Прерывать такое было жалко, но продолжать волнующую беседу Сотников-младший был не в настроении и, скомкав разговор задолго до кульминации, попрощался до пятничного вечера, на который была назначена очередная встреча «при свечах».

Ирина Евгеньевна Ледницкая, врач-терапевт одной из ведомственных поликлиник, весьма привлекательная, если не сказать большего, особа, вот уже второй год являлась единственным (ну почти, почти единственным) утешением в безрадостной холостяцкой жизни начинающего писателя. Как уже упоминалось выше, была она тридцати двух лет от роду, длинноногой натуральной блондинкой (кто-кто, а Владислав не раз имел возможность убедиться в этом воочию) с огромными, небесно-голубыми глазами и капризным чувственным ртом, правда, чуть большеватым (совсем чуточку) для ее узкого породистого лица. Рассказывать о том, где и при каких обстоятельствах они познакомились, сколько трудов приложил Владислав, чтобы завоевать сердце (и все остальное в придачу, естественно) неприступной «Снежной Королевы», значит отклониться далеко в сторону от генеральной линии, выбранной нами в этом повествовании, поэтому скромно умолчим… Сильно ли любил Сотников-младший Ирину? Довольно сложный вопрос…

Итак, трагедия и детектив «в одном флаконе», как это зачастую и случается в жизни, обыденно текущей вокруг и сквозь нас, не состоялась – все ночные мучения оказались совершенно напрасными. Так, излишняя мнительность стареющего, практически одинокого мужчины.

Будоражить Светку, любившую, насколько он помнил, поваляться в постели часиков эдак до одиннадцати (ее персональный, домашний так сказать, абрек работой супругу не очень утруждал), Владислав не стал: случись что с Сашкой, она сама подняла бы бывшего мужа на ноги, хоть в три часа ночи. Что-что, а делиться своими проблемами бывшая супружница просто обожала. Похоже, она искренне полагала, что после всей той нервотрепки, которую обрушила на мужа, требуя в свое время безотлагательного развода, разлучая с единственным сыном, выживая его из двухкомнатного гнездышка, отсуживая всяческое барахло, может рассчитывать на вполне близкие, дружеские и чуть ли не задушевные отношения. Тем более, если что-то касалось его сына: обновки, роликовые коньки ко дню рождения, путевки на летние каникулы, похищение… Тьфу-тьфу-тьфу! «Ну ты, Сотников, совсем спятил!» – раздался в ушах явственный Светкин голос.

– Вла-а-а-дик! – развеял кошмар протяжный зов из стариковской спальни.

Каждодневная карусель завертелась по новому кругу.

* * *

День опять явно не задавался с самого начала. Старик непонятно почему раскапризничался, наотрез отказался пить диетическое какао и потребовал сварить ему кофе. Настоящий кофе, чтобы из зерен! Это при его-то гипертонии, стенокардии и прочих медицинских «иях»!

– Папа, – безуспешно пробовал урезонить разошедшегося Георгия Владимировича Владислав. – Я тебе на это отвечу, как один из маршалов отвечал Наполеону на его вопрос о том, почему капитулировала какая-то там крепость: «Есть восемнадцать причин этого, Ваше Величество, а первая из них – не было пороха…» Так вот: как раз пороха, то бишь кофе, у нас нет. Не держим-с…

Сотников-старший надулся, словно индюк, и начал сопеть:

– Не лги мне, Владислав! – Как всегда от волнения, на бледных щеках старика выступили нездорово-малиновые пятна, а кончик носа, наоборот, побелел так, что на коже, как на фотобумаге, проявились все, обычно незаметные, склеротические жилки. – Я же отлично знаю, что когда ты завтракаешь один, без меня, то всегда пьешь кофе! Разве я…

Отец, конечно, был прав: Владислав жить не мог без кофе поутру, но это же был не настоящий кофе! Тривиальный растворимый суррогат!

– Мне наплевать, суррогат или не суррогат! – вопил старик как заведенный, не слушая никаких возражений медицинского характера. – Свари мне кофе! Пусть даже этот буржуйский эрзац! Я сто лет не пил кофе!..

– Тебе нет еще ста лет, папа, – сдаваясь пробурчал сын, залезая на табуретку, чтобы достать яркую банку из расположенного на космической высоте старинной кухни шкафчика.

И в самом деле: неужели чашечка полусинтетической бурды, в которой практически полностью отсутствует кофеин, повредит долгожителю, в голодные послереволюционные годы, по его собственным словам, жравшего кошек и ворон. Врет, конечно, насчет кошек, но одна чашечка…

Четверть чайной ложки бурого порошка, больше смахивающего на ржавчину (самый дешевый «Марадона» – чего вы хотите?) окрасила кипяток в кукольных размеров полупрозрачной чашечке, жалком пережитке трофейного саксонского сервиза, давным-давно переколоченного в веселых застольях сталинско-хрущевско-брежневской эпохи, в бледно-коричневый цвет. Чтобы температура напитка стала вполне приемлемой для стариковской слизистой оболочки, Владислав еще мстительно бухнул в чашку остаток вчерашнего молока.

Однако Георгий Владимирович, вопреки ожиданиям, остался вполне доволен. Видимо, сладость маленькой победы превратила эту пародию на благородный напиток в добрую кружку настоящей обжигающей «арабики»…

Зато как ни крути, а молока дома не осталось, хотя, чего кривить душой – крохотная лужица на дне молочника, перекочевавшая в отцовскую чашку, все равно погоды не делала.

Пересчитав скромную наличность, Владислав накинул вытертую до полной белизны джинсовку, сохранившуюся еще с «бизнесменских» времен (к пиджаку, перебравшемуся в шкаф, он просто не решался прикоснуться, будто конверт с так и не пересчитанной пачкой «зеленых», покоившийся теперь в одном из ящиков мастодонтоподобного письменного стола, осквернил его раз и навсегда), и, сунув в пакет зонт (вдруг снова дождь), вышел из квартиры. Тщательно заперев за собой дверь, он сбежал по знакомой с детства, хотя и изрядно загаженной за последние годы лестнице, в квадратной шахте которой затонувшим пиратским галеоном покоился не работающий с начала «демократии» лифт.

Дождя опасаться вряд ли стоило – солнышко, словно наверстывая деньки, упущенные по причине непробиваемой облачности, жарило вовсю, а лужи, оставшиеся от ночного дождя, высыхали прямо на глазах. Погода – супер, как любит говорить Сашка (кстати, так и запамятовал позвонить Светке). Так и хочется пробежаться по мелким лужам, размахивая пакетом, словно портфелем в беззаботном школьном детстве… В детстве, в котором не было места молчаливым кавказцам в черных «иномарках», пухлым зеленым пачкам в желтых конвертах из плотной бумаги и этому ненавистному, им же придуманному Мансуру с его дедовским кинжалом…

Кстати о Мансуре: как же он все-таки будет выглядеть? Надо придумать что-нибудь поблагообразнее, чтобы хоть во сне являлся в более приятном для глаза виде. И вообще, чем он будет заниматься по ходу книги? Референт? Чей именно? Кто такой эти шейх Али-Ходжа и секретарь-телохранитель Мустафа? Вводить ли в действие друга Мансура, Рамазана, или пусть он так и останется просто персонажем юношеских воспоминаний «героя»? Что это за «горячие» августовские события? Очередной дефолт? Как будет выглядеть мечеть? Постойка, постой-ка…

Владислав вдруг явственно, как на проявляющейся на глазах цветной полароидной фотографии, увидел мечеть. Ажурное, словно заветная мамина шкатулка из слоновой кости, которой так любил любоваться в детстве, но давно уже им не виденная (Варвара, конечно, скоммуниздила – клептоманка старая!), сооружение с полусферическим куполом, увенчанным полумесяцем и четырьмя похожими на спицы тонкими минаретами по бокам. Пусть купол будет зеленым… Нет, белым, как стены и минареты! Что-то подобное он, помнится, видел не то в «Клубе кинопутешественника», не то в «Путевых пометках», не то вообще в «Волшебной лампе Аладдина» в детстве. Видение было таким ярким, что Сотников-младший даже зажмурил глаза…

– Смотри куда прешь, козел старый! – раздался откуда-то возмущенный детский голос. – Нажрался с утра, что ли!

Владислав распахнул глаза: оказывается, он чуть было не наступил на какие-то перемазанные смазкой металлические детали самого зловещего вида, разложенные тремя подростками лет десяти – двенадцати на тряпочке, расстеленной прямо на асфальте.

«Пулемет они здесь собирают, что ли? – испуганно подумалось Владиславу, которому почему-то вдруг вспомнились несколько кошмарных месяцев, проведенных после института на военных сборах. После намотки портянок пулемет Горюнова, вернее его разборка-сборка на время, помнится, был главным несчастьем всех мало приспособленных к военной службе свежеиспеченных очкастых лейтенантов, в висящих мешком гимнастерках и галифе. Сотников ясно различил среди металлического хлама запомнившуюся ему на всю жизнь возвратную пружину и еще пару-тройку смутно знакомых деталей. – Дожили!..»

Лишь в последний момент немного уже подслеповатый писатель заметил в руках у одного из «пулеметчиков» велосипедную «звездочку», а чуть в стороне – и сам полуразобранный двухколесный агрегат со снятым задним движителем. Почудится же такое! Чертовщина какая-то…

От облегчения Владислав даже начал насвистывать какой-то фривольный мотивчик.

Магазин был расположен неподалеку, буквально за углом. Сколько раз в детстве маленький Владик бегал туда вприпрыжку с авоськой, в которой позвякивали пустые широкогорлые бутылки, и с теплыми желтыми и белыми монетками, зажатыми в потной от усердия ладошке. Тогда магазин назывался просто «Молоко», а вовсе не ООО «Александр Козейко и Ко. Молочные продукты». Причем «Александр» почему-то заканчивался крупным твердым знаком, больше смахивающим на царскую букву «ять», что, вероятно, должно было означать неразрывную связь времен и преемственность поколений. Никакой, конечно, преемственности не было и в помине: магазин размещался в цокольном этаже такого же «сталинского» дома, как и родной, построенного незадолго до знаменитой мясорубки тридцать седьмого года. Ранее, по словам отца, на этом месте размещался женский монастырь, сначала закрытый большевиками в послереволюционное лихолетье, а потом и снесенный за ненадобностью, когда потребовалось место под величественные строения, призванные увековечить эпоху Великого Вождя.

Как же продолжить заказное повествование? А если?..

Знакомый до мельчайших деталей пейзаж снова стал размываться, уплощаться, терять краски, а сквозь него, обретая реальность и плоть, проступили иные очертания…

«Вот ведь неугомонный! – мелькнула в мозгу крамольная мысль. – И тут не отстает от меня, паршивый…»

Закончить совершенно неуместную в доме Бога фразу помешала оборвавшаяся на высокой ноте песнь муэдзина. Внимая возникшему перед молящимися правоверными мулле, Мансур поклонился в первый раз, выбирая место, куда преклонит колени…

5

Умиротворенный и успокоенный, очистившийся от всех лишних мыслей Мансур расслабленно вышел из прохладной мечети на раскаленную площадь перед мечетью. Все проблемы остались далеко позади, он даже снисходительно позволил себе не заметить выскользнувшего следом Мустафу, хотя перед началом молитвы просто кипел, намереваясь на выходе высказать все, что думает о его заботе и опеке.

«Пусть его! – благодушно решил Мансур, жестом подзывая такси. – Работа у человека такая…»

Хотя от мечети до здания штаб-квартиры МПР было рукой подать, Рахимбеков мстительно приказал шоферу, смуглолицему и сухому, как саксаул, – явно уроженцу Центральной Азии – ехать кружным путем.

За неплотно сидящим в обрезиненной раме, слегка дребезжащим боковым стеклом проплывала знакомая до мелочей панорама Москвы. Если бы не по-восточному крикливая расцветка двигавшихся сплошным потоком автомобилей, та сторона бывшего Нового Арбата, на которую взирал сейчас Мансур, мало отличалась бы от знакомой с юношеских лет. Те же высотные дома, похожие на сигаретные пачки, светящиеся окна которых, по рассказам старших, в советские, естественно, времена по праздникам складывались в огромные буквы «СССР», то же здание «Дома книги», превращенное теперь в продуктовый супермаркет, та же яркая зелень…

– Куда дальше, эфенди? – почтительно спросил таксист, старавшийся пореже дышать, чтобы своим дыханием, пропитанным ароматами чеснока и бобовой похлебки, не осквернить воздуха, который с ним вынужден делить один из «небожителей», после того, как, проехав проспект из конца в конец и развернувшись, они оказались почти в том месте, откуда и начался маршрут, – то есть напротив мечети.

– Останови здесь, – бросил Мансур, лениво роясь двумя пальцами в кармашке бумажника.

Небо сегодня было несказанно милосердно к бедняку: когда, не слушая благодарностей шофера, блистательный господин покинул автомобиль и Ахмет разглядел большую блестящую монету, которой тот одарил его за странную поездку никуда, то едва не лишился чувств – целых десять томанов, настоящее серебро! Суетливо попробовав на зуб монету и убедившись, что не спит и не бредит, Ахмет выскочил из такси и помчался за удаляющейся по тротуару фигурой в белом костюме.

– Эфенди, эфенди! Подождите! Вы, наверное, ошиблись!

Господин в белом махнул рукой, даже не обернувшись, как на надоевшую муху, а плечо таксиста вдруг оказалось зажатым, словно стальными тисками.

– Ты свободен! – прошипел ему прямо в лицо невзрачный, смахивающий на ящерицу-геккона человечек, гораздо ниже ростом, чем Ахмет, но почему-то показавшийся вчерашнему крестьянину, и так перепуганному насмерть, громадным и свирепым сказочным дэвом. – Убирайся отсюда пока цел, земляной червяк!

Стальные тиски, сжимавшие плечо, разжались, и таксист опрометью кинулся к оставленной машине, не помня себя от страха.

Десять томанов – это как раз та сумма, которой не хватало Ахмету на взятку, необходимую для поступления его старшего сына на первый курс аграрного колледжа! Вот и не верь после этого мулле Раджаб-Ходже, который всегда готов проповедовать односельчанам о неизбывных милостях Аллаха к скромным и покорным труженикам. Ведь этот господин в белом – наверняка ни кто иной, как сам Господь, сошедший с небес, чтобы отблагодарить Ахмета за все его горести и нужду, перенесенные на родине и на чужбине. Недаром это чудо случилось около этой прекрасной мечети! Да и сама эта поездка – от мечети к мечети – не доказательство ли святости странного пассажира? А суровый страж его – не архангел ли Азраил? Просто огненный меч его не виден на грешной земле…

Старенький «ниссан» уверовавшего Ахмета на этом месте чуть было не въехал в сияющее лаком крыло какого-то роскошного лимузина. Вжав голову в плечи, под разъяренные гудки едва не пострадавшего авто и свист и улюлюканье прохожих, он быстренько смылся из такого щедрого сегодня к нему, но такого опасного Центра…

«Аллах велик!..» – думал Ахмет, выруливая на очередном перекрестке…

* * *

– Совет Безопасности ООН оставил в силе свое решение по окончательному снятию экономических санкций с Российской Федерации, введенных еще в 2010 году после печальных событий предыдущих лет. Против решительно выступили делегации Соединенных Штатов Америки, Шотландии, Австралии и нескольких других стран. В ответном слове полномочный представитель Российской Федерации Махмуд Али-заде поблагодарил все прогрессивные силы планеты за помощь в преодолении последствий кризиса, отголоски которого мешают нормальной жизни миллионов правоверных россиян десятилетия спустя после трагедии. Мы попросили прокомментировать сегодняшнее эпохальное событие лидера Мусульманской партии России, уважаемого шейха Али-Ходжу.

Возникший на огромном, во всю стену гостиной, экране, как всегда элегантный и подтянутый, «нефтяной Али» дежурно сверкнул в камеру белоснежной улыбкой и начал, несколько отстраняясь от микрофона с табличкой «TVI», который настырный телерепортер тыкал прямо ему в лицо:

– Для начала я хотел бы поприветствовать всех моих сограждан, истинных правоверных России.

Упомянутые вами санкции, окончательно снятые сегодня, касались в основном поставки так называемых товаров двойного назначения, компонентов для оружия массового поражения и средств их доставки, М-компонентов и еще нескольких неинтересных вашим зрителям позиций.

Как вам известно, большая часть санкций была снята больше десяти лет назад, когда инспекторы ООН убедились своими глазами в нерушимости прав человека и достижений демократии в России. Против полного снятия санкций еще тогда выступали те же силы, что и сегодня, но сейчас положительный облик Правоверной России в глазах Мирового Сообщества сыграл свою роль. Хотя санкции касались поставок вооружений и их компонентов, а наша страна идет исключительно по мирному пути, снятие их позволит России встать не только в один ряд со всеми полноправными членами ООН, но и претендовать на членство в Совете Безопасности.

– Поблагодарим нашего уважаемого шейха Али-Ходжу и перейдем к другим новостям дня…

Симпатичная брюнетка на экране телевизора (слава богу, хоть телеведущих пока не заставляют надевать эти проклятые хиджабы) помолчала, перекладывая какие-то бумажки на столе, и продолжила:

– По сообщению агентства Аль-Джазира, 12 июля на границе Ирана и Афганистана, впервые после завершения перемирия, длившегося месяц, продолжились позиционные бои и артиллерийские дуэли между войсками Антиисламской Коалиции и Стражами Исламской Революции. Совет безопасности России, возглавляемый Президентом и Шахиншахом, рассматривает возможность посылки ограниченного контингента вооруженных сил России в зону конфликта, с целью разъединения враждующих сторон…

Мансур с досадой ударил кулаком по широкому подлокотнику кресла, едва не расплескав высокий бокал с налитым туда на два пальца виски. Чертовы политиканы! Едва только выкарабкались из одного кризиса, а они, словно камикадзе, пытаются втянуть страну в другой. И лед в бокале совсем растаял!

– Перейдем к событиям в стране. По заключению специальной комиссии, созданной по распоряжению Президента и Шахиншаха, многоцелевой вертолет ВВС России Ми-185 «Ифрит», потерпевший несколько дней назад аварию при штатном облете участка демаркационной линии вдоль одного из отрогов хребта Таганай на Урале, был сбит огнем с земли. Напомним, что катастрофа, повлекшая гибель экипажа в составе майора ВВС Наджафова и поручика Акраммуло, произошла 8 июля. Министр Обороны России Шариф Гассанов выразил обеспокоенность усилением активности незаконных вооруженных формирований не признанной мировой общественностью Республики Россия. Войска по всему участку Уральской демаркационной линии приведены в состояние повышенной боевой готовности. Начата переброска в район возможного конфликта дополнительных воинских частей и фронтовой авиации…

Нет, все-таки в военном министерстве еще те головы заседают. За полгода до выборов…

Танечка вошла в комнату неслышно, как кошка, и по-кошачьи же опустилась у ног мужа, только что не мурлыча. Изящная, немного полная рука, белая и нежная, обвилась вокруг колена Мансура.

– Любимый, господин мой, зачем ты опять смотришь эти проклятые новости, прости меня Аллах? У тебя же опять подскочит давление! Вот и Карим Ибрагимбекович говорит, что любые стрессы, при твоей склонности к гипертонии, тебе категорически противопоказаны…

Узкая ладошка Танечки мягко, но непреклонно вынула из руки Мансура бокал и отставила его, чуть слышно звякнувший, на низкий столик к бутылке «Генерала Гранта».

– Лучше посмотри, любимый, на это…

Проказница легко вскочила на ноги и, щелчком пульта заставив экран свернуться в одну яркую точку, начала плавный танец под неожиданно полившуюся неизвестно откуда приятную музыку. На ней было надето что-то настолько полупрозрачное и легкое, что невесомая ткань не только не скрывала упоительных изгибов ее тела, но и подчеркивала их, выделяла, делая танцующую Танечку еще более желанной и привлекательной, чем если бы была полностью обнаженной…

Мансур, разбитый и опустошенный за день, просто выжатый сегодня досуха, как плод граната в умелых руках кулинара, одержимый еще полчаса назад единственным желанием добраться до постели и закрыть утомленные глаза, неожиданно для себя почувствовал прилив сил. Силы эти, правда, проистекали откуда-то снизу, но это только к лучшему… Видно, сам Аллах привел его три года назад в ночной клуб для очень-очень-очень избранных, существовавший вопреки шариатским законам, чтобы увидеть зажигательное выступление одной из танцовщиц по имени Зульфия. Лишь потом оказалось, что Зульфию по настоящему зовут Таней…

Ритм музыкального аккомпанемента нарастал, понемногу, еще робко, но с каждым мгновением смелея, вступал бубен. Татьяна уже вращалась на месте так, что скрывающие ее пелены взметнулись вверх, открывая стройные ноги в совершенно прозрачных шароварах…

Мансур уже не мог сдерживаться. Он поднялся с кресла и тоже, слегка пританцовывая на месте, медленно пошел к извивающейся в танце жене, по дороге освобождаясь от мешающей одежды…

* * *

«Нет, тридцать семь лет – это далеко еще не старость! – расслабленно думал Мансур, умиротворенный и немного уставший, рассеянно лаская ладонью нежное, чуть влажное от пота, бедро безмятежно раскинувшейся рядом Танечки. – Есть еще порох в пороховницах, как говорят русские…»

Несмотря на полную физическую опустошенность, рука как бы сама собой, с каждым поглаживанием, поднималась все выше, к самому заветному, скрытому под целомудренно наброшенной простыней.

– Мансурчик, – томно промурлыкала Татьяна и, словно и впрямь была огромной игривой кошкой, потерлась щекой о его предплечье, густо поросшее черными курчавыми волосами: эту часть его тела, не считая, естественно, хм-м, некоторых других, она особенно любила. – Неужели ты после всего этого сможешь еще?.. Ты у меня просто богатырь…

Сможет или нет, Мансур еще и сам не знал, но почувствовал, что за него уже решил кто-то другой…

Плавно, несмотря на погрузневшую фигуру, Рахимбеков перекатился по огромной кровати и… Мягкий, даже, можно сказать, нежный телефонный звонок, раздавшийся из соседней комнаты, испортил все.

Постояв, опершись на локти, над распростертым телом жены, острые соски упругой груди которой волнующе щекотали его кожу, Мансур почувствовал, что сексуальное возбуждение покидает его.

«Какой шайтан изобрел этот проклятый телефон?» – чертыхнулся он и, несмотря на умоляющий взгляд жены и распахнутые для него Врата Наслаждений, сел на постели, нащупывая босыми ногами ночные туфли с загнутыми носами (Танечка спальню обставила в стиле гарема Гаруна-аль-Рашида, каким его представляла по дешевым сериалам).

Телефон изобрел, конечно, никакой не шайтан, а шотландец Александр Белл сто пятьдесят лет тому назад, и Мансур, конечно, это знал, но удержаться от крепкого словца не мог. Звонить на этот аппарат мог далеко не каждый…

Пока телефон деликатно, но настойчиво подавал свой голос, Рахимбеков накинул расшитый золотом халат и несколькими энергичными гримасами попытался стереть с лица следы только что пережитого наслаждения. Он уже видел высветившийся на дисплее номер…

– Я не разбудил тебя, случайно, Мансур? – как обычно, улыбался своей лучезарной улыбкой, развалившись в огромном, обтянутом кожей кресле «нефтяной Али».

Мансур уселся перед видеофоном так, чтобы голые колени оказались в «мертвой» для камеры зоне, и тоже попытался натянуть на лицо одну из наиболее приветливых своих улыбок. В этом ему немало помогло зеркало, прикрепленное заботливой Фаимой прямо за видеофоном специально для подобных случаев.

– Конечно же нет, уважаемый Али-Ходжа, я еще только собирался ложиться. Поздравляю вас: сегодня в вашем выступлении по телевидению вы выглядели бесподобно!

Али-Ходжа самодовольно усмехнулся: тщеславие было одной из основных его черт, и именно оно привело паренька из захудалого киргизского кишлака, когда-то, очень давно, просившего милостыню у входа в метро, на вершины богатства и известности, а теперь продолжало возносить еще выше – к власти. За те пятнадцать с лишним лет, которые Мансур находился при патроне, он давно уже разобрался в пружинах, приводивших в движение не знающую преград и отступлений боевую машину по имени Али-Ходжа. Нужно заметить, что это знание сыграло не последнюю роль и в его возвышении, причем останавливаться он тоже не собирался…

– Ну и что у нас там с программным заявлением? – поинтересовался Али-Ходжа, всем своим видом давая понять, что лирическое вступление завершено. – Ты уже привел его в удобоваримую форму?

«Привел в удобоваримую форму». Скажет тоже! А кому принадлежала сама идея проекта «Две нации – одна страна»? Мустафе, что ли? Или этому мешку с деньгами, способному только жонглировать мировыми ценами на нефть, пользуясь своими связями в ОПЕК? Нет, все продумал и не просто привел в удобоваримую форму, а вообще, провел от невнятной мысли, посетившей, помнится, за утренним кофе, до практически готовой к воплощению в жизнь реальной программы. Этому ишаку просто лень читать материалы, которые каждый день ложатся на его стол. Не-е-ет! Ему нужно подчеркнуть свою «руководящую и направляющую» роль. Чего стоят только звонки типа: «Мансур, зайди ко мне!» или «Мансур, ты чем сейчас занимаешься?» Причем зачастую, при посторонних людях, даже при подчиненных…

– Конечно, конечно, уважаемый Али-Ходжа. Я детально проработал программу поэтапного сглаживания противоречий между двумя основными составляющими нашего общества, рассчитанную на ближайшие семь лет. Как вы понимаете, срок выбран не случайно…

Еще бы случайно! Все знают, как ты, ишак облезлый, лезешь в президентское кресло, спишь и видишь себя на месте престарелого Абдулкашифа. И не на семь лет, конечно, метишь, а на большее, гораздо большее. Для этого и мечтаешь о лавровом венке «замирителя славян» – ни для кого не секрет, что десятилетиями тлеющая, то разгораясь, то слегка подергиваясь пеплом, война чрезвычайно напрягает и без того некрепко стоящую на ногах экономику, поэтому и ухватился за мой проект обеими руками, сразу же начав выдавать его за свой. Собственно, трамплин для прыжка в Кремль уже готов, да, пожалуй, повыше, чем у других кандидатов…

Продолжая убедительно, как он это очень хорошо умел, развивать свою мысль, Мансур заметил, как на экране видеофона Али-Ходжа весь подобрался и длинно сглотнул, глядя куда-то мимо собеседника. Через мгновение его интерес стал понятен: из спальни, обнаженная и соблазнительная до дрожи, появилась Татьяна, чтобы демонстративно, не скрывая своих прелестей, прошествовать в ванную. Как она при этом покачивала умопомрачительными бедрами, как гордо держала голову со стекающей по голой спине ниже ягодиц гривой чудесных, пшеничного оттенка, волос…

Спасительное зеркало позволило Мансуру ничем не выдать своих чувств, хотя в этот момент бывший снайпер холодно выискивал на теле патрона место, куда всадил бы разрывную пулю из верной СВД, чтобы и надежд на выздоровление у похотливого козла, так любящего распинаться о шариатских традициях, не осталось и помучился бы он как можно дольше. Скорее всего, именно в ЭТО место или чуть-чуть выше… А может быть, воспользоваться прадедовским кинжалом? Именно для таких дел он и выкован был неизвестными мастерами из чистейшей дамасской стали.

Рахимбеков так красочно представил себе все процедуры, которым подверг бы своего благодетеля и мучителя, что вынужден был зажмурить глаза, чтобы не выдать себя сладострастным их выражением.

Когда мгновением позже он поднял веки, за его спиной, отражаясь в зеркале, уже возвышался, укоризненно покачивая головой, дедушка Магомед в своей неизменной папахе и черной бурке…

* * *

Мансур долго лежал в постели, без сна, рядом с давно посапывающей Танечкой, уставив глаза в темноту и продолжая спорить с дедушкой Магомедом.

«Почему ты считаешь, что я продался „нефтяному Али“, дедушка?»

Вопрос был обращен к пустому, как он точно знал, креслу, в котором серебристый свет полной луны, струившийся сквозь полупрозрачную занавесь на окне, рисовал смутный абрис знакомого с детских лет профиля.

«А как же можно назвать это по-другому, внучек! – усмехался призрачный старик. – Во все времена и у нас, и у русских гяуров это и называлось „продаться с потрохами“!»

«Ты не прав, – в миллионный раз принимался объяснять Мансур. – Просто нужно же как-то жить, зарабатывать…»

«Ага, зарабатывать… – усмешка в голосе дедушки Магомеда улетучилась, – на девок из ночных клубов, которые ублажают тебя в постели, на подпольные казино, где ты просаживаешь за вечер столько денег, что можно купить весь родной аул вместе с горой, на которой он стоит, на белый порошок, который ты прячешь от жен и без которого тебе уже не уснуть, потому что опять придут кошмары, опять придет Рамазан… Друг твой Ромка, которого ты…»

Мансур уже тихо поднимался с постели, стараясь не разбудить сладко спавшую Танечку.

«Замолчи, дед! Я не хочу с тобой спорить вот так. Когда приедешь по-настоящему, мы поспорим с тобой вволю, а пока не мучай меня, ладно?»

Проходя мимо кресла, он не удержался и дотронулся ладонью до его велюровой обшивки. Существовавший только в мозгу и утомленных глазных нервах образ медленно растаял, превратившись в невесомую деталь Таниного одеяния, брошенного на спинку кресла вечером, во время лихорадочного разоблачения. Иллюзия, как всегда иллюзия… Иллюзия, как и многое из окружающего, кажущегося таким прочным и настоящим…

Запершись в своем кабинете, Мансур, как был, не одеваясь, плюхнулся в кресло пред монитором и ткнул в клавиатуру.

Под мерное усыпляющее гудение он торопливо извлек из потайного ящичка зеркало, баночку с порошком и остальные причиндалы «счастья». Еще мгновение, и заряд качественного кокаина обжег ледяным пламенем слизистую оболочку носа, обволок ее морозом и ледяной стрелой вошел в мозг, казалось пробив насквозь, словно винтовочная пуля череп…

Душу Мансура плавно подняло и втянуло во все набирающий скорость водоворот, хотя тело его оставалось сидеть перед мерцающим монитором…

«Так ты ничего и не понял, – горестно протянул дедушка Магомед, проплывая перед глазами на очередном витке. – Так ничего и не понял…»

Мансур еще пробовал трепыхаться, сопротивляться волне, увлекающей его куда-то в сияющую даль, полную огромных лучистых звезд с алмазно-острыми гранями.

«Дедушка, я…»

6

Старик, вытянув тощую и сморщенную, похожую на черепашью, шею и приставив к уху «лодочкой» скрюченную артритом ладонь, долго вслушивался в звуки, доносящиеся из прихожей. Зрение, конечно, уже не то, что в молодости, но слухом Бог пока не обидел. Так, суетливое копошение сына, затем крик: «Пап, я за молоком! Не скучай!» (будто он глухой, в самом деле), скрежет ключа в скважине и удаляющийся топот по лестнице.

Ушел. Ну и славненько!

Удовлетворенно кивнув головой, Георгий Владимирович прокатил безбожно скрипящую коляску в комнату сына.

Ох, не нравился Владик, кровиночка единственная, отцу в последнее время. Связался, что ли, снова с бизнесом этим богомерзким? Все неймется ему. И книги потихоньку таскает куда-то, и безделушки всякие, когда думает, что никто не видит… Ну прямо как Варька-профура! Ладно, той-то всю жизнь не хватало. Всю жизнь свою никчемную от этого дома кормилась, и все-то ей не хватало, а ему? И так ведь все ему достанется, приберет ведь Господь скоро раба своего забытого…

Так, ящики стола, конечно, закрыты. Секретничаем, значит. Ну и ладушки: значит, считает сынок старика-отца не совсем еще выжившим из ума, уважает… А может, просто по привычке? Работал-то ведь в закрытом институте, чуть ли не в «почтовом ящике»… «Болтун – находка для шпиона!», «Храни документы под замком! Помни – к ним тянется рука врага!» и все такое… Ладно, проверим.

Ключи сейчас искать – дело гиблое, да и лежать они могут где-нибудь высоко, не достать ему безногому, ох не достать… Не беда, вспомним годы молодые!

Старик пошарил глазами по столу и, протянув дрожащую руку, сцапал массивную скрепку. Чего это он такой железякой скалывает, а? Не скрепка – ломик какой-то скрученный! Теперь главное, чтобы руки не подвели, не те руки-то в последние годы, не те… А что у тебя «то», развалина ты древняя?

Разгибалась добротная скрепка, зарубежной, конечно, качественной работы, с трудом. Хорошая, видимо, сталь на нее пущена золингеновская поди! А может быть, просто руки совсем ослабли… Ну ладно, хватит вроде. Теперь сюда вот, в замочек…

Хорошо помнил Георгий Владимирович, как привезли в квартиру этот вот самый стол. В каком это было году? Пятьдесят третий? Нет, эпитафию Хозяину он писал еще за старым столом, за тем, который сейчас стоит в кабинете… В пятьдесят пятом? Да, точно, в пятьдесят пятом! Или в пятьдесят шестом… Может быть… А когда Владька пошел в школу, в шестьдесят третьем, стол перекочевал в его комнату, Татьяна настояла. А Сотников-старший и не спорил: ничего путного за этим столом все равно не писалось – время-то было смутное и мутное…

«Мы живем, под ногами не чуя страны…» Кто, бишь, это написал, а? Совсем памяти не стало…

А как только старый заслуженный стол извлекли из чулана, протерли и перетащили в кабинет – пошло дело, и поперло, и поперло… Роман «Летящие быстрее звука», помнится, тогда накропал за ним. Всего за пару месяцев, между прочим, накропал. А за него Леня позже, к пятидесятой годовщине переворота, «картавого» дал. Любил Генеральный почитать Сотникова, любил… Брешут много теперь про Брежнева, а он-то Леонида Ильича хорошо знал, выпивали вместе, то да се… Писал для него, помнится, грешным делом. Вернее, ЗА него – писатель-то из Леонида Ильича был никакой, хотя чуть не целую библиотеку трудов оставил… Знал Леня, знал, хоть и крутил… Хитрован был «кустобровый» наш, не чета иным. Не зря же подкатывался мелким бесом в пятьдесят восьмом… Или в пятьдесят седьмом?..

Импровизированная отмычка, наконец, провернулась в бронзовой скважине (не алюминий какой-нибудь анодированный – ишь, как позеленела!), и тяжелый ящик со скрипом выдвинулся из чрева стола.

«Совсем Варька-зараза запустила мебель, надо будет…»

Какая тебе Варька, склеротик старый? Варьку рассчитали давно. Ты же и рассчитал: пастушку фарфоровую фрицевскую, трофейную, видите ли, пожалел, да пару паршивых серебряных ложек. Твои, что ли, ложки, фамильные? Колька ведь Ежов прислал в тридцать восьмом целый ящик, подлизывался сучонок мелкий! Чувствовал что-то…

Нет, не чувствовал. Знал. Зна-а-ал, точно знал! Поэтому Хозяин и убрал его с доски, словно пешку… А ложки-то остались и ничего, супа не портили, не горчил супец, кровушкой не отдавал… Варька-то где сейчас?.. Поди, хворает, сердешная. Лет-то ей сколько… Ведь это только он – Кощей Бессмертный… А ну как померла? Надо Владика попросить разузнать, как там и чего…

А может, если жива, старая, обратно взять? Пусть Владька чуток отдохнет. Не дело ведь: совсем молодой, полтинник еще когда стукнет, а со стариком как с малым дитем возится… Только что пеленки не стирает… Хотя пеленки-то они, может, и лучше будут… Согласиться, что ли, на эти «сникерсы» богомерзкие буржуйские? Нет, не «сникерсы» – «памперсы»… Черт их там разберет. Да и с Варькой-то не так стыдно… Ее ведь, Варьку-то, чего стыдиться? Она его во всех видах видывала, прости Господи. Помнится, лет эдак сорок – пятьдесят назад, ого-го была, оторва каких поискать, хм-м… Только Татьяна за порог, она тут как тут…

Что-то он разнюнился сегодня, развоспоминался. Дело нужно делать, пока Владька не вернулся. Потом время будет повспоминать.

Так, здесь ничего особенного: карандаши всякие, ручки… Это все со школьных Владькиных времен, со студенческих, валяется. И к чему такое барахло запирать? А вот этот карандашик памятный. Сам из братской ГДР привез Владику целую коробку. Удобный карандаш: одним концом пишешь, а на другом, в гильзе металлической, – ластик зажат… Смотри-ка, все еще стирает. Лет тридцать пять ему, не меньше, а стирает, как миленький. Умели делать, не то, что сейчас… Владька, видно, любил эти карандашики – один только и остался, на две трети источенный. А может, наоборот, раздарил кому ни попадя, добрая душа… А вот обычный ластик. «Koh-i-Nor», со слоником, Чехословакия, вроде бы шестьдесят девятый год, сразу после памятного шестьдесят восьмого… Ладно, нет здесь ничего интересного!

Второй ящик открылся уже быстрее – вот что значит сноровка и тренировка. Тут бумаги какие-то. Почитаем, почитаем…

Почерк какой хороший у Владьки, четкий, ровный! Не испортил со школьных пор, не разучился красиво писать мальчик. Другие, смотришь, как курица лапой скребут – ни слова не разберешь, а тут: буковка к буковке, с завитушками, как в старой прописи… Эх, зря чернильные ручки отменили в свое время. Шариковая – совсем не то… Ну-ну, что мы тут прописуем?

«О недавнем шторме напоминают только клочья серых, как госпитальная вата, туч, стремительно несущихся по низкому северному небу, да тяжелая зыбь, недаром называемая моряками „мертвой“. Ленивые серые валы мерно переваливают с боку на бок гигантскую тушу судна, больше всего похожего сейчас на отдыхающее на поверхности после жестокой трепки морское животное. Георгию Владимировичу (хм-м, тоже Георгий Владимирович, смотри-ка!) кажется, что эта мерная качка выворачивает все его внутренности наружу, несмотря на недешевые патентованные лекарства от укачивания, поглощаемые (прости печень!) в огромных количествах.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания