Павел Алексеев

Обитатели пустоты

Частица Бога

В безбожной тишине среди белесых стен, прожженных шепотом усопших душ, стучало сердце молодого человека – одного в просторном помещении. Он, сгорбившись, стоял над жестяным столом, над телом, чья мертвенная кожа вызывала лишь скорбь и сострадание во взгляде переносивших его санитаров. Секционный зал морга едва полнился теплотой от батареи, до безобразия покрытой ржавчиной. Над ней через неширокие оконца цокольного этажа сочился дневной свет, что пробивался сквозь густое полотно метели, баламутившей природу. Свежесть, проникавшая сквозь не залепленные скотчем окна, с трудом боролась с вонью хлороформа, кала и мочи. И только тихое дыхание, живое, как родниковая вода, из раза в раз тянулось в унисон жужжащим лампам, освещавшим зал искристым серебром.

Игла, вонзившись в кожу, проткнула ее, как восковую каплю. Рука взметнулась, и ткань сомкнулась в новом шве, выманив наружу слезу холодной крови. Лезвия ножниц сошлись, оставив краешек нити торчать из груди. Мужчина положил инструмент на стоявший рядом столик, вытянулся до бодрого покалывания в теле, а затем взялся за трость, до этого опертую о стол, поднял большую спортивную сумку и похромал к стулу. Усевшись, расправил руки на подлокотниках и взглянул на длинное пространство, уставленное металлическими столами с телами, лежавшими на них. В дальней стене находились квадратные секции холодильных камер, а слева от них – два высоких бледно-желтых шкафа с приоткрытыми дверцами. Врач затравленно вздохнул, выпрямив левую ногу, и произнес под нос:

– Очередной день улетел.

Среди крови, сочившейся в корыто, под железным ложем трупов, пребывавших свои последние часы над поверхностью земли, мужчина выглядел весьма спокойным, и на лице его не выделялись нотки траура. Он игриво постукивал пальцами по жестким подлокотникам, мыча мелодию, игравшую в его голове. Врач даже не встрепенулся, когда под шум раскрывшихся дверей в зал вошел человек в полицейской форме. Тот приветливо махнул ему рукой, подошел к небольшому деревянному столу и бросил на него папку. После этого обернулся и со взглядом, полным недовольства, заговорил:

– Фу, ну и вонь! – мужчина помахал рукой у носа и продолжил: – Родь, я тут тебе дельце одно принес. Просили разобраться побыстрее.

– Кого просили? – вредным голосом поинтересовался Родион.

– Меня…

– Вот ты, Саш, и разбирайся! – оборвал Родион. – Сегодня я всех пациентов отпустил.

– Там такая женщина непростая, – говорил полицейский, выхаживая по залу с выискивающим выражением лица, – мегера вылитая! Хочет утром получить все результаты, чтобы в обед похоронить сына.

– А меня это не волнует, – сложив руки на груди, буркнул Родион. – Пусть ждет. – Он отвернулся к окну и надрывисто вздохнул. – И все просят-просят, каждый день просят. Я почему-то никого ни о чем не прошу.

– Ну да, хорошее, Родь, быстро забывается, – усмехнулся Александр.

– Это ты о чем? – оживился Родион.

– Нога, – мужчина кивнул на правую ногу Родиона и продолжил: – Всей больницей собирали на нее, забыл?

– А я и не просил. Тьфу, будь она неладна. Сам виноват, нужно было рану обработать вовремя!

– Так что, посмотришь бедолагу?

– Хорошо, – Родион расплылся в язвительной улыбке и добавил: – Завтра! А сейчас мне пора домой. Там голодный Костик ждет.

– Костик подождет, – сказал полицейский. – День на дворе, а ты домой собрался. Или твоему начальству доложить?!

Родион встал, взял трость и подступил к рабочему столу. Опершись на него рукой, взглянул на папку, на которой было написано: «Петр Дмитриевич Гринев». Он пролистал несколько страниц, не вчитываясь в историю, а затем спросил:

– Опять чей-то сынок разбился на машине, и просите не найти в нем наркотиков и алкоголя? – он раздраженно фыркнул и добавил: – Чей заказ?

– Там другое дело, – с прискорбием во взоре ответил полицейский. – Женщина в отчаянии… Да и случай непростой. Рыжий, будь другом, не ради нее.

– А кого ради, Саш? – недовольным голосом поинтересовался Родион. – Не уж-то бедную мамашу охмурить решил?

– Она мудра, красива и в достатке, – мечтательно ответил Александр, опомнился и продолжил: – Неважно, и тебя это касаться не должно. Ты бы лучше ознакомился с историей.

– Возьму домой и ознакомлюсь, – поднял улыбчивое лицо Родион и посмотрел на Александра, что с исключительным интересом листал одну из анатомических книг, взятых с полки небольшого шкафа. – Вечер длинный, а впереди бессонная ночь. Утром и вскрою тело, а на сегодня мой рабочий день окончен! – Он зажал историю пациента под мышкой, взял трость и, подойдя к спортивной сумке, поднял ее. Собрался уходить, но перед ним встал Александр.

– Прости, но нужно сделать дело, – разгладив черные усы под острым носом, произнес Александр. – Два часа работы, а разговоров, будто уговариваю тебя на поле боя топать. Уже бы вскрыл. Поверь, там все очень загадочно и подозрительно.

– Нет! – ответил Родион и обошел товарища.

Александр хмыкнул, томно глядя в пустоту, словно скованный цепями злобы. Он потер нос, задрал подбородок и взглянул на белый потолок, под которым черными точками у люминесцентных ламп кишела мошкара. Набравшись воздуха, Александр закатил глаза и поинтересовался:

– А что это ты, Рыжий, все время носишь в сумке?

Родион остановился, поставил сумку на пол и ответил:

– Если интересно, то открой и посмотри. Мне скрывать нечего!

– Я похож на того, кто будет рыскать по чужим вещам?

– Ну мы, Саш, не чужие люди. Все-таки со школы знаемся.

– Да брось ты мяться, – расплылся Александр. – Не заставляй меня идти на грубость!

Родион развернулся, подошел к Александру и взглянул в его глаза. Он усмотрел в них необузданный азарт. Вернувшись за стол, упал в кожаное кресло, издавшее неповторимый скрип, и, откинувшись на спинку, сварливым тоном справился:

– Опять на повышение идешь?

– Если бы, – ответил Александр и сел напротив него на стул. Он облокотился на стол и продолжил: – Если не хочешь читать историю Гринева, да в ней и мало тех подробностей, что бушуют в моей голове, то я расскажу тебе все. Вот увидишь, ты сам запылаешь тем интересом, что обволок меня. Уж очень подозрительна судьба этого человека!

Родион взглянул на часы и, выкатив грудь, сложил руки на животе. Отдавшись спиной креслу, он без особого интереса причмокнул губами, а затем разразился тягучим, до безобразия противным голосом:

– Слушаю!

– Петр Гринев – наш, местный, калужанин, – заговорил Александр с такой интонацией, будто у доски читал доклад. – Ему тридцать три года, учился в восьмерке, недалеко от нас. Хоть он и старше на три года, но странно, что я его не знал, ведь он в «карпухе», ну, в сквере Карпова тусовался. Это я узнал, когда посмотрел его фотоальбом. Видимо, знатным неформалом был. С ним на фотографиях много наших общих знакомых. Так вот, этот Гринев работал в местной фирме отделочником. Его бригада занималась ремонтом крупных помещений: торговых центров, театральных залов и прочего. И вот этим летом его бригаде предложили сделать ремонт в Доме культуры «Горняк», находящемся в городе Сосенском, что под Козельском. Пятнадцатого июля сего года Гринев бесследно исчез. И последнее, где его видели, это возле «Горняка». Там и машина его находилась долгое время, пока на штрафстоянку не отогнали.

Я, по счастливой случайности, занимался этим делом. Так как в отделе не хватало людей, меня послали туда собрать улики. Пообщавшись с персоналом Дома культуры, я оказался в замешательстве. Они сказали мне, что Гринев должен был с бригадой делать там ремонт, но в один из дней он пропал. Бригада отказалась работать без него. Я пробежался по городу с его фотографией, поспрашивал людей, но никто его не видел. Однако ближе к вечеру я наткнулся на одну компашку, так сказать, местный контингент, а под этим словом я подразумеваю людей не самого близкого к социальной стабильности слоя. Мне удалось выяснить, что один из этих высокоумственных персонажей лицезрел двоих людей, один из которых походил на Петра Гринева. Я показал мужчине фотографию. Если верить словам Семена, как тот попросил называть его, он с троицей знакомых культурно отдыхал на лавочке у «Горняка». В это время неподалеку от них припарковался автомобиль «Нива», и из него вышли двое обычных с виду людей. Один чуть старше меня, как я сразу понял, это именно Петр, а второй – пенсионного возраста. – Александр встал и офицерской походкой прошел к одному из трупов, лежавших на секционном столе. Он с любопытством осмотрел его, откашлялся и продолжил говорить: – Мое дальнейшее расследование завело меня совсем в глубинную историю. Тот, который пенсионер, – это Савелий Говоров. Он был калужской знаменитостью в плане археологии. Они с Дмитрием Гриневым – отцом Петра – изъездили больше половины земного шара, привозили в наш музей древние экспонаты. Да, хвалы достойно, но… они осуществляли это не совсем законным путем. Сейчас все экспонаты возвращены истинным владельцам, а точнее странам, где они были найдены. И можно было бы судить причастных к такому гнусному пиратству, но и судить-то некого. И с этого момента начинается самое интересное. – Александр развернулся и скорым шагом приблизился к столу, за которым находился Родион, а затем обошел врача, положил руки ему на плечи и голосом, наполненным таинственностью, продолжил говорить: – Отец нашего пациента Петра Гринева исчез в две тысячи седьмом году. Его так и не нашли. А исчез он в Сосенском, когда поехал вместе с Савелием Говоровым на поиски какого-то аномального места… Или древнего артефакта. Увы, но теперь это узнать проблематично. – Александр снова обошел стол. – Мне удалось выяснить, что Гринев-старший смог-таки вскрыть дверь черного входа в «Горняк», пробрался под сцену, но дальше его след простыл. Возможно, он все инсценировал и решил исчезнуть, но его тело так и не нашли, как и тело Савелия Говорова, который вместе с сыном Гринева – нашим пациентом – этим летом пробрался тоже под сцену злосчастного Дома культуры. И ты, Родь, спросишь, куда подевался Петр Гринев! А он испарился! Сквозь землю провалился!

Его искали все бригады поисковиков, подключались региональные СМИ, и даже по крупным телеканалам размещалась информация о его поисках. Первые недели все тщетно, однако спустя полтора месяца, в конце сентября, в калужский поисковый отряд позвонили из Норильска. Мужчина сообщил, что неподалеку от города, в лесу обнаружен глухонемой и незрячий человек, по описанию похожий на Петра. Даже татуировка меча на левой лопатке совпала с описанием, которое давала его мать. Но и это еще не конец. Когда Гринева привезли в Калугу, он был в крайне возбужденном состоянии. Это сказывалось в его поведении: он все время пытался убежать и отбивался от санитаров. Его пришлось поместить в одиночную палату в психиатрической лечебнице. На следующий день, когда я с санитарами пришел навестить его, мы обнаружили Петра крепко спящим. Нас удивило другое: все стены от пола до потолка были исписаны мелом, и единственное слово, которое на них было написано, это «кипер». Понятия не имею, что оно означает, но возможно, это какой-то загадочный предмет, который как раз и искали Говоров и Гринев-старший.

Спустя три недели Анжела – мама Петра настояла на том, чтобы его выписали из лечебницы и передали под ее опеку. Сегодня утром она позвонила мне и сообщила, что он удавился на дверной ручке в ванной комнате. Повесился на цепочке с позолоченным крестиком. Когда это случилось, ее не было дома. Как она рассказала, в последние недели Петр мучился от грудных болей, но врачи не могли ничего найти. Делали УЗИ и рентген, брали анализы, но все указывало на то, что он здоров. Не знаю, связано ли это с его решением покинуть этот свет, но было бы не лишним, если бы ты обратил более тщательное внимание на органы грудной полости.

Звонок мобильного телефона прервал Александра. Мужчина залез рукой во внутренний карман куртки, вынул его и отключил. Он посмотрел потерянным взглядом на Родиона и спросил:

– Я могу на тебя рассчитывать? Анжела умоляла, чтобы ты к утру все сделал.

– Странные вы люди, – разошелся Родион. – Только умолять и можете. И кого умолять-то, – патологоанатома! Я для вас как бог, знаю, что внутри каждого, распоряжаюсь телами, как вздумается, а вы и рады просить меня и задабривать лестными словами.

– Да хватит строить из себя великого отца, – всплеснув руками, рассердился Александр. – Это твоя работа! – Он склонился к Родиону и с презрительным прищуром, взглянув в его слегка раскосые глаза, продолжил: – Рыжий, я тебя не понимаю. Да и никто тебя не понимает. Что в твоей голове творится? Ты после смерти матери сильно изменился.

– Это все из-за живых людей! Жужжите вечно над ухом, как мухи. – Родион встал, схватил трость и похромал к выходу, продолжая ворчать: – Единственное от вас спасение – морг. И даже здесь достаете.

– Какой ты, Родь, все-таки чудной, – рассмеялся Александр ему в спину. – Тебе нужно показаться психиатру.

– Презираю, когда мне указывают! – развернувшись, гневным тоном высказал Родион.

– Значит, мне все-таки пойти к главврачу? – пригрозил Александр.

Родион поднял на него повинный взгляд. Изучив того с ног до головы, он сердито выдохнул, нахмурив рыжие брови. Мужчина схватил спортивную сумку, подошел к свободному секционному столу и, поставив ее, обернулся.

– Не нужно, – прозвучал его увядший голос. – Вези тело.

– Если хочешь, я могу заехать к тебе и покормить Костика, – сказал Александр. – Дашь ключи от квартиры?

Родион даже не вздохнул в его сторону. Оскорбленный грубым беззвучием, Александр оставил пространство глянцевых стен, покойных под бледным ламповым светом.

***

Спустя время все было готово к операции. До отвращения блестящие под ярким светильником инструменты на столе, укрытом бирюзовой простыней, были уложены в два ровных ряда. Родион взял фотоаппарат, сфотографировал худое голубоватое тело Гринева, а после более тщательно под лупой осмотрел каждый сантиметр его кожи. В неприятной тишине его одинокие шаги и удары трости о бетонный пол отдавались легким эхом, что могло насторожить не привыкшие к богоугодной атмосфере уши. Врач взял диктофон, нажал на кнопку записи и принялся говорить, как сам привык, вполголоса:

– Петр Дмитриевич Гринев. Мужчина. Рост – 183 сантиметра. Худощавого телосложения. После первичного осмотра тела были обнаружены ссадины на ногах и руках. Предположительно получены в результате ударов обо что-то жесткое. Возможно, о дверные косяки или углы мебели. На теле имеются трупные пятна темно-синего цвета, что говорит о наступлении смерти, – Родион взглянул на часы, висевшие над выходом, и продолжил: – около одиннадцати часов утра 17 декабря 2022 года. На шее глубокая гематома от цепочки, дающая понять, что смерть наступила в результате механической асфиксии. – Родион заприметил подозрительные сиреневые точки под ногтями одной из рук. Склонившись над ней, он изучил крохотные крапины. Затем взглянул на другую руку и увидел похожие точки на ней. На пальцах ног под ногтями имелись такие же следы неизвестного происхождения. Родион хромым шагом подошел к рабочему столу, взял историю болезни Гринева и в разогретом интересе принялся листать ее. Через некоторое время он поднес ко рту диктофон, со щелчком включил запись и добавил: – На пальцах рук и ног под ногтями имеются точки сиреневого цвета, что намекает на авитаминоз, однако в истории болезни Гринева нет никаких подтверждений об имеющихся у него прижизненных заболеваниях иммунной системы.

Родион отложил диктофон в сторону, затем прощупал тело и, склонившись над ним, сделал глубокий вдох. Взяв со стола секционный нож, он углубился им в мягкую кожу в районе кадыка и медленным движением проплыл по ткани до паха, выпустив наружу остатки человеческого сока. Густая кровь, подобно чернильным ручейкам, скользнула по бокам. Родион приподнял кожные прослойки и острым лезвием отделил их от бледно-желтоватых мышц, что покрывали все нутро несчастного. Раздвинув кожу в стороны, он изучил грудную клетку. Ему открылся внутренний мир человека, чья судьба, если верить истории Александра, в какой-то миг свернула не в то русло. Должно быть, Петру нужно было еще пожить, но произошедшее оборвало страдания и потусторонние видения, что к каждому приходят в виде снов. Итог – операционный стол и прикосновения патологоанатома, чьи руки ежедневно трогают десятки мертвых тел.

Врач вырезал часть гортани и язык, чтобы исследовать изменения, в результате которых умер Петр. Было выявлено сдавливание трахеи – распространенная травма при удушении, не вызвавшая у Родиона удивления. Затем он грубыми движениями рук влез меж толстых червей кишечника и прощупал его.

Взявшись за пилу и врезавшись ею в полотно из ребер, мужчина пропилил с обеих сторон грудную клетку. Симфонию хруста костей сопровождало натужное дыхание маэстро, чьи пальцы в неустанной тяге прорывались во влажное чрево дыхательных путей. Неудержимые органы выскальзывали, смещались, производя чавкающие звуки. Конечности подергивались, голова трепыхалась, как ожившая, в попытке очнуться, разомкнуть до жути слипшиеся веки. Под ослепительным светом в склизких лужах Родион отражался бездушным мясником, чье лицо было наполовину спрятано за белой марлевой повязкой, пропитанной багряными брызгами. С немым восторгом глаз он кропотливыми касаниями ощупывал ткани зловонной каши, из которой прорывались струи неудобоваримой разуму жидкости. Вынув легкие наружу, он положил их в специальное металлическое корыто, возвышавшееся над пахом вскрытого им трупа, а после принялся тщательно осматривать их. Сделав на них продолговатые надрезы, он заприметил, как от органа взмыли едва зримые сиреневые крохи пыли. Родион с удивлением отрезал часть легкого для исследования и прошел с ним к рабочему столу, на котором был установлен микроскоп.

Его глазам открылась невероятная мозаика из тысячи цветов, сродни тюльпановому полю, орошенному лучами молодого солнца. Молекулы то росли, то уменьшались, но одно оставалось неизменным – сиреневые, как пыльные, налеты по краям ткани. Такое Родион узрел впервые. Он поднял изумленный взгляд, схватил трость и похромал к столу с лежавшими в нем легкими. Взяв скальпель, он полоснул по органу и, отделив очередной кусочек, вернулся к микроскопу. На этот раз частица ткани выглядела заурядным куском гниющей плоти.

Внезапно лампочки над трупом замерцали. Родион оторвал глаза от микроскопа и метнул взгляд на светильник, издавший страшный для этой тишины треск. Мужчина взялся за трость, поднялся и подошел к секционному столу. Над телом летали мошки, ползали по осколкам окровавленных костей. Родион смахнул их и посмотрел на органы, что в померкшем свете словно обрастали мхом. Мужчина встряхнул головой. Уставший взор намекал на переутомление. Взглянул снова на тело мертвеца: все было, как и с остальными, подобными тому: моток извилистых кишок, едва не вывалившихся наружу, органы, лоснившиеся в прохладе морга, и кости, выпиравшие из полупустого тела. Голова трупа была цела, хотя, по правилам, ее необходимо вскрыть и изучить мозговые клетки. Родион даже посмотрел на пилу для вскрытия черепной коробки, но свет снова замерцал и сделался еще тусклее.

Врач сплюнул, сложил обратно в полость мертвеца часть органов и наспех сшил грудину. На диктофон он записал то, что обычно проговаривал про умерших подобной смертью. Результаты анализов занес в журнал и отложил его в сторону.

– Хотел побыстрее? – пробормотал себе под нос мужчина. – Сделал побыстрее!

После этого Родион вызвал дежурных санитаров – двоих подвыпивших мужчин. Он дал им указание забальзамировать труп и поместить его в холодильник.

Забрав свою спортивную сумку, врач тихой поступью под звонкий цокот трости покинул зал.

***

За широкими воротами, ведущими на улицу, бушевала вьюга. Вихри снега разносились над землей, бились в жестяные дорожные знаки, висевшие на покосых столбах. Должно быть, этот вечер для Родиона был особенным, ведь он впервые за долгое время возвращался домой так поздно. На часах десять, и транспорт не ходит.

За мутным полотном метели скрывались домовые тени, проторенными колеями ползли усталые машины. Под зыбким светом уличного фонаря сутулой от непогоды фигурой стоял Родион. В одной руке он держал трость, а из другой не выпускал сумку, что якорем качалась на ветру.

Под скрип снега, сдавленного автомобильными колесами, Родион вернулся в явь из тучных дум. Перед ним остановилась машина с шашечками на засыпанной метелью крыше. Родион сделал шаг, вмявшись ногой по щиколотку в сугроб, открыл переднюю дверцу и грузной массой влез в автомобиль. Он поместил себе на колени спортивную сумку и с осторожным хлопком закрыл дверь. Машина тронулась и покачиваясь выехала на обледенелую дорогу.

– Поставьте сумку на заднее сиденье, – прозвучал голос водителя.

Родион хмурым взглядом посмотрел на него, но не произнес ни слова, крепче обхватив драгоценную сумку.

– Ну и погодка, – негодовал таксист. – И стоило мне ехать сюда из центра. Здесь две остановки пройти. Потом хрен куда уеду из этого месива.

Родион лишь покосился на мужчину и, выдавив из себя вздох усталости, продолжил смотреть на дорогу, еле освещенную тусклым светом фар.

– Двигаться нужно больше, – продолжал жужжать водитель. – Ножками ходить. А то вызывают такси на километр, а бензина сжигаешь, как за десять!

Машина свернула во двор, окруженный многоэтажными панельными домами, и остановилась у ближайшего подъезда.

– Приехали, – сказал водитель.

– Мой подъезд последний. – Родион бросил на него недоуменный взор.

– Мне там негде разворачиваться, – пожал плечами таксист. – Дойдешь, не рассыплешься.

Родион вздохнул и занырнул рукой во внутренний карман куртки. Он вынул бумажник, раскрыл его и подцепил сторублевую купюру. Протянув ее водителю, он услышал в ответ хрипотцу присущую человеку, живущему по понятиям.

– Триста.

– Как триста? – удивился Родион. – Девушка по телефону сказала…

– Баб слушай больше! – оборвал таксист. – Ты погоду видел?! Триста рублей!

Лицо Родиона насытилось багрянцем, а глаза увлажнились. Он дрожащей рукой достал из кошелька пятисотенную купюру и отдал ее водителю.

– Мельче есть?

– Нет! – отчеканил Родион.

– Я сдачу тебе не наберу! – надменным тоном выдавил мужчина.

Родион посмотрел на него исподлобья, открыл дверь и, не обронив малейшего словца, вылез из машины. Он, как мог, сильно хлопнул дверью, перехватил сумку и, прокалывая тростью снежную насыпь, двинулся вперед. В спину раздался громкий сигнал, а за ним и россыпь гулкого мата, доносившегося из машины.

Родион дошел до своего подъезда, открыл дверь магнитным ключом и вошел внутрь. В лицо ударило колючее тепло, а подвальная сырь обгнивших труб вонзилась в ноздри. Сверху послышался подростковый говор. Мужчина притаился, выждал мгновение и начал подниматься. Лестница наверх давалась ему с титаническим трудом. Он держался за оплеванные перила, отталкивался левой ногой и старался удержаться на правой, при этом опираясь на трость, что выставлял на предыдущую ступень. Приложив громаду сил, он поднялся на первый этаж, подошел к лифту и нажал на кнопку. Тишина. Минутное ожидание дало понять, что лифт уже не работает.

Осторожным ходом он подступил к лестнице. Подняв глаза, увидел компанию подростков, стоявших в табачной дымке между этажами. Те распивали спиртное, громко разговаривали и косились на него, как на нечто уродливое, чуждое их тонкой душевной натуре. Тогда Родион шагнул на первую ступень, между молодыми людьми проплыл усмешливый шорох. Через плеяду колких мыслей Родион пробирался осторожно, медленно, остерегался броска волчат, о которых был наслышан. Противное хихиканье будоражило его нутро, перед глазами витали искристые мушки и заставляли стыдливо опускать взор в пол, усыпанный шелухой от семечек. Он миновал площадку, полную опасных дикарей, что, в понимании Родиона, были пьяной ошибкой их родителей. Поднявшись на очередную ступень, он почувствовал, как что-то легкое прилетело в его макушку. Он развернулся и увидел тлеющий окурок, лежавший позади него, затем посмотрел на парня, грозно косившегося в ответ.

– Только подойди, урод! – изрек тот и плюнул под ноги Родиону.

Остальные расхохотались в голос. Они стояли на площадке и, забившись по углам, ждали приближения мужчины, что в их глазах был только целью для слива желчи, проедающей остатки их незрелого сознания. Родион посмотрел на них свысока, но ничего не ответил, а поступью, полной страданий, шагнул наверх.

– Трупы несешь? – посмеялась девушка, спрятавшись за спиной парня.

Родион продолжал молчать, порождая бездействием большую агрессию в организмах, цветущих неуместной силой. В спину сыпались мерзости и скверности, плевки и хохот, сравнимый с галдежом противных галок, сидевших по краям контейнеров с отходами от трупов.

Поднявшись на второй этаж, Родион зашел в предбанник и, закрыв его на замок, остановился, чтобы набраться воздуха. Затем он открыл дверь в свою квартиру, занырнул во тьму рукой, нажал на кнопку выключателя, и притушенный свет залил бордовые обои узкой прихожей. Справа у стены стояла невысокая тумба, на которую присел Родион. Об его ногу обтерлось мягкое тепло. Мужчина поставил трость в угол и принялся гладить кота, чья черно-белая шерсть лоснилась, а глаза блестели в тоскливом возбуждении. Кот замурлыкал, подарив хозяину свою голову для ласки. Подняв широко раскрытые глаза, он мяукнул и снова прильнул щекой к ладони хозяина.

После того, как Родион переоделся в домашнюю одежду, он прошел в кухню, где тщательно вымыл над раковиной руки. Поставив на стул спортивную сумку, он взглянул на кота, растянул подобие грустной улыбки и дернул за язычок молнии. Сумка с треском открылась, и шорох целлофановых пакетов наполнил Костика энергией, с которой он принялся все крепче обтирать хозяйскую ногу.

Над головой мужчины раздался грохот бьющейся посуды. Этажом выше снова посыпались крики и хмельная ругань, что с каждой секундой лишь набирала громкость и пугала тупыми ударами, сопровождавшими топот и копошение. Вопли вперемешку с пьяным рвением к лидерству над каплями яда, уничтожали в невольных слушателях сего спектакля понимание ценности и без того никчемной жизни. И вносил свои аккорды в композицию дегенерации людского существа истошный детский плач, сюитой разлагавший идиллию грязного бунтарства.

Родион, привыкший к театру пьяных вакханалий, льющихся на голову изо дня в день, пожал плечами и посмотрел на Костика, в искушении кружившего у ног. Мужчина вынул из сумки пакет, на котором белым фломастером было написано «Гринев», и положил его на стол. Десяток похожих пакетов с фамилиями он запихнул в морозилку холодильника, в котором почти не оставалось места для подобных свертков.

Вернувшись к столу, Родион развернул целлофан и вывалил на разделочную доску легкое. Он с жадным прикусом нижней губы вынул нож из подставки и, полоснув им по органу, отделил кусок. Костик встал на задние лапы, опершись передними на ногу Родиона, и молящим взглядом выпрашивал ужин, чего вскоре и добился. Родион бросил пушистому любимцу добрую часть легкого.

После этого мужчина голодно облизнулся, отрезал кусок от органа и положил его на приготовленную заранее чашку. Присев на стул, он с педантичной важностью выпрямился, задрал подбородок и взял руками склизкий ужин. Сжав блестящими пальцами, он поднес его к губам и вгрызся так, будто видел в нем спасение от смерти. В невольном восторге закатились глаза, в то время как желудок пел от удовольствия, от истинного наслаждения, которого жаждал целый день. Родион в мгновение разделался с частью легкого, отрезал, как арбузную дольку, еще одну полосу и с неимоверным изумлением от вкуса вцепился, издавая рык, похожий на собачий. Оболочка хрустела на зубах, подобно перезревшей груше. Из плевры тек тягучий кисловатый сок, чей запах отдавал миндалем. Вкушая аромат незыблемых желаний, дыхание замирало, как море накануне урагана. Родион в голодном приступе сглатывал слюну, утопая в насладительном припадке, над которым было бесконтрольно сердце, метрономом скорым бившее в груди. В азартной дрожи рук волнение читалось неким торжеством над гневом, полнившим осклизлое нутро людских страданий. Оно теплом лилось под кожей, будоража волоски и, пробуждая в человеке чувство упоения.

Родион был горд собой, и гордость эта вычерчивалась не только в его исключительно прямой осанке, но и во взгляде, с которым он ликовал за личным пиршеством. Он видел себя властелином тел, способным смотреть на всех свысока, ведь знал каждого насквозь и мог различать по аромату. Легкое Гринева было до идеала сладким, а послевкусие отдавало букетом свежесобранных полевых растений. Такими пикантными останками он не наслаждался много месяцев. Органы стариков напрочь отравлены лекарствами и носят в себе горьковатый вкус. Больные раком обычно кислы и рассыпчаты, а инфарктники настолько приторно-сладкие, что после них приходится отпиваться содовым раствором. Алкаши и наркоманы опасны, но съедобны. Их органы приходится вымачивать некоторое время в уксусе. Чьи останки хороши, так это детские – они мягкие, отдают травяной кислинкой, и после них на душе блаженная легкость, словно выпил стакан парного молока.

Как только с удовольствием был проглочен последний кусок легкого Гринева, Родион взглянул на Костика. Кот съел все, слизав с пола густые капли, после которых на ламинате остался едва зримый налет сиреневого цвета.

Погладив себя по животу, Родион встал из-за стола и прошел в спальню. Там, среди стен, оклеенных в обои багрового цвета, находилась мебель производства страны, которой не существовало уже много лет. Мужчина подошел к высокому шкафу, распахнул его и посмотрел вниз, на сундук, прикрытый множеством женских платьев бирюзового цвета. Убрав одежду, он вытянул сундук из шкафа, поставил перед собой и с двумя щелчками по сторонам открыл замки. Он откинул громоздкую крышку и заглянул внутрь. Его взору предстала гора черно-белых фотографий. Родион вытащил несколько штук и с умилением на пухлощеком лице принялся рассматривать их. На обратной стороне каждого снимка было написано одно слово – «Мама».

***

Наутро, когда звон будильника разорвал густой сон Родиона, и он разомкнул веки, все вокруг было будто застлано сиреневой мутью, блистающие крупинки которой ранили уязвимое сознание до легкой дрожи. Он протер глаза руками, и снова наступила утренняя тьма. Мужчина не сразу понял, что произошло, он испытал тянущую боль в урчащем желудке, но вскоре она прекратилась, оставив ноту беспокойства.

Родион оделся и, взяв трость, похромал в ванную. Его не покидала странная мысль, что внутри него что-то ползает, живет и шепчет на неизвестном ему диалекте, похожем на сверчковый стрекот, но он его будто бы понимал. Рассудком играло необычное чувство, сравнимое с беспокойством во время катания на карусели. Сердце прыгало, лишая воздуха, а глаза лучились, пробуждая на лице улыбку свободы или того, что можно было бы назвать исполнением заветного желания. Нет, Родион не был преисполнен счастьем. Скорее, им овладевали фантомные мысли, рожденные в оскуделом от некоего паразита разуме.

Мужчина подступил к раковине, включил воду и, умывшись, взглянул на себя в зеркало. Глаза были красными, вероятно, от лопнувших сосудов. Не придав этому значения, он прополоскал рот и направился в кухню.

Яркий свет от люстры ударил в лоб, заставив сощуриться и встряхнуть головой. Спустя пару секунд Родион пришел в себя и взглянул вниз, за угол холодильника, где у своих мисок ничком лежал Костик. Кот не поднял голову, устало моргая и не выказывая ни к чему интереса. Его мохнатая черная спина вздымалась от грузного дыхания, шерсть повторяла остроту хребта, а хвост бился, точно в дикой злобе.

– Что случилось? – склонившись к питомцу, спросил Родион. Он погладил кота по голове, но тот никак не отреагировал на хозяйскую заботу. – Костик, ты не заболел, случайно?

Кот отвернулся.

Поднявшись во весь рост, Родион ощутил внутри себя подступивший к горлу ком. Поясницу вдруг стянуло незримой цепью, не позволявшей вкусить воздуха. Жар заковал тело и метался язычками по охолодевшей коже, маня наружу капли пота. Родион припал к раковине, и изо рта его посыпалась рвота. Он давил из себя мерзкую массу, извлекая страшные звуки. Постылым ревом он драл глотку, обругивая в мыслях все и вся. Казалось, его лицо разорвется, как шар, под несносным напором изнутри. Желудок скрутило, в горле запекло, а глаза под противную мелодию тошноты едва не лишались орбит.

Вскоре муки исчерпались, и Родион смог вздохнуть с несчастным облегчением. Он посмотрел на кашу отторжений в непонимании, отчего все это вырвалось наружу. Охватило чувство опустения, сравнимого с предательством, тревога поселилась в его тщедушном теле, колола, насылала что-то неимоверно жуткое, отчего хотелось выть и плакать, но он держался. В трясущейся руке сжал платок, минутой ранее вынутый из кармана пиджака. Родион протер им лоб и губы, после чего, бросив невольный взгляд на сиреневые разводы, пропитавшие белую ткань, свернул его и засунул обратно в карман.

Родион покинул квартиру, закрыв дверь на два замка. Он вышел из подъезда в темную скрипучую зиму, с опаской осмотрелся по сторонам и сделал неуверенный шаг вперед. Морозным утром было все, как прежде: двор кипел прогревающимися машинами, вокруг которых со скребками и щетками носились их владельцы; лай соседских собак дружелюбно приветствовал людей, спешивших на работу, а старушка тетя Рая, как обычно, в семь утра крошила голубям батон. Птицы жадно слетались на завтрак, их становилось все больше: грязные, больные, общипанные, они подобно тараканам разбегались от прохожих, но вскоре возвращались на место пикника.

Добравшись до ближайшей остановки, Родион дождался автобуса, битком забитого людьми, чьи лица стервенели в недосыпе. Проехав пару остановок, он с большим трудом пробился сквозь толпу и выбрался наружу. Автобус тронулся, открыв мужчине вид на больницу, слева от которой находился одноэтажный корпус морга.

Пройдя через открытые ворота, Родион ступил на узкую тропу. По ее бокам буграми высились сугробы, оставленные сторожем. Генадич – так местные работники называли низкорослого старика, чье поведение порой пугало люд не меньше, чем сами трупы, которые он встречал с неисчезающей улыбкой на лице, пылающем от алкогольной скуки. Теплыми летними ночами он часто брался за косу, чтобы обрить заросшую травой дорожку, а после сделанной работы выхаживал с инструментом вокруг морга и насвистывал однотонную мелодию. Свист доносился до ушей людей, живущих рядом с моргом. Зимой старик проделывал все то же самое, но вместо привычной косы он брал в руки лопату и ею расчищал тропинку.

Колея огибала строение из серого кирпича, слева находился мусорный контейнер, с верхом набитый черными мешками. Из одного торчала человеческая рука, как деталь от выброшенной куклы, с которой наигралась жизнь. Присыпанные снежной пудрой, у стены стояли крышки от двух высоких гробов и одного поменьше, сделанного под ребенка. Справа от двери забытой вещью таяла каталка, очернявшая своим холодным видом хрупкое сознание, непримиримое со скорбью и трагедией.

Родион, утомленный рыхлой дорогой, остановился у двери. Он как никогда испытывал усталость, быть может, вызванную отравлением или периодическими коликами в желудке. Достав из куртки ключ, он приложил его к магнитному замку, динамик запищал, и дверь открылась.

– Простите, – внезапно за спиной прозвучал тонкий женский голосок.

Родион обернулся. Позади него стояла невысокая женщина с заостренными чертами лица. Она была в черном платке и в длинной шубке, что подолом скрывала, должно быть, миниатюрные ножки. В заплаканных глазах незнакомки читалась печаль от невосполнимой утраты. Женщина держала в руке кожаную сумочку, а другую руку с зажатым в ней платком не отрывала от носа. Она замерла, шмыгнула и с широко открытыми глазами спросила:

– Простите, это вы Родион Куликов?

Мужчина с недоверчивым прищуром посмотрел на незнакомку.

– Да, я! – ответил он и, открыв дверь шире, шагнул внутрь, а за ним вошла она. Родион оглянулся и строгим тоном произнес: – Вам сюда нельзя!

– Я Анжела Семеновна – мама Петра Гринева, – убитым голосом ответила та. – Можно забрать моего сыночка?

Родион изучил женщину взглядом, насупился и показательно вздохнул. Она едва сдерживала слезы, теребила в руке белый носовой платок и потирала им глаза.

Справа у стены, за небольшим столом, сидел Генадич. Он смотрел на парочку, но будто не понимал, что происходит. Вероятно, такие сцены в морге каждый день, а потому и молча слушал те слова, что в этом помещении звучали редко.

– Кирилл с Андреем уже пришли? – спросил Родион у старика. Тот безгласно помотал головой. Затем Родион перевел взор на женщину и добавил: – Санитаров еще нет. Они должны одеть усопшего и сделать ему макияж.

– Как долго их еще ждать? – спросила она.

Родион достал из куртки телефон и взглянул на время, а затем показал его Анжеле и сказал:

– Сейчас половина восьмого. Они придут к восьми, – он поставил на пол спортивную сумку, вернулся к выходу и, открыв дверь, добавил: – Тело заберете в одиннадцать!

– Позвольте…

– Что? – всполошился Родион.

– Позвольте взглянуть на него, – умоляла она. – Прошу вас, хоть на минуту!

– Это не в моих правилах, – твердым голосом ответил Родион и раскрыл дверь шире: – Приводи вас потом в чувство. Нет уж, увольте!

Женщина схватилась за его руку и, упав на колени, разрыдалась, как монахиня, лишившаяся веры. Она ревела, просила впустить ее к сыну и никак не желала покидать здание морга. Родион с Генадичем переглянулись. Старик улыбчиво пожал плечами, а Родион закатил глаза и взвыл.

– Сколько же можно, – протянул он. – Вечно вы печетесь о мертвых сильнее, чем о живых! Вставайте, женщина, пойдемте. Но только на минуту. Мне тоже нужно работать.

Она встала и последовала за врачом, что уверенной хромой поступью шел в свой кабинет. Он оставил ее у двери, а сам вошел, переоделся и вскоре явился ее взору в совершенно ином свете. На нем поверх белого хрустящего халата висела клеенчатая накидка, а сверху нее был повязан резиновый фартук до пола. Рыжие волосы скрывались под высоким зеленым колпаком, на шее висели пластмассовые плотные очки. В одной руке врач держал спортивную сумку, а в другой – трость. Он искоса посмотрел на женщину и махнул ей головой, указав на темный длинный коридор.

Родион шагал устремленно, цокая о бетонный пол тростью. Эхо трелью улетало вперед. Женщина торопливо семенила за мужчиной, едва успевая. На ее худощавом лице вырисовывались тревога, некий страх и, вероятно, нежелание смотреть на тело сына. Она шмыгала носом и с каждым новым шагом дышала все чаще. Они спустились по мрачной лестнице в темный полуподвал, где довлеющий над тишиной сквозняк взвывал, раскидываясь гулким свистом.

Как только они остановились у широких двустворчатых дверей с табличкой «Секционный зал», врач повернулся к ней и спросил:

– Вы уверены, что желаете видеть его в таком виде?

Анжела набралась воздуха, посмотрела в глаза Родиону и судорожно кивнула, приложив платок к носу. Мужчина всплеснул руками, развернулся к дверям и толкнул их, а затем и сам вошел, точно влетел, как ястреб. Женщина устремилась за ним в эту комнату, наполненную вонью разложения и крови. Ее глазам предстало большое бездушное помещение с пустыми операционными столами. Родион включил свет, и глянцевые стены ослепили своей белизной. Анжела с растерянностью во взгляде осмотрелась, а затем подняла взор на врача. Он поставил сумку на пол и спросил:

– Ожидали увидеть его на одном из столов?

Она кивнула и тут же отчеканила:

– Где он?

– В холодильнике, – без капли сожаления ответил Родион. – Как и любой продукт, тело нужно хранить при пяти градусах тепла, иначе оно испортится. После каждого вскрытия труп помещают в камеру.

Он подошел к одной из ячеек, провернул замок и вытянул стол с лежавшим на нем телом. Женщина в ту же секунду взревела и бросилась к мертвецу, но Родион удержал ее и строгим голосом отчитал:

– Вы что, нельзя сейчас его трогать! Вот заберете и делайте с ним что хотите, а пока он здесь, я за него ручаюсь головой!

Анжела взяла себя в руки и, сдерживая эмоции, стеклянными глазами посмотрела на мертвого сына. Она не произнесла ни слова за ту тягостную для нее минуту, отведенную врачом. Едва ли решилась разбудить томное молчание вопросом, как вдруг справа от нее истошно прошипел Родион. Схватившись за грудь, он облокотился на стену и в болезненном припадке замычал. Анжела в испуге подступилась к Родиону и спросила:

– Вам плохо? Позвать врача?

– Я сам врач, – выдавил он и вскрикнул от нахлынувшей боли.

Его телом взыграла дрожь, а разум овили странные видения. Он почувствовал, как что-то взметнулось по его спине и заставило его вывернуться до хруста в позвоночнике. Родион застыл, вцепившись взглядом в серый потолок. Женщина отпрянула, в исступлении смотря на него, принявшего неестественно пугающую позу. Его руки находились за спиной, пальцы растопырены. Он с раскрытым ртом стоял беззвучно, в его глазах блуждала тень кошмара от позабытой боли. Анжела намеревалась убежать за помощью, но ее что-то остановило. Как и все вокруг, она замертвела, глядя на Родиона, и в голове ее зазвучал непередаваемый голос, точно сама преисподняя решила с ней заговорить.

«Страх беспощаден перед людьми, – перед существами низшей степени, что считают себя владыками смертных земель. Страх осязаем и плотен, он существует рядом с каждым на протяжении всего краткого цикла, который у вас называется жизнью. Вы питаете его своими словами и мыслями, от чего сами страдаете, взывая о помощи всякий раз, когда он касается вас когтистыми лапами. Отростки скручивают ваши руки, ноги, голову и туловище, не давая вдыхать воздух свободы, ведь вы боитесь ее, как и всего, что вас окружает.

Страх – часть вашего никчемного сознания, бурлящего в гнилых телесах. Вы не достойны жизни, ведь боитесь ее, страшитесь каждой секунды, просите защитить вас от того, чему ваш скудный ум не может дать четкого определения. Вы именуете это страхом, но не знаете истинного названия и его предназначения. Он родился в ту минуту, когда миллионы лет назад первое существо, нареченное человеком, увидело меня, мою личину.

Страх – жарче пламени и холоднее льда, он проникает во чрево подсознания и крутит вами, уничтожая все то, что для вас прекрасно, искореняя в каждом жизнь. Но что для вас жизнь? Ее не существует, пока в телах течет огонь соблазна узнать больше, чем вам дано. Вы не способны испытать удовлетворение от запахов и похоти, ведь вами движет ужас тех последствий, что предрешены столетия назад.

Страх – затвердевшей глиной сидит в чертогах подсознания и тает, растекаясь по сосудам гноем, когда пожар трагедии настигает вас врасплох. Вы соседствуете с миром, где правит боль, – у вас зовется это так, ведь вы ее боитесь. Но как животное может давать именование тому, чего никогда не испытывало? Вы не переживали истинной боли, не переносили на себе те муки, что сделали бы из вас разумных тварей, а не людей, чьи души – в оковах страдания в собственных фантазиях. Вы существуете в этой реальности, как на задворках идеальной вселенной, подарившей вам шанс на развитие. И будь вы умны, то использовали бы его миллионы лет назад, до рождения в ваших умах того, кого теперь вы называете богом».

Анжела очнулась, будто ото сна. Она стояла рядом с Родионом и смотрела на тело сына. Врач, до этого пребывавший в изломанном положении, находился в неведении того, что с ним произошло. Он встряхнул головой и судорожно огляделся.

– Простите, я отойду, – сказал он и похромал к раковине. Умывшись холодной водой, Родион взглянул на руки и заприметил под ногтями сиреневые точки, как у Петра Гринева. Мужчина все еще пребывал в состоянии, словно через него пустили ток: тело билось от холода, голова гудела, а в ушах стоял искристый звон.

– Значит, мне подойти за телом сына к одиннадцати? – прозвучал голос Анжелы за спиной Родиона.

Мужчина вытер лицо полотенцем, посмотрелся в зеркало и после продолжительного молчания выдал:

– Простите, но нужно дождаться результатов анализа. Они будут не раньше полудня.

– Но вы говорили…

– Знаю, – протянул Родион. – Я думал, что они уже готовы. Как только я получу все результаты, то позвоню вам и сообщу, когда сможете забрать его.

Анжела записала свой номер телефона на обрывке тетрадного листа, предоставленного Родионом. Она замялась, скрыв застенчивость уставших глаз. В нервном приступе женщина занырнула в сумочку, висевшую на ее руке, и достала кошелек. Вынув из него купюру в две тысячи рублей, Анжела протянула ее Родиону и сказала:

– Спасибо!

– Это еще что? – спросил в растерянности врач.

– Вам… за работу…

– Мне не нужны ваши деньги! – с гневом в голосе отстрочил Родион. – Оставьте их при себе!

Женщина хмыкнула, убрав деньги, после чего попрощалась и покинула холодные стены секционного зала.

За ней в помещение вошли двое мужчин невысокого роста. Их небритые лица выглядели хмурыми, но глаза сверкали в хмельной усладе. Один из санитаров подошел к Родиону, кивнул на тело Петра, лежавшее на холодильной полке, и спросил:

– Этого пакуем?

Родион в задумчивости посмотрел на труп и ответил:

– Нет, этот подождет. Я с ним не закончил. – Родион схватился за грудь, но не показал виду, что ему снова больно. Скорчив лицо, он выдавил из себя вздох и выпрямился во весь рост.

– Забирайте тело Ионова и везите в макияжную. Как закончу с Гриневым, я дам знать.

Родион дождался, когда санитары вывезли тело Ионова и ушли. Он опять перенес жуткое недомогание, взял трость и подошел к окну. Открыв неширокую форточку, заглотил свежий воздух. Его не покидала мысль, что внутри него кто-то шевелится, щекочет грудную клетку и точно пытается поговорить с ним на необыкновенном скрипучем наречии. Родиона тошнило, но рвота не прорывалась, как случилось это ранее.

Подойдя к зеркалу, он посмотрелся в него. Лицо выглядело измятым, словно он не спал неделю. Раскаленные глаза слезились, а под ними мешковатая кожа. Он взглянул на ногти, и тревога скользнула по сознанию. Если ранее под ними виднелись сиреневые точки, то теперь на их месте были уже пятна крупнее, но все того же цвета.

Задумавшись о своем состоянии, он вдруг замер в исступлении. В бешеном сердечном ритме его кожа поблекла. Схватив трость и сумку, Родион скорым шагом покинул зал. Он поспешно двигался по сырому коридору, часто моргал и в тихой истерии дергал головой. Поднявшись на первый этаж, он зашел в свой кабинет, быстро переоделся и вышел. Миновав стол, за которым сидел Генадич, он подступился к двери выхода.

– Уже уходишь? – спросил старик. Родион ничего не ответил, а лишь посмотрел на него искоса и ушел.

***

Когда Родион открыл дверь в свою квартиру, он сразу же учуял знакомый запах разложения. В тягучей тишине не прозвучало встречающее мурлыкание Костика, и в утреннем полумраке не ощущался мягкий бок трущегося о ногу кота. Родион нажал на включатель, и прихожую осветил приглушенный желтый свет лампочки, висевшей под плафоном, собравшим на себе многолетнюю пыль. Родион поставил сумку, разулся и не глядя сделав шаг, наступил на что-то неприятное. Нога скользнула по ламинату, оставив за собой след розоватой слизи. Родион, в гадливости скривив лицо, посмотрел на то, что было у его ноги: влажный клок шерсти, облаченный в неприглядную массу кисельного цвета.

– Костик, – зовом разразился мужчина, – Костик, ты где?

Родион бодрым шагом последовал в зал, куда его вели жирные капли. Войдя в комнату, он вдруг перенес пронзительную боль в груди, где-то рядом с сердцем. Он скорчился и побледнел, словно что-то резануло его изнутри. Набравшись сил, в припадке жара мужчина все же сделал шаг вперед и поднял взор. Посреди комнаты лежало обездвиженное тело Костика, а вокруг него – лужица сиреневой субстанции, от которой лоснилась клочковатая черно-белая шерсть. Запрокинутая назад голова со слегка раскрытыми веками так и намекала на то, что жизнь угасла в этом исхудалом теле. Родион припал на колено и коснулся животного, но, ощутив липкую слизь, отпрянул. Верх взяла нежданная брезгливость, покидавшая его в те минуты эйфории, когда, вкушая сочные плоды охолодевших трупов, он сбрасывал с себя груз уязвимости к сопревшим особям, что порывались в его особый мир.

Он замычал, в психозе отвернувшись, отстранился и ничего не мог сообразить. Затем достал мобильный телефон, открыл в нем список номеров и пролистал вниз, до имени «Ветеринар Елена». Палец замер над значком зеленой трубки. Родион посмотрел на спортивную сумку и снова уронил взгляд на номер ветеринара. Выключив телефон, он положил его в карман и в неистовстве затопал по квартире. Должно быть, бесконечные шаги и громкие удары трости о пол выбивали из соседей снизу остатки выдержки.

Вскоре Родион зашел в кухню, открыл чайный шкафчик и достал из него пузырек с чистым спиртом. Открутив крышку, он вылил половину содержимого в граненый стакан, стоявший возле обугленного чайника на подоконнике, застеленном порыжелыми газетными листами. Разбавив спирт водой, он выпил его, не моргнув и глазом. Затем он кинулся к аптечке, открыл ее и принялся что-то искать, в припадке плывшего рассудка, выкидывая неугодные ему лекарства. Родион закричал в неврозе и снова бросился к пузырьку со спиртом. Вылив остатки содержимого на руки, он тщательно растер их, затем натер похолодевшее от ужаса лицо и вернулся в комнату, где на полу все также недвижимо находилось тело любимого питомца, которому не было и трех лет. Родион смотрел на Костика и вспоминал, как подобрал его у порога морга; как тот просился на руки, мяукал и мурчал; как он беспечно ластился, выпрашивая пищу, или то, как он приходил к нему ночами и ложился в ногах, кусая перед этим его пальцы. Воспоминания о котенке, спасшем его от одиночества после смерти матери, били в самое сердце, но заставляли действовать решительно. Родион расстегнул сумку и поставил ее рядом с Костиком, а сам наклонился к нему и аккуратными движениями проспиртованных рук пролез под скользкое тельце. Он отделил кота от ламината, пропитанного чем-то клейким и пахучим, как незрелый кориандровый плод. Поместив Костика в сумку, взглянул на него еще раз, а после застегнул ее и ушел в ванную. Родион, посмотрел на себя в зеркало. Его лицо не отражало тех эмоций, что бушевали в душе. Он был опустошен, как будто обескровлен. Он тщательно вымыл руки, затем умылся и вернулся в комнату, запятнанную мраком зашторенных окон.

Родион вызвал такси, оделся, взял сумку и спустился к подъезду. Ждать долго не пришлось, машина приехала быстро. Родион сел на заднее сиденье, а сумку положил себе на колени.

Поглощенный скверными домыслами, он вырывался из лихорадочной яви, боролся с собой, как делал это в минуты черствой изоляции, придуманной в тенистых уголках своего подсознания. Ощущая леденящую вены дрожь, Родион терялся в забвении, подобно вымыслам в голове, нагрянувшим в рассветных видениях. Он пребывал в упадке, и слабость, хлынувшая в голову, хлестала жесткой плетью, не позволяя дать себе очнуться.

Как в морфиновом беспамятстве он добрался до рабочего места – до зала с пустыми жестяными одрами, пропахшими гибельным духом. Родион поставил сумку на секционный стол, расстегнул ее и вынул тело кота. Он положил его на ложе и отступил на шаг назад. Припадок вновь настиг и вынудил склониться в адской боли. Ком подступил к горлу, а через секунду Родиона стошнило. Жидкая масса вместе с кровью текла по его подбородку, стон, а за ним и рев разбили торжествующую тишину мертвецких стен. Врач вцепился руками в стол, преодолевая муки, подтянулся и склонился над телом Костика. Родион взял скальпель и сделал неглубокий надрез на груди животного. Из-под кожи вырвалась плотная капля крови, после чего липкая шерсть расползлась, и взору мужчины предстало багровое нутро Костика. Родион отвернулся, не желая резать ниже. Рука дрогнула, и скальпель с железным грохотом выпал на стол. Внутри холодильной камеры, где лежало тело Гринева, что-то заскрежетало. Звук походил на страшный скрип ногтей о лист металла.

Родион, точно околдованный, подошел к холодильнику и выдвинул стол с лежавшим на нем раздутым трупом, что в ярком свете ламп выглядел едва не фиолетовым. Еще мгновение назад врач не допустил бы этого, но теперь им словно правил алчущий демон. Мужчина пригнулся к телу, впился пальцами в шрам и разорвал плоть, выпустив наружу сиреневую гущу, медленно ползущую к нему. Он замер и задрал нос к потолку. В тот миг субстанция приняла форму сабли и вонзилась Родиону в грудь, вырвав из него монструозный гвалт. Пластмассовый протез выпал из-под ноги, оставив Родиона на весу.

На шум примчал Генадич. Он открыл двери секционного зала и застыл, узрев инфернальную картину. Тело Родиона превращалось в хтоническую сущность, способную своим лишь видом вывести с ума. Оно не издавало ни звука, находясь под дьявольскими чарами, обрастало, как ядовитый гриб, наплывами кожных образований. Пузыристая тварь пульсировала и насыщалась чем-то, что текло по толстым каналам, протянутым от трупа Гринева. Родион лишился привычных для человека очертаний: по бокам из тела выросли волосатые отростки, похожие на корематы, как у мотыльков, но длиннее и противнее. С хрустом и багровыми брызгами разорвалось его лицо, а сквозь осколки черепа вытекла густая каша головного мозга. Как только орган полностью лишился тела, оставшись серыми подтеками на обрывках ткани, в опустошенном коробе разбитой головы явилось что-то белое, оно тянулось через горло вверх. Меж черепных обломков явился глаз огромного размера. Пытливый зрачок медленно плавал, как яблоко в молочном озере.

Опустошенное тело Гринева тянулось к монстру, срасталось с ним и приобретало неестественную форму, что в глазах охранника виделось совокуплением неземных существ. Тела увеличивались под жуткую гармонию шипения и благозвучную мелодию потусторонних звуков, походивших на громогласный щебет саранчи.

Генадич попятился, но позади него появилась Анжела. Она оказалась не одна, за ней стоял Александр, вероятно, решивший уточнить у Родиона, почему тот не желает отдавать женщине тело ее сына. Однако случиться этому было не суждено. Анжела едва не потеряла сознание, узрев события, приводящие любой человеческий ум в упадок.

Она увидела того, чей облик мог быть лишь острой фантазией бога извне. Та сущность, высившаяся над бетонным полом, над секционными столами, своим видом застила рассудок, заставляла выть внутри, но не извергать ни писка, и в страхе оказаться под взором мифического ужаса. Все наблюдавшие за действом кошмарной эволюции – за празднеством фантасмагорического рождения безымянной твари – будто были околдованными скульптурами: такими же бездвижными и белыми, как гранит. Шевелились только их зрачки в обездушенных безвестностью глазах.

Тело кота, лежавшее на секционном столе, вдруг встрепенулось. Из него потянулись каналы, вскоре встретившиеся с правителем. Костика изнутри проткнули острые, подобно паучьим, лапы. Животное поднялось. Его шея вытянулась, как пластилиновая. Голова повисла на кровавых жилах, но продолжала вертеться, точно живая. Нечто, некогда называвшееся котом, все еще жило, но теперь мертвой жизнью. Оно поднялось на паучьи лапы, спрыгнуло со стола и подбежало к людям, стоявшим у выхода. Тварь не решалась нападать, но кружила, обнюхивая все висевшей, как ненужный отросток, головой. Мясистые жилы между телом Родиона и котом вдруг напряглись. Монстр на длинных толстых связках невольно полз назад, его тянул к себе хозяин, забирал подобно конечности, слипавшейся с человеческой кожей.

Головы жертв сытились буйством убивающих сознание кошмаров. Они наблюдали за приближением твари, чья плоть кипела и рыхлилась, ручьилась гнойными потоками, но не могли сделать и шагу назад, ведь находились под полным контролем существа, один лишь вид которого мог отнять жизнь. Они недвижными предметами стояли, а все вокруг них замерло, даже мошки черными каплями застыли в воздухе. Одно в них было живо – мозг. Он принимал сигнал, который можно обругать отвратным скрипом, но скрип тот был ничем иным, как потусторонним голосом, пришедшим ниоткуда. Монструозный тон раздался в голове у каждого, и слышался он в такт, как наяву:

«Из века в век кошмар пропитывал людей, являлся им в обличиях, рожденных их личными фантазиями. Жалкие подобия здравой жизни звали меня, воспевали в песнях и молитвах, но как только я к ним приходил, они в безумном ужасе открещивались от своих прошений и изгоняли своего спасителя, сжигали на кострах моих носителей, топили в грязных водах, вешали, истязали в непостижимых уму машинах смерти. Они боролись за меня, но вскоре в страхе бежали с проклятых земель. Они видели во мне Дьявола, способного истребить все живое, но с этим они справлялись и сами, проклиная при этом меня.

Неприглядные насекомые, вы понятия не имеете, кто ваш бог, кто ваш творец и наставник. За светлой личиной мученика вы разглядели спасителя, дали ему имя и наивно преклоняетесь пред ним всякий раз, когда страх дышит вам в спину. Будь Господь таков, каким вы видите его, подарил бы он вам бесконечные страдания и черную бездну тайн? Ни один родитель не оставит свое дитя без ответов на вопросы.

В ваших жилах течет отрава, которой вы убиваете друг друга. Вы не вольны понимать жизнь и не способны отрицать смерть. Для вас это два разных понятия. Понятия, которые в ваши головы вложил ваш бог. Устами святых нечестивцев он веками лил в уши грязь, смеялся в лицо, когда вы шептались о своих планах. Так почему же вы до сих пор боитесь оказаться в мнимом раю, увидеть своего создателя и отчитаться перед ним о славных днях, что были прожиты впустую? Ответ прост: вы боитесь увидеть истинное обличие владыки судеб, страшитесь правды, что веками затмевала ваш хрупкий разум.

Вы не готовы изменить свой мир, наивно полагаясь на Всевышнего, дарованного вам неокрепшими умами, что создал вас и взрастил в тех муках, которых вы достойны. Глупые создания, отвергнувшие истинного творца, придумавшие себе идола, не способного избавить вас от страданий.

За пыльной ширмой вы – лишь тени, слепые обитатели пустот, готовые сражаться за глоток отравленного воздуха. И пусть я вам не вспомнюсь, как день, когда вы родились, но все же часть меня поселится грязным осадком в каждом из вас. Тела пропитает беспокойство, а в умах останется ледяная мысль о том, что вы мертвы, все человечество мертво.

Мне чуждо находиться среди вас, среди обезличенных грехами душ. Противно видеть ваши постные эмоции, слышать голоса и читать похотливые мысли. Здесь я по ошибке пробудился долей подлинного божества. Та оболочка, принявшая до этого меня, была сильна, но обезображена внутри, предана анафеме, как и все из человеческого рода. Я нашел того, кто умеет слышать, говорить и видеть. Безумца, спасшего мою крохотную частицу от заточения в земле, от стылой сыри, питающей живье с беспамятных времен. Я лицезрю каждого из вас и внемлю скудные слова, слагаемые в мысли, что ядом отравляют реки лет. Я лишь хочу вернуться в край – туда, откуда меня выдернули. И я доберусь до собственного рая, сокрытого вратами преисподней. Смогу вновь наблюдать за вами, продолжу отправлять своих приспешников за уникальными экспонатами, что пополнят мой мир, как ваш наполняют звери в зоопарке.

Вы заложники собственных фантазий и за личной верой пропадаете в дебрях исканий, отчуждаетесь, скрываясь от истины. Строя храмы на костях подобных себе, доказываете небу свою неразумность. Вы смешны своими поползновениями в поиске разгадки на извечный вопрос: с чего началась жизнь?»

Голос оборвался, и наступила искристая тишина, забиваемая жужжанием люминесцентных ламп. Секционный зал был холоден и мрачен, столы для трупов пустовали, а одна из холодильных камер приоткрыта. На залитом кровью полу валялись обрывки халата и резинового фартука. От них к выходу тянулись жирные следы сиреневого цвета. Они уходили в коридор, к ступеням и выше. Анжела, Александр и Генадич завороженными фигурами стояли с поднятыми к потолку глазами. Они не шевелились, как и все в этом просторном, покинутом богом помещении.

За мутным окном хмурилась зима, метелью обрушиваясь на блеклый город. И силуэты едва различимых людей бесцельно плелись в шершавой пустоте.

Живец

10 октября между тремя и четырьмя часами утра раздался телефонный звонок. Время я запомнил, так как незадолго до этого покормил кота. «И кому взбрело в голову звонить в такую рань?!» – с этой мыслью я сбросил трубку и отвернулся на другой бок. Мобильная вибрация вновь затрещала по прикроватной тумбочке и заставила меня подняться. Цифры незнакомого номера тут же вынудили меня отключить телефон и лечь обратно в постель.

Уснуть не давал дождь, колотивший по жестяному карнизу. Небесный рокот колол мои нервы, а кота заставлял прятаться под кроватью. Шторм за окном бушевал уже сутки. Линии электропередач едва выдерживали натиск стихии, деревья клонились к земле и порой хлестали по оконным стеклам, что вытягивало из меня остатки духа.

Во время очередного припадка непогоды вместе с громом и ярко сверкнувшей молнией тишину разрезал внезапный стук в дверь. Я вскочил, накинул халат и подошел к ней. Взглянув в глазок, ничего не увидел. В подъезде мрак. «Света нет!» – подумал я.

Очередная серия громких ударов отбросила меня к стене. Я замер, схватившись за грудь, но не лишился дара речи. Взяв себя в руки, спросил:

– Кто вы? Что вам нужно?

За дверью прозвучал невнятный басистый голос. Я не разобрал ни слова и потребовал убираться от моей квартиры. Послушал ли меня человек по ту сторону? Нет, он со свежей силой продолжил колотить в дверь. Меня это вывело из себя. Я попытался дозвониться в полицию, но трубку никто не поднимал. За это время стукач ни на секунду не унялся.

Я ушел в комнату, достал из тумбочки электрошокер и, вооружившись им, вернулся в прихожую. Мне пришлось пригрозить незнакомцу, что у меня в руках оружие, и если он не уйдет, я выстрелю. На этот раз человек угомонился. За дверью раздался скрип несмазанных колес, что меня насторожило. Я кинулся к окну и сквозь плотный тюль с осторожностью выглянул на улицу. Так как я живу на первом этаже, долго ждать не пришлось. Вскоре моему взору открылась подозрительная картина: громадный, выше двух метров, сгорбленный человек вез перед собой инвалидную коляску. Кто в ней сидел, мне разглядеть не удалось.

Я удивился: не припомню никого с такими внешними данными. Да и инвалидов-колясочников в моем и близлежащих дворах нет. Сосенский – город небольшой, население не более десяти тысяч человек. Здесь все друг друга знают, а приезжие заглядывают редко. Мне даже стало любопытно, кто эти люди и почему они ломились ко мне в дверь. Не удивлюсь, что телефонные звонки часом ранее – их рук дело. Но откуда они меня знают и что им нужно?

***

Утром, после очередного собеседования, я возвращался домой и наткнулся на конверт, лежавший на пороге квартиры. Вскрыв его, достал желтоватый, точно выцветший лист бумаги с текстом, написанным мелким витиеватым почерком.

«Уважаемый, Степан! Сердечно просим у Вас прощения за столь поздний визит. Мы не желали приходить в тот час и, тем более, не хотели напугать Вас.

Мы беженцы и были вынуждены покинуть свой дом. Вчера около полуночи оказались в Вашем изумительном городке. Погода не баловала, а потому нам нужно было срочно искать прибежище, хотя бы на ночь. Наткнувшись на объявление о сдаче домика за городом, принялись звонить по указанному номеру, но ничего не вышло. Как же мы обрадовались, когда увидели под номером телефона Ваш домашний адрес. Простите еще раз, но у нас не было иного выхода. Я инвалид-колясочник и не мог долго находиться под проливным дождем и на пронизывающем ветру. Мы все вымокли до нитки, а внучки, похоже, простудились. К утру у них поднялась температура. Нам пришлось ночевать в лесу без крошки еды и сухой одежды, но слава Всевышнему, непогода ушла, подарив нам возможность просохнуть. Еще раз простите нас за нашу наглость!»

Я посчитал себя последней сволочью, скомкал письмо и швырнул в стену. Больно представить, через что прошли эти бедные люди. Найдя в телефоне ночной номер, я тут же набрал его и начал дожидаться ответа. К счастью, долго ждать не пришлось. Буквально через пару гудков прозвучал твердый мужской голос. Я сразу представился и принялся извиняться за свой гнусный поступок, на что мужчина отреагировал необычно: сначала захихикал, а затем перебил меня в довольно грубой форме. «Дурак! – сказал он. – Зачем ты звонишь?» Я опешил и закашлялся. Было странно сравнивать то, с каким уважением написано письмо и то, с какой надменностью теперь отвечал незнакомец. Я собирался бросить трубку, но голос в ней вдруг размяк, и человек продолжил виноватым тоном: «Простите за грубость! Прошу вас, помогите нам!» Воспитание не позволило мне остаться в стороне. Хоть я и был озадачен, но все же понимал, что эти люди пребывают в стрессе и не вольны себя контролировать. Мы условились о встрече.

***

Как я уже упоминал, город у нас маленький, выросший из шахтерского поселка. Обогнуть его неспешным шагом получится минут за сорок, а если идти поперек, мимо выцветших панельных многоэтажек, по асфальтовой, местами загубленной трещинами дороге, то уже через полчаса упрешься в старое гаражное сообщество, за которым начинается густой лес.

Беженцы, как они представились в письме, ждали меня у исторического центра города – Дома культуры «Горняк», находящегося неподалеку от выездной дороги, а вернее, дороги, ведущей к деревням.

Добравшись до «Горняка», я последовал в скверик, расположенный за ним. Погода не жаловала: моросил дождь, дул промозглый ветер. На улице было безлюдно и тихо, как на кладбище, что тревожило и заставляло озираться. Издалека я заметил необычную семью, непоколебимо ждавшую меня.

Их было пятеро. Громадный сутулый мужчина в длинном кожаном плаще, с лицом, скрытым за черной мантией. Он не выпускал из рук инвалидную коляску, в которой сидел старик. На вид тому было лет сто: бледное тощее лицо в пигментных пятнах, костлявые руки выглядывали из-под шерстяного пледа, а макушку закрывала белая тряпичная кепка, сидевшая на голове набекрень. Мне показалось, что я его знаю, или он лишь похож на Витьку – коллегу по прошлой работе. Только Витьке, как и мне – тридцать пять, а этот выглядел на полвека старше. Лицо женщины тоже было закрыто плотной накидкой с прорезью для глаз, безумно широко раскрытых и косых. Больше ничего не было видно, но фантазия дорисовывала остальную часть уродливой физиономии, отчего в душе свербело, а к глотке поднимался тошнотворный ком. Ее запятнанная серая юбка подчеркивала всю дефектность пышных форм.

Две девочки в розовых куртках, стоявшие рядом с женщиной, тяжело смотрели на меня, как будто ненавидели всем сердцем. Они плотно прижимались друг к другу, точно связанные, а их крохотные лица, также спрятанные за черными платками, у меня вызывали бурное негодование и любопытство. Что меня смутило в них больше всего, так это то, что у обеих малышек безжизненно висели пустые рукава курток, словно у девочек не было рук.

Я оторопел от запаха гнили, исходившего от них всех. Пришлось выдавить из себя подобие улыбки, хоть я и понимал, что совершил ошибку. Будь проклят мой добродушный характер: меня выворачивало от их внешнего вида, пусть в душе я и понимал, что они неповинны в том, какими явились на свет. Я поприветствовал их. В ответ прозвучал только стариковский голос, который, кажется, я когда-то слышал. Инвалид тягостным тоном сказал, что рад встрече. Остальные, как околдованные, стояли мертвыми поленьями и не шевелились, что меня пугало все сильнее.

Разговор наш был недолгим. Документов при себе у них не оказалось, но, если верить старику, их подвезут со дня на день со всеми остальными вещами. Пришлось поверить на слово, ведь они беженцы. Мне удалось узнать, что им нужен дом, как можно дальше от города. То и ясно, что здесь ужиться им будет нелегко.

Я, было, хотел отказаться, предлагал подыскать другой вариант, но они убедили меня ценой, а деньги мне нужны в это непростое время. С работы сократили, а на новую… три месяца, десятки пустых собеседований и лишь редкий калым.

Я сдавал домик неподалеку, в лесничестве, где раньше проживало много дачников, но теперь все затянула паутина безделицы, и участки пустуют. Объявление повесил сразу после смерти матери, а значит, год назад. Никто не хотел заселяться даже за три тысячи рублей в месяц, а тут странная семейка предлагает пять с дальнейшим выкупом участка. Как здесь не пойти на сделку? К тому же, они предложили мне аванс за два месяца вперед.

***

Я вел их тихой трассой к домику, расположенному в загородном лесу. Мне показалось, что путь для беженцев сложен. Они не поспевали за мной, дышали так, будто им всем не хватало воздуха. Даже влажный клокот в детских легких мне слышался бурлящим кипятком. Я сбавил ход, обернулся и сказал, что скоро с трассы мы свернем вглубь леса, на что они кивнули разом. Их поведение во мне будило необузданную тревогу. И я бы бросил их на том же месте, но не мог, деньги мне важнее всяких принципов. С долгами нужно расквитаться.

Пройдя по глубокой колее, давно оставленной проезжим самосвалом, я вывел странную компашку к старым огородам, необитаемым с начала нулевых. Следуя вдоль прогнивших деревянных изгородей, мы углубились в темный лес, где через пару сотен метров и наткнулись на огород в пять соток. Там, за картофельными грядками и каркасом бывшей теплицы, стоял небольшой одноэтажный домик с высоким чердаком под треугольной крышей. В последний раз я был в доме год назад, незадолго до маминой смерти. Она же и предложила мне его продать. Мы с ней приходили, чтобы навести в нем порядок, подкрасить ставни и подлатать кровлю.

Старик угрюмо хмыкнул, точно ожидал большего. Громила отпустил коляску и прошел вперед, к крыльцу. Его походка не переставала удивлять меня. Мужчина словно плыл над землей, а подол длинного плаща тянулся за его ногами. Девочки, не отпускавшие друг дружку, шаг-в-шаг поднялись по ступеням крыльца и скрылись за громоздкой деревянной дверью. Женщина, нелепо переваливаясь с боку на бок, вертела головой, как бы осматривая будущие владения.

– Мог бы я ходить, – вдруг прохрипел старик.

Мне показалось, что он желает посмотреть дом изнутри. Я приблизился к нему, схватил за поручни коляску, и здоровяк жутко замычал, а я, не отводя с него недоумевающего взгляда, отступил. Уродец выглядел сердитым, об этом говорили его раздутые краснющие глаза, хоть они и косились в стороны, но были гневными. У меня от его вида волосы на руках вздыбились.

– Они не любят, когда кто-то посторонний приближается ко мне, – сказал старик и мило улыбнулся. Я безмолвно кивнул ему, засунул руку в карман штанов и нащупал деньги, переданные мне ими. Хотел вернуть их и прогнать к черту этих беженцев. Слишком уж сильно они меня взволновали.

Из дома донеслись холодящие душу детские стоны, каких я раньше не слышал от людей. Мы переглянулись со стариком. Он подмигнул и, даже, едва заметно махнул рукой, будто бы давал понять, что я там лишний. Странная женщина неуклюже, словно неумело, поднялась по трем невысоким ступеням и скрылась за массивной дверью. Уродливый великан подступился к инвалидному креслу и повез его в дом. Когда он разворачивал коляску, я заметил, как старик смотрел на меня умоляющим взглядом.

И вот, я стою перед домом совсем один и слышу ужасающую разум какофонию. Бессвязные и непрекращающиеся стоны тех, кого я по глупости своей впустил, не давали мне покоя. И знать бы, кто на самом деле эти беженцы, как они себя назвали.

***

Я ушел недалеко. Успел выйти на трассу, с которой виднелся город. До него оставалось порядка километра. Все время, пока шагал, мою дрянную голову не покидали мысли о верности своего поступка. Да, я не должен обращать внимания на их недуг, воспитан так, что каждый человек мне ровня. Мать постоянно мне внушала подобные мысли. Не оттого ли я вырос таким размазней и неудачником?

С каждым пройденным метром я становился злее от этих дум, с каждым шагом сбавлял ход и, достигнув точки извержения в душе, я вдруг остановился, вспомнил, как на меня смотрел старик в последний раз. Меня это насторожило и, собственно, заставило вернуться. А если его похитили и удерживают против воли? Желание выяснить, кто эти люди, овладевало мной, толкало вперед и заставляло сжимать кулаки.

Конечно, я мог бы вызвать полицию. Но кем я буду в их глазах, когда они решат, что я задумал прикарманить чужие деньги и упечь за решетку семью беженцев. Нет уж, думалось мне, пойду и сам во всем разберусь. Если нужно, то вызволю несчастного инвалида из плена или отдам деньги и выгоню их к чертовой матери. Мне проблемы ни к чему. Пускай ищут другого идиота, которого не испугает их жуткое поведение и внешность.

***

Пока я возвращался к домику, погода снова начала капризничать. На смену свинцовым облакам приплыли мрачные тучи. Вдалеке раздался гром. Неприятная морось хлестала по лицу, но это было лишь начало. Вскоре, если верить густому небу, в эти места прибудет шторм, настоящий, как прошлой ночью.

Я прокрался к домику. Вокруг стояла могильная тишина, разбиваемая далеким грохотом и безликим возгласом ветра, вырвавшимся из леса. Я приподнялся на цыпочки и заглянул в окно. Сквозь серое отражение рассмотрел две пустующие койки и пару стульев возле обеденного стола. Беженцев не было. Ничего об их нахождении не говорило, даже следов на рыхлой почве у крыльца я не обнаружил, хотя мои глубокие следы от берцев оставались. Я поднялся по ступеням и осторожно приоткрыл дверь, не распахивая ее, чтобы не шуметь. Протиснувшись в неширокую щель, осмотрелся. Никого. Запах тухлятины ударил в ноздри. Я не понимал, откуда вонь. Заткнув нос, вошел в комнату. Действительно, было пусто, как будто мне все это почудилось кошмарным сном. Я расслабился, вздохнул, еще раз осмотрелся. В жгучем молчании услышал скрип. Он донесся с потолка, откуда вмиг посыпалась и пыль. Меня вдруг осенило: они на чердаке.

Я обежал дом и забрался по хлипкой лестнице на чердак. Во мраке деревянных стен я заметил старика, бездвижно сидевшего в своем кресле. Он смотрел себе под ноги, его зрачки безжизненно бродили по дощатому полу, хоть он и понимал, что я вернулся. В углах чердака лежала одежда беженцев. Я узнал кожаный плащ великана и розовые куртки девочек. Как только я сделал шаг, старик назвал меня дураком. Я спросил, что происходит и, как он оказался наверху. Инвалид поднял голову, на его лице читалась боязнь, серая тень которой легла на морщинистые впалые щеки и влажные глаза. Затем он заговорил печальным тоном, словно доживал свои последние минуты.

– Ты не поймешь этот мир, и ту реальность, из которой прибыли эти монстры, тебе не изучить. Беженцы, – старик хмыкнул и отвернулся. – Скитальцы из иной сферы, способные уничтожить тебя изнутри, сожрать остатки духа, иссушить до состояния изюма, как меня. Когда ты окажешься по ту сторону пространства, наш мир тебе покажется невинной игрушкой, кукольным домиком, с запертыми в нем людскими сознаниями. Эти сущности, прибывающие сюда, и порабощающие нас, искатели неизвестного, коллекционеры, а я для них живец – мостик, по которому они переходят на новую ступень эволюции. И таких живцов у них полно. Они влезают в голову и внедряют свою правду, которую человеку не постичь. Увы, я не знаю истинной цели их пребывания, но уверен – они стиратели вселенных.