Роман Кожухаров

Штрафники против «Тигров»

Глава 1

«Истребители-камикадзе»

I

Наконец-то объявили привал. Кто-то даже не нашел сил, чтобы выбраться из хлюпающей трясины дорожной грязи и найти место посуше. Одни медленно осели, будто сраженные шальной пулей. А кто просто плюхнулся прямо в желто-бурую, тягучую жижу. Но это была не смертельная пуля. Это была смертельная усталость.

Она, как бурое болото, в которое превратилась дорога, цепко ухватывала на каждом шагу солдатские сапоги и лошадиные копыта, каждый оборот обода тележных колес. Телеги и лошади увязали намертво в колеях дороги.

И дорогой-то язык не поворачивался назвать. Проливные холодные дожди, гусеницы танков и самоходок превратили грунт в непроходимое многокилометровое месиво. Лишь некоторые, особо выносливые, собрав в кулак остатки сил, выбрались в сторону, чтобы найти место посуше. На пригорке, слева от дороги, вповалку расположился почти весь взвод Аникина.

– Товарищ лейтенант, спасу нет… – не успев отдышаться, тут же подал голос Талатёнков. – Шутка ли, товарищ лейтенант, двадцать пять верст за день отмахали. Гонят, будто на убой…

Взводный молчал. Талатёнков, или Тело́к, как его прозвали в роте, уже успел задымить тут же сработанной самокруткой. За словом в карман не полезет. Да и все в его взводе оказались как на подбор – отчаянные, но без явных лагерных замашек. Когда Аникина вдруг в должности замкомвзвода, с одновременным присвоением ему младшего лейтенанта, направили в отдельную армейскую штрафную роту, он и думать не гадал, что так легко найдет общий язык с подчиненными. Видать, опыт все же сказывался. Как-никак, сам в «шуриках» отвоевался. Впрочем, об этом в роте знали только командир, майор Шибановский, и капитан Чувашов, ведавший делопроизводством. А если знали эти двое, считай, никто не знал.

– Ты, Талатёнков, про убой погоди пока каркать, – наконец веско произнес Аникин. – Приведи лучше форму в порядок, а то заместо пугала на огороде можно тебя использовать…

– А что, товарищ лейтенант… – несогласно замычал тот, тщетно пытаясь счистить со своей шинели толстый слой засохшей грязи. Присевший рядом на корточки боец Жильцов движением одной только руки ткнул спорщика в колено.

– Не спорь с командиром, Тело́к… – устало, но основательно выговорил Жила, как его все звали в роте. От удара Талатёнков чуть не упал. Жильцов как ни в чем не бывало продолжил:. – На убой – это когда тебя с ходу на немцев бросают, а потом смотрят, откуда фрицы по тебе из пулеметов лупят, где у них, значится, огневые точки. А потом эти точки помечают у себя в планшетиках.

Отставший обоз уже давно скрылся за поворотом холма. Уже не долетали до слуха ржание лошадей, хлесткие звуки ударов плетей и вожжей, матерная ругань обозников, а у Андрея все стояла перед глазами картина: вымокшие от дождя и пота солдаты, в грязных шинелях, в отчаянии бьют коней по самым мордам. А те в ответ лишь беспомощно рвут упряжь, отчаянно ржут и мотают изможденными мордами, разбрасывая в стороны кровавую пену.

II

На угрюмых, грязных лицах обозников застыл животный страх. Объяснялся он просто. Вчера немцы разбомбили полковой обоз, тянувшийся следом за пехотой. Те так же увязли посреди дороги. Ни лесочка, ни оврагов рядом не было.

Рота тогда как раз на марше находилась. Сразу после полудня. Дождь прекратился ненадолго, чуть прояснилось в сером небе. И сразу же гул моторов в небе. С северо-запада стал нарастать. Грохот взрывов, и доносился недолго, минут десять… Этого времени немцам в самый раз хватило, чтобы превратить в кровавую кашу, хорошенько перемешать с июльской грязью людей, лошадей и весь полковой скарб в придачу. Четыре «фоккера» вынырнули из-за туч и распотрошили полковой обоз в щепки.

Слышимость была отличная. В роте в подавляющем большинстве – стреляные воробьи и тертые калачи. «Шурики» прекрасно понимали, что за музыка доносится из-за холмов. Стиснув зубы, рота угрюмо молчала, из последних сил карабкаясь вперед. Ни командиры, ни испытуемый личный состав никак внешне не реагировали на гул разгулявшейся за холмами смерти. Только глубокой ночью, остановившись на привал, штрафники разузнали, что произошло с пехотным обозом. Всех в клочья – и лошадей, и солдат, и вверенное им имущество.

Так что обозникам штрафной роты завязнуть посреди марша никак не хотелось. Чувствовали, что здесь фашист из них всю душу вытрясет. Пусть и льет, как из ведра, а если вдруг распогодится, как вчера, тогда все – кранты. Фашистские стервятники пожалуют, сомневаться не приходится. У них чутье на этот счет звериное. У обозников-то с чуйкой все на уровне, почище, чем у немчуры. «Тележные войска», как их в роте ласково именовали, старуху с косой за версту унюхивали, и неважно, в каком обличье она нагрянуть намеревалась – в виде авианалета или танковой атаки. Что касалось «штрафников», по части чутья у них все в полном порядке – чай, не первый год не на жизнь, а на смерть солдатскую работу делали. Да только подмоги от этого было мало. Чуешь-то ты костлявую за версту, а сходишься с ней глаза в глаза, да притом едва ли не каждый день. Шутка ли – без продыху на переднем крае, в самом пекле.

III

Изнуряющий марш бойцы все равно воспринимали как передышку и отдых. Одно дело – смертельная усталость, а другое – смертельная опасность. Лучше в распутицу, под проливными дождями делать по сорок километров в день, чем бежать в атаку на оснащенные дотами, ощетинившиеся минометами, пулеметами, ПТРами и фауст-патронами позиции немцев.

От ротного делопроизводителя Аникин узнал негласную информацию о том, что от командования поступил запрет на ведение разведки в любом виде. В районе осуществляется мощная перегруппировка сил. Протяженный, ускоренный марш-бросок штрафной роты является частью этой массированной подготовительной операции. Не иначе как собирались силы в кулак, чтобы ударить по немцу со всего маху. Отсюда и распространенное среди войск требование предельной осторожности. Враг, что называется, на взводе, поэтому тревожить его категорически запрещалось.

С одной стороны, штрафникам это было на руку: запрет на ведение всех видов разведки распространялся и на разведку боем. Это означало, что теперь их вряд ли в ближайшие дни прямо с марша, так и не дождавшихся полевой кухни с остывшим обедом, бросят на штурм вражеских траншей. Бойцы ОАШР получали небольшую передышку.

Но запрет этот имел еще одну сторону, совсем невеселую. Чересчур следуя тактике «не пугать фрицев», авиаполки резко сократили количество боевых вылетов. Свернули авиаразведку и, как следствие, прикрытие с воздуха вообще. Небесные позиции со стороны наших летчиков резко оголились. Следуя принципу «свято место пусто не бывает», этим не преминули воспользоваться немецкие стервятники.

Майора в роте уважали и даже боялись, скорее не за грозный вид, а за справедливость. Когда его негромкий, чеканный голос звучал перед строем, хорошо было слышно, как мухи тут же, над головами штрафников, напрягают в воздушных боях свои маломощные моторчики.

IV

Те, кто находился на земле, эти перемены в воздухе ощущали особенно остро. Авианалета с бомбежкой и градом пуль, выпущенных мощными авиационными пушками фашистских асов, можно было ожидать в любую минуту. Вообще, летную тему в роте «жевали» на все лады.

Талатёнков даже добрался до японских летчиков-смертников. Есть, мол, у «япошек» такие летчики, которые отправляются на боевой вылет без шасси. Шасси им не нужны, потому что они приземляться не собираются. И, вообще, возвращаться. Мол, слышал он от одного авиатора в «смершевском» пересыльном пункте. Того в штрафную эскадрилью отправляли.

– А что, у летчиков тоже штрафбаты есть? – удивленно откликнулся Мадан, по внешнему виду – совсем еще подросток, из весеннего призыва 1944 года. Он был одним из тех тысяч сопливых семнадцати-восемнадцатилетних бойцов, которых в спешном порядке собрали из находившихся под оккупацией территорий. Освободив от фашистов к началу лета обширные территории юга Украины и части Молдавии, советские войска влили в старые мехи своих обескровленных частей и соединений свежие силы. Командование посчитало, что выживших опытных вояк пора поберечь. Многих отправили вглубь от линии фронта – кого в запасные полки, на передышку, а кого – в тыл, на военную учебу и переподготовку. Их места и заняли новобранцы – парнишки из украинских и молдавских сел. Военному искусству их обучали наспех, да и воинской муштре эти недокормыши поддавались с немалым трудом. Отсюда и убыль среди пополнения была на порядок выше – и за счет боевых потерь, и за счет болезней. Многие оказывались среди нарушителей воинской дисциплины и устава вовсе не в силу врожденного раздолбайства и ухарства, а по вполне медицинским причинам – почти у всех были явные признаки хронического недоедания и дистрофии. Часовой физически, от бессилия, не мог выстоять положенные ему часы и засыпал на посту. Хорошо, если командир оказывался понимающим и отправлял горе-бойца на кухню за дополнительной порцией каши. У других – и таких было немало – призывники с освобожденных территорий, выросшие «под немцами», никакого снисхождения не вызывали и за малейшие проступки отправлялись под трибунал, а затем в штрафную.

Как раз из таковских был и Мадан, попавший в армию из небольшого украинско-молдавского села, затерянного в глухих каменистых отрогах северного Приднестровья. В части солдат продержался меньше месяца, дважды злостно нарушив устав несения караульной службы, после чего, с подачи идейного политрука, незамедлительно отправился искупать вину своим малокровием.

Как это часто бывало, то, что парнишку с головой окунуло в кровавый котел войны, в чем-то пошло ему на пользу. Раньше он дальше плетня и мира не видел. А тут сразу – такое… Страх смерти не мог пересилить ненасытного любопытства, с которым глаза и уши Мадана впитывали в себя круговерть необъятного, яростно кипящего и стреляющего, великого движения войны. Иногда молодому солдату казалось, что все это вовсе и не с ним происходит, а он будто смотрит нескончаемое, захватывающее до головокружения кино. Только не было в этом кинотеатре ни зала, ни экрана, а происходило все здесь и сейчас, и осколки и пули рвали товарищей на куски не понарошку, а в самую что ни на есть заправду.

V

– Неужто и летчики тоже в штрафниках ходят? – не унимался с вопросами Мадан.

– Ну, ты даешь… – расхохотался Талатёнков. – Они что же, не люди, что ли? Слабину себе не могут, что ли, позволить?

– Не-е… – недоверчиво возразил Мадан, вскинув свое веснушчатое, чумазое лицо вверх. – Они же там, на самолетах… Не могут они вот так, как мы… нарушать…

Бойцы дружно захохотали.

– Так же пьют и в «самоходы» шастают… – со знанием дела продолжил Тело́к. – Рассказывал мне один на сортировке, бывший летеха, истребитель. После боя воздушного так трясет всего, что без спирта не заснешь. Напряжение, мать его… Правда, что и штрафные роты у них свои, летные, к нам, в общую кашу, их не бросают. Так что они своими штрафными дорогами ходят…

– Только они в штрафниках не ходят, а летают, – уточнил Жила. – А залеты у них наверняка похлеще, чем в пехоте. На то они и летуны…

Аникин не стал вмешиваться в разговор. Вспомнилось ему, как в штрафную роту, где он воевал, пригнали пополнение, целиком состоявшее из летчиков, и как они дрались в бою, четко и слаженно взаимодействуя и выполняя приказы командира. Да, это не то что вести в бой бывших карманников, бандитов и злостных хулиганов.

– Это еще что, – вновь взялся за беседу Талатёнков. – У япошек, у тех вообще есть такие летные эскадрильи, что жуть. Летит такой вояка японский, видит, к примеру, корабль вражеский, свой самолетик разворачивает и прямиком в этот корабль – хрясь! Специальным макаром. Это, значит, таран. И ни корабля, ни самолета, ни летчика. Камикадзе называются…

– Кто-кто? – недоверчиво переспросил Жила.

– Камикадзе… – перебил его Чесничанский. – Я тоже про таких слышал…

– И что же они, сами прут на собственную смерть? – стоял на своем Жильцов.

– Ну, да… – неуверенно ответил Талатёнков.

– А какой им смысл и себя, и самолет гробить, если тот же корабль можно бомбой утопить? А? – не унимался Жила.

– Слушай, Жила, достал ты со своими камикадзами. Почем я знаю? – совсем растерялся Талатёнков. – Значит, приказ у них такой. Ты сравни, где самолет, а где цельный корабль. Там народищу одного сколько.

– Да-а… – протяжно откликнулся Мадан. – В японских штрафниках пострашнее летать…

– Так они не штрафники… Наоборот, это у них элитные войска. Дворяне. Самураи чертовы… – возразил Чесничанский.

– Так какой же резон этим дворянам смерти искать? – спрашивал Жила.

– Что-то вроде доблести воинской, – как бы рассуждая, проговорил Чеснок. – Крикнул «банзай!», и тю-тю – на небеса отправился…

VI

После позавчерашнего форсирования Золотой Липы прямых боестолкновений не было. Но переправа через эту неширокую речушку останется в памяти штрафников на всю оставшуюся жизнь. У тех, кто выжил. Речушка поначалу показалась такой безобидной. Тишина стояла такая, будто никакой войны и в помине не было. Слышно было, как мелкий летний дождик моросит по водной глади, рождая над поверхностью реки звук умиротворяющего шелеста.

Андрейченко даже произнес:

– Благодать…

Андрейченко был пэтээровцем в составе взвода лейтенанта Погибко, заместителем которого и являлся младший лейтенант Аникин. Андрей, лежа возле огромного, трухлявого ствола, внимательно вглядывался в непроглядные, высокие кусты на том берегу. Что-то необъяснимо тревожило его. Противоположный берег казался вымершим.

В этот момент за спинами затаившихся штрафников из второго взвода возникли бойцы Каспревича.

– Куда претесь, олухи?! – гневным шепотом засипел Аникин. Но штрафники будто не слышали его.

– Командир приказал… – бурчали в ответ, бесцеремонно карабкаясь к кромке воды.

В этот же миг раздалась команда переправляться. Аникин узнал голос командира первого взвода старшего лейтенанта Каспревича. Андрей не удержался, высказав по адресу старлея несколько очень неласковых слов.

Тоже, как и Погибко, совсем еще юнец, но до чего же не похожи они были. Вроде оба уже успели повоевать, вкусить с лихвой окопной науки, первое правило которой – прикрой товарища. Но Каспревичу наука эта, как видно, впрок не пошла. Как говорится, не в коня корм.

Роту сформировали «с колес», на узловой станции под Могилев-Подольским. Авианалеты немцев накатывали один за другим, и в пропахшем гарью воздухе стоял грохот постоянно работающих зениток. Вторые сутки горели цистерны с дизельным топливом, застя черным дымом дождливое июльское небо. Соответственно, и обстановочка на станции к размеренному спокойствию не располагала.

Командир роты майор Шибановский ни одним мускулом не выдавал тревоги, но по той суете, которая царила в штабе, и по красному от пота лицу запыхавшегося от беготни офицера-делопроизводителя было ясно, что формирование роты продвигается через пень-колоду.

Аникин это понял без лишних расспросов. Когда он на перекладных добрался в расположение роты, самих «штрафников» там еще и в помине не было. Командование армии занималось доукомплектованием штатного офицерского состава штрафного подразделения, и, судя по свирепому выражению лица командира роты, работа эта затягивалась. До сих пор не явились в расположение несколько офицеров, в том числе и командир третьего взвода, заместителем которого должен был стать младший лейтенант Аникин.

Впрочем, ничего удивительного в этом не было. Аникин знал по опыту, что для штрафной роты это была обычная практика: если ее формируют «с нуля», то сначала выстраивается структура штаба, командиров взводов и отделений, а уже потом в расположение роты прибывают сами «штрафники». Из-за этого и затеялась суета. До сих пор часть офицеров в роту не прибыла. То есть штат был не укомплектован и «штрафникам» из «товарняка» выгружаться не разрешали, хотя эшелон с рядовым личным составом штрафной роты уже давно находился на станции. После очередной бомбежки станции майор под свою ответственность приказал вывести людей из-под обстрела. «Из-за двух заср…цев в погонах личный состав гробить?! Не допущу!..» – ругался он, багровея на глазах.

VII

Ротный был настоящий кремень. Дважды ранен, в первый раз – под Сталинградом. Там же и орден Славы получил. Их у него еще два – Красной Звезды и Отечественной войны первой степени. И лицо у него – будто для ордена, из металла отлито: борозды морщин вперемешку со шрамами, как «кровостоки», и глаза из прищура смотрят так, будто штык-ножом насквозь буравят.

Аникин случайно стал свидетелем разноса, который майор устроил опоздавшим лейтенантам. Последними прибывшими и были старший лейтенант Каспревич и его замкомвзвода. Как позже узнал Андрей от своего командира-взводного, опоздали они из-за Каспревича. Добирались вместе, а Каспревич, как старший по званию, всю дорогу «командовал» своим попутчиком, упирая на то, что торопиться в штрафную роту не надо, что, мол, «подождут», и при каждой возможности устраивал привал с отдыхом.

С первых минут пребывания старшего лейтенанта Каспревича в роте стало ясно, что понятие фронтового товарищества и другие элементарные понятия, без которых в окопах никак не продержаться, – у него отсутствовали напрочь. Свою манеру командования он тут же продемонстрировал на своих подчиненных. Из-за опоздания командира взвод Каспревича и на получении оружия и амуниции, и у полевой кухни оказался последним. Бойцы, получая остатки, не скрывали своей злобы, а командир вместо того, чтобы сгладить им самим созданную ситуацию, лишь ее усугубил.

Тут же, у полевой кухни, у самого края шпал, он выстроил свой взвод – голодных, уставших с дороги, разозленных донельзя штрафников, – и принялся читать им нудную нотацию про дисциплину. Почти половину стоявших в двух шеренгах составляли бывшие заключенные, которых сразу после вынесенных судебных решений вместо лагерей отправили на фронт из следственных изоляторов Подмосковья.

Были среди них и впервые осужденные, за преступления, которым в мирное время и ход вряд ли дали бы. На скамью подсудимых их привели украденная на рынке краюха хлеба или кочан капусты, брак в работе у станка, допущенный вследствие недоедания и хронического недосыпа, и позже квалифицированный сволочным мастером или начальником цеха как уголовно наказуемое вредительство. Эти люди, совершенно мирные, попросту не сумели вынести неподъемное бремя войны. Как говорили про таких сами уголовники – «случайные пассажиры».

Но подобрался и контингент бывалых лагерников, сделавших в суровые таежные края по одной или даже по две «ходки». Если бы отправили их не на фронт, искупать свои судимости кровью, а в противоположную сторону, – к студеным берегам Охотского моря, быть бы им закоренелыми преступниками, которым бесповоротно заказан путь исправления. Рецидивистов в штрафные роты не брали. Но война неумолимо катилась на Запад, и каждый день, каждый час требовали все нового человеческого материала. Свежая кровь нужна была этой распластавшейся на огромной территории, от северных ледовитых морей до дунайских плавней, огромной махине уничтожения, как бензин и солярка.

И этот нескончаемый гул канонады, этот пропахший гарью и копотью, растерзанный авианалетами железнодорожный вокзал пугали новичков близким дыханием смерти. Но этот запах гари и смерти давал небывалый шанс. Это, как никто другой, понимали те самые прожженные бродяги, несколько развязно стоявшие в шеренгах рядовых. Каждый взрыв, сотрясавший воздух и землю и добиравшийся до печенок, будил то самое, от чего, казалось, уже навек пора было отказаться: а вдруг повезет… и удастся выжить… и смыть кровью с души все налипшее… как коросту и… начать заново, с чистого…

VIII

Они, одетые в форму красноармейцев бойцы ОАШР, почуяли этот шанс, как неуловимый аромат наваристого борща, ощутили его, как несбыточную весну за «колючкой», которую вдруг обретаешь, как сказку, выходя в свой срок за порог опостылевшей «зоны». Но ничего такого не понимал и не чувствовал командир взвода лейтенант Каспревич. Брызгая слюной, сверкая дурацкими – здесь, на разбомбленном вокзале, среди пыли и дыма – золотыми погонами, он толкал перед строем свои глупые речи.

– Ну, хорош пи…деть… – вдруг раздалось из строя. Все-таки кто-то из бывалых не выдержал. Слишком не стыковалась болтовня командира-зануды с тем великим шансом, к которому каждый из стоявших в строю внутренне, наедине с собой готовился.

Лейтенант Каспревич на долю секунды потерял дар своей нудной речи. Его перекосившаяся физиономия побелела, потом стала багровой и, наконец, пошла пятнами. Крупные капли испарины выступили под козырьком его щегольской новенькой фуражки.

– Кто?! – Воздух в его взбешенной гортани поначалу пошел «не туда», и крик вырвался из груди, словно сиплый кашель. Откашлявшись, он повторил еще разъяреннее:

– Кто посмел?! Коман… дира… Командира… – От бешенства он никак не мог подобрать нужного слова. Звуки, будто камни, застревали в его горле, с шумом и скрежетом кусками выскакивая наружу.

Беспомощной, будто переставшей его слушаться рукой он хватился за кобуру. Заплетающиеся пальцы с третьей попытки выхватили из кобуры пистолет. Сжимая «ТТ» в горсти и размахивая им перед строем, Каспревич снова заорал:

– Кто посмел раскрыть рот на командира?!

На этот раз у него получилось намного внятнее. Все так же размахивая пистолетом, он заходил из стороны в сторону.

– Кто? Шаг вперед!.. Быстро!

Никто в строю не шевельнулся.

– Шаг вперед, я сказал!..

Штрафники ответили ему дружным угрюмым молчанием.

– Последний раз спрашиваю… Кто?..

– Конь в пальто… – вдруг приглушенно раздалось с левого края построенного в две шеренги взвода.

IX

Рука Каспревича, сжимавшая пистолет, выпросталась вперед. Будто гадюка, она совершила бросок, не спросясь разрешения у своего хозяина. От неожиданного выстрела строй вздрогнул. Сгусток огня, как плевок, вылетел из ствола «ТТ», подбросив его вверх. Старший лейтенант выстрелил на голос. Стоявший в первой шеренге третьим с края, коренастый молчун средних лет, с проседью на висках со стоном упал на бок, прямо на щебень железнодорожной насыпи. Тот, кто находился за его спиной, во второй шеренге, по диагонали справа, высокий и крепкий солдат, схватился за руку и скорчился, но устоял на ногах.

– Сволота тюремная!.. – бился в истерике лейтенант. – Я вам покажу, мать вашу… командира не слушаться…

Его «ТТ» прыгал возле лица. Казалось, сейчас он начнет сыпать пулями направо и налево и уложит полвзвода. Ситуацию спас Карпенко.

– Товарищ старший лейтенант! – браво, как ни в чем не бывало, гаркнул штрафник. – Разрешите оказать бойцам первую помощь!

Обращение солдата подействовало на Каспревича, как вовремя отвешенная пощечина. Тот будто опомнился, остановился и замолчал, вдруг резко опустив руку с пистолетом. «ТТ» отправился в кобуру.

– Всем вольно… – глухо пробурчал взводный и, развернувшись, кивнув в сторону лежащего на земле, через плечо бросил:

– Займитесь… Как вас?

– Карпенко, товарищ старший лейтенант.

Сказав это, он быстро зашагал прочь от строя.

В нынешнем, штрафном существовании – лишенный званий и наград «кандидат в солдаты», а в прошлой, строевой жизни – любимец всех медсестер и санинструкторш, герой, старший сержант, кавалер ордена Красного Знамени, медалей «За оборону Сталинграда» и «За отвагу», Карпенко умудрялся твердо держаться своих главных привычек – не унывать и не сдаваться. И здесь, когда запахло жареным и порохом, ситуация разрядилась благодаря ему.

– Ну ты молоток… – хлопали его по плечу остальные, пока они возились с ранеными.

– Чисто срезал этого золотопогонника…

– Лютый гад попался… Шаг вперед… шаг вперед…

– Лютый не лютый, да только нашего брата за людей он не считает… Пустит в расход и не поморщится.

– Расход – это дело тонкое… – произнес невысокий, крепко сбитый боец. Прищуренные, глубоко посаженные его глазки при этих словах сверкнули тяжелым свинцовым отблеском. Вид у него был неприметный. Но стоило с ним заговорить, как сразу чувствовалась необъяснимая сила, которая исходила от его фигуры, взгляда и слов. Карпенко узнал этот голос. Тот самый, с которого вся каша заварилась.

X

– А здорово ты офицерику заткнул глотку-то… – негромко проговорил невысокий. – Вовремя павлина этого утихомирил. А то бы он еще народу из своего «ТТ» положил…

– Да ладно, че там… – довольно бурчал Карпенко. – Это как цыганочку с выходом сбацать… Музыка заиграла, а в круг никто не выходит. Это, значит, уверенности нету… в мастерстве. Ну, и ты тогда показываешь… так, что подметки трещат. Ну и само собой, все девки потом – твои…

Карпенко жмурился в лучах минутной славы.

– Скорее тащите Лавра в лазарет, – распоряжался между тем невысокий. – А ты как, Быча? Сам дотопаешь?..

Он обращался к верзиле, которого ранило в руку. Тот, морщась от боли, кивнул головой и с усилием приподнялся. Рукав его шинели набряк багровым пятном выше локтя. Свободной рукой он бережно прижимал простреленную руку к животу. Слова его звучали как приказ, и трое бойцов тут же взялись исполнять.

– Я проведу… – с готовностью вызвался Карпенко и хитро улыбнулся. – Пора уже с медсестричками поближе познакомиться…

– А-а, цыганочка с выходом… – ухмыльнулся свинцовоглазый. Даже когда лицо его изобразило подобие ухмылки, от него веяло недоброй угрозой. Но Карпенко не особо унывал.

– Она самая, братишка… На двадцать шесть колен…

В штрафную он угодил из пехоты, вследствие неудачно закончившейся «самоволки». Отправился на любовное свидание в соседнее с расположением части село. Ему бы сделать намеченное по-быстрому и вернуться до света. Но гвардии старший сержант так изголодался и по любви, и по домашним харчам, а хозяйка попалась такая справная и неуемная и в ласках, и в готовке, что пресытившийся сверх меры, разомлевший герой задрых без задних ног, да так, что разбудить его не было никакой возможности. Так что полк перед зарей отправился на марш, а старший сержант Карпенко, в сопровождении бойцов комендатуры, – под трибунал и далее, по намеченному маршруту, до самого Могилев-Подольского.

Не успели штрафники разбрестись, как прибежал ординарец ротного офицера-делопроизводителя. Это был сержант из постоянного состава роты. Никак он не мог отдышаться – видимо, бежал быстрее осколков. Они разлетались с южной стороны станции. Там с грохотом рвались цистерны с дизельным топливом.

– Что у вас тут? Почему раненые? – захрипел сержант. – Бегом их в лазарет… Остальные – на ротное построение. Выступаем, выступаем…

XI

В район города Броды войска перебрасывали сразу с нескольких направлений, в том числе и с юга, со стороны Черновцов и Каменец-Подольского. Для усиления сжимавшегося бронированного кулака, которым ставка собиралась ударить по фашистской группировке «Северная Украина», сюда двигалась и танковая армия, к которой были приписаны бойцы ОАШР, иначе говоря – «шурики».

Танковые колонны, чтобы не демаскироваться, на марше отодвигались как можно дальше на восток. Для штрафников, передвигавшихся в пешем порядке, повторять этот крюк в глубину своих позиций было не по силам. И так они отставали, по вполне понятным причинам, от танкистов на несколько дней. Но для ротного эти «вполне понятные» причины не имели никакого значения, поэтому он тянул все жилы из своих «шуриков» и гнал их без устали по прямой, вдоль только-только наметившейся линии фронта. В таком положении сохранялась возможность в любой момент нарваться на засаду или отступавшие части гитлеровцев. Так и случилось у переправы через днестровский приток.

Как только они уперлись в неширокое русло со стремительным, выдававшим приличную глубину речки, течением, майор приказал готовиться к форсированию. А командир первого взвода понял этот приказ по-своему, с ходу погнав людей в воду.

– И куда он торопит?.. – сквозь зубы процедил Яким. Такая кличка была у штрафника Якимова, того самого свинцовоглазого из первого взвода, который спровоцировал пальбу командира взвода на железнодорожной станции. Он затаился за кустистым береговым пригорком, неподалеку от Аникина и его солдат. Андрей про себя ругал Каспревича на чем свет стоит. Людям из его взвода майор Шибановский наметил сектор переправы намного левее. Границей ротный определил то место, где заросли прибрежного ивняка делила пополам неширокая прогалина, скорее всего, обозначавшая место брода или водопоя для скота.

Каспревич перепутал ориентиры форсирования и погнал своих людей как раз на тот рубеж, где готовились к переправе Золотой Липы аникинские бойцы. Возникшая неразбериха к чертовой матери отправляла все старания по маскировке и скрытной подготовке к нападению на левый берег.

XII

Для того чтобы облегчить переправу, решили натянуть трос. Перетащить его на другой берег вызвался Карпенко, ординарец командира первого взвода. Свой небольшой рост он восполнял необычайной физической силой и отчаянностью поступков. Не успели подготовить к переправе подручные плавсредства, а Карпенко уже притащил к реке толстенную корягу. Зацепив край троса и свой ППШ за длинный сук, на манер вешалки, он столкнул корягу в воду. Левой рукой солдат держался за дерево, а правой делал сильные гребки, от которых вокруг него и коряги вспенивались буруны.

Те, кто понадеялся следом добраться вплавь, со второго и третьего шага окунались с головой. Кто, отфыркиваясь, цеплялся за спущенные на воду бревна и плоты, а кто спешно, мокрый с головы до ног, выкарабкивался, преодолевая течение, обратно на берег.

Андрейченко пристраивал свое противотанковое ружье под прицельную стрельбу.

– Вот и кончилась твоя благодать, Андрейченко… – резко сказал Аникин, уже не приглушая свой голос. – Чувствую: опять щас адская кухня начнется…

– Как же-шь, товарищ командир, она кончится, благодать-то… – все твердил боец. – Ручеек, он ведь – как у нас в деревне… Скупаться бы, товарищ лейтенант…

– Ручеек… – передразнил Талатёнков, подтаскивая бревно к самой кромке воды. – Ты видишь, какая глыбь?.. Ручеек… Ты видишь, уже полвзвода первого купается…

– Э, нет, Телок… – перебил его Андрейченко. – Скупаться – это значит скинуть с себя шмотки эти вонючие и просоленные и окунуться в реку в чем мать родила. Вот это значит – скупаться… Так, чтоб каждой родинкой своей чуять, как она, прохладная, журчит и тебя омывает… Вот это, Телок, ску…

Андрей Аникин успел только вжаться в примятую прибрежную траву. Мокрые кусты на противоположном берегу будто взорвало, тряхнув на глинистую землю миллионы капель. Трассирующие пунктиры прошили речное пространство.

XIII

Штрафная рота и не подозревала, что всего метрах в пятнадцати впереди, в зарослях осоки и прибрежного ивняка, ее ждала немецкая засада. Выдержки фашистам было не занимать. Они выдержали затеянную на противоположном берегу первым и вторым взводами суматоху, дотерпели, пока передовые плоты и бревна с уцепившимися за них бойцами достигнут середины протока. Первой силу течения мощно преодолевала коряга Карпенко. Он уже пересек середину, когда вдруг пулемет и несколько автоматов, винтовки и карабины открыли по вошедшим в реку бойцам беспорядочный плотный огонь.

Один за другим те, кто находился в тот момент в воде, начали уходить под воду. Погибли почти все. Пулеметчик выкосил и многих из тех, кто оказался на берегу. Андрейченко рухнул в воду плашмя, лицом, во все свои сто девяносто сантиметров.

Аникин, падая на мокрый песок, успел увидеть, как пуля вошла штрафнику прямо в кадык, пробив шею навылет. Он хотел оттащить Андрейченко подальше от реки, но течение уже тянуло его к середине, туда, где кипела от пуль вода. Основной удар пришелся на переправлявшихся, и это помогло тем, кто был на берегу, прийти в себя. Сразу несколько гранатометчиков крадучись выдвинулись вперед.

– Щас, товарищ командир, щас закину, – примериваясь, приговаривал Девятов из второго взвода. Сам с виду невысокий, щупленький, весь он был словно скручен из жгутов мышц. Не обращая внимания на свистевшие вокруг пули, он, подойдя к самой границе воды, неторопливо прицелился и будто играючи кинул через реку связку гранат. Подарок от Девятова ушел в аккурат к расщелине из двух старых ив, из которой строчил немецкий пулеметчик. Ухнул взрыв, и ствол одного из деревьев, не выдержав, с треском переломился.

Тут же на том берегу раздался отчаянный крик. Его заглушил второй взрыв, потом третий. Девятов посылал одну связку за другой, четко и метко, как машина.

– Ну дает, Девятов… чистый гранатомет… – восхищенно приговаривал кто-то неподалеку от Аникина. Но он уже не успевал рассмотреть кто.

– Вперед!.. На тот берег!.. – подымая своих людей на переправу, закричал Андрей и, поднимая фонтан брызг, вбежал в воду.

XIV

Из взвода Аникина на той переправе через Золотые Липы до противоположного берега не добрались девятеро. Еще троих второй взвод потерял во время рукопашной схватки, которая разгорелась на захваченном берегу. Она отняла последние силы у штрафников. Обессиленные, они лежали вповалку вместе с трупами убитых ими врагов и убитых теми товарищей. В первом взводе потери были еще более существенными. Главное – погиб командир взвода Каспревич.

Об этом вполголоса переговаривались на коротком привале, организованном после непрерывного многочасового марша.

– А ить в первом же бою… – как бы про себя, но вслух рассуждал Талатёнков.

– Да, не повезло старлею… – вторил ему развалившийся на пригорке Чесничанский, проще говоря – Чеснок.

– Знамо дело – не повезло, если пуля ему в аккурат в затылок вошла… – со знанием дела, еще больше понижая голос, почти шептал Талатёнков.

– Что ты хочешь сказать? – переспрашивал Чеснок. – Что его это… свои?

– Я ничего не хочу сказать… – перебивал Телок. – Да только я не наблюдал, чтобы старлей затылком вперед наступал. Понял теперь? То-то, и нечего дурачком прикидываться…

– Слышь, Телок… я тебя прикину щас… между рог… – угрожающе возразил Чесничанский.

– А ну, тише вы! – остудил пыл подошедший Аникин. – Языком чесать силенок хватает, а как вперед топать, так запала нету…

Андрей краем глаза уже заметил, что в их сторону, мимо переводивших дух солдат, изо всех сил торопился Карпенко. Неужто по его душу? Передохнуть не дадут, едрен батон…

– Так, товарищ командир, Телок свой запал потерял, когда Маню Хохлушку на пересыльной станции разминировал, – продолжал тему Чеснок. – Уж больно взрывная особа попалась, чистая бомба. Вот он в ней весь свой запал и оставил. Правда, Телок?..

Дружный хохот раскатами прошел по пятачку, на котором расположились сидевшие и полулежавшие бойцы второго взвода.

– А ты что, свечку нам держал? – не сдавался Талатёнков.

XV

– Когда это ты поспеваешь, Тело́к, запалы свои вставлять? – откликнулся с другой стороны Жильцов.

– Эх, братцы, видели бы вы эту Маню… – мечтательно потянулся Талатёнков. – Грудь – во…

Он красноречивым жестом оттопыренных рук продемонстрировал те самые «во».

– Чистые две шаровые башни под пулеметы… Это ж представьте – на одной броне… Пришлось напролом переть, в наглую. А то поначалу ерепенилась шибко, мол, то да се… вы торопитесь и так далее… А как же мне не торопиться, ежели состав отправляется? К тому же, вижу по глазам, что мой штурм ей совершенно по вкусу…

– Ну и горазд ты заливать, Телок… – произнес Чесничанский, сплюнув на мокрую землю и растерев плевок каблуком сапога.

– Это кто заливает? – воинственно отозвался Талатёнков. – Завидки небось берут, что у самого кишка тонка на бабу залезть…

– Так ты на нее еще и залез? – с подначкой поинтересовался Чеснок.

– Ты шо, не слышал? – хохоча, откликнулся Жила. – Телок же тебе ясно объяснил, что Маня была – чистая «тридцатьчетверка».

– Да ты что, «тэшка» для Мани слишком малогабаритная. К тому же не забывай, Жила, про шаровые бойницы для пулеметов… Это что-то трофейное. Может, даже «тигра»… Чистая зверюга… Она тебе ничего, часом, Телок, не отгрызла, а?.. Пока ты по буферам ее взбирался…

– Часом я тебе сейчас зачесночу… – вспылил Чеснок. – Почище «тигры» вдарю, да так, что башню свернет…

– А что за «тигра»? – с нескрываемым любопытством спросил Мадан.

– Вот олух… Ты что, про «тигры» не слыхал?! – расхохотался Талатёнков. Он был рад переключить внимание на лопоухого салагу. – Ну, ты даешь… Это танк такой, деревня…

– А ты еще скажи, что ты его броню на части рвал… – вступился за несмышленого бойца Аникин. – «Тигр», Мадан, действительно почище любой зверюги будет… И лучше тебе с ним никогда не встречаться.

Подошедший в этот миг Карпенко, уловив последнюю фразу, тут же вступил в разговор. От быстрого шага он слегка запыхался.

– Хотя… товарищ младший лейтенант… если приведется с ним… столкнуться, не так страшен черт, как намалевано. И башку ему наши ребята не раз отрывали…

– Это ты верно говоришь, сержант… – согласно кивнул Андрей. – С чем пожаловал?

– Срочно, к ротному… – выпалил Карпенко, переводя дух. – Всех собирает, не иначе что-то серьезное. Уж очень майор насупимшись…

XVI

Лицо майора было непроницаемо сурово. Собрался почти весь офицерский состав, тут же был и старшина роты.

– Обоз задерживается… – тяжело произнес Шибановский. Желваки на его щеках заходили ходуном. – Мы не можем тут к чертовой матери застрять. Двигаемся вперед на сухом пайке. Танкисты ждут нас к вечеру завтрашнего дня. И мы не имеем права опоздать ни на час.

Майор сделал паузу, как бы размечая по пунктам сообщаемую им информацию.

– Дальше… Движемся в район Бродов. Здесь хозяйничает «Галичина» – эсэсовцы из числа украинских националистов. Они на переднем крае против нас. Мы на их территории, считай, каждый местный – их потенциальный пособник. Поэтому ухо держать востро. Никаких контактов с местными. Только повернешься, получишь нож в спину или пулю из обреза.

– Каспревич погиб… – какая-то неясная тень мелькнула в зрачках майора. – Угробил половину своего взвода… Все, что он успел накомандовать… И пуля ему за это – поделом… А вам урок, товарищи командиры… Помните: штрафники – это ваши бойцы. Вам с ними на смерть идти, с ними приказы командования выполнять… Других у вас не будет.

На последнем слове ротный сделал особое ударение. Сплюнув, он передохнул и продолжил:

– Теперь вот что…

Он перевел взгляд на лейтенанта Погибко, а потом на Аникина.

Андрей с трудом выдержал тяжелый взгляд майора. Но глаза не отвел.

– На марше, до пополнения личного состава, первый и второй взводы временно объединяем под командой лейтенанта Погибко. Одновременно из числа бойцов второго взвода создаем группу из восьми человек. Командиром группы назначается младший лейтенант Аникин. Останетесь после совещания, Аникин.

– Слушаюсь, товарищ майор! – вытянувшись по стойке «смирно», откликнулся Андрей.

Когда все разошлись, остались только ротный, начальник штаба Костянский и капитан Чувашов. Майор достал серебряный портсигар и предложил всем папиросы, в том числе и Аникину. Все закурили.

– Слушай внимательно, младший лейтенант… – негромко проговорил ротный. Голос Шибановского прозвучал с какой-то не свойственной ему ноткой теплоты.

– Твоя группа, Аникин, получает особое задание. Пойдете напрямик, в тыл врага. Ты и твои парни должны будете преодолеть переднюю линию обороны фашистов, где базируются местные из дивизии СС «Галичина». Сделать это надо по возможности как можно тише, не обнаруживая себя раньше времени. Не разменивайтесь на местных. Вы – истребители танков. Ваша цель – танки в районе города Броды. Есть оперативные данные, что там расположился ударный танковый батальон фрицев. Будете выводить их из строя партизанскими методами: то есть – все средства хороши. Но чем меньше шума, тем лучше для вас. Получишь карту местности, примерные точки дислокации противника.

Майор на минуту умолк, делая глубокую никотиновую затяжку.

– В группу отобрать лучших. Самых отчаянных сорвиголов. Но чтобы мозги у ребят фурычили. А то дров наломаете зазря. Группа не за продуктами в тыл отправляется. Истребители танков… Я уже отдал приказ. Соберут по роте для вас вооружение: патронов побольше, диски для «ППШ», два пулемета – «дегтярь» и немецкий, трофейный, гранаты кумулятивные. И такие у нас в запасе имеются… И главное: возьмете запас противотанковых мин. Они – ваше главное оружие. Минами нас хорошенько на станции снабдили. Когда отберешь людей, Аникин, вместе со старшиной отправляйтесь к обозу.

– Товарищ майор, так мои бойцы минно-взрывному делу не обучены…

Майор еще раз затянулся и, взяв Аникина выше локтя за руку, отвел в сторону.

– Что касается минно-взрывного дела… Приставлю к вам специалиста. Девятова знаешь?

– Знаю…

– Вот… Он в пехоте служил, но в противотанковом отделении. В этом деле толк знает. Научит твоих. На ходу, правда, придется, а только других вариантов нет.

– И я немного в минах кумекаю…

– Вот и хорошо. Вы с сержантом должны подготовить мне группу настоящих истребителей танков…

Майор бросил окурок на землю.

– Смотри, Аникин… Задание – не фунт изюма. Навести надо шороху у немцев, да так, чтоб они начисто про передовую забыли. Хотя бы на время. Бойцов на искупление представлю. Так и скажи им. Как стемнеет, мы должны до лесочка добраться. Там вы за линию фронта и уйдете. Начальник штаба тебе подробно на карте маршрут объяснит. А сейчас отбери личный состав, вооружись и сухой паек получи. Эти вопросы тоже со старшиной решишь. Времени у тебя мало… Вопросы есть?

– Никак нет, товарищ майор…

– Ну и хорошо. С богом… Действуй…

Глава 2

Смертельный рейд

I

Как только стемнело, группа, навьюченная мешками с противотанковыми минами, гранатами и прочим вооружением, углубилась в лесок. Поначалу между сосновых стволов идти было легко. Но потом начался лиственный лес, и чем дальше, тем гуще. Уже около трех часов они без передышки двигались по непролазной лесной чаще. Заросли становились все непроходимее, а темнота – все непрогляднее.

Аникин строго держался азимута по компасу, выданному начальником штаба вместе с картой, на которой красными точками были отмечены районы возможной дислокации вражеских танков. По данным авиаразведки, немецкий танковый батальон разделился на несколько групп. Эти группы, равные по численности взводам, рассредоточились в нескольких селах по дуге, основание которой проходило вблизи города Броды. Для группы Аникина было указано направление в район села Гончаровка.

– Не иначе как заблудились, командир… – прохрипел Талатёнков. Он шел третьим по счету, вслед за Карпенко и Жилой. Андрей двигался следом за ним, получалось – в середине группы.

– Не бзди, боец, – шепотом отозвался Карпенко. – Думай о тех, кто идет следом. А то товарищам дышать нечем будет… Думай лучше, как правильно мину под гусеницу ставить.

Битый час перед этим бывший гвардии сержант рассказывал своим товарищам-штрафникам об устройстве и принципах работы противотанковых мин. Каждый, в зависимости от комплекции, тащил сейчас в своем вещмешке по три, по четыре.

– Скорей бы уж их использовать к чертовой матери, – не выдержал Талатёнков. – А то они мне весь хребет отбили. Тяжеленные, сволочи…

– Меньше шума, Талатёнков… – произнес Аникин. – Мы тут возле хутора кружимся. В любой момент на местных можем нарваться.

– А почему бы и нет, товарищ командир… – отозвался намного тише Тело́к. – На хуторах обычно хозяйские дочки такие ядреные. А по уму – чистая пшеница. Делай с ней что хошь: хошь – просевай, хошь – обмолачивай… Опыту никакого.

– Слышь ты, опытный… – глухо откликнулся Жила. – Зато батьки у этих дочек такие опытные… В момент тебя и просеет, и обмолотит. Три шкуры спустит с тебя и в амбаре повесит их, сохнуть… Себе на сапоги…

– Я бы с превеликим удовольствием сейчас подсох, – сострил Талатёнков. Об этом же наверняка думал каждый в группе. От сырого ночного воздуха и мокрой листвы бойцы промокли до нитки – от шинелей и кацавеек до надетых под низ гимнастерок и исподнего.

– Да, костерок бы теперича… – задумчиво произнес чей-то голос из шедших позади Аникина. Он был такой сиплый, что Андрей не сразу признал в его обладателе Чесничанского.

– Не понимаешь ты, дурья башка, что местные – эсэсовцы, до зубов вооруженные… – откликнулся Карпенко. – Фашисты из них целую дивизию сколотили. Да еще танки им в подмогу наслали. А теперь думай: если у этих сельских и хуторских братья, мужья, сыновья – в фашистах, кому они помогать будут? А, скумекал? Только сунься к ним, они тебе такой костерок сделают… Дымок от тебя останется.

– Ну, это мы еще посмотрим… – так же сипло ответил Чеснок.

II

– Слышите… – вдруг замер шедший вторым Талатёнков. Он остановился так неожиданно, что Аникин чуть на него не налетел.

– Ты чего?.. Черт… – выругался Андрей, толкнув бойца автоматом вперед.

Растянувшаяся было цепь подтянулась и встала.

– Девятов… – окликнул Аникин.

– Да, товарищ командир, – раздался бодрый голос. Вот боец, ни дождь, ни усталость его не берет.

– У кого там котелок звенит? Черт подери… – выругался младший лейтенант. – Я же сказал: уложить вещи так, чтобы никакого шуму и звону при движении не было.

– Это у Мадана, товарищ командир… – со смешком ответил Девятов.

– Это он об мины, товарищ командир, – откликнулся сам Мадан. Голос его звучал так жалобно, что, казалось, он вот-вот расплачется.

– Так зафиксируй его так, чтобы он, мать твою, не гремел на весь лес… – раздраженно выговорил Аникин. Зря он взял этого салагу в группу. Тоже, нашелся еще… доброволец… Теперь одно мучение с ним. Аникин был зол на себя и из-за Мадана, и из-за того, что они плутали по этому чертовому лесу, которому не было ни конца, ни края.

Жила и следом за ним Карпенко продолжали трещать ветками, расчищая группе путь впереди.

– Товарищ командир, слышите… – опять проговорил Тело́к.

– Ну что там… Что я должен услышать? Жильцов, Карпенко, притормозите чуть… Тише все… – устало проговорил Аникин.

Когда наконец наступила тишина, до слуха Андрея донеслось глухое урчание. Где-то впереди, в непроглядной темноте лесной чащи, будто рычал огромный неведомый зверь. Угрожающий этот звук то почти исчезал, то вновь появлялся.

– Ой, кто это? – раздался с самого конца подобравшейся цепочки жалобный, испуганный лепет Мадана.

– Кто, кто… конь в пальто, – не преминул процедить сквозь зубы Якимов. Он шел следом за Чесничанским.

– Только в бронированном пальто… – отозвался Аникин.

– Так это ж… товарищ младший лейтенант… – обернулся Карпенко.

– Соображаешь, Карпенко… – откликнулся Андрей. И добавил: – А Талатёнков – молоток. Издалека засек вражью силу. Не разобрать, правда, танки там или самоходки. Ну, для нас особой разницы это не имеет.

III

Усталость от этого звука как рукой сняло. Бойцы подобрались. Еще бы, ведь они наконец подобрались к главной, заветной цели их боевой задачи. Грозная опасность оказалась где-то здесь, совсем рядом.

Где-то неподалеку за лесом маневрировали танки. Этот периодически возникавший и пропадающий рык не был похож на то, что моторы работают на марше.

– Двигаемся вперед… крайне осторожно… – по-деловому, без всяких эмоций, приказал Аникин, и группа тронулась. Не успели они сделать всего лишь несколько шагов, как чаща вдруг расступилась. Здесь, на открытом пространстве, сразу прояснело. Темнота будто расступилась.

– Похоже на просеку, – предположил вслух Аникин.

Прогалина, шириной метра в четыре, тянулась наискосок через лес, уходя влево. Оттуда и доносилось рычание моторов. Теперь оно стало громче и явственнее.

Карпенко наклонился, пытаясь что-то рассмотреть на земле.

– Командир, не иначе танки эту дорожку и проложили, – произнес он, распрямившись.

– Да, их работа… – подтвердил командир, ощупывая рукой свежеполоманный ствол дерева. Такие же, вывороченные с корнями и выломанные с мясом, валялись вдоль просеки повсюду.

– Теперь все – ко мне и слушаем внимательно… – негромко приказал Аникин. Бойцы окружили командира неясными тенями.

– Разделимся на две группы… – Андрей старался произносить каждое слово четко, отделяя его от предыдущего. После каждого предложения он делал короткие паузы. Для лучшего усвоения услышанного.

– Я поведу первую. Старший второй группы – Карпенко. С тобой, Николай, идут Жильцов, Талатёнков, Чесничанский и Мадан. Со мной – двое, Девятов и Якимов. Идем вдоль просеки, по краям… Группа Карпенко – по правую руку, двадцать метров позади нас. Мы – слева. В случае обнаружения вражеских танков мы выходим на подрыв. Вы прикрываете. Ждете нас в лесу… Раскрываться в самом крайнем случае… Так, Девятов, передай Чесноку пулемет. А ты, Яким, свое ПТР – Талатёнкову. И мины распределите. Идем налегке – берем по одной мине. И гранаты…

Разделившись, бойцы крадучись двинулись вперед, на все нараставший звук. Вдруг рокот моторов смолк. Тишина наступила так неожиданно, что все трое из группы Аникина, двигавшиеся по левому краю просеки, на минуту замерли. До слуха Аникина донеслись отрывистые выкрики. Кричали по-немецки, совсем близко.

Выждав еще несколько секунд, Андрей жестом руки показал остальным «Вперед», и они двинулись вдоль лесной чащи.

IV

Впереди, за деревьями, замелькали желтые огни, послышался собачий лай и гомон голосов. Просека, поворачивая влево, заканчивалась и выходила на открытое пространство. Пройдя еще несколько шагов, Андрей решил срезать угол и углубился в лес, а следом за ним – Девятов с Якимовым. Где-то там, шагах в тридцати позади, следом за ними шли люди Карпенко.

Подобравшись по-пластунски к самому краю лесной опушки, Аникин и его бойцы внимательно вгляделись в открывшуюся перед ними картину.

Перед ними на поле, размером примерно с гектар в охвате, расположился хутор. В большом доме горел желтый свет керосинок. Сам дом, добротный, широкий, примыкавшие к нему строения были освещены несколькими прожекторами. Два установлены на земле, один висел на заборе. Тут же, во дворе, за сметенным гусеницами плетнем, стояли они.

Аникин поначалу даже принял их за хозпостройки. Это были танки. Возле них копошились черные тени, доносилась немецкая речь, смех, восклицания. Свет прожекторов выхватывал из темноты корпуса трех машин. Контуры одной, с приплюснутой башней и широким передом, были хорошо видны. Похоже на «пантеру».

Один из фонарей вдруг сдвинулся с места. Андрей не сразу понял, что его понес на руках немецкий танкист. Он установил фонарь возле днища, так, чтобы свет падал на ходовую часть. Затем он и еще двое принялись возиться с гусеничным траком.

Такую же возню затеяли возле танка, стоявшего поодаль. Прыгающий свет прожектора выхватил из темноты еще один хуторской дом. Возле него стояли еще два танка.

Железный лязг инструментов сопровождался таким же металлическим лязгом немецкой речи. Был слышен рокот работающей электростанции. Похоже, работала на дизеле, вырабатывая электричество для работы прожекторов.

Скорее всего, машин не больше пяти. Похоже, что танковый взвод фашистских «пантер» расположился на хуторе на ночевку. А может быть, и на более длительную стоянку. Почему они поперли напролом, прокладывая просеку, а не приехали по грунтовой дороге, которую рассеянный луч света выхватывал в лесной прогалине, метрах в ста по левую руку? Наверняка заблудились. Черт побери, и по численности личного состава здесь скопился целый взвод фрицев. Силы для открытого столкновения были слишком неравны. Оставалось ждать.

V

Прошло минут десять, и лязганье прекратилось. Один за другим потухли два прожектора. Остался только один, тот, что висел на заборе, освещая два танка, стоявших ближе к лесу. Немцы, а, судя по всему, это были механики, негромко разговаривая, направились в глубь хуторского двора. Перед танками замаячила неясная тень. Вот он вышел на свет. В шинели, поеживаясь и переминаясь с ноги на ногу, ходил солдат. С автоматом наперевес. Часовой. Спустя еще несколько минут двое вернулись к дому. На пороге они окликнули часового. Он что-то бодро сказал им в ответ. Наверное, удачи пожелали. Или спокойной ночи. Ну, это уж кому как повезет.

Немцы вошли внутрь. Свет керосинки в окнах погас. Над хутором повисла тишина. Казалось, она лишь усиливается от тарахтения дизельной электростанции. Аникин отполз чуть назад, к Девятову и Якимову. Они терпеливо молчали, ожидая его указаний.

– Надо сейчас действовать… – еле слышно прошептал Андрей. – Скоро начнет светать. Они опять повылазят, и тогда нечего нам ловить…

– А может, товарищ командир… вдарить по ним? – так же бесшумно отозвался Девятов. – По тепленьким? А?

– Их там человек двадцать пять, судя по экипажам. А вдруг еще больше? – не согласился Аникин. – Расположение их мы не знаем, похоже, они по всем сараям расползлись. Ввяжемся в бой, шуму будет много, а толку – ноль. Наша цель – танки, по ней и будем бить. Тихо надо сработать. Убрать часового и мины под гусеницы заложить. Ты, Девятов, умеешь с запалом обращаться?

– А как же, товарищ командир. Я в запасном полку и деревянные ящики учился ставить, и «лепешки» металлические. Уж очень они напоминают коровье, извиняюсь…

– Ладно… – перебил его Аникин. – Под гусеницы одну заложишь, самому крайнему слева. Под переднюю левую ставь. Там удобнее подойти. Задом он не будет сдавать, ему сарай мешает.

Молча слушавший Якимов вдруг произнес:

– Товарищ начальник… Я это… со штуками этими не силен обращаться… Я лучше вертухая фашистского… Того… сработаю его.

Он опустил руку к сапогу и резко что-то выхватил из голенища. В сырой полумгле неясно блеснуло длинное лезвие.

Аникин не стал ни о чем его спрашивать. Только отрывисто сказал:

– Действуй, Яким. Мину свою оставь мне. Мы сразу за тобой…

Кивнув и хищно осклабившись, Якимов тут же бесшумно исчез в кустах.

VI

Силуэт часового то четко прорисовывался на фоне рассеянного луча прожектора, то растворялся на границе света, возле танков, чернеющих страшными, неясными грудами. Он выбрал себе для перемещения одну из сторон периметра, направленную как раз к лесу, на опушке которого пряталась группа Аникина.

Какое-то еле заметное, бесшумное движение тени обозначилось у крайнего слева танка. Двигавшаяся тень часового замерла. Аникин стиснул зубы. Руки невольно сжали ствол «ППШ», и палец лег на курок. Фашист стоял так, не шелохнувшись, еще с минуту. Потом он взял автомат на изготовку и направился к темнеющей громаде танка. Он двигался медленнее, чем обычно, выставив вперед ствол своего «шмайссера». Андрей взял его силуэт на мушку и вел до начала зоны мглы. Различить его там не было никакой возможности. Вдруг до них долетели неясные шорохи и, следом, тут же кто-то тяжело и неясно охнул.

– Похоже, Яким дело сделал… – вслух прошептал Девятов.

– Вперед, – только бросил в ответ Аникин и, вскочив на ноги, на полусогнутых засеменил к танкам.

Да, похоже было, что Яким свое дело сделал. Если бы повезло немцу, тот бы выстрелил. Выяснять времени не было. Рукояти мин оттягивали руки к земле. Взрыватель от якимовской мины Андрей сунул в карман шинели. Теперь он больно бил по левому боку.

Навстречу к ним из тьмы выскочил Яким. Его глаза и все лицо было каким-то нечеловечески перекошенным и ошалелым. Он по-прежнему сжимал в руке нож. Его лезвие было запачкано чем-то густым и черным на свету.

– Сторожи выход из дома, – шепнул ему Аникин, падая на колени возле гусеничного трака. Танковая громада вблизи показалась еще огромнее. Она нависла и надвинулась над ним. Аникину показалось, что еще секунда, и она его раздавит. «К черту, к черту», – почему-то твердил он, судорожно выкапывая грунт из-под широкой, ледяной на ощупь гусеницы. Насыщенный запах машинного топлива и смазки бил в ноздри. Земля под гусеницами была мягкой, Андрей легко углубился на нужное расстояние. Затем он установил в подготовленное углубление массивный металлический цилиндр и аккуратно вытащил из вещмешка круглую шашечку взрывателя.

Так, теперь запал. Ввинчиваем. Аккуратно, вот сюда, по центру… Пальцы Андрея на ощупь скользили по гофрированной поверхности мины, нащупывая по центру гнездо для взрывателя. Теперь крышечка. Опять крутим, аккуратненько… Аникин отер пот со лба и стал спешно засыпать землей гостинец для фашистов, приведенный в боевую готовность. Разровнять, вот так. Есть… Теперь к следующему танку.

VII

Где-то совсем рядом скрипнула и распахнулась настежь дверь. Будто чья-то огромная рука вбросила в разлитую над хутором темень порцию света. Андрей прижался к гусеничному траку и замер. Дверь захлопнулась, и снова стало темно. Аникин успел заметить торчащие из-за танка сапоги убитого Якимом немца.

Раздались голоса. Разговаривали двое или трое, по-немецки. Женский голос, глухой и сдавленный. «Не можно, пан Фогель… не можно…» то и дело вклинивалось в немецкое «гыр-гыр-гыр». Эти вышли из другого строения, стоявшего поодаль, за ближним к лесу домом. Один остался курить на крыльце, а две тени двинулись прямо в сторону Аникина. Тот, что остался на крыльце, что-то сказал вдогонку удалявшимся.

– Йа, йа, Отто… Du ist folgend…[1] – ответил ему второй, тот, что шел с женщиной в их сторону. Тот, которого второй назвал Отто, бросил окурок. Красный глазок описал дугу и потух. Он тяжело вздохнул и вошел внутрь.

Свет из времянки на миг выхватил приближавшихся. Немец с автоматом на плече, стволом вниз, правая рука придерживает ремень. Левая обнимает за талию женщину так крепко, как будто переламывает ее податливое тело пополам. Он пытается шарить руками по ее телу, но она всякий раз отталкивает его руки. На ней расстегнутый мужской пиджак, платок и длинная темная юбка, и вся она из-за одежды кажется бесформенной. Вот они снова погрузились в темноту, и Аникин только слышит бессвязный шепот немца и негромкий голос женщины. В голосе все больше беспомощности и отчаяния.

Они остановились.

– Франц… Du da? Anblicke, wer ich dir führte…[2] Франц!..

Наверное, он звал часового. Тот уже не ответит. Послышался шорох одежды, неясное бормотание и то же «не можно», все более настойчивое. Они расположились по ту сторону машины. Вот черт, никакого маневра. Аникин крадучись пробрался вдоль борта к задней части «пантеры». Времени пережидать нету. Яким теперь вряд ли подберется незамеченным от дома к танку. Это пространство хорошо освещалось единственным включенным фонарем. Похоже, убрать эту парочку придется Аникину.

Андрей выглянул из-за края брони. Свет фонаря бил прямо на эту часть борта. Со стороны дома немца и женщину было видно плохо, но для Аникина они были как на ладони. Немец прижал ее к броне, навалившись всем телом. Платок ее упал с волос на плечи, открыв коротко стриженные волосы и моложавое курносое лицо. Руки его шарили сначала под пиджаком, сжимая ее грудь, потом опустились вниз. Задрав юбку, ладони заскользили по белесым бедрам и ягодицам. «Не можно, не можно», – уже прерывисто, с учащенным дыханием повторяла женщина, но губы немца ловили ее рот, не давая говорить. Аникин напрягся, вытащив из голенища трофейный финский нож. Вот момент. Ударить его под левую лопатку, потом эту подстилку фашистскую – под правую грудь…

В миг, когда Андрей уже сделал было шаг из своего укрытия, из-за второй машины метнулась широкая тень. Немец даже не успел повернуться, как приклад девятовского автомата ударил его со всей силы в затылок. Череп фашиста раскололся, как орех. Голова его по инерции со всей силы жахнула женщину по лицу. Андрей слышал, как глухо и сильно стукнулся затылок женщины о броню танка.

Девятов еще два раза с силой ударил упавшего прикладом в висок.

– Хорош… – прошептал подоспевший Яким. – Фашист готов. А с бабой что делать?

Она лежала без сознания рядом, забрызганная кровью и мозгами своего несостоявшегося кавалера.

– А что делать, добить ее… – в горячке выпалил Девятов и опять замахнулся своим прикладом.

– Погоди… – остановил его Аникин. – Оставь ее. Она и так в отключке. А местных нам против себя восстанавливать резона нет. Что с миной?

– Стоит, товарищ командир… – шепотом отрапортовал Девятов.

– Черт, еще бы одну…

VIII

Не успел Аникин ответить, как дверь дома распахнулась. Один за другим трое немцев в расстегнутых гимнастерках вышли на крыльцо. Первый, потянувшись, так и застыл на месте. Он смотрел прямо на Аникина и его бойцов, вернее, вглядывался в полумглу, видимо, не мог различить, что здесь происходит.

– Франц?.. – заплетающимся языком спросил он. Голос его вдруг в момент протрезвел. – Франц… Wo ist…

Договорить он не успел. Аникин выпустил по ним очередь из своего «ППШ» и крикнул Девятову и Якимову:

– Отходите!.. Я прикрою…

Шум и крики раздались в доме. Сразу несколько вспышек с грохотом взорвали темноту ночи. Стрельбу вели с другого конца поля, где наверняка тоже были выставлены часовые. По танковой броне защелкали пули. Андрей упал на землю и отполз за катки танковых гусениц. Немцы один за другим выбегали на улицу и тут же падали как подкошенные под пулями его автомата.

Раздался звон стекла. Из разбитого окна гулкими очередями заработал пулемет. Скорее всего, ручной «МГ». Он стрелял в сторону Андрея и куда-то в лес, наверное, по отступающим товарищам Аникина.

Короткой очередью Андрей погасил единственный горевший фонарь. Вся местность погрузилась во тьму, то и дело озаряемую вспышками выстрелов и пунктирами трассирующих пуль. Пулемет не унимался. У Аникина на миг мелькнула мысль о хуторянах, которые могли находиться в доме. Но ничего не оставалось делать. Андрей выхватил из вещмешка оборонительную гранату и, примерившись, метнул в оконный проем. Сноп пламени озарил деревянное нутро дома. Раздался истошный крик. Андрей почувствовал запах дыма. В темноте его не было видно, но клубы его наверняка валили из окна.

Пули градом сыпались на остов немецкого танка, прикрывавший Аникина слева. Спросонья немцы не могли разобраться, что происходит, кричали, палили во все стороны.

Андрей, стреляя по мечущимся теням, стал отползать в сторону леса. Огибая бронированную громадину, он успел заметить, как лежавшая возле убитого немца женщина шевельнулась. Андрей расстегнул шинель и гимнастерку фашиста, нащупал в кармане бумаги и вытащил. В этот момент вспыхнули два прожектора. Желтые лучи заметались по территории хутора, по полю, по чернеющей метрах в тридцати стене спасительного леса.

Андрею надо было туда. Налегке, с одной оставшейся в вещмешке миной и гранатами, он пополз по пашне. Свист пуль усиливался. И тут со стороны леса по хутору открылся шквал огня. Значит, подоспел Карпенко с остальными. Ребята прикрывали отход своего командира. Били из «дегтярева» и трофейного немецкого пулемета, из автоматов и винтовок. Теперь немцы окончательно сообразили, откуда на них обрушились все напасти. Истошные команды на мгновение перекрыли гул стрельбы.

Пламя внутри хуторского дома разгоралось, и в его отсветах было хорошо видно, как сразу несколько групп бросились к силуэтам танков и принялись карабкаться на броню. Спустя всего несколько секунд взревел мотор одной из машин, потом второй.

Неужели они собирались броситься в погоню на танках? Нет, скорее всего, немцы решили использовать для подавления огневых точек противника танковые пушки и пулеметы.

IX

Андрей судорожно полз по земле, ощущая всем телом, как дрожит земля от разогревающихся моторов фашистских «пантер».

– Командир, сюда, сюда… – Аникин услышал голос Карпенко. Вот из кустов, прямо перед взмыленным лицом Аникина, вынырнула его счастливая физиономия. Руки с двух сторон подхватили командира под мышки и втащили в заслоненную кустарником ложбину.

– Сматываться надо, товарищ младший лейтенант… – все тем же счастливым шепотом тараторил Карпенко. – Они щас вдарят по нам из орудий своих. Размажут, как масло по хлебцу…

– По… годи… – переводя дух, выговорил Андрей. – Им, чтобы башни в нашу сторону развернуть, для начала надо маневр небольшой сделать.

В этот миг прямо на башне одного из танков с грохотом вспыхнул сноп огня. Черные тела с криками скатились на землю. Новая волна паники накрыла хутор.

– Ага! Есть сюрприз… – со злой радостью вскричал Девятов. – Я ить третью машину не успел заминировать. Так им оставил гостинчик. Гранату к люку прикрепил, на манер растяжки. Если открыть, чека и выдернется. Сработало!..

– Ух, молодец, Девятов… – выдохнул Андрей. – Работает голова…

– Ничего… кумекаем малость… – пробормотал солдат, снова припав к прицелу автомата.

– Эх, что там мины наши… не подкачали бы… – нетерпеливо выговорил Яким.

– А ты что их, ставил? – с иронией спросил Девятов.

– Слышишь, ты… – с обидой в голосе ответил Якимов. – Чтобы ты их поставил, я сначала гада фашистского пришил.

– Ладно вам… – урезонил их Аникин. – Оба дело свое сделали как надо. И нечего мериться теперь, кто больший молодец…

Тут мотор ближнего из танков – того самого, под который заложил мину Аникин, – несколько раз взревел, будто предупреждая: «Разойдись, поеду». Машина тронулась, и тут же прогремел взрыв.

С опушки было хорошо видно, как вся правая сторона ходовой разлетелась на катки и звенья гусениц. Машина встала, завалившись на правый бок и уперев ствол пушки в землю. Заревела вторая машина, и снова грохнуло. Этот танк уже был девятовской работой. Машину подбросило передом вверх. Двигатель второго танка сразу заглох.

– Приготовься, ребята… – проговорил Андрей. – Сейчас экипаж полезет. Тут их и принимайте… Только не сразу…

С минуту никакого движения внутри танков не намечалось. Наверное, взрывной волной экипажи обеих машин здорово контузило. Зато снаружи гам и беспорядочная стрельба только усилились. «Партизанен! Партизанен!» – вперемешку с другими немецкими словами неслось над хуторскими крышами. Паники добавляло пожарище. Огонь уже полностью овладел деревянным домом. Бревенчатые стены горели, как порох, озаряя все вокруг зловещим кроваво-красным светом.

X

В отсветах огня было хорошо видно, как немцы цепью, кто во что одет, с оружием в руках выдвинулись в сторону леса. Они залегли по внешней стороне сломанного хуторского забора, к лесу лицом, и вели непрерывную стрельбу.

Блики пожара скользили по черным башням обездвиженных танков. Вот на одной открылся люк. С трудом, как будто крышка была неимоверно тяжелой, ее откинула рука. Потом из отверстия показалась голова. Она была без пилотки и шлема. Даже отсюда, из леса, в отсветах пламени было видно, что немец белобрысый. Он, будто пьяный, шатаясь, выкарабкался наружу, сначала вполтела, потом высунул и ноги.

– Не стрелять, пусть другие выползут… – тихо, но отчетливо произнес Аникин.

– Ишь, как его качает… – не преминул прокомментировать Талатёнков. – Хорошо его двинуло… миной-то…

– Откуда знаешь, что миной, – произнес Девятов. – Может, и не миной вовсе. Может, он от горилки хохляцкой не оклемался еще. У них там, знаешь, какая гулянка шла? С бабами… Мы там одну уложили. Как раз для тебя, Телок. Хошь, сгоняй к ней… А я тебя прикрою…

Приглушенный хохот всей группы прервал голос Аникина.

Первый танкист вернулся к отверстию люка и опустил туда руки. Вот он извлек на поверхность своего товарища. Половина его туловища торчала из башни.

– Иди ты… и у фашистов взаимовыручка… – удивленно проговорил Чесничанский.

– Приготовились… – прошептал Андрей.

– А ты думаешь, ты один – человек… – философски сказал Яким. – Немчура – они тоже люди…

Произнеся это, он пустил в башню очередь из только что захваченного трофейного «шмайссера». В обойме были и трассеры. Их пунктир хорошо обозначил траекторию полета пуль, которые принялись кромсать тела на башне. Для остальных это словно послужило отмашкой на старте. Будто боясь не успеть всадить в фашистов свою порцию стали, все открыли огонь по танкам и по цепи, залегшей на земле под домом. Под этот шквал угодили и механики, выбиравшиеся из люков на корпусе в передней части танка.

Один, потом второй пулемет заработал со стороны хутора. Кусты, в которых укрылись истребители танков, выкашивало, как косой.

– Уходим!.. – крикнул Аникин. – Все – в глубь леса… Мы с Девятовым прикрываем.

Пулеметные пули, впиваясь в землю, кидали в лица бойцов комья грунта и искромсанные ветки.

– Командир! – раздался голос Мадана. – Девятов ранен… Плечо, кажется…

– Бери его на буксир… – тут же приказал Аникин. – Якимов – возьми у Девятова пулемет. Прикроем…

– Не вопрос, командир… – Штрафник тут же отполз в сторону корчащегося от боли товарища и, приняв из его рук оружие, выдвинулся к краю опушки.

– Уходите, уходите… вдоль просеки, мы нагоним… – сдержанным криком подстегивал Андрей, давая своему автомату несколько секунд на то, чтобы хоть немного остыть.

– Карпенко… – остановил он бойца. – Давай свой «МГ». Поменяемся на время. А то у моего ствол вот-вот разорвет…

На ходу они переменили оружие, как будто поменялись эстафетными палочками.

– Командир… – спешно затараторил Карпенко. – Я останусь. Нельзя вам…

– Отходим! – не терпящим возражений голосом оборвал Аникин. – Мы – следом… Давай, бегом… уводи людей…

XI

Одну из танковых башен немцы все-таки развернули в сторону леса. Теперь в дело вступил один из курсовых пулеметов. Пламя вырывалось из башенной щели, по широкому сектору поливая очередями всю лесную опушку, которую спешно покидали аникинские штрафники. Поддержанные такой огневой мощью, под прикрытием трех пулеметов, фашисты перешли в атаку. Аникину было хорошо видно, как их черные силуэты вырастали из травы.

Ночное небо и лес вдруг посветлели и стали серыми, свидетельствуя о приближающейся заре.

– Слышь, Яким… – проговорил Андрей, выставляя взятый у Карпенко немецкий пулемет на сошки.

– Да, командир… – откликнулся боец.

– Ты не торопись боекомплект расходовать… Поближе подпусти…

– Ясно…

– Нам еще только утра не хватало, – зло усмехнулся Аникин. – Заря приближается…

– И гады приближаются… – с юмором приговоренного в голосе ответил Якимов.

– А мы щас им покажем, Яким… – в тон бойцу ответил Андрей.

– Можете не сомневаться, товарищ командир…

Они ударили по наступающей неровной цепи почти одновременно. Несколько немцев упали замертво, как подкошенные. Другие попытались залечь. Но они подошли слишком близко, а земля тут была распахана и ровна, как стол, так что укрыться было негде. Пули, выпущенные Аникиным и Якимом, рыскали по этому пространству, вздымая вверх земляные фонтанчики и, одного за другим, отыскивая врагов. Вот трое или четверо, оставшихся в живых, начали отползать назад. Воздух становился все светлее, и в широкое пространство поля, окруженного плотным кольцом леса, стал густыми клубами наползать туман. Он окутал и клубящийся черным дымом остов горящего дома, и весь хутор, разбитый и растерзанный ночным нападением аникинской группы.

– Смотрите, командир… – Яким ткнул пальцем в башню «пантеры», из которой по ним строчил пулеметчик. Башня и ствол стали перемещаться. Выцеливали прямо в них.

– Все, и нам пора…

Андрей успел сказать, но сделать что-то уже не смог. Будто сразу тысячи громов громыхнули одновременно возле его ушей. Страшная, неимоверная сила раскаленной ладонью провела прямо над его головой, вмяла его тело в мягкую землю и ушла в глубь леса. Андрей поднял голову, очумело озираясь и не понимая, что происходит. Вот возле него появилось лицо Якимова. Тот, судя по перекошенному рту, что-то кричит ему прямо в ухо. Но Андрей ничего не слышит. В голове только звон и гул – как будто в мозгу надулся огромный пузырь, который не пропускает звуки внутрь. Но вот пузырь лопнул, и в уши с болью и скрежетом хлынула волна смертоносных звуков.

– …ндир… скорее… – разобрал он ошметки слов, вылетавших из кричащего рта Якима. Тот с силой тряхнул рукой Аникина за плечо. Еще не придя в себя, Аникин послушно сложил сошки, переметнул ремень на шею. Раскаленный ствол пулемета, качнувшись, ожег ладонь, но Андрей даже не почувствовал боли. Заплетающимися полусогнутыми ногами, бегом они уходили в чащу, каждый миг ожидая спиной нового выстрела танка.

XII

– Сюда, товарищ командир… – Яким уверенно выбирал путь в зарослях. Аникин думал только об одном – успеть, не отстать от него.

Глухота почти прошла, остались только шум в голове и боль в ушах.

– Хорошо, что мы оказались к нему слишком близко… – бормотал Андрей. – Прямой наводкой – все равно перелет будет.

– Зато как жахнуло! – взбудораженно отозвался Яким. – Я думал – башка лопнет… Смотрю, а вы, товарищ командир, того – в полной «несознанке». Думаю, все, кранты…

– Ничего, Яким… Нас так дешево не возьмешь… – отозвался Аникин.

– Ага, и я того же мнения… Вот, видите… Наши тут шли точно…

Якимов показал на сломанную ветку и несколько смятых листьев.

– Да ты настоящий следопыт, Якимов… – похвалил его Андрей.

– Следопыт не следопыт, а варнацкое дело нам малость знакомо… – с хитрой улыбкой ответил боец. – Из тайги выйти не каждый может…

Яким вдруг остановился и замер. Аникин чуть не налетел на него по инерции.

– Чего ты?.. – спросил он, тоже останавливаясь.

– Слышите?.. – произнес Яким, вслушиваясь в лесные звуки. – Слева по борту… Похоже наши…

Андрей тоже различил в глубине чащи шорох и треск ломаемых сучьев.

– Может, позвать их… а, товарищ младший лейтенант? – спросил Яким.

– А если это немцы? Не-ет… – ответил Аникин. – Давай тихим ходом на них держаться. Без шуму подберемся. Береженого, сам знаешь…

– Оно и верно… – согласился Яким и изменил направление движения. Ступать они стали осторожнее, стараясь не шуметь лишний раз.

– Смотрю, Яким, ты и в «товарищи» меня уже записал… – по пути заметил Аникин. – А то поначалу все «гражданином начальником» величал…

Якимов покряхтел и откашлялся.

– Оно-то привычнее… поперву, товарищ командир… – с признательной интонацией в голосе ответил он. – Для меня-то восемь лет кто в форме, непременно гражданин начальник был. А теперь вроде как и сам…

Он приостановился и пожал плечами, добавив:

– Родину вот… защищаю…

Сплюнув, Яким ощерился, показав ряд металлических зубов, таких же по виду свинцовых, как и его маленькие, глубоко утопленные в глазницы зрачки.

– Я тебе скажу одно, командир… У меня каждое слово на весу, и базар фильтровать я умею. Так что, если говорю «товарищ», значит, так оно и есть. После дела сегодняшнего можно… Потому как за спины наши штрафные ты не прятался и огнем прикрывал…

– Тут чести никакой нет, – отозвался Аникин. – Это в бою – первый закон: прикрой товарища… Ладно… – проговорил он, доставая из кармана гимнастерки припасенный окурок. – Наши никак не догоняются…

– Быстро чешут, товарищ командир. Шустрые… – весело ответил Яким, с готовностью доставая огонь для аникинской самокрутки.

XIII

Казалось, они уже должны были догнать свою группу. Но вдруг шедшие впереди будто исчезли. Растворились в зарослях. Аникин вместе с Якимом остановились, вслушиваясь в доносившиеся из чащи звуки. Никакого движения впереди.

– Куда ж они подевались? – прошептал Яким.

– Непохоже это на наших… – перемещая пулемет и беря его на изготовку, так же тихо ответил Аникин.

– Фашисты? – произнес Якимов, выставляя вперед ствол трофейного немецкого автомата.

Они притаились за стволами деревьев, ожидая, когда враг не выдержит и обнаружит себя. Впереди отчетливо треснула ветка.

– Ага… – уверенно произнес Андрей. Передернув затвор, он отчетливо и громко сказал:

– Фашисты!.. Хенде хох… Шнеле…

Несколько секунд в ответ ему только шумели листья на верхушках деревьев. Потом за одним из них снова хрустнула ветка. Яким, не выдержав, полоснул в него очередью. Две пули угодили в ствол, наискось вспоров темно-серую кору.

– Панове… блажам… не забие… панове… – вдруг жалобно заголосило женским тоненьким голосом это самое дерево.

– Что за черт?! – пробормотал Андрей. – Не стреляй, Яким. А ну, выходи, кто там прячется?..

Прошло несколько секунд, и вот от ствола отделилась фигура. Юбка, мужской пиджак, на голове платок. Та самая женщина, с хутора.

– А ну, стой! Не двигайся… Руки… Руки покажь! Вверх подымай… – говорил Яким, подтверждая свои слова указательным движением ствола автомата. Голос его звучал безжалостно сухо. Женщина от этого еще больше перепугалась. Ее поднятые руки задрожали. Побелевшие, разбитые, с запекшейся кровью губы пролепетали еще жалостнее:

– Ни вбивайте… Благаю[3]… Ни треба…

Аникин, держа пулемет наготове, медленно подошел к ней. Он внимательно оглядывался по сторонам. Где-то рядом могли затаиться фашисты. Похоже, они устроили погоню. А эта – наверное, проводница у них.

– Что ты тут делаешь? – стараясь не повышать голоса, спросил Аникин.

Она молчала, озираясь то на него, то на Якима расширенными, наполненными ужасом и страхом глазами. Ее аккуратный курносый носик дышал часто-часто.

– Что молчишь? Воды в рот набрала? – наседал Яким. – Отвечай, когда тебя спрашивают…

– Не треба стриляти… – снова пробормотала она. Две крупные прозрачные слезы выкатились из ее глаз. Слезы текли по ее покрытым пылью и копотью щекам, прокладывая чистые линии-дорожки.

XIV

– Мы тебя не убьем, – как можно мягче произнес Аникин. – Ты одна? Отвечай мне…

Женщина закивала головой. Платок ее сбился назад, еще больше открывая лицо. На свету она показалась еще моложе.

– Вытри сопли, – мягко, но настойчиво произнес Андрей. – А ты, Яким, обыщи ее.

Тут же закинув автомат за спину, он протянул обе руки к ее груди и вдруг покраснел, как рак, и замер.

– Ох, товарищ командир… пять лет к бабе не притрагивался… – выдохнул Яким.

– Смелее, боец! Но не увлекайся… – подзадорил его Аникин.

Якимов пошарил руками у груди, потом ниже – с боков и спины. Когда он спустился к бедрам, лицо его стало совершенно взопревшим.

– Чисто… – отступая, произнес Яким. Он кряхтел и прятал глаза, вытирая пот с лица. За все время процедуры женщина не пошевелилась. Она словно одеревенела, боясь сделать хоть одно движение.

– Не плачь… утрись чем-нибудь… – сказал Аникин.

Женщина послушно вытерла лицо, размазав остатки пыли и копоти. И слезы ее перестали течь, как по команде, хотя она то и дело всхлипывала.

– Рассказывай теперь, кто ты, как тебя звать и что ты тут делаешь. Только быстро… – четко произнес Аникин.

– Тикаю… вид гадив цих… – Женщина вдруг быстро-быстро заговорила по-польски. Глаза ее в этот момент наполнились такой злобой, что обоих солдат взяла оторопь. Не ожидали они обнаружить в этой беспомощной, зареванной крестьянке такую яростную ненависть.

– Небось ругается, товарищ командир… – вслух, полушепотом предположил Яким, невольно отступая назад на полшага.

– Как тебя зовут? – спросил ее Аникин. Она помолчала несколько секунд, словно пыталась понять, чего от нее хотят.

– Агнешка, – произнесла она и тут же показала рукавом пиджака, который был велик, в ту сторону, где остался хутор.

– Га́лици… га́лици…

Она несколько раз повторила это слово, делая ударение на первый слог.

– Черт ее знает… Что за галици? – сплюнул Яким. – Может, полиция?

– Не… не полиция… – задумчиво выговорил Андрей. – «Галичина»?

Женщина вскинулась, будто кто-то током ее ударил. Она лихорадочно закивала головой. Новая порция ругательств полилась из ее разбитого рта. Аникин распознавал и некоторые общеславянские слова, которые не требовали перевода.

– Га́лици, га́лици… – еще быстрее стала твердить Агнешка. – Шукают партизан, тоби шукают…

Она ткнула пальцем Аникину в грудь.

– Слышь, командир, – ухмыльнулся Яким. – Она вас персональным врагом всех фашистов назначила.

– Погоди смеяться, Якимов… – тяжело выдохнул Андрей. – Дело принимает серьезный оборот. Похоже, по нашу душу пожаловали эсэсовцы из дивизии «Галичина». Слыхал про таких?

– Это еще что за гоп со смыком? – пожимая плечами, спросил Якимов.

– Еще какой гоп… – отозвался Аникин. – Немцы дивизию из местных сколотили. Немчуру надо знать – они грязную работу не шибко выполнять любят. В перчаточках воюют. И даже в части изуверств соблюдают известную чистоплотность. Для таких, совсем уж зверских, надобностей подбирают желающих добровольцев. А те и рады стараться. Из кожи вон лезут, чтобы показать, что они достойные кандидаты в истинную арийскую расу…

XV

Аникин повернулся к женщине.

– Агнешка… что значит, шукают? Они в лесу, что ли?.. В лесу галици?

Та закивала головой часто-часто.

– Я сховалася… бачила, як вони пошли до ласу[4]. Дюже виеле[5] га́лици…

Сбивчиво, на трудно понимаемой польско-украинско-русской смеси, женщина сказала, что на хутор на заре приехали галици, дуже багато галици. Они тут же начали облаву. А часть из них отправились обратно, по лесной дороге, в сторону Почапово, чтобы зайти к партизанам во фланг.

– Это она нас партизанами называет, – догадался Яким.

– Черт, худо дело… – с досадой произнес Аникин. – Я Карпенко приказал вести группу в сторону Гончаровки. Нам майор конечный пункт рейда обозначил. А по карте это как раз возле Почапово.

Женщина опять закивала головой часто-часто.

– Почапови, Почапови… – произнесла она, показывая рукой куда-то в сторону, наискось от того направления, куда шли Аникин и Якимов, стремясь догнать группу.

– Ты знаешь, где Почапово? И Гончаровку знаешь? – спросил Андрей.

Опять Агнешка кивнула, показывая туда же.

– Там, там Гончаривка. И Почапови…

Она ткнула пальцем в Аникина:

– Тоби шукают…

В этот момент треск автоматной очереди разорвал тишину леса. Громыхнуло так неожиданно и так близко, что Аникин, Яким и женщина – все трое – пригнулись.

На автомат ответил сухой, отрывистый металлический стук.

– Погоди… так это ж «дегтярь» Девятова… – догадался Аникин и бросился на звуки стрельбы. На ходу он успел подсказать Якимову быть готовым к бою.

– Я как пионер, товарищ командир… – так же, на бегу, ответил Яким. – Всегда готов…

XVI

С каждым шагом шум и треск стрельбы нарастали, превращаясь в беспорядочную пальбу. Листва стала прореживаться, и бойцы увидели сквозь ветки кустарника неширокую лесную дорогу.

Аникин упал на живот и подполз как можно ближе к краю дороги. Прямо перед его носом пробежали чьи-то сапоги. Солдат, придерживая на голове характерную фашистскую каску, резко свернул вправо и нырнул в листву на той стороне. Тут же оттуда раздался винтовочный выстрел, потом еще один. Уже со спины, по странному, желто-голубому шеврону на рукаве кителя грязно-серого цвета, Аникин понял, что это не солдаты вермахта.

Несколько трассеров прошили открытое пространство над дорогой и ушли в непроглядную тень листвы, в которую только что пытался спрятаться фашист. Истошный крик вырвался оттуда. Меткое попадание. Аникин быстро сообразил, что группа Карпенко, скорее всего, находится по левую руку, а фашисты наступают вдоль дороги справа, со стороны хутора.

Возможно, какие-то силы врага располагались впереди. Оттуда раздавалась непрерывная стрельба – и одиночные из карабинов и винтовок, и автоматные очереди. Вот заработал пулемет, но не наш «Дегтярев», а фашистский. Левый край сразу умолк. Прижали, гады. Этим тут же воспользовались напиравшие по правому флангу.

– Вперед, швидче, швидче[6]!.. – завопил чей-то осипший голос. Сразу несколько фигур в необычной пятнистой форме, кто в касках, кто в кепках, пробежали по дороге справа налево. Первыми прямо на дорогу плюхнулись двое – пулеметчик и подающий ленту. Они тут же открыли огонь, давая возможность завершить перебежку. Несколько бежавших прыгнули в правые от дороги кусты. От зеленых, черных и бурых пятен на форме фашистов рябило в глазах, и они расплывались на фоне листвы.

Тот же осипший голос до хрипоты выкрикивал, словно стегая бежавших:

– Обходь праворучь… бей партизанив!

Чей-то черный силуэт, ломая сучья и ветки, вкатился и повалился на землю в нескольких сантиметрах правее Аникина. Каска налезла фашисту на лоб, и Аникину был виден только край его испуганного, потного, красного от бега лица. Он глядел на дорогу, словно приходя в себя, тяжело, в голос дыша.

XVII

Вдруг он почувствовал взгляд Аникина и медленно повернулся влево. Шея его уперлась в ствол пулемета, выставленного Андреем. Вся краснота исчезла с лица фашиста, и оно стало белым как мел. Глаза его расширились, не в силах вместить весь тот животный ужас, который в них отобразился. Он машинально дернул рукой, сжимавшей автомат. Вдруг ужас в глазах как будто остекленел, эсэсовец захрипел, все его тело затрусило мелкой дрожью. Струйка крови выступила из левого угла его рта. Уже потом, как при покадровом просмотре киноленты, Андрей увидел руку, всадившую нож в спину врага, чуть ниже левой лопатки, а потом – довольное лицо Якима.

– Сработал… товарищ командир… – возбужденно прошипел он, вытаскивая длинное лезвие ножа из раны и вытирая его о спину убитого. Каждое такое движение оставляло на грязном сукне пятнистой куртки багровые полосы. На рукаве убитого красовался золотой лев, вышитый на шевроне по голубому полю. На танкиста не похож. И разговаривали они по-украински. Значит, облаву на них устроили эсэсовцы, из той самой дивизии «Галичина», о которой говорил командир штрафной роты Шибановский.

– Щас… погоди… – Аникин усилием утихомирил в себе первую ошарашившую его волну ощущений. Он выдвинул вперед ствол пулемета, выставил сошки и проверил ленту. Патронов осталось всего на несколько очередей, но надо было выручать товарищей. Пулеметчики, расположившиеся на дороге, работали без остановки. Они здорово прижали группу Карпенко к земле, не давая ни секунды, чтобы огрызнуться.

– Щас, Яким, и я сработаю… – произнес Андрей. – Я беру пулеметчиков, а ты бей по тем, что в кусты сиганули. Понял? И правый сектор держи. Мало ли кто из эсэсовцев оттуда прет…

– Ясно… – коротко отозвался Яким, отползая от убитого в правую сторону.

Первым Аникин снял стрелявшего из «МГ». Он дал им пожить еще две секунды – у них закончилась лента, и они как раз ставили новую. Их разделяло всего метров десять, и убойная сила крупного, почти восьмимиллиметрового калибра патронов сделала свое дело. Пули всаживались в тело пулеметчика с такой силой, что его буквально стало рвать кусками. Подающий попытался перехватить ствол пулемета. В этот момент пуля попала ему прямо в кисть. Ее оторвало, как будто кусачками клацнуло. С диким воем, схватив здоровой рукой высоко поднятую вверх окровавленную культю, эсэсовец покатился по земле. Из его рта вырывались нечеловеческие протяжные звуки, которые никак не складывались хотя бы в подобие членораздельных слов.

Андрей снова нажал на курок. Пущенная им новая порция фашистских пуль вспорола наискось серый китель на животе катившегося. Его муки разом прекратились, и он вдруг застыл в смертной судороге, вытянув свое долговязое тело вдоль разбитой, заполненной дождевой водой дорожной колеи.

Андрей лишь через миг понял, что без толку выжимает курок своего пулемета. Патроны закончились. Решение созрело само собой.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания