Лорен Акампора

Бумажная оса

Посвящается Томасу

«Если сон – это переход к жизни, то будущая жизнь – это переход ко сну». Рене Магритт

«Темная сторона есть у каждого человека, и в ней таятся вещи, о которых мы ничего не знаем». Карл Гюстав Юнг

Глава первая

Я сидела в самолете. На мне были короткие брюки красного цвета. С того самого момента, как я решила отправиться к тебе, я не могла представить себя в чем-то другом. В красном я чувствовала себя смелой и дерзкой, словно матадор. Всю ночь я не смыкала глаз, и было еще совсем темно, когда я поднялась с постели и сложила в чемодан свою летнюю одежду. Несмотря на лихорадочное состояние, я смогла собраться с силами, чтобы затолкать в рюкзак старые фотографии, карандаши, чернила и лучшие из моих рисунков.

Соседнее место в самолете пустовало, и я спокойно разложила около себя рисунки. Вот ты на диване в своем роскошном платье, с огненной копной волос, перекинутых через плечо. Твои глаза – зеленые, словно заброшенное озеро, твои сладкие губы слегка изогнуты. Моя фигура выглядела слишком невзрачно на твоем фоне. Возле дивана стояла настольная лампа с основанием из переплетенных медных змей. Рядом – орхидея в горшке, как будто высунувшая язык. Стену украшали гравюра с изображением кардиналов и картина с палатками в пустыне. Внезапно ты оказалась так близко. И я вновь ощутила энергию и любовь, незримо клубящиеся между нами. Этот момент остался навсегда в моей памяти.

Рассматривая свои зарисовки, я почувствовала покалывание в кончиках пальцев, будто бы их пронзал разряд электрического тока. И мне вдруг захотелось вскочить со своего места и побежать по проходу самолета. Но вместо этого я убрала рисунки и выплеснула оставшийся бур-бон в стакан с колой. Биение сердца участилось, двигатель самолета заработал. Я так долго ждала это чувство, этот невероятный подъем и была безумно горда собой, что правильно все сделала, сев в самолет. Состояние экстаза, разливавшееся сейчас по моему телу, стоило всех тех мрачных дней, когда моя жизнь катилась под откос.

Я пролистала страницы журнала Dwell[1], купленного в аэропорту. Мне всегда нравилось рассматривать красивые комнаты. Глубоко дыша, я с жадностью втягивала воздух, циркулирующий в салоне самолета. Разумеется, я летала и раньше, будучи ребенком, но состояние страха перед полетом перекрывало слепое детское доверие. Теперь я отчетливо понимала, что самолет может разбиться в любой момент. Я знала, что в каждом новом мгновении есть такая вероятность, хотя из-за воздушной дымки она казалась несбыточной. Меня пленило могущество Создателя, обладающего властью над прошлым и будущим и способного создавать новые миры.

Постепенно вид за моим окном превратился из похожей на плоскую шахматную доску местности в экзотический рельеф розовых и красных гор. Это был Запад. Бескрайняя пугающая пустота. Не было видно дорог. Ничто не цепляло мой взгляд, вокруг были лишь скалы и редкая поросль травы тут и там. Возможно, здесь водятся змеи и койоты, а в норах копошатся грызуны. Внезапно горы как будто преклонили колени и сплющились. Последний неглубокий хребет, и вот она – цивилизация. Дороги, словно паутина, тянулись к долине. Автострады, точно артерии и разветвленные капилляры, вели к каждой клеточке, к каждому дому и прилегающему к нему бассейну синего цвета. И наконец, точно капля с самого края земли – океан. Я никогда раньше не видела его. И никогда раньше я не была так далеко от своего дома, от своей спальни и коробки с вырезками из журналов. Самолет стал снижаться, и у меня возникло тревожное предчувствие, что больше никогда не переступлю порог своего дома.

Прошло всего пять недель с тех пор, как я узнала о встрече выпускников. Однажды вечером мама пришла домой еще более измученная, чем обычно. Ее куртка, все та же тускло-коричневая парка, которую она носила вот уже десять лет, пролетев мимо крючка, упала на пол. Она посмотрела на меня, стоящую у плиты, где я жарила курицу и готовила запеканку из зеленой фасоли. В нашей семье готовила я, хотя мой отец весь день проводил дома. После череды увольнений мужчины в нашем городе вдруг превратились в бездельников. Уделом машинистов, инспекторов и технологов стало сооружение оленьих стойл и распивание шлитца[2], и спустя годы они все еще болтались без дела.

– Как прошел день? – рискнула спросить я, взбивая молоко и яйца в миске.

– Как обычно, – последовала долгая пауза. В маминых глазах было что-то пугающее. – Я видела Лесли Ломакс в офисе. Она приходила за маммограммой.

– Серьезно?

– Ты помнишь Лиз Ломакс из твоего класса?

– Конечно помню.

– Так вот, Лесли сказала, что Лиз собирается на встречу выпускников старшей школы. В среду. В ночь перед Днем Благодарения. Ты знала об этом?

Я бросила взгляд на кастрюлю, стоящую передо мной на плите, и тихо сказала:

– Знала.

– Лесли интересовалась, не собираешься ли ты пойти туда. Похоже, многие из твоего класса там будут, – она на секунду замерла. – Может быть, там будет Элиза Ван Дейк.

Мое сердце обливалось кровью.

– Я надеюсь, ты как следует об этом подумаешь, Эбби, – сказала мама. – Было бы неплохо, если бы ты поехала.

Я продолжала взбивать яйца. Наконец мой голубиный инстинкт взял верх, и я кивнула:

– Спасибо, что сообщила.

После обеда я собиралась делать то, чем занималась всю эту неделю, – пересмотреть «Живую планету», но вместо этого я открыла шкафчик с памятными вещами и достала наш выпускной альбом. На глаза сразу же попалась страница с твоей фотографией. Электрический разряд пронизал мое тело. Время словно повернулось вспять.

В твоей внешности не было ничего смущающего или старомодного: белоснежный верх с глубоким декольте, волнистые волосы. Ты была роскошна, неподвластна времени. Под фотографией красовалась цитата Боба Дилана: «Вам не нужен прогноз погоды, чтобы знать, в какую сторону дует ветер». Тогда я крайне пренебрежительно отнеслась к выбранной надписи. Теперь же была поражена столь точным, опережающим время предсказанием и девушкой, чей открытый взгляд не оставлял сомнений, что она точно знала, в какую сторону дует ветер, и остановилась лишь на мгновение, чтобы попрощаться.

На задней обложке альбома была твоя надпись, до боли сухая: «Эбби, мне жаль, что мы больше не близки, но я надеюсь, что когда-нибудь все изменится. С любовью навсегда, Элиза».

Часто мне снился один и тот же сон про диван. Он повторялся каждую неделю. Во сне я пыталась позвонить тебе, но мои руки так тряслись, что я не могла правильно набрать твой номер. Я пыталась несколько раз, прежде чем мне удалось это сделать и ты наконец взяла трубку и произнесла: «Я здесь, я иду». Я неслась по узким улочкам чужого города, в растерянности бегая по кругу, пока все-таки не нашла то здание – каменное сооружение, увитое плющом, похожее на английскую усадьбу, – и поднялась по покрытой ковром лестнице. И вдруг дверь в комнату распахнулась. Дальше мы с тобой сидели на диване, держась за руки. На тебе было платье, расшитое стразами. На мне – облегающее черно-фиолетовое платье с вертикальной белой полосой по центру. Мы разговаривали и смеялись, наслаждаясь общением. Отчаяние словно улетучилось. Сожаление о наших потерянных годах исчезло. Все вокруг нас излучало свет.

Я проснулась на пике любви. Этот сон был настолько подробным и явным, что каждый раз, когда я его видела, я была уверена, что это действительно ты, Элиза. Иногда ты приходила ко мне вот так. У меня не было доказательств, но я была убеждена, что сон снился нам обеим. Я так и не смогла точно вспомнить слова, которые мы говорили друг другу, но, когда я просыпалась, в моей голове были четкие образы: витое основание настольной лампы, орхидея в горшке, изображение кардиналов на стене, картина с видом пустыни и палатками, написанная акварелью.

Я села за туалетный столик и оторвала длинный лист от рулона бумаги для рисования. На мгновение закрыла глаза, а затем, открыв их вновь, начала делать наброски карандашом. Наши тела на бордовых подушках, твоя копна рыжих волос, свет лампы…

Мое дыхание участилось, пульс замедлился, и я точно впала в наркотический экстаз. Будто карандашом управляла некая внешняя сила, и иллюстрация на картине была предопределена. Это могло означать лишь одно: ты вернешься за мной, и я всегда это знала. Мы снова будем вместе. Все эти годы, проведенные дома в Мичигане: сновидения, рисование, просмотр фильмов Перрена, работа кассиром в «Мейере»[3], топтание на одном на месте, – все это вело меня к тебе. Я долго вынашивала в себе подозрение, что я изгой, не потому, что была хуже, а потому, что я была особенной. Словно, чтобы достигнуть цели, мне был нужен некий сигнал Вселенной, просто нужно было время. А теперь как будто открылась музыкальная шкатулка, и мое время настало.

Никогда, даже позже, в моменты близости, я не говорила тебе, что многие годы, еще со старших классов, я искала тебя взглядом на обложках журналов. Все это время я жаждала доказательств твоего существования, хотя бы упоминания о тебе, хоть словечка в обзоре фильмов или маленькой фотографии где-нибудь. Осознание того, что ты жива, что у тебя все хорошо, помогало мне выбросить дурные мысли из головы. Тщательно вырезая фотографии и статьи из журналов, я хранила их в розовой тканевой коробке под кроватью. Этот ящик был для меня самой ценной вещью, первой, которую я спасла бы при пожаре.

После окончания рабочей смены в ту пятницу я подошла к стойке с журналами у кассы. К горлу подступил ком. Это мгновение, перед тем как взглянуть на обложку журнала, всегда было самым мучительным. А потом внезапно отпустило, и я снова могла дышать. И вот передо мной стоишь ты, роковая женщина, с уложенными локонами, в красном платье с глубоким вырезом на спине, твоя рука лежит на бедре. Игриво улыбаясь, ты смотришь прямо на меня.

Когда я взяла журнал People со стойки, мне захотелось забрать все выпуски себе. Одна мысль о том, что эти журналы могут попасть в руки к тем, кто интересовался тобой просто из любопытства, а то и из зависти, вызывала у меня отвращение. Я пристально смотрела на тебя, и мы не могли отвести взгляд друг от друга. Я вспомнила наши пижамные вечеринки – как мы втискивались в один спальный мешок, когда остальные девчонки спали, и твои волосы закрывали наши лица. А теперь я стояла в очереди с журналом, как рядовой покупатель, как обычный прохожий. Позади меня стояла женщина в футболке с изображением белоголового орла и полной тележкой корма для домашних животных, и мне хотелось сказать ей, что я знаю эту девушку с обложки журнала People.

Я знаю ее. Я знала ее.

Вместо этого я схватила журнал и показала его кассиру, тощему, шмыгающему носом подростку. Но, чтобы не дать ему лапать журнал своими руками, сама быстро провела им по сканеру.

После этого я обогнула супермаркет «Мейер» и подошла к магазину под названием «Гудвил». С витрин на меня смотрели белые манекены в строгих платьях с лампами и книгами у подножия. На мгновение я остановилась у входа, собираясь с духом, чтобы войти, затем поднесла руку в перчатке к дверной ручке.

Внутри магазина располагались крайне непривлекательные стеллажи с одеждой, набитые свободного кроя блузками сельского типа и брюками на резинке. Я осторожно пощупала вещи на первой стойке, а затем повернулась, встретившись взглядом с девушкой-продавцом. На ней были очки в форме кошачьих глаз, которые казались устрашающими и совсем не уместными в этом магазине.

– Мне нужно что-нибудь, чтобы надеть на встречу выпускников старшей школы, – откашлявшись, резко выпалила я.

Продавщица бросила холодный взгляд, сканируя меня вдоль и поперек. Я была уверена, что она сможет прочитать все мои мысли: какой дурой я себя считала, что решила открыться и что вообще посмела думать о встрече выпускников. И правда, для меня это было безумством. Долгие годы я усердно совершала одни и те же действия. Я тратила тридцать минут, чтобы добраться до работы, не встретившись ни с кем из знакомых. Я предпочитала не знать ничего о своих одноклассниках и сама оставалась в тени. Пусть и дальше копаются в своих социальных сетях. У меня не было даже компьютера или смартфона, да я и не хотела. Всеобщий информационный бум. А я прекрасно себя чувствовала в своей маленькой вселенной, где только моя бумага для рисования и карандаши, фильмы и журналы. И пусть каждый думает, что ему угодно. А как там наша лучшая уче- ница в классе? Зачем же сводить все прекрасные возможности к одному негативному факту? Эбби Грэйвен, простая, немного полная, полностью лишенная внешнего лоска, эмоционально неуравновешенная, прямо здесь, перед вами.

Вдруг из глубины одного из неприметных стеллажей для одежды я вытащила платье: наполовину черное, наполовину фиолетовое с белой полосой посередине. У меня перехватило дыхание. Это было то самое платье из моего сна – как гром среди ясного неба. Платье было необыкновенное – дерзкий фиолетовый, запретный черный, разделенные полосой от воротника до подола. Оно стоило четыре доллара девяносто девять центов. Я вышла из магазина с ощущением, что все пазлы сложились в единую картину. Я и раньше видела вещие сны, но никогда они не были такими явными. Ни один человек не мог бы сказать, что это просто совпадение. Ни один доктор не мог бы убедить меня, что это признак галлюцинации, связанный с перепадом настроения. С годами я поняла, что я не такая, как все. Я знала, мои видения были связаны с чем-то гораздо большим, словно существовала некая гигантская сцена, предназначенная только для меня, отдельные участки которой я могла видеть лишь мельком, поднимаясь по ней шаг за шагом.

Вернувшись домой, я повесила платье в шкаф и снова вытащила выпускной альбом. А вот и я: пухленькая, в черной водолазке, как будто остолбеневшая, мои глаза прикованы к одной точке где-то над головой фотографа. Мои угольно-черные волосы вяло спадали на плечи. Ниже были слова Эмили Бронте:

«Мне снились в жизни сны, которые потом оставались со мной навсегда и меняли мой образ мыслей: они входили в меня постепенно, пронизывая насквозь, как смешивается вода с вином, и постепенно меняли цвет моих мыслей[4]».

И все-таки, если нужно, я могу привести себя в порядок. Я отнюдь не некрасивая. Во мне, возможно, даже есть что-то привлекательное, если вы являетесь тем самым человеком, который может правильно посмотреть. Мои глаза – большие желто-карие, как у кошки. Окрашенные волосы, черные как смола, оттеняют мою бледную кожу, а небольшие следы от прыщей можно легко замаскировать консилером. Я всегда была небольшого роста и страдала от лишнего веса, но в то же время это придавало моему телу дополнительные округлости. Именно поэтому, глядя на себя в липкое от старых наклеек зеркало в день встречи выпускников, я не была недовольна собой. Расправив плечи, я немного попозировала. Платье оказалось немного грубее, чем я думала, но, может быть, это и к лучшему. Оно будет моей броней.

На нервной почве у меня расстроился живот, и я сделала глубокий выдох, чтобы полностью опустошить легкие. «Тебе нечего бояться», – заверила я себя. Ты тоже там будешь сегодня. Я знала это. Ты будешь ждать меня, точно как в моем сне. Я спокойно пошла за помадой. Если и существовал какой-то особый случай для красной помады, то сегодня определенно такой день.

Внизу стоящая у раковины мама мыла посуду.

– Я еду на встречу выпускников, – объявила я.

– Едешь? Это здорово, Эбби! Я так рада.

Когда я подходила к двери, она улыбнулась мне, и я вдруг увидела, что в этом доме, состояние которого с каждым годом становилось все хуже, мама была как будто в заточении, ежедневно добираясь на работу в своей грязно-коричневой куртке и дыша выхлопными газами на шоссе.

– Пожалуйста, будь осторожна! – крикнула она мне вслед. – И обещай, что дашь нам знать, если будешь дома позже полуночи. Ты взяла с собой телефон?

– Да, конечно, – ответила я, стараясь скрыть свое раздражение. – Скоро увидимся.

– Обещай, что позвонишь.

– Хорошо.

Когда она смотрела, как я уходила, в ее взгляде читалась мольба о чем-то большем, чем просто уверенность в том, что я позвоню, что я вернусь домой. Я пыталась подобрать слова, чтобы сказать что-то еще, что она хотела услышать, но ничего не пришло мне в голову. Я вышла, и она заперла за мной дверь.

Обычно, когда я ездила по городу, я выглядела как знаменитость – в солнцезащитных очках и шляпе с широкими полями, хотя в помятой родительской «Шевроле-Импале» на самом деле я выглядела как полная противоположность знаменитости. Я слушала спокойную музыку – «Флитвуд Мэк»; Кэт Стивенс, Дэвид Кросби, Стивен Стиллз и Грэм Нэш[5] – это напоминало мне об эпохе проводных телефонов и рукописных письмах.

Тем не менее временами машины на дороге превращались в чудовищ. В самые худшие дни, когда я была наиболее уязвима, даже деревья, казалось, склоняли ко мне свои ветки, похожие на клыки и когти. В то время я не могла ручаться даже за свою собственную ногу на педали газа, нейроны моего мозга бушевали. Я с трудом отрывала взгляд от других водителей на дороге – они, будто приговоренные к смерти, двигались к своим могилам. Тогда казалось чем-то естественным резко выкрутить руль в сторону реки. За рулем своей машины я отчетливо рисовала в воображении этот момент. Я была очевидцем этой странной голограммы, на которой моя машина съезжала с дороги и исчезала из виду.

К счастью, сегодня этого видения не было. Поскольку вскоре я должна была оказаться в окружении своих одноклассников, можно было свободно и открыто бродить по Мэйн-стрит. Огромное количество магазинов здесь пустовали, а витрины были закрыты упаковочной бумагой. Большая часть домов на маленьких улочках превратились из ухоженных уютных жилищ в неопрятные развалюхи. После закрытия автомобильных заводов средства массовой информации писали, что талантливые молодые кадры утекают из штата, но я знала, что большинство моих одноклассников остались именно здесь, заводя несчастливые семьи в этих обветшалых домах.

Миновав школу Эвертс Элементари и бетонную скамейку, на которой мы с тобой часто сидели, я открыла окна в машине и вдохнула холодный терпкий воздух. У обочины виднелись полосы черного снега, оставшиеся после первого в этом сезоне урагана. Я повернула на запад, прочь от города, к дюнам, в сторону твоего дома.

Я так любила твой дом, Элиза. По сравнению с огромным количеством хибар в нашем городе это был настоящий дворец. Я любила бродить по его гостиной, в другую эпоху она могла бы называться салоном – с ее бежевым ковром, тяжелым стеклянным столом и стульями с подушками на пуговицах. Мне нравилась изобретательность твоих родителей, которые, добавив верхний этаж и черные ставни, сделали свое ранчо похожим на колониальное здание Новой Англии. Терраса, пристроенная к дому, простиралась в сторону озера Мичиган, являясь для меня символом внутреннего стремления человека, словно некая взлетная полоса. Стоя на ней, любуясь на воду и маяк, я чувствовала, что движение будущего уже во мне, будто ветер готов поднять меня и унести в любую точку мира.

Мы играли часами. Ты носила ночную рубашку с оборкой на подоле и рукавах, с изображением сердец, вырывающихся из облаков. Я помню, как ты сидела на крышке унитаза в ванной с пластиковым посохом в руке в этой самой ночной рубашке, а я встала на колени перед тобой на коврике для ванной, раздавая указания. Резиновые лягушки, утки и крабы окружали нас со всех сторон. «Вокруг сада!» – выкрикнула ты в ответ на мои указания, и животные ожили.

А ночью луч от маяка проникал в спальню, проходя полосой по твоему спящему лицу, и снова уносился прочь, а я лежала на выдвижной кровати рядом с твоей, считая секунды до его возвращения. Находясь в твоей комнате под белым одеялом с люверсами, я чувствовала себя в абсолютной безопасности. На следующее утро после завтрака я старалась оставаться у тебя как можно дольше, пока твоя мама деликатно не намекала моим родителям, что пора забирать меня домой.

Остальные девчонки сгорали от зависти. Ты была красива, а я нет. Во мне не было ни остроты ума, ни подлости. Тем не менее именно меня ты приглашала домой с ночевкой каждую субботу. Наша дружба была настоящей и глубокой, а наши игры такими чудесными. Я знала, что, как бы невероятно это ни звучало, я делала твою жизнь ярче, так же, как и ты мою. Как сестры Бронте, мы создали собственное лоно воображения. Уже тогда я понимала, что не у всех есть такая привилегия. Нам посчастливилось долгое время оставаться в своих мечтах. Вдвоем это было легче сделать.

Я не хотела, чтобы ты видела меня, когда я грустила. Но зато, когда мне становилось хорошо, ощущая радость, я появлялась перед тобой. Я любила рисовать экстравагантные фрески по мотивам своих рассказов. Однажды ты взяла мою руку и сказала: «Когда-нибудь ты станешь великим художником, Эбби». Я не спорила. Я позволяла тебе верить, что мир ждал меня так же жадно, как и тебя. Но вся правда в том, что ровно как ты была рождена, чтобы быть на виду, я была рождена, чтобы прятаться в тени. Я была как будто скрытым кукловодом, нашептывающим тебе, что делать дальше. Я знала это, хотя до конца и не осознавала особенности своего дара.

Однажды, когда мы уже заканчивали среднюю школу, у тебя дома мы наткнулись на фильм Огюста Перрена. Он назывался «Долина Эврика» и являлся одним из самых ранних его экспериментов. Калифорния глазами швейцарца: пересохшие водоемы, старые шахты, наркотики. Мы были слишком молоды, чтобы понимать все это, и к тому же в его историях невозможно было проследить логическую цепочку, но мы все никак не могли оторваться. Там были вымышленные существа с человеческими лицами, проводящие какие-то ритуалы в темных городах-призраках. Один кадр длился непрерывно пять минут, и картинка была такой, как будто мы были пьяны. Изуродованные лица, галогенные кометы, крылатые твари, вылезающие из ушей. Смотреть это с тобой было равносильно тому, как вместе находиться в каком-то диковинном сновидении и погрузиться в единое подсознание. Все увиденное вызвало во мне необъяснимый восторг. В конце фильма, встретившись с тобой глазами, я поняла, что ты чувствуешь то же самое.

Сейчас, медленно проезжая мимо твоего дома, а затем мимо тупика, где мы катались на велосипедах, и снова мимо твоего дома, я вспоминала ту ночь. В спальнях твоего дома горел свет, но не было видно никаких силуэтов. Но я чувствовала, что ты была там. Хоть это и было больше интуитивно, но имело долю логики. Даже звезды кино иногда должны возвращаться домой, чтобы навестить родителей. Даже звезды кино должны интересоваться своими одноклассниками. И действительно, если кто-то и должен был пойти на встречу выпускников старшей школы, так это кинозвезда.

Когда я добралась до места проведения торжества и припарковалась, было уже темно и шел снег. Я не сразу вышла из машины. Здание было подсвечено, и можно было разглядеть силуэты людей, находящихся внутри, каждый из которых был словно живым сосудом памяти, хранящим частичку моей собственной истории, хотела я этого или нет. Взорвите вы это здание, и от меня почти ничего не останется.

Я соскользнула с водительского кресла, и несколько жгучих снежинок упали на мое лицо. Какое-то время я стояла на неосвещенном участке парковки и вдруг жутко испугалась, что ты действительно будешь там. Я боялась, что если сейчас войду в это здание и увижу тебя, то рассыплюсь на мелкие кусочки прямо на месте. Я медленно нанесла второй слой помады, смотрясь в зеркало бокового вида. Эффект был обнадеживающим. Красная помада была символом уверенности, компетентности. Я приказала своим ногам пронести меня через парковку. Как бы то ни было на самом деле, я посчитала, что это хороший знак – я способна управлять своим телом, точно это было пальто, в которое я облачилась.

Внутри помещение напоминало дом престарелых. Ковровое покрытие сосново-зеленого цвета, шторы из полиэстера, обои в цветочек. У стойки регистрации я написала свое имя на бэйджике и прикрепила его на платье, прямо над сердцем. В холле, где располагалась стойка регистрации, все было безвкусно обставлено не сочетающимися друг с другом диванами и креслами, тумбочками и лампами, как будто они должны были способствовать самым сокровенным разговорам. Напечатанные плакаты в рамках и картины, написанные акварелью, висевшие на стене в хаотичном порядке, совсем не гармонировали с обоями. В центре комнаты стоял круглый стол с закусками, вокруг которого толпились люди, разделенные на небольшие группы. На диванах никого не было.

– Эбби! – крикнул кто-то, отделяясь от одной из групп.

Ко мне подошла женщина в красном платье из тафты на тонких бретельках, которое можно было бы надеть на танец по случаю возвращения домой. Я стала отчаянно перебирать в голове знакомых высоких блондинок с неправильным прикусом, но не нашла совпадений. Она стояла прямо передо мной, неловко наклонившись, чтобы обнять меня. Когда она отодвинулась, я пыталась найти табличку с именем на ее платье, но обладательница красного бюста оказалась анонимом.

– О, как поживаешь? – попыталась начать разго- вор я.

Женщина радостно улыбнулась:

– Ты меня не узнала, так ведь?

– Конечно узнала. Мэг?

Засмеявшись, она слегка похлопала меня по плечу:

– Не угадала! Бекки Бордо!

Этого просто не могло быть! Бекки Бордо была толстой. Она начала толстеть еще в детском саду, а к старшим классам школы запустила себя окончательно.

Бекки немного покрутилась.

– От этого я получаю наибольшее удовольствие. Никто меня не узнает!

– Но ты действительно выглядишь совсем иначе. То есть ты отлично выглядишь.

– Я сбросила целых сто десять фунтов[6].

Бекки стояла, улыбаясь и как бы ожидая, что я спрошу, как ей это удалось. Но людей становилось все больше, и комната стала наполняться визгом и смехом. Инстинктивно я была готова броситься к двери.

– Да уж, ночка будет веселой, – пробормотала я.

Бекки взяла меня за руку и подвела к группе женщин, стоявших поблизости. Разглядев их лица, я обнаружила, что оказалась среди девочек, которые никогда не разговаривали со мной в школе. Теперь же они дружно улыбались. Большинство из них по-прежнему оставались довольно привлекательными, но более скучными версиями себя в нежном подростковом возрасте. Находясь в их окружении, я вдруг ощутила, как безобразно сидит на мне платье, и от неуверенности не знала, куда деть свои руки.

– Ух ты, как приятно всех вас видеть, – пропищала я.

Было ощущение, что они смотрели на меня сквозь призму жалости. Медленно моргая, они улыбались во весь рот, и их зубы напоминали мне зажимы для тисков. «Жаль, что у меня такое воображение», – подумала я. Они не могли знать о трагедии в Анн-Арбор, о долгих годах, проведенных в моей детской комнате. Но в тот момент я почувствовала, будто они видят все это на моем лице, словно сыпь.

Я извинилась и проскользнула мимо мужчин, стоявших в футболках с логотипами охотничьих клубов. Я пробежала мимо, не глядя им в глаза, как мимо бродяг на автобусной остановке. Подойдя к окну, я взглянула на темную парковку, и меня накрыла волна страха. Грудную клетку сдавило. Чтобы побороть страх, я сосредоточилась на медленном дыхании и выполнила маленькое упражнение, как учил Перрен. Я попыталась отключить свой вечно вешающий ярлыки мозг и расфокусировать зрение. Я старалась воспринимать формы и цвета просто, как они предстают передо мной, и улавливать звуки, доходившие до моих ушей, не определяя их источник. Это заземляло меня лучше, чем любая другая знакомая мне практика осознанности. «Душевный баланс» – понятие, которое Перрен использовал для обозначения состояния равновесия между сознательным и бессознательным, заимствованное из звукоинженерии, где баланс обозначает напряжение на входе и выходе из устройства. Со временем я научилась достигать этого состояния по своему желанию выравнивая входные и выходные данные.

Когда я достигала равновесия, мое беспокойство уменьшалось. Я могла на время проникнуть в бессознательное и перенестись в безопасные лабиринты своего подсознания. В основном я с легкостью справлялась с этими видениями. Но иногда ситуация выходила из-под контроля, и видения превращались в кошмар. И вот сейчас через окно я видела, как машины на стоянке превратились в марширующий отряд солдат. Ритмичная болтовня позади меня была прервана восторженным женским криком, пронзившим мое тело. Вопреки моей воле перед моими глазами предстала картина зверства, происходящего сейчас за этими стенами. Горящая деревня в Африке, перевернутая лодка с мигрантами, автомобильная авария на главной транспортной артерии US 31[7]. Я видела, как накренилось судно, слышала крики и звук битого стекла. Я видела младенцев в воде, детей, бегущих от огня.

Задыхаясь, я бросилась обратно в комнату. Сдавленная грудная клетка превратилась в твердый, как стальной подшипник, узел. Я направилась к бару, где на карточном столике стояло бесчисленное множество ликеров и других напитков, которые можно было наливать самостоятельно. Наполнив стакан бурбоном, я добавила туда каплю кока-колы. Сейчас мне ничего не хотелось, кроме своей спальни, своего маленького стульчика и лампы с рисунком клубнички, но уйти отсюда казалось столь же невозможным, как и остаться.

Обернувшись, я чуть было не столкнулась с женщиной, которая приветливо улыбалась мне, выглядывая будто бы из светлого грибовидного облака, какие случаются от ядерных взрывов.

– Святая Ханна, – произнесла она, окутывая меня своими объятиями.

– Кристи? – удивленно спросила я, когда она меня отпустила. Я смотрела на нее с изумлением и восторгом. Черты ее лица стали вытянутыми, как на надутом воздушном шаре, а мягкое, словно подушка, тело было накрыто чем-то вроде скатерти цвета слоновой кости. У нее больше не было кольца в носу, а на груди красовался золотой крест.

– Эбби, ты отлично выглядишь. Совсем не изменилась!

– Ты тоже, – выпалила я на одном дыхании.

– Не могу поверить, что прошло уже десять лет. Чем ты занималась все это время? Я не смогла найти тебя ни в одной социальной сети.

– Ну, я вернулась в университет Мичигана, учусь в аспирантуре на факультете кинематографии, – быстро среагировала я.

Она покачала головой.

– Да ладно? Это замечательно. Ты всегда была такой умной.

– А ты? – тут же поинтересовалась я. – Что ты делала все это время?

– Я работаю воспитателем в детском саду. У меня маленькая дочка, и мы ждем второго ребенка, – положив руку на живот, она улыбнулась. – Как тебе тут, веселишься? С кем еще ты разговаривала?

– На самом деле, больше ни с кем. Только с Бекки Бордо с телом худышки.

– О, Эбби, – вздохнула Кристи, похлопав меня по плечу.

Мы стали вместе перемещаться по залу, подходя то к одним, то к другим. Давление в груди все еще присутствовало, но, наблюдая за Кристи и видя, как она избавилась от своих детских мучений словно от тесного свитера, будто сбросила свою старую кожу, и превратилась в пухленькую воспитательницу детского сада, я заметно отвлеклась. Я представила, как она читает сказки детям в детском саду, нежно причесывает волосы своей маленькой дочери, и ощутила внезапный прилив зависти. Наблюдая, как она болтает с другими женщинами, я была поражена ее непринужденным смехом и откровенным самообладанием. Я поняла, что Кристи никогда не была изгоем.

Время от времени я возвращалась в бар, чтобы вновь налить бурбон с колой. Постепенно ощущение сдавленности в моей груди ослабевало. Мы с Кристи отыскали остальных членов нашей старой театральной труппы: Теда Йоакима и Эндрю Свитера, мастеров язвительных шуточек. Теперь они оба работали в офисе – в бухгалтерии и отделе страхования, а Тед наконец переехал в Лансинг.

Внезапно атмосфера в комнате поменялась, будто пространство сузилось, и у всех присутствующих перехватило дыхание. Я обернулась и увидела вновь образовавшуюся кучку людей, к которой, как металлическая стружка к магниту, притягивались все новые люди. Бекки Бордо, каким-то удивительным образом просачивающаяся везде из-за своей худобы, появилась рядом со мной, шепнув мне на ухо:

– Это Элиза Ван Дейк.

Словно собака, едва уловившая звук своего плюхающегося в миску обеда, в эту самую секунду я испытала приступ радостного предвкушения. Но в следующее мгновение радость сменилась паникой. Стоя с пластиковым стаканом в руке, я снова очутилась в восьмом классе – это был год окончания нашей дружбы. Наши ночевки друг у друга дома прекратились во время твоего пребывания в летнем актерском лагере в Гранд-Рапидс, где ты пробовалась на роль в городском театре. Когда ты получила роль в спектакле «Оливер!», мы с одноклассниками пришли на премьеру. Ты приняла от нас цветы с такой уверенностью, будто делала это уже много раз. Твое лицо было испачкано гримом, а глаза неистово сверкали. Мы ждали тебя, думая, что вместе пойдем поужинать в ресторан «Бенниганc»[8]. Увидев, что мы все еще там, ты поблагодарила нас, объяснив, что тебе нужно домой, чтобы отдохнуть перед завтрашним выступлением.

Вскоре после этого ты стала ездить в Чикаго, а затем улетела в Лос-Анджелес с мамой, пропустив первую неделю в начале девятого класса. Помню, как однажды, задыхаясь, ты сообщила мне по телефону, что снялась в рекламе автомобилей. И наконец, в октябре ты появилась в школе в винтажном кружевном платье со стрижкой в стиле пикси. Ты стала совершенно другой: длинноногая, уверенная в себе, поистине милосердная и доброжелательная. Волочась где-то сзади, я наблюдала, как в промежутках между уроками ты курсировала по школе, обмениваясь любезностями с ребятами из взрослой волейбольной команды так же легко, как с кучкой фанатов Стартрека. Ты была как цветущий лотос на поверхности нашего пруда серости и обыденности.

Ты стала летать в Калифорнию раз в несколько недель. А затем благодаря одной удачной роли в драме о торговле наркотиками твоя судьба была решена. Весь оставшийся год ты не посещала школу и занималась с репетитором в Лос-Анджелесе.

Помню, как смотрела тот первый фильм в небольшом кинотеатре на Мэйн-стрит, в том самом кинотеатре, куда мы приходили в детстве малышками и не сводили глаз с громадного экрана, величиной больше человеческого роста. Еще вчера ты была маленькой девочкой, а теперь совсем выросла, и твои веснушки скрывали свет камер и грим. Взгляд твоих огромных зеленых глаз проходил сквозь меня и устремлялся на сияющий горизонт.

Большую часть учебного года в старших классах школы ты жила на два города. Я редко могла знать, когда ты была в Калифорнии, а когда дома. Наконец, в выпускном классе ты вернулась назад, словно призрак, облаченный в яркие колготки и ботильоны. Хотя физически ты находилась с нами, было очевидно, что ты уже не вернешься в наш мир. Я отчетливо понимала, что наша дружба закончилась сама по себе. И в этом не было ничьей вины. Ради тебя я не хотела показывать своего сожаления. Видеть меня несчастной – ты этого не заслужила. Это было бы несправедливо. И поэтому я не оборачивалась, как остальные, чтобы проводить тебя взглядом, когда ты шла по коридору между уроками, а лишь украдкой провожала тебя боковым зрением. Когда я замечала, как ты идешь в мою сторону, сверкая своей новой наигранной улыбкой, я заворачивала за угол и заскакивала в пустой класс.

Вот и на встрече одноклассников я не стала поворачиваться, чтобы посмотреть на тебя. Тед и Эндрю разговаривали хриплым шепотом, но я перестала обращать на них внимание. Самое главное было не повернуться и не дать тебе увидеть, как я смотрю на тебя. Было очень важно соблюдать дистанцию, сохраняя чувство собственного достоинства и видимое спокойствие, в то время как остальные без особого стеснения роем толпились вокруг.

– Не могу поверить, что она все-таки пришла, – выразительно прошептал Эндрю. – Интересно, на улице есть папарацци?

– Думаю, нет, – ответил Тед. – Они бы не пришли за ней сюда. Я имею в виду, что она не настолько знаменита. Пока что. Это мое мнение.

И вот Кристи снова подошла к нам, на ее лице был восторг.

– Я только что говорила с Элизой.

Мое лицо непроизвольно содрогнулось. С усилием я вернула ему безразличное выражение, сделав еще глоток.

– Что она сказала? – требовал ответа Эндрю.

– Она такая милая, абсолютно земная. Она обняла меня и все такое, спросила, чем я занималась после школы. Абсолютно такая же, как и все мы.

– Цвет ее волос какой-то огненно-рыжий, тебе не кажется? – спросил Эндрю.

– Они всегда были рыжими, – ответила Кристи.

– Думаешь, она их красит?

– Эбби, – внезапно произнес Тед, поворачиваясь ко мне, – ты ведь дружила с ней, не так ли?

Мой голос зазвучал, как лягушачье кваканье:

– Если вы хотите спросить, красит ли она волосы, то я очень в этом сомневаюсь.

Несмотря на внутреннее смятение, я была благодарна Теду, Кристи и Эндрю – этому костяку старых товарищей, моим единственным друзьям. После твоего исчезновения я стала эмоционально неуравновешенной.

Некоторое время я все еще была частью местной компании продвинутой молодежи, ухоженных девушек с прическами в вельветовых юбках и с большими рюкзаками. Но пришла зима, делать было нечего, и я пересмотрела все фильмы Перрена. После каждого фильма я вновь переносилась в ту самую гостиную, обшитую деревянными панелями, с выцветшим диваном с орнаментом пейсли, застывшим над головой вентилятором, и казалось, будто фильм все еще продолжается. Все вокруг меня вибрировало с ужасающей силой. За окном залитые лунным светом деревья стояли обездвиженные на фоне неба. Это напоминало мне о безумной красоте во всем вокруг. Я чувствовала, что ты со мной, Элиза, что я могу повернуться к тебе, как после просмотра фильма «Долина Эврика», и увидеть, как изумление в твоих глазах отражается в моих.

Когда я упомянула о Перрене в разговоре с одноклассницами, одна из них скривилась и спросила: «А разве это не он снял фильм об испражнении?» Я пыталась просветить их, но, видимо, им было все равно, что работы Перрена считались вершиной артистизма, были известны в Каннах и лежали в основе учебников для колледжей. Чем больше я спорила с ними, тем больше приходила в ярость и тем больше они отстранялись от меня. Они были невежественными и провинциальными, я так им об этом и сказала. Только ты могла это понять, Элиза. Теперь я понимаю, что было глупо ожидать большего от кого-либо еще. С тех пор остальные девочки шарахались от меня как от прокаженной.

И тогда я прибилась к последнему оставшемуся клану, к тусовке чудаков, обедавших во дворе школы, невзирая на погоду, – девочек с розовыми волосами и пирсингом, мальчиков в военной форме. Кристи, Тед и Эндрю. Присоединившись к ним, я подумала, что они скорее эмигранты, чем изгнанники, они добровольно это сделали. Они осуждали наших сверстников, этих робких марионеток, выращиваемых обществом средней полосы Америки. Им не терпелось избавиться от своего ограниченного больного окружения в пользу бо́льшего мира, который мог бы их вместить. Они были членами организаций Амнести Интернэйшнл[9] и PETA[10]. А по сути, став нигилистами слишком рано, они ничего из себя не представляли.

Закутавшись в парку, я стала проводить с ними время на улице, носить черную одежду и покрасила свои и без того темные волосы в черный цвет. Красила ярко глаза. Я знала, что глаза – моя лучшая черта, что они позволяют мне выглядеть безупречно, даже когда в голове полный хаос. И одежда черного цвета была то что надо – она делала меня стройней. У меня уже была достаточно большая грудь, поверх которой я носила цепь. Проколов уши вверху, я выбрила волосы вокруг них. Увидев это, мой отец скривился.

– Отвратительно, – пробормотал он, но на этом все и закончилось. К тому моменту он уже слишком устал от моей сестры, возвращавшейся домой после полуночи в рваных колготках.

Но теперь, на встрече выпускников, этих изгоев было невозможно отличить от остальной толпы. Я последовала за Кристи, Тедом и Эндрю в другой конец комнаты. Вечеринка была в самом разгаре, люди немного расслабились. Одни брали бутылки из бара, пуская их по кругу, другие уютными маленькими группами расположились на диванах. Свет лампы превращал каждую сцену в жуткую картину, а лица одноклассников казались слегка потрепанными временем, этими десятью прожитыми годами. Бывшие участники театральной труппы смешались с футболистами, и я увидела пары, которых ранее не существовало в природе: Николь Оберинк и Лидия Гроен, Брендан Хаверстроу и Грир Нолан.

Ни тебя, Элиза, ни гудящего вокруг тебя улья не было слышно. Я оторвалась от остальных и обошла комнату вокруг. Возможно, ты каким-то образом ускользнула. Может, ты уже была на пути в аэропорт, готовясь улететь обратно в Калифорнию. С нарастающим волнением я обыскивала комнату, ощущая, как кровь стучит в висках. Наконец я снова налила себе бурбон и плюхнулась в кресло, обитое тканью с размытым, нечетким орнаментом. Удобно устроившись, я краем уха слышала шум и топот, доносящиеся с вечеринки. Кто-то проходил мимо меня, и я уловила нотки возбуждения в разговоре двух женщин.

– Точно силиконовая, – говорила Эми Каннифф, обладательница плоской груди.

– А ее лицо? – выдыхая, спросила ее спутница.

– Думаю, тоже. В смысле, все они это делают.

Я знала, что, скорее всего, они говорили о тебе. Допив свой бурбон и встав с кресла, я почувствовала, что пьяна. С трудом добравшись до туалета, в янтарном свете лампочек на туалетных столиках я стала пристально смотреть на свое отражение в зеркале до тех пор, пока мое лицо не стало каким-то чужим, его черты вдруг исказились, а очертания черепа как будто проступили сквозь кожу. Это лицо, какой ужас! Чудовище!

Вернувшись, я заметила некоторые изменения. Сколько времени я пробыла в туалете? Теперь звучала музыка – а может, раньше я ее просто не замечала – кантри-рок, что-то вроде той, которая всегда громко играет из пикапов старшеклассников. Некоторые пританцовывали. А я ненавидела их всех. Брэд Бантон наливал в рюмки текилу и произносил тосты за футбольную команду. Кто-то протянул мне рюмку. Опустошив ее содержимое, я уронила ее на пол.

Мне казалось, будто я часами бесцельно кружила по комнате, которая, словно декорации, сплющивалась вокруг меня. И, лишь толкнув ее стены плечом, я могла бы запросто снести их. Я парила среди людей, будто среди бумажных кукол, как бы проникая сквозь них. Но они ничего для меня не значили. Никто из них не был тобой. Затем вдруг включился свет, и все замерли в недоумении.

– Черт, неужели? – выпалил кто-то. – Как, уже полночь?

Я стояла в углу. Меня со всех сторон окружали обои с изображенными на них большими бутонами роз, похожих на раковые клетки. Наблюдая, как мои одноклассники, толкаясь, сбиваются в кучу, я утратила навык быстро соображать. Мощный свет обнажил обтягивающие платья, шероховатую кожу, осыпавшуюся тушь. Передо мной появилась Кристи.

– Эбби, ты в порядке? Не волнуйся, я отвезу тебя домой, – она провела меня через комнату мимо перевернутого вверх дном и опустошенного стола с закусками. – Ты забрала свое пальто?

Я примкнула к толпе, устремившейся по направлению к выходу, и вдруг меня ослепило сияние черных бриллиантов. Потребовалось всего мгновение, чтобы сообразить, что этим сиянием являлась ты, Элиза. Ты стояла прямо передо мной в виде трехмерного физического тела. Вырвавшись из объятий Кристи, я подошла достаточно близко, чтобы увидеть твое черное, расшитое стразами платье. Я услышала твой раскатистый смех, и во мне поднялась волна злости.

Вечер выпускников закончился, все вспыхнуло и исчезло в то же мгновение. Почему я не бросилась к тебе, как только ты приехала, и не обняла тебя крепко, словно восполняя все наши потерянные годы? Как же я могла потратить впустую те минуты, те часы, проведенные с тобой в одном здании, вдыхая с тобой один и тот же воздух, – как можно потерять все это вновь? Теперь, подойдя достаточно близко, я могла коснуться твоего обнаженного плеча, чтобы ты повернулась и увидела меня. Но я вдруг остолбенела. Точно во сне, мои ноги приклеились к полу, и ты с каждым шагом отдалялась от меня, снова исчезая, как комета, пролетающая через Солнечную систему на пути к далеким звездам.

И вдруг случилось чудо, и я услышала твой голос. Возможно, ты почувствовала мое присутствие за спиной, потому что внезапно повернулась ко мне, подобно монарху, шествующему в окружении свиты. Воздух в комнате накалился, стал более насыщенным. Встретившись взглядами, в ту же секунду мы узнали друг друга. Ты расплылась в ослепительной улыбке. Быть может, это была твоя обычная дежурная улыбка, отработанная на камеру, но для меня она была такой родной.

Остальные расступились в знак уважения, а ты протис-нулась сквозь них и обняла меня, прижавшись стразами к моему телу, и моя щека коснулась сапфира, свисающего у твоего уха.

Я почувствовала нотки аромата жимолости на твоей шее, который так невыносимо напоминал мне о сладких моментах детства. Одноклассники окружили нас и замерли, прислушиваясь.

– Боже мой, Эбби! Я не думала, что ты здесь! Я так рада, что нашла тебя!

Я взяла тебя за руку и засмеялась, удивленная мелодией, заигравшей в моем теле, напоминающей ноты ксилофона.

– Эбби, моя лучшая подруга!

Ты прижалась ко мне, и будто не было этих десяти лет. И какое теперь имеет значение, какие высшие силы сговорились, чтобы разлучить нас? Главное, что мы снова вместе.

– Пойдем, – скомандовала ты, потянув меня за локоть. Ты повела меня обратно в холл навстречу выходящей толпе и усадила на бордовый диван. Стоящий рядом диван был такой мягкий и воздушный, что тебе пришлось опереться на край подушки, утопая в ней, чтобы увидеть мое лицо. Украшения на твоем платье сияли во всей своей красе как на ладони: были видны все складки и грани искусно расшитого вручную стразами наряда. Находясь почти без сил, я почувствовала, как все плывет перед глазами.

– Эбби, Эбби, я так по тебе скучала, – неразборчиво произнесла ты, качая головой, и на твоем лице отразилась невыносимая печаль. Я поняла, что ты выпила лишнего. – За все эти годы у меня не было ни одной такой подруги, как ты. О, Эбби. Ты помнишь, как мы ходили к Анджело за пиццей? Помнишь, как мы пили рутбир[11], представляя, что это настоящее пиво? – и ты рассмеялась, откинувшись на диване.

Я рассмеялась в ответ и утонула в глубине твоих зеленых глаз.

– Помнишь, как играли в акул у меня в бассейне? – спросила ты, кладя руку мне на плечо.

– Конечно помню, – протянула я.

Затем твой голос стал звучать тише. Ты пристально смотрела на меня, слегка раскачиваясь:

– А помнишь те истории, которые ты придумывала, а потом я их изображала?

Когда ты произнесла это, твои глаза открылись еще шире, сквозь них пронеслась тень, и я поняла, что в тот момент ты вспомнила все.

– Ты придумывала такие необычные, невероятные истории, – продолжила ты, понизив голос.

– Какие из них ты помнишь? – затаив дыхание спросила я.

– Все. Я уверена, что помню абсолютно все.

Внутри меня пламя танцевало свой танец. Ты снова вытянула руку и схватила мою.

– Я ничего не забыла, – ты ненадолго прикрыла глаза, а когда открыла их вновь, то они заблестели уже совсем иначе. Из своей маленькой сумочки ты вытащила пачку сигарет «Американ Спиритс». Я смотрела, как ты затягивалась и выпускала изо рта сигаретный дым. Держа сигарету, ты смахнула волосы с лица и добавила: – Но, боже мой, это было так давно. Расскажи мне, что ты сейчас делаешь? Я слышала, что ты вернулась в университет.

– Да, да. Я снова там, – солгала я, и эта ложь больно ужалила меня. – Ничего особенного – дипломная работа, факультет кинематографии.

– О, это здорово! Это так здорово! Ты снимаешь кино, Эбби? Я всегда знала, что ты будешь этим заниматься.

– Так и есть, – услышала я свой голос. – Но пока совсем немного. Всего лишь экспериментальный материал.

Теперь ты широко улыбалась, глядя прямо на меня. Я не могла ошибаться. Я ощущала совершенно точно мощнейший поток энергии, проходящий между нами. Я была уверена, что ты тоже это почувствовала.

– О, скоро ты будешь работать над настоящими фильмами. Я знаю, так оно и будет. Я всегда в тебя верила.

Твоя рука все еще лежала на моей, крепко сжимая ее. А затем как будто опустился занавес, и перед нами показалась сцена. Это был мой сон – мы с тобой на диване. Рядом с нами настольная лампа с основанием из медных змей. И орхидея. Я подняла взгляд и увидела на стене над нами акварельные картины с изображенными на них кардиналами и палатками в пустыне. На тебе было платье, усыпанное стразами, на мне – фиолетово-черное платье-футляр, разделенное белой полосой, будто кинжалом. Моргнув, я обнаружила, что ты все еще была там со мной и смотрела на меня, как бы ожидая, что я все тебе расскажу.

Я поведала тебе о своем сне. О непослушных кнопках на телефоне, об улочках нашего города, особняке, вымощенном камнем, и плюще. Остановив свой рассказ о нашей безумной встрече во сне на том моменте, когда ты открыла дверь, я увидела в твоих глазах слово «да». Ты знала. Твоя рука все еще крепко сжимала мою, и твой взгляд блуждал по моему лицу. Я закончила свой рассказ про диванчик, лампу, изображение кардиналов, указала на окружающие нас вещи. Ты смотрела на меня, кивая головой в знак подтверждения. Мое сердце бешено стучало.

– Это потрясающе, Эбби. Это просто потрясающе.

Я надеялась услышать от тебя, что мы видели один и тот же сон, будто обе являлись его наблюдателями. Но вдруг твой взгляд стал каким-то рассеянным и не таким глубоким. Отпустив мою руку, ты прикоснулась ладонью к журнальному столику и стоящей на нем медной лампе. Ты уже не слушала меня, погружаясь глубоко в свои мысли.

Внезапно повернувшись ко мне, ты сказала:

– Послушай, Эбби, если ты когда-нибудь окажешься в Лос-Анджелесе, позвони мне. Мы просто обязаны хорошо повеселиться.

– Я бы хотела когда-нибудь там побывать, – ответила я, делая глоток воздуха.

– А ну-ка, дай мне свой телефон, – промолвила ты. Когда я протянула тебе свой старый раскладной телефон, ты рассмеялась. А я смотрела, как ты набираешь комбинацию цифр, будто секретный код из моего сна. – Пообещай, что этот номер телефона останется только у тебя, хорошо? Мне уже приходилось менять его дважды.

Мы встали с дивана, и, удерживая равновесие, ты коснулась моего плеча. Взглянув на меня, казалось, еще более пристально и осторожно, ты спросила:

– Эбби, помнишь, что я написала в твоем выпускном альбоме?

Я пыталась произнести: «Конечно помню. “Я все еще люблю тебя”», но эти слова не могли пробиться в сознание.

– Это действительно то, что я хотела сказать, – неразборчиво пробормотала ты. – Я надеюсь, когда-нибудь мы снова будем близки.

Еще какое-то время мы стояли там, в окружении обоев с беспорядочным цветочным орнаментом. На доли секунды это превратилось в место действия из фильма в стиле Перрена, снятого по нашему совместному с ним замыслу, с тобой в главной роли, с использованием декораций, полностью костюмированного и такого доступного для моего чувственного, медленного, полного любви анализа, прежде чем пленка раскрутилась и затрещала.

– Эбби, – послышался голос Кристи, вошедшей в комнату, – пойдем. Все закрывается.

И она увела меня в ночь.

На следующий день после встречи выпускников мы собрались на семейный ужин в честь Дня Благодарения. Снова почувствовав прилив алкоголя в крови, я плюхнулась на стул. В голове стучало так, словно там работал крошечный метроном. Сказка, случившаяся прошлой ночью, внезапно закончилась. Вместо того чтобы уютно сидеть с тобой на диванчике, я была зажата между своими родителями за старым пластиковым столом с въевшейся под металлической кромкой грязью. Вместо индейки на тарелке фирмы «Корэлль»[12] красовалась курица-гриль. Когда мой отец закончил бормотать слова благодарения, заговорила мама, как если бы она находилась перед слушателями.

– И, Господи, спасибо, что присмотрел за нашей дочерью. Мы благодарны за то, что Эбби в безопасности.

– Аминь, – пробурчал отец, начав разделывать курицу. – Ты сказала, что позвонишь, если будешь дома после полуночи. Я уверен, что ты понимаешь беспокойство своей матери, зная все обстоятельства.

– Эбби, – сказала мама. – Мы хотели бы, чтобы ты подумала о возвращении к доктору Миллеру.

– А как насчет Шелби? – немного закашлявшись, спросила я.

– А что с Шелби?

– Почему ты не беспокоишься о ней? Почему бы тебе не поблагодарить Бога за то, что он и ее хранит?

– Пожалуйста, давай не будем портить ужин.

– Боже, спасибо, что хранишь мою сестру в живых и оберегаешь ее от тюрьмы, – бросив взгляд на маму, произнесла я.

– Аминь, – прошептала мама.

Метроном в моей голове, ударяясь о нежную ткань мозга, становился все громче и болезненнее. Если бы я не двигалась и не разговаривала, не давала ему пищу, то он бы постепенно остановился. Рассматривая свой кусок курицы на тарелке, я поймала ледяной взгляд отца, наблюдавшего за мной, но, закончив ужинать, он встал из-за стола, поставил тарелку в раковину, чтобы кто-нибудь ее помыл, и удалился.

В ночь, когда Шелби ушла из дома, она заглянула ко мне в комнату. Она делала так всегда, когда я была маленькой: я лежала в постели в свете своей клубничной лампы, а она приоткрывала дверь и улыбалась мне. «Спокойной ночи, конфетка», – ласково обращалась она ко мне, и мне всегда нравилось, что ее лицо сердцевидной формы было последним, что я видела перед сном. Но в какой-то момент она перестала это делать. Как бы она меня ни любила, ее чувства остыли, когда я превратилась из маленькой девочки в подростка. И в конце концов меня перестало это волновать. Но в свою последнюю ночь дома она открыла дверь и заглянула ко мне.

– Что ты делаешь? – спросила я.

– Спокойной ночи, конфетка, – с ухмылкой на лице обратилась она ко мне.

Я прекрасно знала, что она делала. Иногда ее голос все еще звучал у меня в голове, мелодичный и саркастический, мелодия провала.

Мы никогда не были по-настоящему близки, как должны быть близки сестры. С разницей в возрасте всего в восемнадцать месяцев, мы были настолько похожи друг на друга, что люди спрашивали, не близнецы ли мы, и это раздражало нас обеих. Мы были априори несовместимы. Она была жесткой бунтаркой с любовью ко всему материальному. Я же была замкнутой и необщительной, спокойно проигрывала на соревнованиях, без эмоций могла стоять в украшениях, которые она на меня навешивала, и не кричала, когда она брала мои вещи. Когда она бесилась от злости, я замолкала, уходила в свою комнату и закрывала дверь. Это злило ее еще больше, пока она наконец не перестала возиться со мной и не нашла себе драму вне дома.

Я не простила сестре ее выбор, но, может быть, это не было ее виной. Ей всегда не хватало дисциплины и воображения, ей будто было суждено следовать закону, заложенному в ее генах: плохие парни, наркотики, гулянки. Покинув наш старый район с его заборами в сеточку и лающими собаками, она перебралась в местечко под названием Гесперия, всего в паре часов езды к северу. Не думаю, что этот новый городок был намного лучше, хотя я не была там и это никогда не входило в мои планы. В моей крови текла совсем другая история.

После ухода Шелби в доме воцарилась зловещая тишина. Какой бы сложной она ни была, по крайней мере, мои родители ее поняли. Они играли в ее игру, знали, как с ней бороться, и вполне хорошо справлялись с этим. В ту ночь, когда Шелби попыталась уйти из дома в шортах и прозрачном топе на бретелях, на заднем дворе полыхало пламя, напоминавшее костер в середине лета. Соседи ни за что не заметили бы, как мой отец выходит во двор с охапкой ее одежды в руках, а затем идет в гараж за бензобаком.

Что же касается меня, то, наоборот, я была замкнутым интровертом, непробиваемой. И в кострах не было необходимости. Все, что когда-либо происходило внутри меня, там и оставалось. Вероятно, мои родители считали, что я сама создала эту непробиваемость и она каким-то образом защищает меня. Они были уверены, что со мной все будет в порядке.

У меня было немного денег, но недостаточно, чтобы купить билет на самолет. На протяжении последних лет я сама покупала себе продукты, принадлежности для рисования и коллекцию фильмов. Чтобы накопить на билет, потребуются недели, даже месяцы. Конечно, размышляя логически, я бы могла собрать вещи на следующий день после встречи выпускников и полететь к тебе, расплатившись кредитной картой родителей. Но я была совсем не в том состоянии. Мне пришлось ждать, пока некая сила сможет поднять меня с земли. Поэтому следующие несколько мучительных недель я просто провела в своей крепости под названием «спальня». Со временем мысль о том, чтобы просто набрать твой номер, не говоря уже о том, чтобы поговорить с тобой снова, стала казаться невероятной. Я начала сомневаться, что вообще видела тебя в тот вечер. Возможно, наша встреча была ярким сном в алкогольном бреду.

Но это было реальностью. Стены, выстроенные вокруг жизни моей мечты, разрушались. Мои ночные видения превратились в трехмерные сцены, полнометражные фильмы с огромным количеством деталей, словно это происходило наяву. Каждую ночь я могла вспомнить по меньшей мере три, а иногда четыре или пять циклов сна, которые переходили из одного в другой, подобно движениям оркестра. Многие из них повторялись вновь и вновь, лишь незначительно отличаясь друг от друга. Сны были двигателем моего воображения с детства и до сих пор не отпускали меня. Просыпаясь, я четко ощущала, что это происходило со мной наяву, будто меня выдернули из реального места. Годами я рисовала свои сновидения по памяти. Мне уже давно не хватало места в папках для рисования под кроватью, и я начала закатывать рисунки в тубусы для плакатов и убирать их в шкаф.

В последнее время мне все чаще снился сон с участием сатиров. В нем ты была профессиональной танцовщицей в темно-синем гимнастическом купальнике, тонкой фатиновой юбке, пуантах и с бараньими рогами на голове. Выйдя на сцену на лесной поляне, ты собиралась выступать под открытым небом. Там был деревенский амфитеатр с бревенчатыми скамьями, заполненный твоими поклонниками. Ты легко и изящно двигалась в танце, и публика начинала шевелиться. По мере того как танец продолжался, их охватывала страсть. Поднимаясь и расталкивая друг друга, они пытались подойти ближе, пока, наконец, окончательно не штурмовали сцену. Окружив тебя со всех сторон, они превратились в сатиров. Козьи шкуры покрывали их обнаженные тела с волосатыми масками и рогами, с поднятыми фаллосами. Я хотела побежать, чтобы задержать их, но ноги не слушались меня. Я лишь беспомощно наблюдала издалека, как они тебя засасывали.

Днем, когда я не стояла на кассе в «Мейере», я сидела в своей спальне, наслаждаясь фильмами Перрена и перечитывая отрывки из его книги «Ризома и Источник». Я была заинтригована его упоминаниями о Ризоме, его академии в Лос-Анджелесе, спрятанной в горах Санта-Моники. Он был ориентирован в основном на голливудских звезд – актеров, сценаристов, режиссеров, художников по костюмам, стремившихся развить свои творческие способности и мастерство. «Мы все являемся частью некой Ризомы, – говорится в книге, – представляющей собой бесконечный горизонтальный корень, находящийся внутри Источника – великих вод бессознательного, источника всеобщего воображения. Мы зависим от созидательной пищи Источника так же, как корневищные растения зависят от питательных веществ, получаемых ими из воды. Каждый раз, когда мы спим или полностью отключаем наше неугомонное сознание, мы воссоединяемся с Ризомой, возобновляем контакт с Источником и открываемся мощным образам и посланиям». В книге не было фотографий реального кампуса, но мне он представлялся зданием в стиле Гауди, цветущим и зеленым, залегающим на тропической горе, усыпанной пальмами.

Всякий раз, когда я смотрела на фотографию автора на обратной стороне книги, меня словно пронзало стрелой так же, как в тот момент, когда я увидела твою фотографию. Это был портрет в деловом стиле, эффектно освещенный и искусно подчеркивающий пряди бело-голубых волос Перрена, затемняя ямки на щеках и делая светлые глаза более выразительными. Мне казалось, будто его взгляд был устремлен прямо на меня.

Находясь далеко, я все равно была лучшей ученицей Перрена. Я почти выучила главу книги об активном воображении; это был сценарий, написанный специально для меня. Теперь я могла не только переносить свои ночные сны на бумагу, но и делать то же самое наяву, изображая свои видения, тревожные или радостные. Благодаря Перрену я больше не зависела от перепадов настроения, а могла управлять ими с пользой для себя. В моем шкафу было уже двадцать три тубуса, в каждом из которых лежала по меньшей мере дюжина свернутых рисунков – наброски для сотен фильмов. Все, что мне было нужно, – найти человека, который поможет каким-то удивительным образом перенести их на кинопленку, вдохнуть в них новую жизнь и распространить по миру. И я знала, что Перрен единственный, кто был способен на это. Если бы я когда-либо его встретила, он бы сразу это понял. Едва увидев мои рисунки, он бы сразу предложил мне сотрудничество.

Но пока не оставалось ничего, кроме как просто ждать, и было невыносимо сложно. Сны наводнили мою обычную жизнь. По сравнению с ними реальный мир казался хрупким и фальшивым, будто находился под угрозой исчезновения. Я добиралась до работы в супермаркет «Мейер», будто прорываясь сквозь тундру. Я терпела натиск ярких ламп, металлической музыки, шуршание пластиковых пакетов. Я стояла на кассе в своей темно-синей майке поло и проводила товары по сканеру: зефир, презервативы, летающие диски. Покупатели откуда ни возьмись появлялись один за другим и исчезали так же быстро, как и приходили. Передо мной всегда было чье-то лицо, моргающее, сияющее или бормочущее. Всегда был слышен скрип колес тележек для покупок и доносился запах еды из отдела продуктов. Остальная часть магазина утопала в бесконечном водовороте подушек и садовых наборов, как будто находясь между Сциллой и Харибдой.

Издалека доносились мировые новости. Массовое убийство в школе в Пакистане. Авиалайнер исчез в море. Я часто тренировала свою технику по Перрену прямо на кассе, но иногда была не в состоянии сдержать захватывающую меня волну ужаса, и она обрушивалась на меня с огромной силой. И тогда грохот падающих банок в продуктовом отделе мог показаться мне стрельбой из оружия, а раздавленные фрукты и пролитое на пол молоко – чьей-то кровью. Мое сердце начинало бешено колотиться, а в ушах стучало. Мне приходилось бросать то, что я делала, и хвататься за полку, чтобы не выбежать за дверь. Но после встречи выпускников я стояла на стойке кассы и просто прокручивала в голове наш разговор на диване. Время от времени закрывая глаза, я вспоминала запах твоих волос, твою благословенную улыбку. Я вновь слышала твое приглашение, ясное, как церковный колокол. Это было по-настоящему. Ты там была. Ты все помнила.

Когда моя смена закончилась, я скупила все журналы в надежде найти тебя. Сидя в кресле у себя в спальне, я открыла Vanity Fair[13] и пролистала страницы. Я не ожидала увидеть тебя там – я никогда не видела тебя на страницах этого издания, но как только мой взгляд упал на твое фото, я почувствовала, как это отозвалось в моей груди теплом, словно вода в ванной прикоснулась к моей коже. Ты была там: твоя голубовато-зеленая блузка переливалась, точно жук-листоед, а копна твоих волос напоминала огромный лисий хвост. Усилием воли отведя взгляд от двух отражений света в форме полумесяцев на радужке твоих глаз, я прочитала статью:

«Во время рассказа она ест салат с киноа, медленно, маленькими порциями накалывая его на вилку, и откидывает с лица локон своих золотисто-каштановых волос (она от природы – рыженькая). Когда речь заходит о ее следующем фильме «Весперс (Вечерня)», в котором ее партнером стал Рафаэль Солар, она откладывает вилку и заметно оживляется. «Я играю кого-то типа сатира, – говорит она с нескрываемым удовлетворением. – Ну ты понимаешь, с раздвоенными копытами и небольшими рожками на голове». Она подносит руки к голове, выставляет вверх указательные пальцы и шевелит ими, изображая рожки. Красавица и чудовище».

Отложив журнал в сторону, я на мгновение закрыла глаза. Я сидела неподвижно, наблюдая за пляшущими точками у меня под веками. Танцующие сатиры. Все они расположились на своих местах, как составные части калейдоскопа. Все предопределено. Я взяла тяжелые швейные ножницы, способные резать идеально ровные линии. Послышался звук отсекаемой от журнала страницы, как будто свист пронесся над травой. Бросившись на пол, словно животное, я вытащила из-под кровати старую розовую коробку, в которую когда-то укладывала спать своих кукол, и положила вырезанные страницы сверху остальных, взглянув на тебя последний раз. Мой старый друг, просящим, умоляющим о помощи взглядом ты смотрела мне прямо в глаза. Мои сны говорили правду. Они никогда не ошибались. Они были реальнее жизни. Удерживая на тебе взгляд, я поняла, что наша связь никогда по-настоящему не прерывалась. Ты нуждалась во мне как никогда.

В последний день уходящего года я вновь увидела сон о доме на холме. Это был самый редкий из моих повторяющихся сновидений, сон, которого я так ждала и который мог пролить свет на происходящее. Во сне я оказалась в горной местности возле озера, настолько девственного, что я заплакала. «Это, – подумала я во сне, – то место, которое я искала всю жизнь, и я никогда не уеду отсюда». По мере того как разворачивался сон, я узнавала это место, предсказывая, что будет дальше. На холме я увижу белоснежный дом и мельком какого-то чокнутого гения внутри.

Я проснулась на пике эйфории. Сбросив одеяло, я спрыгнула с кровати прямо к туалетному столику и стала рисовать без остановки, прогнав маму, решившую зайти в комнату проведать меня. Я работала весь день. У меня не было аппетита и никаких других потребностей, кроме как запечатлеть этот сказочный пейзаж – детали белоснежного дома, словно покрытого сахарной пудрой, его мебель в стиле барокко, большие окна с видом на озеро и сверкающую над моей головой люстру. Это то самое место.

За окном валил свежий снег и ложился на землю поблескивающими пластами. Этот блеск был настолько ярким, что ослеплял до боли. Снег похрустывал под ногами, настойчиво напоминая о минусовой температуре за окном. Помню, что был Новый год. Новый, 2015-й. Эта цифра казалась мне какой-то неверной, сюрреалистичной, ослепляюще пустой. Я весь день рисовала. Передо мной раскинулась панорама в мельчайших деталях – белоснежный дом на холме, с его мебелью, каждой его комнатой и детьми, находящимися в нем. Каждый стул, каждый диван, каждый кристаллик в люстре.

Уже смеркалось, и небо окрасилось в синий цвет, настолько глубокий, что его края казались за гранью человеческого восприятия. Я ощущала заряд энергии и величия, как если бы я могла слиться с самим Богом, как если бы мое тело было машиной для божественного творения. Это было то самое чувство, которое я ждала. Теперь можно было отправляться к тебе. Я могла делать все, что пожелаю, и быть всем, чем пожелаю. Я с легкостью могла создавать шедевры. Закончив покраску стен холла, лестницы и перил, каждого высеченного прутика, каждой спирали, напоминающей раковину наутилуса, я тихо рассмеялась про себя.

Я обошла комнату по кругу. Вот обои с рисунками кроликов, которые я выбрала в детстве. Здесь были и растрепанные куклы, наследство от моей покойной бабушки, и керамические животные из чайных коробок, и стеклянные шары со снегом и фигурками дельфинов и танцоров внутри. Все аккуратно разложено по полочкам, припорошено пылью и омертвевшими клеточками кожи. Я кружилась по комнате, сжимавшейся с каждым вращением, до тех пор, пока у меня не закружилась голова. Я остановилась, но казалось, будто я продолжала кружиться. Стены все еще вращались вокруг меня, и я почувствовала, что расту. Я росла, упираясь ногами в пестрый старый ковер. Наконец, я смогла дотянуться и коснуться пальцами каждой стены, одним движением сметать все с полок, опрокидывать комод и шкаф и рассыпать их содержимое на пол. Я могла запросто насквозь пробить потолок и крышу. Я могла протиснуться сквозь гипсокартонные стены, выйти во двор, продолжая расти.

Пошатываясь, я стояла на ковре и смеялась над своей комнатой.

Глава вторая

Аэропорт Лос-Анджелеса был светлый и просторный, и люди, казалось, порхали по его пастельному ковровому покрытию, как перышки. И я стала одним из них, парила под указателями наземного транспорта, волоча за собой свой чемоданчик. Мне нужно было сходить в уборную, но я не решалась остановиться. Наконец, очутившись среди толпы воссоединяющихся пар, солдат, вернувшихся домой со службы, таксистов и водителей, я вытащила телефон и нашла твой номер, который ты сама для меня записала. Словно во сне, я нажала кнопку вызова и прижала телефон к уху.

Послышался щелчок, и голос на записи велел мне оставить сообщение. Наблюдая, как маленькая девочка в желтом платьице бежит навстречу своим бабушке и дедушке, я почувствовала, как мое сердце замерло.

– Привет, Элиза, – пискнула я, все еще глядя на девочку. – Это Эбби Грейвен. Угадай, где я!? В Лос-Анджелесе! Не могу дождаться встречи с тобой. Я в аэропорту. Перезвони мне.

Я положила трубку и прижала к себе телефон, тяжело дыша. Маленькая девочка с семьей направилась к раздвижным дверям и исчезла. Я вдруг ощутила присутствие окружающих меня таксистов, смесь запахов пота и одеколона.

Я пристально смотрела на вывеску на ленте выдачи багажа и ждала. И вдруг телефон завибрировал в моей руке, и вот я уже слышу твой голос, как давно забытую мелодию. Я улыбнулась в никуда, встретившись глазами с незнакомцами, которые тут же отвели взгляд.

– Эбби? – воскликнула ты. – Вот это да! Не думала, что ты приедешь.

– Сюрприз, – выдохнула я.

– Это действительно сюрприз, – сказала ты, и на заднем плане я услышала чужие голоса. – Ты надолго?

– Еще не знаю.

Минутное молчание.

– Где ты остановилась?

– Пока не знаю, – ответила я. – Я сейчас в аэропорту.

– В аэропорту, – повторила ты мои слова.

– Да. Я стою в зоне выдачи багажа.

– Ты не бронировала гостиницу?

Я слегка растерялась:

– Нет, гостиницы пока нет. Только я и мой чемодан. Что мне делать?

Последовала долгая приглушенная пауза. Может быть, ты прикрыла телефон рукой. Может быть, ты была не одна, и нужно было отойти в сторону, чтобы поговорить. Пауза была мучительной. Я хотела снова услышать твой голос.

И я сказала в пустоту:

– Это ничего, что я приехала, так ведь?

Наконец ты заговорила с тонкой металлической ноткой в голосе:

– Да, конечно, все в порядке. Почему бы тебе не взять такси и не приехать ко мне? У тебя есть ручка? Запиши адрес.

В такси стоял тошнотворный запах раскаленной кожи и синтетической обивки. По радио не было слышно ни музыки, ни новостей. Машина молча двигалась по проспектам и широким автострадам и наконец свернула на узкую извилистую дорогу через заросли холмов. В какой-то момент все признаки городской жизни исчезли. Это был Лос-Анджелес, такой, каким я не ожидала его увидеть: неплодородная холмистая местность, больше подходившая для диких котов, чем для кинозвезд. Где ты жила, я точно не знала, но предположительно где-то у воды.

– Как называется этот район? – откашлявшись, спросила я водителя.

– Малибу, – последовал быстрый ответ.

Вероятно, у него было странное чувство юмора. Я, конечно, мало что знала, но была уверена, что это не Малибу. И как раз в тот момент машина замедлила ход и остановилась перед коваными воротами.

– Здесь подойдет? С вас сто долларов.

Взглянув на водителя, я протянула ему мамину кредитную карту. В следующее мгновение такси бесследно исчезло, а я осталась стоять перед воротами, защищая глаза от яркого солнца. Сквозь ослепляющий свет я заметила кнопку звонка, которую мне нужно было нажать. Долго рассматривая ее, я вдруг почувствовала, как медленно просыпаюсь. Помешательство охватило меня настолько, что казалось, будто кто-то похитил мое тело и управляет им.

Я смутно помнила, как на рассвете нацарапала родителям записку «Уехала в Калифорнию повидаться с Элизой, буду на связи» и выехала на проезжую часть на своем стареньком «шевроле», с его потрескивающим от холода двигателем. Словно все это происходило не со мной… Я помнила, как парковала свой автомобиль в аэропорту в специальной зоне, отведенной для длительной стоянки, и как дрожала от волнения, стоя в своих красных капри у стойки регистрации и оплачивая билет в одну сторону маминой кредиткой Mastercard. Что я наделала, зачем приехала сюда? Хоть теперь уже было слишком поздно, но мне казалось, что по телефону я услышала смятение в твоем голосе. Неужели ты не была мне рада? Я дрожала, стоя у твоих ворот. Теперь ты так близко. На мои глаза навернулись слезы. Нажав на звонок, я постаралась отпустить все мысли. Возможно, я совершила самую большую ошибку, но вскоре ты предстанешь передо мной, и все остальное потеряет смысл.

В ожидании я всматривалась вглубь сквозь калитку. Твой дом оказался на удивление скромным и заурядным. Я представляла себе нечто большее. Снаружи дом был отделан штукатуркой, с красной черепичной крышей, ставнями зеленого цвета и деревянной дверью в деревенском стиле. Увидев открывающуюся дверь, я ощутила, как земля уходит из-под ног. И тут появилась ты, озаренная солнечным светом, в свободном платье и сандалиях. Ты улыбалась, но не так широко, как мне хотелось бы.

– Это действительно сюрприз, – произнесла ты.

– Извини, что я заранее не сообщила о своем приезде.

Ты посмотрела мне в глаза, и мое тело невольно загудело от удовольствия. Твое лицо, такое знакомое, оказалось намного милее, чем на страницах журналов. Я улыбнулась тебе, и ты, возможно, рефлекторно расплылась в ответной улыбке.

– Все в порядке, – сказала ты. – Заходи, я покажу тебе дом.

Я последовала за тобой по мощеной дорожке, усеянной фиалками по краям. Ты казалась немного меньше ростом, чем я тебя помнила, миниатюрная, как кошечка. И все же одновременно я видела только часть тебя: твои волосы, непринужденно спадающие естественными волнами, с несколькими прядями, заправленными за ухо; обнаженные пятки нежно-розового цвета; длинное платье из плотного хлопка в ромбик, облегающее твое тело при ходьбе. Я никак не ожидала увидеть тебя в таком образе, похожую на коренную жительницу Калифорнии.

– Я купила дом всего несколько месяцев назад, – пояснила ты, прикрывая глаза от солнечного света. – Мне он очень нравится. Хоть он и небольшой, но зато с характером. Эти дорожки вымощены совсем недавно.

Оставив чемодан и рюкзак на крыльце, мы с тобой обошли вокруг дома и приблизились к бассейну и веранде, выполненной из голубого песчаника. Твоя веранда будто сошла со страницы журнала Dwell. В ней располагалась мягкая мебель с декоративными подушками, словно целая гостиная вдруг переехала на улицу. Задняя часть дома представляла собой стеклянную стену с видом на каньон. Вдалеке виднелась темная полоса океана. Я никогда не видела ничего более великолепного в своей жизни. Ты наслаждалась этим потрясающим видом каждый день. В этом месте ты засыпала и просыпалась. Возможно, все это являлось фреской, нарисованной специально для тебя: природа в своем непринужденном величии, не уступающая твоему собственному великолепию.

Я проголодалась, и к тому же мне было нужно в ванную комнату, но я не могла собраться с духом, чтобы перебить тебя. Ты оживилась, увлеченная экскурсией по дому, как ребенок, демонстрирующий свои игрушки. Я следовала за тобой по тропинке, по обеим сторонам которой стояли искривленные лимонные и апельсиновые деревья, из-за которых больше ничего не было видно. Это была твоя личная затененная беседка. Подняв с земли спелый лимон, ты поднесла его к моему лицу. И, прикоснувшись носом к восковой кожуре, я уловила его утонченный аромат, ощутив прилив радости.

– Я люблю океан, – начала ты, – но мне не нравится, что вокруг всегда так много людей. Все пытаются найти укромное местечко на пляже, но дома внизу расположены слишком близко друг к другу. Наверху мне нравится больше. Тут так тихо и безмятежно, что иногда я забываю, что нахожусь в Лос-Анджелесе.

Меня вдруг осенило, что именно так ты разговариваешь с журналистами. От близости, витавшей между нами на том самом диванчике на вечере встречи выпускников, не осталось и следа. Но она вернется, я точно знала. Тебе просто нужно было время, чтобы привыкнуть ко мне.

Следуя за тобой в дом, я сжимала лимон в своей руке, как грушу механического тонометра. В фойе висело зеркало в медной раме в мексиканском стиле, в котором я увидела свое собственное отражение, похожее на призрак, и на мгновение мои глаза с черной каймой стали какими-то чужими. Ты водила меня по заставленным вещами комнатам, залитым солнечным светом. Полы были устланы выцветшими турецкими коврами, на которых красовалась модная мебель с признаками искусственного старения. Рядом стоял разобранный диван и висело плетеное кресло-кокон. С потолка на меня смотрел светильник из оленьих рогов. Стены были от пола и до потолка увешаны картинами в не сочетающихся друг с другом рамах и багетах. Я не могла переварить все увиденное сразу.

– Я зайду в ванную комнату, если ты не против.

Я уединилась в уборной, обклеенной обоями с повторяющимся изображением башен-пагод на черном фоне. Это была самая эффектная ванная, которую я когда-либо видела, и я приметила каждую кропотливо выбранную деталь: фарфоровые ручки на кране, дымчатое зеркало, выкрашенное в золотой цвет, с потертостями, мыльницу из зеленого стекла в форме спящей кошки. Мое лицо в отражении казалось затуманенным, и это навеяло мне воспоминания о той ванной комнате, в которой я стояла в пьяном угаре в день встречи выпускников, как раз перед тем, как ты меня спасла.

Когда я вышла, ты ждала меня в коридоре. Ты вдруг улыбнулась мне, и я улыбнулась в ответ. Мы смотрели друг на друга. Это было началом. Прямо здесь и сейчас. Я знала это и чувствовала, что ты тоже знаешь. Это было началом нашей новой совместной истории.

Ты повела меня вверх по лестнице, каждая ступень которой была устлана расписной плиткой «Талавера»[14] в мексиканском стиле, а стены увешаны фотографиями, рисунками и картинами.

– Мне нравится, как ты все тут обставила, – сказала я тебе вслед. – Должно быть, это потребовало много усилий.

– Если честно, не очень. Я наняла дизайнера. Но основную часть предметов искусства выбирала сама.

Мы поднялись по лестнице и вошли в комнату, заставленную книгами.

– На самом деле я не читала ни одной из них. Я выбирала их в основном по торцевой части, – говорила ты, стоя посреди комнаты в свободном платье, опустив руки по бокам; внезапно вдруг ты показалась мне такой уязвимой. – Я особо никогда не читала, ты знаешь.

– Знаю, – улыбнувшись, кивнула я.

Заметив, что мой взгляд упал на розовую люстру в форме осьминога, висящую над твоей головой, ты пояснила:

– Это из магазина «Антрополоджи»[15], но ее дизайн выполнен настоящим художником из Филадельфии. А вот посмотри на это, – и ты указала на расположенный в углу пьедестал со стеклянным куполом. Внутри купола была диорама: миниатюрный домик, нависающий над колодцем. Одна из внешних стен дома была разрушена, обнажая обставленные мебелью комнаты внутри и таких же миниатюрных людей, занимающихся своими делами. Там была женщина с крошечным пылесосом в руках, мужчина, смотрящий телевизор и не подозревающий о катастрофе. Дом коричневого цвета был выполнен в стиле обычного ранчо, со ставнями и водосточными трубами, маленьким автомобилем c кузовом седан, припаркованным на подъезде к дому, и металлическими качелями. Деревья перед домом стояли совсем голые.

– Это работа одного мастера из Нью-Йорка, – пояснила ты тихим голосом, как будто эти маленькие человечки могли услышать. – Мне это напоминает о доме.

– Я не знала, что ты увлекаешься искусством, – рискнула вымолвить я.

– Мне нравится ходить здесь в галереи. В них представлены работы художников со всего мира. Я вроде как пристрастилась к коллекционированию.

Еще несколько минут я стояла, глядя на диораму. Унылый задний двор дома был окружен стеной, и я увидела ребенка, присевшего к ее подножию и смотрящего сквозь дыру, пробитую камнем. За стеной и по ее периметру виднелась зеленая роща, в густой листве которой кучно висели плоды, напоминающие золотые шары в мифическом саду.

– О, а вот как раз та, которую я действительно пролистывала, – воодушевленно сказала ты, снимая с полки огромных размеров книгу. – Эта, наверное, не в счет, потому что в ней в основном картинки, а текст написан на немецком. – Ты рассмеялась. – Но она классная, не правда ли?

Это была тяжелая книга в красном кожаном переплете, на корешке которой виднелась надпись: «К. Г. Юнг».

– Ты читала Юнга в колледже? – поинтересовалась ты.

– Нет, – ответила я, слегка замешкавшись, не зная, как объяснить весьма снобистский рейтинг мыслителей в академических кругах и почему Юнг оказался в самом его конце.

– Что же, эту книгу мне рекомендовал мой наставник в Ризоме, куда я хожу для своего рода профессиональной терапии. Мой наставник считает, что мне важно знать о работе Юнга, понимать идею коллективного бессознательного.

Мое сердце застучало. Ты спокойно переворачивала страницы, на каждой из которых была изящная и красочная иллюстрация мандалы. В узорах переплетались змеи, деревья и глаза.

– Ты посещаешь Ризому?

– Слышала о ней? – взглянув на меня, удивилась ты. – Я и подумать не могла. – Твоя фраза прозвучала больше вопросительно.

Мое лицо сперва похолодело, а затем вспыхнуло.

– Конечно. Это же пристанище Перрена.

– А, значит, ты все еще увлекаешься Перреном?

Я молча кивнула.

– А помнишь, как мы вместе смотрели фильм «Долина Эврика»? – спросила ты, улыбаясь. – Это навсегда изменило мою жизнь.

Твой взгляд устремился в точку где-то над моей головой.

– Как бы то ни было, пару месяцев назад я начала ходить в Ризому, и это кардинально все поменяло. Это научило меня мыслить как по-настоящему творческая личность.

Поставив огромную книгу Юнга обратно на полку, ты вывела меня из комнаты через холл. Шагая впереди меня, ты перекинула прядь волос через плечо. Я вдруг ощутила странное беспокойство глубоко внутри, бурление какого-то темного гейзера. Ты с излишней небрежностью произнесла имя Перрена, назвала себя творческой личностью, и это резануло мне слух как фальшивая нота. Я наблюдала, как твое тело плавно двигается под свободным платьем. Твоя детская спинка теперь вытянулась во всю длину, та самая спина, по которой я когда-то нежно, ритмично колотила кулаками. Мне вспомнились песенки, которые мы разучивали, когда я оставалась у тебя с ночевкой, нам было тогда по девять или десять лет: «Люди умирают, младенцы плачут. Сконцентрируйся! Сконцентрируйся!» Затем мой взгляд скользнул на твой затылок – то место, по которому я когда-то стучала костяшками своих пальцев: «Разбейте яйцо о голову и почувствуйте, как стекает желток»; и позвоночник, по которому я скользила пальцами: «Воткните нож в спину, почувствуйте, как стекает кровь». На мгновение закрыв глаза, я продолжила идти за тобой по коридору.

Остановившись, ты открыла дверь в следующую комнату. Отойдя в сторону, ты жестом попросила меня войти первой. Комната была полностью выкрашена в черный цвет. На минуту я потеряла ориентацию, а когда мои глаза привыкли к темноте, передо мной открылась коллекция цветных стеклянных сфер, свисающих с потолка, напоминая сложные фасеточные глаза насекомых, преломляющие яркий свет. Их было не меньше сотни.

– Войди, – скомандовала ты.

Я вошла в комнату, лавируя между сферами, которые висели на разной высоте. Некоторые из них изнутри как будто сияли, другие ярко вспыхивали. Это было похоже на пребывание в открытом космосе.

– Это невероятно, – прошептала я, задев один из шаров, который начал раскачиваться и вертеться, посылая лучи света на стены.

– Я заказала это у одного японского художника, – пояснила ты. – Это было мое первое отчетливое видение во сне на одном из моих начальных сеансов. Ну, знаешь, те круглые штуки, будто плавающие у тебя под веками, которые появляются, как только ты закрываешь глаза?

Я наблюдала, как твои веки поднимаются и опускаются, пока ты говоришь, под тяжестью густых пышных ресниц, столь обожаемых многими. Сейчас ты стояла передо мной как ребенок, ожидающий похвалы. Для тебя это было чем-то новым, необыкновенным – сделанное тобой открытие, танец геометрических фигур, точно такой же, как видела я и многие другие люди.

– Да, я понимаю, о чем ты, – промолвила я.

– Ризома помогает воплотить в жизнь видения из твоих снов любым творческим способом. Поэтому я попыталась физически воплотить свои сны в реальном мире. У меня теперь есть собственный дом, так почему бы и нет?

Ты смотрела на меня как бы вопрошая, и я поняла, что ты ждешь от меня подтверждения сказанного тобой. Ты хотела, чтобы я излила свою душу, восхищалась тобой и поддерживала так же, как в детстве, чтобы я сказала, что ты особенная, несравненная. Но в горле пересохло, и какое-то время я не могла вымолвить ни слова. Нарастало ощущение внутренней трещины, и темный гейзер внутри меня вновь угрожающе зажурчал.

Наконец-то мне удалось прохрипеть:

– Очень красиво.

– Спасибо, – поблагодарила ты. – Сперва я думала, что излишне потакаю своим желаниям, но мне это нравится.

Затем ты показала мне свою спальню. Декор в ней был минималистичным по сравнению с остальной частью дома. На ворсистом коврике из сизаля на небольшой платформе располагалась широкая и высокая кровать, а стены были просто выкрашены в бежевый цвет. Эта кажущаяся простота была противоположностью интерьеру твоей детской комнаты, украшенной рюшами и оборками. Тем не менее в комнате царил беспорядок: сбившиеся в углу дизайнерские сумки, разбросанная обувь и запутанные украшения из камней на комоде.

– Дизайнер специально оставил комнату полупустой, – объяснила ты. – Мой наставник в Ризоме считает, что простая спальня активизирует сновидения. Но я хочу, чтобы ты увидела ванную.

Ты открыла дверь ванной комнаты, и я увидела светящийся куб ультрамаринового цвета. Потребовалось время, чтобы понять, что передо мной огромный аквариум. Он продолжался вверх и вниз, образуя стены и потолок. Какие-то плоские существа серого цвета скользили по голубой воде и, волоча за собой хвосты, проплывали прямо над головой. Было слышно лишь приглушенное журчание аквариумного фильтра.

– Это тоже из моего сна, – сказала ты. – Никогда раньше я не считала скатов красивыми, но в моем сновидении они были волшебными, и теперь я без ума от них. Они кажутся такими древними и изящными. Это вышло намного дороже, чем я рассчитывала, да и обслуживание стоит безумных денег, но теперь это мое любимое место в доме. Иногда я просто лежу в ванне и наблюдаю за ними.

Наличие раковины, ванны и туалета здесь казалось кощунственным, но тем не менее я бы не отказалась полежать в такой ванне и посмотреть водный балет в исполнении этих плененных созданий, бесконечно ищущих выход. А может, они даже не подозревали о своем заточении, инстинктивно плавая туда-сюда снова и снова.

– Это великолепно, Элиза. Просто невероятно.

– Спасибо. Я показывала его не всем, естественно. Рада, что ты не считаешь это глупым.

– Это не может быть глупым, – ответила я. – Ничего из того, что ты делаешь, не может быть глупым. Никогда.

Поймав твой взгляд в нежно-голубом свете лампы, мне вдруг показалось, что я вижу любовь в твоих глазах. А потом ты спросила:

– Так где ты остановилась?

Я смотрела на тебя в изумлении. Теперь стало ясно, что я неправильно поняла твой взгляд. Ты ждала, пока я уйду. Теперь, когда экскурсия по дому подошла к концу, со мной было покончено.

– Я… я еще не думала об этом, – замешкалась я.

– Хочешь – оставайся у меня.

– Нет-нет, – ответила я, и тепло снова разлилось по моему телу. – В этом нет необходимости.

– Я знаю, но мне бы хотелось, чтобы ты осталась. Значит так, сегодня я тебя приглашаю на ужин, – ты снова бросила на меня свой взгляд, и твоя улыбка стала шире. – Знаешь, ты сумасшедшая. Не могу поверить, что ты вот так взяла и приехала.

Ты проводила меня в комнату для гостей. Это была небольшая комната, обставленная темной лакированной мебелью. Каркас кровати был инкрустирован перламутром, а китайская ширма расписана цветками вишневого дерева. На стене напротив кровати красовалась большая цветная фотография.

– Это сделал тот, о ком мы только что говорили, – пояснила ты. – Угадаешь?

На фотографии была изображена женщина в темно-синем платье с обнаженной спиной. Ткань ее платья была текучей, точь-в-точь как на картине Уистлера или Сарджента, а ее кожа цвета слоновой кости казалась безупречной. На картине женщина смотрела в камеру, и было видно, как ее кожа как бы отслоилась, обнажая под собой изуродованную хрящевую ткань.

– Перрен, – выдохнула я.

Стоя в дверях, ты задумчиво улыбалась, поглаживая рукой дверной косяк.

– Итак, устраивайся тут и отдохни. Если хочешь, поспи немного.

Как только ты ушла, я присела на край кровати и почувствовала, как комната будто бы вращается вокруг меня. Должно быть всему виной смена часовых поясов. Еще бы, не часто ведь пересекаешь континент всего за один день. Я не могла оторвать глаз от работы Перрена. Его фильмы были полны зловещих образов, но они проносились мимо так же быстро, как и появлялись. Но эта картина навязчиво засела в моем поле зрения.

Проснувшись в комнате для гостей, я обнаружила темное пятно от слюны на атласном покрывале. Я поднялась с кровати и взглянула на свои капри – они были жутко помяты: глубокие складки раскинулись веером между ног. Посмотрев на себя в зеркало, я поняла, что моим длинным волосам уже ничто не поможет. Я нанесла консилер на фиолетовые мешки под глазами и наложила румяна, купленные в аптеке.

Ты не сказала, что мне делать, когда я отдохну. Спустившись вниз, я нашла тебя в холле, ты говорила с кем-то по телефону. Заметив меня, ты положила трубку, откинув волосы за плечо.

– Ты проголодалась? Пойдем поужинаем. Здесь неподалеку есть небольшое итальянское заведение, если ты не против.

Ты поднялась, вытянув руки в стороны и потянувшись, как будто собиралась взлететь, как бы демонстрируя обыденность этого события, словно мое присутствие не будет для тебя помехой. Я хотела было спросить, можем ли мы остаться дома, но вместо этого сказала:

– Что мне надеть?

– Что угодно. То, что надето на тебе, подойдет.

– Дай мне минутку, – попросила я и поспешила наверх.

Я стала судорожно рыться в своем чемодане, лихорадочно примеряя и сбрасывая одежду, прежде чем, наконец, выбрала самый безопасный вариант: черное платье из дешевого трикотажа на запа́х. Вырез был слишком глубоким, обнажая часть моего бюстгальтера, но с помощью английской булавки мне удалось скрепить два края ткани вместе. Классических туфель я не взяла. Лучшее, что я могла надеть, это туфли на танкетке с открытым носом, которые ужасно смотрелись с платьем, но их можно было принять за местную моду. Ты ждала меня у лестницы. Спускаясь, я ощущала на себе английскую булавку, блеск металла которой, я уверена, был заметен.

А потом мы ехали в твоей машине, синем кабриолете «Мустанг» с поднятым верхом, петляя через каньон. Заходящее солнце озарило растительность легким румянцем. Какое-то время совсем не было видно признаков человеческой жизни, и я задумалась, а не проезжаем ли мы то пустое пространство, которое я видела из самолета. Затем показался океан. Все внутри меня словно подпрыгнуло, разливая по телу детский восторг. Я не говорила тебе, что никогда раньше не видела океан вживую. Людям нравилось хвастаться, что озеро Мичиган само по себе является океаном и что оно даже больше, чем некоторые моря с соленой водой, но я сразу поняла, что вода в океане совсем другая. Ее цвет был более глубокий, с нездоровым желтовато-зеленым оттенком, а движение воды в нем совсем не похоже на движение воды в озере, он как бы втягивал сам себя с необыкновенной силой.

Мы свернули на дорогу, идущую параллельно побережью, проезжая мимо морских ресторанчиков и пустых участков земли с табличками, расставленными агентствами недвижимости. Я была удивлена увиденным – весьма провинциальное местечко, без блеска и лоска, который у меня ассоциировался с Лос-Анджелесом. Припарковавшись перед рестораном, ты отметила вслух:

– Ничего особенного, но в этом месте вкусная пицца, и здесь нас точно никто не побеспокоит.

Симпатичная молодая администратор ресторана взглянула тебе прямо в глаза и спросила, не хотим ли мы присесть во внутреннем дворике. Вечер был тихий, но ты ответила:

– Нет, спасибо, лучше внутри.

Когда она подвела нас к столу посреди комнаты, ты мягко шепнула ей, положив руку на плечо:

– А можно нам присесть в каком-нибудь другом месте? Как насчет вон того столика с диванами?

Администратор провела нас к одному из столов в самом дальнем углу. Я была поражена твоей учтивостью. Первой заняв место на скамье, развернутой к стене, ты предложила мне сесть лицом к залу. И только когда мы расположились и твое лицо, словно прожектор, ослепило меня своим светом, мне стал понятен смысл такого решения. Ты не хотела, чтобы тебя кто-то увидел.

Я наблюдала, как ты читала меню. За нашим столом воцарилась тишина, и мне стало не по себе. Я как будто должна была сказать что-то доброе и искреннее, что заставило бы тебя взглянуть на меня так же, как ты смотрела на меня в тот вечер на встрече выпускников.

– Я так рада, что ты пришла на встречу выпускников, – наконец-то промолвила я.

Оторвав взгляд от меню, ты сказала:

– Я тоже очень рада, что ты пришла.

Ты улыбнулась, и за внешностью знаменитости показалась тень подруги моего детства, как проступает карандашный набросок из-под написанной маслом картины.

Нетерпеливо хмурясь, к нам подошла официантка, но, узнав тебя, тут же расцвела.

– Здравствуйте! – поприветствовала она, широко улыбнувшись сначала тебе, а потом и мне. – Могу я предложить вам что-нибудь выпить, дамы?

– Бутылка каберне вполне подойдет, – сказала ты, посмотрев на меня.

Посетители ресторана за соседними столиками украдкой поглядывали на нас и тут же отводили взгляд. Мне было интересно, обсуждают ли они тебя, готовясь пересказать свои догадки и наблюдения друзьям, или же у здешних людей уже выработался иммунитет к знаменитостям. Твой взгляд был устремлен прямо на меня, а твои зеленые глаза казались мне чужими и родными одновременно. Принесли вино, и ты, сделав большой глоток, наблюдала за мной сквозь стекло бокала.

– Кстати, – с навязчивой дрожью в голосе начала я, – я видела тебя в журнале Vanity Fair. Новый фильм кажется действительно грандиозным событием.

Я непроизвольно коснулась волос рукой. Мне не нужно было зеркало, чтобы увидеть, что они снова прилипли ко лбу.

И тут твои глаза заблестели.

– Мне действительно очень повезло, что я получила эту роль. Это открывает передо мной новые двери. Я уже начинаю читать сценарии, о которых раньше и не мечтала.

Видимо, от удовольствия на твоих щеках появились восхитительные розовые пятнышки. Когда мы были младше, ты никогда не разговаривала со мной о своих ролях. Мне все еще казалось, что ты ведешь себя немного сдержанно, будто даешь интервью, но я чувствовала, что ты готова рассказать мне гораздо больше, нужно просто подождать.

– Я надеюсь, что не испорчу все, – продолжила ты через мгновение уже более низким голосом. – Это решающий момент в моей карьере, и я должна быть осторожна с выбором ролей, на которые пробуюсь.

– Но разве еще можно что-либо испортить? Ты бешено востребована. Уверена, что режиссеры умоляют тебя сняться в своих фильмах.

– Ну, вроде того. Но именно поэтому для меня важно создать образ, который бы отличал меня от других актрис. Теперь, когда у меня есть кое-какие козыри, я должна взять свою карьеру под контроль. Это большая ответственность. Так много людей делают неверные шаги в молодости и уже никогда не возвращаются на правильный путь.

– Действительно, большая ответственность.

Ты вздохнула:

– Что мне сейчас по-настоящему нужно, так это больше доверия как к актрисе. Важно, чтобы мой следующий фильм был серьезным. Мне нужно держаться подальше от образа слащавых легкомысленных девушек. Понимаешь, о чем я? Но все труднее убедить студии присылать мне серьезные сценарии, так как на меня уже повесили определенный ярлык.

– Уже? Это несправедливо.

– Конечно несправедливо, – закатив глаза, согласилась ты. – Понимаешь, это самая что ни на есть лишенная справедливости работа на планете. Особенно для женщин. Но у меня есть цель. Чего я действительно хочу, так это сняться в фильме Перрена.

Я сделала глоток воды, проглотив кусочек льда целиком. Он пронзил мое горло острой болью.

– Конечно я понимаю, что я не единственная. Все хотят с ним работать, ну, или, по крайней мере, актеры с большими амбициями. Это был бы невероятный взлет для меня. Роль в фильме Перрена принесла бы мне настоящее признание в качестве актрисы, получившей, как говорится, одобрение самого мастера, – взглянув на меня невозмутимо, ты добавила: – Но он печально известен своей избирательностью. Он даже не проводит проб.

– Как же тогда он отбирает актеров?

– Это своего рода загадка, но, говорят, он отдает предпочтение актерам, которые посещают Ризому. Иногда он наведывается туда на свои собственные сеансы, и, я думаю, находясь там, он присматривается к посетителям и составляет свое мнение. Я слышала, он приезжает туда раз в несколько месяцев. Все это остается негласным, но все сходятся во мнении, что посещение Ризомы является предпосылкой для получения роли в кино. Он действительно считает, что это выводит актеров на более высокий уровень, а, по его мнению, посещение Ризомы отражает их преданность делу.

Нам принесли пиццу, от которой исходил горячий пар, струившийся между нами. Последовала долгая пауза, в течение которой я пыталась переварить все, что ты мне только что рассказала. Огюст Перрен жил в Швейцарии и, как известно, вел весьма затворнический образ жизни. Складывалось впечатление, что он основал Ризому больше для блага других, нежели для себя. Никогда не думала, что он сам побывает в ней или даже просто переступит границы этой страны.

Положив кусок пиццы себе на тарелку, ты бросила на меня взгляд, словно что-то прикидывая, и приставила вилку и нож к своему кусочку. Тишина затянулась. Затем, наклонившись ко мне, ты прошептала:

– И, кстати, сменим тему. Я не помню, говорила ли тебе на встрече выпускников, что я начала кое с кем встречаться.

Я ощутила, как что-то натянулось в области диафрагмы.

– Нет, не говорила.

Осмотревшись по сторонам, ты сказала:

– Его зовут Рафаэль Солар.

Произнеся его имя, ты будто снова вернулась в детство, и я внезапно ощутила тот всплеск возбуждения и волнения, который мы с тобой испытывали когда-то, делясь тайнами о своих детских влюбленностях. Оказалось, что он родом из Аргентины, на пару лет моложе, но, по твоему мнению, самый необыкновенный мужчина в Голливуде. Ворвавшись в мир кино несколько лет назад в роли одного из мародеров Чингисхана, с тех пор он неуклонно растет как профессионал.

Широко раскрыв глаза, я осторожно опустила бокал на стол, и мое волнение немного стихло.

– Ух ты, это фантастика.

Кивнув, ты расплылась в дьявольской улыбке, которая была мне хорошо знакома.

– Все случилось так быстро. В первый день на съемках «Вечерни», клянусь, словно что-то перевернулось, и мы будто могли читать мысли друг друга.

Натяжение в области диафрагмы усилилось. Я попыталась переложить кусок пиццы на свою тарелку, и по столу шлейфом потянулись полоски сыра.

– Он родом из аристократической аргентинской семьи, и он самый утонченный мужчина, которого я когда-либо встречала. И гораздо более консервативный, чем можно представить. Возможно, из-за его латинского происхождения для него так важно быть джентльменом. Он всегда галантен, чем заметно отличается от остальных мужчин в этом бизнесе. Он не похож ни на кого, с кем я когда-либо была в отношениях.

Безусловно, я знала о других мужчинах, которые у тебя были. Репортеры все докладывали. Мне казалось, что все твои пассии были парнями на один вечер, напоминающими эльфов, или ухоженными, более зрелыми версиями Тофера, в которого ты была влюблена в восьмом классе. Я помню, как, оставаясь у тебя дома с ночевкой, мы, уютно устроившись в спальных мешках поближе друг к другу, направляли фонарик на блокнот, чтобы поиграть в MASH[16]. Мы писали имена кинозвезд, как будто они – наши будущие мужья, а также самых симпатичных мальчиков в школе (среди которых был Тофер) и самых некрасивых. Разве ты когда-нибудь попадала на имя кинозвезды? Разве ты когда-нибудь попадала на слово «Особняк»?

– Он сказал, что хочет отвезти меня в Аргентину. Его родители разводят поло-пони. У них целая конюшня. А Раф – потрясающий игрок в поло. Он вроде лучший в Лос-Анджелесе. – Снова наполнив свой бокал, ты сделала глоток вина. – Как здорово, что я могу поделиться всем этим с тобой, Эбби! Это, правда, так здорово! Хоть я и была немного навеселе на вечере встречи выпускников, но все, что я говорила, – это правда. Я очень скучаю по друзьям, которые меня действительно знают. Старым друзьям, как ты. Ведь ты же знаешь меня с детства.

Было ясно, что ты опять выпила лишнего, твоя речь стала несвязной.

– У меня здесь есть друзья, но это совсем не то.

Мое лицо горело пламенем и, казалось, было пурпурного цвета. Подмышки вспотели под платьем из джерси, а шея жутко чесалась.

– Была у меня одна подруга, ну, я считала ее своей подругой, одна актриса. Думаю, ее имя тебе знакомо, но я не буду называть его, – и, держа бокал в руке, ты снова закатила глаза.

Чтобы поддержать тебя, я тоже сделала глоток вина.

– До Рафаэля я встречалась с другим актером, и как только она узнала об этом, начала виться вокруг него. Соблазняла его, прямо как в кино. Это было совершенно неуместно. Он мне даже не нравился настолько сильно. Во всяком случае, это открыло мне глаза на то, насколько коварными соперницами могут быть голливудские женщины. – Ты помахала официантке и показала на бутылку вина. – С тех пор мне катастрофически трудно кому-либо здесь доверять.

Разумеется, я уже знала об этой истории из таблоидов, но услышать ее от тебя было чем-то невероятным. Глядя на твои цветущие щеки и на то, как ты накручиваешь свои рыжие волосы на пальцы, я включила фантазию и подсознательно воспроизвела фильм с тобою в главной роли. Я мысленно пробегала по своим рисункам, изображая тебя в каждом из них и оживляя их. Ты была одета как лесная нимфа, собирающая золотые яблоки. Официантка принесла еще одну бутылку каберне и, ничего не спрашивая, наполнила твой бокал.

Примечания