Олег Языков

Крылья Тура

Часть 1

Сталинград

Глава 1

Вот уже пять дней я лежу в госпитале. Ну, как лежу. И хожу уже понемножку. Точнее – ползаю по стеночке, но с трудом. Нога, зараза этакая, никак не хочет заживать. Здорово врачи ее распахали. Было, значит, для чего. Почти полтора десятка осколков от снаряда авиапушки «мессера» извлекли. Это еще Виктор получил, когда вел бой с этим асом… как его… фон Леевитц, что ли? Снаряд ударил по кабине слева, ниже пояса, по касательной. Осколки пошли мелкой дробью, но, к счастью, лишь прошили мякоть бедра снизу – от кармана летного комбинезона (еще тепло было, даже жарко – сентябрь все же, вот я и был в одном комбинезоне) почти до колена. Парочку более-менее крупных осколков хирург потом мне презентовал. На одном даже краска осталась. Теперь лежат в пустом спичечном коробке у меня на тумбочке. На память…

Память… И так не забуду. Как глаза закрою, так этот бой и встает передо мной, во всех деталях и ракурсах. Сколько там – четыре раза немец меня убивал, что ли? Пока сам в плен не попал, к слову. Я-то помню последние две попытки. Первых не помню – как появлюсь в сознании Виктора – так и пуля в голову. Да и последние два – то же самое. Жуть, как вспомню кровавую струю изо рта, да еще с выбитыми пулей зубами – бр-р-р! Аж ноги слабеют, честное слово. И тошнота подкатывает к горлу. Тьфу! Вспоминать не хочу. А вы говорите – память! Да я этого никогда не забуду и этим асам люфтваффе еще долго вспоминать буду. Пока до Берлина не дойдем, и еще маленько. Если я только дойду…

Хотя – если решил, то дойду. Обязательно дойду. В Сталинград же я попал. Спросите, почему Сталинград? Да очень просто – просто сейчас, где-то на той стороне Волги, воюет мой дед, лейтенант, командир минометного взвода, если я правильно помню его рассказы. И мой отец, сегодняшний четырнадцатилетний мальчишка, очень скоро убежит из дома, чтобы защищать Сталинград от врага. И ведь доберется до города, прохиндей мелкий, и даже прибьется к какой-то части. Слава богу, наверное, Перуну, его быстренько Особый отдел выудит и домой отправит. Но один сувенир – малюсенький дамский «маузер», калибра 6,35, если я не ошибаюсь, отец домой притащит. Я этим «маузером» еще маленьким играл, помню. Кобура еще такая крохотная, аккуратная, в ней шомпол и кармашек с запасной обоймой. Куда только делся потом этот пистолетик? Не знаю. Выбросил отец его, скорее всего. Так что связан я с этим городом и этим годом, связан, что и говорить… Делами деда и отца, и даже настоящим материальным якорем – этим самым пистолетиком. И не мог я куда-то еще уходить, не мог. Здесь мое место, раз уж и дед, и отец здесь воевали и были.

Да-а, так вот, этот бой… Мой первый и единственный пока бой. Позорище это, а не бой. Почему я решил, что раз не первый год играю в самый знаменитый российский авиасимулятор, созданный на основе реальных кампаний Второй мировой войны, то смогу участвовать в настоящих воздушных боях? Глупость это и раздутое самомнение, и ничего больше. Настоящая война отличается от любой самой реалистичной компьютерной игры, как… как… Даже не знаю, как и сказать. Вот ведь участие в компьютерных автогонках вас Шумахером не сделает? Не так ли? И на трек вы в стремительном болиде не выйдите? Да и кто вас туда пустит… А меня вот пустили. Да я, честно говоря, никого и не спрашивал. Сам решил, и сам все сделал. Вот и сам получил по самое «не могу и не хочу». Хорошо, что жив остался. И то – все это благодаря регистраторам. Точнее, благодаря тому, что у меня было несколько попыток выйти из боя живым. А то лежал бы я на земле после самого первого раза кучкой хорошо прожаренного шашлыка, нафаршированного свинцом, и все тут…

Правда, не все так печально. Я ведь имею в своем распоряжении память, навыки и умения Виктора Туровцева – летчика, уже успевшего немного повоевать. Сколько у него там боевых вылетов занесено в летную книжку? Он был в истребительном полку на Калининском фронте, там с немцами в воздухе почти не встречался. А если и встречался, то рядом были более старшие по возрасту и более опытные летчики, которые и руководили боем, и брали основную тяжесть схватки на себя. Да и не было там такого накала воздушных боев, как в Сталинграде. Боевое дежурство было, поднимали на перехват высотных разведчиков, да без какого-либо толку. Не догнать их было… Над линией фронта мотались на экономичном ходу, чтобы дольше висеть, но тоже безрезультатно. Не было воздушных боев. Пару-тройку вылетов на штурмовку переднего края и дорог сделал. Стрелял, штурмовал. Как и все, в общем-то. Штурмовики несколько раз сопровождали. Вот, собственно, и все. За два месяца боевыми вылетами были лишь пятнадцать-семнадцать. Вообще-то, для молодого летчика – это уже хорошая школа, но Виктор боев с «мессерами» не вел, их тактики не знал, противодействовать немецким пилотам не умел. А потом их полк срочно бросили на защиту Сталинграда. Так что я как бы и поопытнее его буду, честное слово. И знаю немножко побольше его, о тактике там, о правилах воздушного боя… Читал я много про войну в воздухе, все мемуары наших известных летчиков-истребителей перечитал и многое запомнил. Твердо так уложил в память. Да и кое-какие приемы воздушного боя на серверах игры отработал, навыки стрельбы, еще кое-что. Поверьте – средний советский летчик-истребитель такого теоретического багажа сейчас, в сентябре – октябре 1942 года, еще не имеет. Они здесь и сейчас боевой опыт накапливают и постигают. Через кровь и боевые потери постигают. Зато сталинградская школа войны в воздухе – это основа наших будущих побед в воздушных схватках, уж поверьте мне, я знаю, что говорю. Здесь наши летчики впервые сумели немцам по зубам дать, и не слабо дать.

Да, что-то я разболтался, однако, а меня уже зовут на перевязку и уколы. Ну, похромали, пилот.

* * *

После визита комиссара полка мне пришлось выдержать шквал вопросов от моих товарищей по палате. Палата, кстати говоря, была командирская. Пехотные лейтенанты – командиры взводов в основном, саперы с переправы и пара танкистов. Летчиков, кроме меня, тут не было. Да ведь и правда, летчики или возвращаются на аэродром сами, пусть на битых-перебитых машинах, или в землю – бабах! И готовая могилка… прямо в кабине самолета. Прыгать с парашютом летуны не то чтобы не любили, а избегали, что ли… Были инструкции, и они четко говорили, когда надо покидать самолет с парашютом – либо когда горишь, либо когда самолет полностью неуправляем. А ведь даже пламя пожара можно попытаться сбить в воздухе резким маневром. Сорвать огонь мощным воздушным потоком. Это сложно, но можно. И еще, почему не любили прыгать, – немцы расстреливали наших парашютистов в воздухе. Погибшие были и у нас в полку, и все летчики 8-й армии это знали. Но такие шалости немцев наши очень быстро прекратили и заставили их отказаться от стрельбы по летчикам на парашютах. Как – не знаю. Наверное, расстреляли пару-другую немецких пилотов. Дескать – раз вам можно, то и нам сойдет, для тренировки меткости глаза, скажем. Это фрицев быстро отрезвило. Не любили немцы жизнь на кон ставить, берегли себя. Короче говоря, можно сказать, что летуны в армейские госпитали попадали не так уж и часто. Большинство из них были с тяжелыми ожогами и лежали, соответственно, в ожоговых отделениях. А легкораненые вообще сразу устраивали скандалы и требовали направить их на долечивание в свою часть, там, мол, и врач, и санитарки, и койки в санчасти тоже есть. Так что на меня смотрели, как на диковинку, и требовали рассказов. Ведь с земли воздушный бой очень трудно понять. Самолетов в августе – сентябре над Сталинградом было очень много, как мух над выгребной ямой, – попробуй пойми, кто там свой, кто чужой. Вертится клубок самолетов на полутора-двух километрах, трещат очереди, вот кто-то задымил и упал. Висят парашюты, а кто там под ними болтается? Неизвестно… Летчик еще мог бы разобраться по силуэтам самолетов, по трассерам, тактике действий и цвету парашютов, да и то это непросто, а уж пехота…

Я и воспользовался этим немножко. В своих целях, конечно. Уж очень ребята страдали от ран. Стонали, кричали даже ночью, когда себя не контролировали, – не заснешь. Вообще-то, мы все считались как бы легкоранеными, в основном – пулевые и осколочные ранения в мягкие ткани конечностей: ни кости, ни крупные сосуды не задеты. Пребывание в госпитале до тридцати дней, и – пожалуйте, товарищи командиры, снова на фронт. Но боль-то от ран, пусть и легких, никуда не денешь. Поэтому, плетя всякие байки, я заглядывал моим соседям в глаза и понемножку снимал болевые ощущения. Полностью ведь нельзя – это сразу будет отмечено медиками на перевязках, например, или при процедурах. Но и то, что я делал, помогало. Ребята стали легче переносить лечение и, главное, лучше восстанавливались. Да и ночью в палате стало спокойнее, хоть выспаться можно было. Кстати, это все через день-другой отметили, мол, ты, Виктор, счастливчик, и нам толику удачи и облегчения принес.

А я ночами, закрыв глаза, пробовал свои возможности – как они там? Существуют ли еще? Слушаются ли меня в новом теле? Все оказалось в порядке – и есть, и слушаются как миленькие. Вот сейчас я мягко так, ненавязчиво, попросил Костю-сапера перевернуться на другой бок, а то его храпом можно немцев целыми взводами глушить, как ударной волной от взрыва сотки. Только телепортацию тут трудно пока проверить. Кроме кабины самолета и этой самой палаты, я в этом мире еще ничего и не видел. Так что скакать покуда некуда. Сидим ждем.

А утром я отловил Пахомыча.

– Слушай, Пахомыч, а где мои документы и оружие?

– Так вас, товарищ младший лейтенант, безоружного привезли. Наверное, комендантские пистолет забрали. А документы в канцелярии, выдадут при выписке. Планшетка была, так ее вашему комиссару передали. Комбинезон ваш на тряпки пошел, рваный и в крови весь был, одного сапога не было – то ли в воздухе слетел, то ли в Волге остался. Вот и все.

– Ладно, Пахомыч, понял, что голый я и босый, как новорожденный. Штаны-то хоть дадите? Ну и хорошо. А сейчас сделай-ка ты мне вот что… Винтовочную пулю найдешь? Хорошо. Вода у вас волжская? Ну да, понятное дело, и земля, стало быть, сталинградская. Значит, так…

Вчера это было. А сегодня и понадобилось. Ведь как знал, как чуял. Ближе к вечеру Пахомыч, напряженно улыбаясь, как-то бочком просеменил к моей койке, нагнулся и прошептал: «Товарищ младший лейтенант, за вами пришли…»

Приехали! Пришли за мной, надо же! Кто пришел-то? Пошли поглядим. Пахомыч подал мне жуткого коричневого цвета бесформенный халат, костыль и помог проскакать между тесно стоящих коек. В коридоре госпиталя он придержал меня за руку и глазами показал на третий этаж. В каком-то кабинете без таблички на двери меня ждал пожилой майор. То, что это майор, я и сам знал – две шпалы, а вот его петлицы мне были незнакомы. Темно-зеленые петлицы с красным кантом, эмблема – щит с двумя мечами. Военная прокуратура, что ли? Ладно, поглядим, что дальше будет.

– Вы свободны, боец. Подождите лейтенанта за дверью, – отпустил Пахомыча майор. – А вы, товарищ младший лейтенант, садитесь вот сюда, на кушетку. Тут вам будет удобнее.

Так, товарищ Туровцев, устроились нормально? Как нога? Как себя чувствуете? Ну и хорошо, что хорошо. Вот, возьмите. Приложите эту штуку к ране… ничего-ничего, можно и поверх бинтов. Та-а-к, не пугайтесь! Она сейчас рассосется. Держите еще две – приложите завтра и послезавтра. А больше и не надо. Вот и все, МАСТЕР, времени у меня нет, мне надо побыстрее вернуть это тело хозяину. Он тут проводил опрос одного красноармейца, подозреваемого в самостреле. Так что ближе к делу. Оно, на мой взгляд, закончено. Претензии есть? Пожелания? Тогда давайте завершать сделку. Мне пора обратно, там меня с нетерпением ждут, как вы помните.

Опаньки! Вот так военюрист! Регистратор по мою душу пожаловал. Ну, что ж. Я его уже ждал. Дело есть дело. Они свою часть сделки выполнили и перевыполнили. Теперь моя очередь.

– Пригласите санитара, товарищ военюрист второго ранга… Пахомыч, принеси быстренько ту коробку, которую ты вчера помогал готовить. У меня в тумбочке, ну, ты помнишь…

Пока Пахомыч бегал за вещественным паролем, я переговорил с регистратором.

– Что с сознанием летчика, Регистратор?

– Как вы и просили, сознание Туровцева сохранено. Он находится в состоянии… у вас нет такого термина. Чтобы вам было понятно, представьте, что он спит и видит сон. Он все понимает, все осмысливает и запоминает, но активно вмешиваться и влиять на реальность не может. Вместе с тем, если ваша матрица сознания будет каким-то образом удалена, Туровцев естественно и легко вернет себе свое тело и будет помнить все происшедшее с вами как свое прошлое. Таково было ваше решение. Я не ошибаюсь? Правда, я не понимаю, зачем все это…

– Да нет, все верно… Да, входите! Спасибо, Пахомыч, подожди там, я скоро… Вот, Регистратор, получите. Это пароль. Здесь сталинградская земля, вода из Волги и винтовочный патрон. Порох я удалил. Все эти вещи вы должны передать моему телохранителю Дубелю. Для него это будет свидетельством того, что мой переход состоялся и я жив. Он вернет вам капсулу и пленника. Мы в расчете. Претензии есть? Пожелания? Тогда сделка завершена. Благодарю вас, Регистратор. Вы сделали для меня невозможное, и я это ценю. А что касается Виктора… Не могу я иначе, ведь я выжил, а это значит, что и он жив. И пусть будет живым, кто знает, что еще в жизни будет. Ну, прощайте и не держите зла. Передавайте Дубелю приветы всем, кто меня помнит, хорошо? Прощайте, легкого вам пути.

Регистратор коротко и как-то странно взглянул на меня и резко направился к двери кабинета. Потом остановился, также резко вернулся и, сняв с руки часы, что-то в них подкрутил и протянул мне.

– Возьмите, мастер, я тоже не могу иначе. Знаете, ваше желание выжить и победить в том бою… нет, не так! Победить и выжить – так будет правильнее. Боюсь, что мы утратили такое чувство и такую решимость… Мы уже другие… более слабые, что ли. Я, наверное, говорю путано и непонятно? Не обращайте внимания. Возьмите мой подарок, это нарушение, но я иду на него со спокойной совестью. Это хроно… предохранитель, что ли? В общем, это устройство может один раз, запомните – ОДИН РАЗ, вернуть вас на несколько минут назад в прошлое. Чтобы спасти свою жизнь… или потерять ее; с вами не поймешь, что вы выберете. Для активации прибора резко утопите эту кнопку и сдвиньте ее до упора против часовой стрелки. Теперь все. Прощайте, мастер, прощайте навсегда!

Раздался звук шагов, стук двери, голос Пахомыча. Я стоял, глядя на подарок, и думал, что стал слабее. Лучше бы я его не брал, честное слово. Такой спасательный круг решимости в последнем бою не прибавит. Но что сделано, то сделано. И не взять я не мог. Видно было, что дарил он мне эту штуковину от души. Зачем же в эту душу плевать. А подарок… глядишь, и пригодится подарок.

Глава 2

Как только я зашел в свою палату, на меня требовательно уставилось несколько пар встревоженных глаз ребят.

– Виктор, что случилось? Кто приезжал? Особисты?

– Да успокойтесь вы, ребята! Тут один военюрист в госпитале по своим делам был. Ну, узнал каким-то образом про меня. Мы с ним земляками оказались. Вот и покалякали немного, с орденом он меня поздравил, и разошлись. А вы что тут себе вообразили? Что я шпион или самострел, что ли?

– Ты брось шутковать, Витька! – отозвался лейтенант-танкист Серега, грубоватый, решительный и честный парень. – Как этот паразит – Пахомыч – тебя выхватил, прямо как на допрос. Ну, я ему щас задам, выхлопную трубу ему в задницу.

– Охолонь, Сергей! Пахомыч сам перепугался, он мне уже поплакался. Не разобрался, говорит, в ситуации. Да и потом – нам ли, фронтовикам, прокурорских бояться. Там, где мы летаем и ползаем, их нет. Ладно, давайте спать, что-то меня сморило.

Медицинское устройство Регистратора, похожее на крупную металлическую таблетку с несколькими острыми ножками-иглами, было, на мой взгляд, чем-то вроде шприц-тюбика. Уже после первой инъекции ночь я проспал спокойно. Правда, весь день проходил какой-то сонный и вялый. После третьей процедуры дела мои заметно пошли на поправку. Врач, ведущий нашу палату, удивлялся и радовался, приговаривая что-то о моем богатырском здоровье и хорошей наследственности. А что – если считать шприц-тюбик Регистратора наследством, то оно действительно неплохое.

В общем, через две недели со дня ранения меня уже наладили из госпиталя. Иди, говорят, летун, отсюда и койку освобождай. Да я с радостью – надоел ваш пустой суп хуже горькой редьки. На фронте хоть летунов кормят по пятой норме. Медики думали сунуть мне дней двадцать отпуска для поправки здоровья, да я отказался. Куда мне ехать? Родные места Виктора, а он из-под Смоленска, еще под немцами. Ехать в Астрахань – только душу рвать. Да еще бои стали ожесточеннее. Немцы рвали жилы, так им хотелось взять Сталинград. Потери и у нас, и у них были страшные. Война гремела и ворочалась где-то километрах в тридцати от госпиталя, и к нам долетали ее ошметки в виде искалеченных и раненых бойцов и командиров. Текучка в госпитале была страшная. Тут не до отпуска – только в полк, и как можно скорее. Хотелось снова подняться в небо и увидеть врага через сетку прицела. Нахально сказал, да? Сам-то я в воздух еще не поднимался. Но, как говорят, какие наши годы?

Мне выдали целую кучу бумаг – справку о ранении, справку о выписке, какую-то бумаженцию полковому врачу, продаттестат, что-то еще. Пахомыч, чувствуя себя почему-то сильно виноватым передо мной, таинственно улыбаясь, уволок меня в каптерку, где здоровенная бабища с четырьмя треугольниками старшины накидала мне в вещмешок форму, белье, портянки, защитные петлицы и кубики. Сапоги, командирский ремень и пилотку с голубым кантом притащил Пахомыч. Где только взял, спрашивается? Я свалил все это хозяйство на койку и пошел прощаться с сестричками и врачами. Хоть меня не было в палате всего-то минут сорок, вернувшись, я нашел свою гимнастерку с подшитым подворотничком, петлицами с одиноким кубиком, привинченным орденом и даже – с красной нашивкой за легкое ранение, во как! Молодцы, ребята, удружили. Переодевшись в форму, я сходил к заму по хозчасти и забрал у него свой трофейный «вальтер» и командирское удостоверение. В общем, в палату к ребятам я вернулся почти что орлом. Всех обошел, обнял, пожелал скорейшего выздоровления. И, заодно, заложил им еще немного заговора от боли. Подхватив свой сидор, я удивился его возросшему весу. Оказывается, оборотистый Пахомыч каким-то образом успел запихнуть туда пару банок консервов, буханку ржаного хлеба и пачку махорки. Всю эту роскошь, не слушая возражений, я оставил ребятам – им тут нужнее, а я как-нибудь прокормлюсь. Еще раз попрощался и вышел.

* * *

Как добираться до аэродрома, а до деревни Красные Дубки, где две недели назад стоял наш полк, было около пятидесяти километров, я не знал. Ну и что же, что не знал. Тут и спросить не грех. Здесь, в селе, где находился армейский госпиталь, было полно частей, наверное, и комендатура найдется. У них и спрошу. Однако спрашивать не пришлось. Только я закинул тощий сидор на спину и загнал кобуру с трофеем поглубже за правый бок, как во двор госпиталя медленно зарулила довольно потасканная полуторка. Что-то ворохнулось в душе, и я неосознанно сделал к ней несколько шагов. Командир, вылезший из кабины грузовичка, довольно потянулся, выгнулся, расслабляя закостеневшую спину, и обернулся ко мне лицом.

– Туровцев? Здорово! А я к тебе! – Это был воентехник 1-го ранга Толя Квашнин, инженер нашей эскадрильи.

– Толя?! Здравствуй, дорогой! Ты что тут делаешь?

– Да вот, ездил в мастерские, сдавал два двигателя. Да заодно и железок всяких понабрал. А комиссар попросил заехать к тебе, узнать, когда ты собираешься назад, в часть. А тут ты – в форме, с новеньким орденом, да еще с такой миленькой цыплячьей кобурой. Красавец-мужчина! Ну, что? Подлечили? Садись, промчу с ветерком. Только прыгай в кузов, других местов в этой таратайке не предусмотрено.

– Да ладно, кузов так кузов. Доедем как-нибудь. Ну а что дома? В эскадрилье? Все живы-здоровы?

Толя помрачнел.

– Потери у нас, Витя. После тебя еще двух ребят сбили. Погибли они. Командир звена Сашка Лучкин и его ведомый Мордвинцев. Новенький он, ты его не знал. Второй вылет у парня был. Вот он и прозевал атаку фрицев. Сначала его срезали, а потом и Сашку. Ребята говорили – пара секунд, две очереди, и все. Вот так-то, Витя… Ну да ладно, грузись, что ли. Поедем уже. Напротив переправы поглядывай в небо, фрицы там свирепствуют. Налетают от солнца, дрын-н-нь пулеметами, и вверх. А на земле – одна, а то и две машины горят. Смотри, в общем. Если что – стучи по кабине, а сам – в кювет. Понятно?

– Ладно, учи ученого. Поехали. Домой хочу. К обеду-то доедем? Кормят хорошо? А то я на тыловой норме все сало подрастерял.

– Доедем, не боись. Шлифуй ложку в дороге. Да, еще колхозники арбузов нам подбросили, целую кучу. Сладкие – страсть! Ты арбузы-то ел?

– Ел, приходилось. Давай прыгай в кабину, поехали уже.

И мы отправились в путь.

На выездном КПП у нас проверили документы, накладные на запчасти, сержант-погранец с автоматом приподнялся над бортом кузова, взглядом посчитал количество ящиков, неодобрительно покосился на мою желтую кобуру, но ничего не сказал, и машина запылила по выгоревшей под солнцем степи. Было еще очень тепло, даже жарковато. Я расстегнул воротничок гимнастерки и, откинувшись на свернутый матрас водителя, уставился в бледно-голубое осеннее небо. Не то чтобы я высматривал немецкие истребители, нет. Просто давно я не был на таком открытом всем ветрам пространстве, в бескрайней степи, под бескрайним небом. А воздух-то какой! Степной, полынный. Соскучился, знаете ли… Так, сберегая нас от атаки с воздуха, я и задремал часа на два. До самого нашего аэродрома.

– … Вставай, соня! Уматывай из кузова, страж неба. Эх, Витька, Витька! Ничего тебе поручить нельзя.

Пристыженный и пыльный, я спрыгнул на землю у штабной землянки и пошел к рукомойнику умыться и почиститься. Приведя себя в относительный порядок, я бодро спустился по ступенькам, откинул выгоревший на солнце брезент и, проморгавшись со света, нашел взглядом нашего комиссара. Командира полка в землянке не было. Вспоминая свою службу в Советской армии, я сделал полшага вперед, с явственным стуком каблука приставил правую ногу, одновременно бросая руку к пилотке свободным и красивым жестом.

– Товарищ батальонный комиссар! Младший лейтенант…

– Уже лейтенант. Вольно, Туровцев. Ты сколько на фронте? Месяца три? Ну так вот. Про Постановление ГКО № 929 от прошлого года о сокращении сроков производства в следующее звание слышал небось? Так что поздравляю тебя, лейтенант. И еще хочу сказать, Виктор, счастливчик ты. Смотри, как бы завистники не нашлись. Тебе за боевые вылеты и штурмовку на Калининском фронте медаль пришла. Подавали мы с командиром наградные листы на ребят уже давно, но, видишь ли, с переводом на Сталинградский фронт подзадержались они. Однако не забыли наш полк калининцы, вдогонку награды прислали. Молодцы, что и говорить. Эти награды сейчас ох как нужны. Поддержат они людей, дух поднимут. Только ты пока молчок. Награждать в торжественной обстановке будем. Тебе первому сказал, расслабился я, что ли, на твой орден глядя. Ладно, иди в эскадрилью. Тяжело там. Ребят потеряли, слышал? Пусть на тебя, такого красивого, посмотрят, может, поднимется настроение-то, а? Как думаешь? Вот и я о том же. Иди уж, строевик. Стой! Да, скажи-ка на милость, какой это белогвардеец тебя так козырять учил? Нет, чтобы по уставу – легко, свободно, красиво! А то зажался, скрючился, локоть опущен. Эх, ты, лейб-гвардеец! Иди уж с глаз долой. У старшины Семенчука из второй эскадрильи поучись козырять. Он в империалистическую в гвардейском полку служил, всю воинскую науку превзошел. Иди-иди, лейтена-а-нт!

Сгорая от стыда, я четко козырнул, повернулся кругом и, печатая шаг по рассохшимся доскам пола и поднимая клубы пыли, вышел с гордо напряженной спиной и расправленными плечами. Сзади, сам не знаю отчего, вдруг трубно расчихался комиссар. Бывайте здоровы, как говорится, товарищ комиссар. Наше вам с кисточкой!

Глава 3

После штабной землянки я пулей метнулся в строевую часть, сдал все необходимые бумаги, на бегу рассказал о пребывании в госпитале. Поймав попутную техничку, везущую на самолетную стоянку баллоны со сжатым воздухом, попросил водилу подбросить меня к санчасти, расположившейся между несколькими высохшими акациями, пообщался с врачом и передал ему полученный в госпитале пакет. Военврач внимательно прочитал бумаги, похмыкал и велел располагаться у него в санчасти. Дескать, понаблюдать за мной надо пару-другую деньков. Ногу посмотреть, и, главное, ушибы мои его беспокоят. Голова не болит? В глазах не двоится?

Заверив доктора, что у меня глаз как у орла, а про головную боль я уже неделю как забыл, я был милостиво им отпущен в эскадрилью. Однако вечером – в санчасть! Ясно? Слушаюсь!

К землянке эскадрильи я подходил со сложным чувством. Вроде бы – для Виктора все знакомое и родное, а для меня – все внове, все непривычное и пугающее. В землянке, естественно, было пусто и прохладно. На двухэтажных деревянных нарах валялись соломенные матрасы и солдатские одеяла. На дощатом столе мигала коптилка, стояла пара полевых телефонов. Пахло полынью. Ее пучки были развешаны по стенам. От насекомых, что ли? Возле землянки крутился один дневальный, перекатывая десяток арбузов в тень. Летчики были на стоянке. Эскадрилья готовилась к вылету.

До самолетных стоянок было километра полтора. Их я частью прошел быстрым шагом, частью пробежал трусцой. Казалось, меня что-то гнало вперед. На полдороге меня подхватила машина, везущая летчикам обед. Вот здорово! Сейчас и перекусим чем бог послал.

Впереди показались стоящие по капонирам «яки», кабины были прикрыты брезентом, чтобы солнце их не нагревало. Летчики сидели невдалеке кружком и слушали комэска, который что-то показывал плавными жестами обеих рук. Это характерная привычка летчиков – махать руками при разговоре. Ведь большинство разговоров так или иначе сводится к демонстрации разных этапов воздушного боя. А тут уж лучше, чем руками, не скажешь. Машина тормознула, официантки оживленно загремели посудой, а я, согнав сзади хвост гимнастерки, направился к летчикам.

Увидев меня, летчики приветственно зашумели, а командир замолчал и обернулся.

– Товарищ капитан… – Я бросил руку к пилотке.

– А-а, Туровцев! Здорово! Ну как, здоров? Подлечили?

– Здоров, товарищ капитан!

– А почему не по форме? Где твои кубари? – голос капитана был строгим, но глаза хитренько щурились.

– Да мне только что комиссар сказал, еще не успел, товарищ капитан…

– Ты это мне брось! Твое воинское звание есть не только твоя заслуга, но и заслуга всей эскадрильи, ее лицо, можно сказать. Изволь соответствовать, ясно?

– Слушаюсь! Исправлюсь, товарищ капитан!

– Погоди минутку, Виктор. Сейчас ребят отпущу на обед, и мы с тобой побалакаем трохи.

Комэск вновь повернулся к летчикам, а я отошел в сторону небольшого штабеля пустых ящиков из-под снарядов для авиапушек и присел. На душе было как-то тревожно и… хорошо, что ли? «Парня встретила дружная фронтовая семья…» – так как-то пели, переиначивая известную песню… Да, фронтовая семья. Вот она – смеясь и подначивая друг друга, идет к расстеленному брезенту, на который девушки из столовки уже успели поставить тарелки с борщом и хлеб, огромную миску с котлетами. Смеются, шутят, а сами то и дело быстро поглядывают то на телефониста у аппарата, то в сторону штаба, вдруг оттуда хлопнет ракета – «Взлет!» – Взлетят семеро, а вот сколько вернется…

Подошел комэск, присел, вытянул правую ногу и зашарил в глубоком кармане галифе, нащупывая мятую пачку папирос и спички.

– Будешь?

– Не курю, товарищ капитан…

– Ну, а я подымлю пока. Что-то аппетита нет. Да не стреляй ты глазами на борщ, и тебе хватит. Плохо едят ребята, все больше на компот и арбузы налегают… Нервы. И не заставишь ведь. Ну, ладно. Рассказывай.

Я коротко рассказал о пребывании в госпитале, посещении комиссара, неожиданном награждении орденом.

– Абсолютно правильно сказал Хрюкин[1] – выпороть тебя надо, а не орден давать. Что же ты, сопля зеленая, группу бросил и за живцом погнался? – голос комэска стал жестким и требовательным. – Сколько раз говорить: главная наша цель – бомбардировщики! Их и бить надо! Погнавшись за фашистом, ты ослабил наш удар, сам чуть не погиб, чудо в перьях.

Комэск замолчал, нервно пыхая папиросой. Видно было, что он прилагает усилия, чтобы успокоиться и сдержать обидные, но справедливые слова.

– Ладно, забыли. Своими метаниями по небу ты две пары «мессов» держал. Одна тебя била, а вторая их страховала. Все нам легче получилось «Юнкерсов» потрошить. Так что замнем для ясности.

Опять клуб дыма.

– А вот как ты умудрился немца сбить, я даже и не понял. Не должно было этого быть, на хвосте он у тебя сидел, стрелял метров с двухсот. Как не попал – удивляюсь. Точнее – как ты выкрутился, ушел от его очередей? Везучий ты, Витька! Счастливчик!

Да, счастливчик. Знал бы ты, комэск, как оно на самом-то деле было, как немец меня убивал. Я тоже погрустнел.

– Но вцепился ты ему в хвост хорошо. И стрелял вовремя. А вот атаку ведомого прохлопал. Застал он тебя без скорости, зависшего, как со спущенными штанами, честное слово. Тьфу, противно даже вспоминать! А еще истребитель называешься…

Я погрустнел еще больше. Но крыть было нечем. Все, что говорил комэск, я и сам знал отлично.

– В общем, что с тобой делать – не знаю. Списать, что ли, из полка? Посидишь пока в ЗАПе[2], подучишься немножко…

Я заледенел.

– Това-а-арищ капитан, да я…

– Что «я»? Еще других закидонов от тебя ждать? Эх, Витька. Пацан ты, как есть пацан. А еще лейтенант. Ладно! – Капитан хлопнул себя по колену. – Возьму грех на душу. Сашку мы потеряли, слышал уже? Вот так-то. И новенького… Срубили их немцы, за секунду срубили. А я и крикнуть ему не успел. Вот его и заменишь. Думали мы с командиром и комиссаром, советовались. Пойдешь командиром звена. Азарт у тебя есть, и злость тоже. Агрессивный ты, Виктор. Для истребителя это главное. А опыт придет. Или сожгут тебя, как Сашку… Если ушами хлопать будешь и заднюю полусферу не просматривать. Жди, приказ на днях подпишут.

– Есть! А когда меня в боевой расчет?

– А вот с этим пока погодим. Подождем, что доктор скажет. Да и отдохнуть тебе надо после госпиталя, отъесться малость. Гляди – кожа да кости. Да и несколько пробных вылетов сделать, пилотаж мне сдашь, понятно? Ну, тогда ступай. Наворачивай борщ!

К миске с борщом я летел как на крыльях. Вернулся! К полетам допустят! Да еще и командир звена. Это круто!

* * *

Плотно подзаправившись борщом с котлетками, я, довольно поглаживая себя по набитому брюшку, побрел по стоянке, разыскивая своего механика. Младшего воентехника Антошу Сердюкова я нашел у истребителя со снятыми капотами, вокруг которого толпилось, переговариваясь и дымя махрой, несколько человек из техсостава.

– Антон, здорово! Здравствуйте, товарищи воздушные бойцы!

Технари вразнобой поздоровались, а Антон, радостно улыбаясь и вытирая замасленные руки ветошью, подбежал ко мне.

– Ух, ты! Новенький! А как горит-то, прямо рубин! Поздравляю, командир, с наградой. – Антоша с радостным удивлением рассматривал мой орден.

– Пойдем, зампотех, посидим. Расскажешь мне, что тут у вас.

– Пойдем, командир, пойдем! Ну, ты-то как? Подлечили?

– Да здоров я, здоров. Давай рассказывай.

– А что тут рассказывать. Все как и было. Ждал я тебя тогда, смотрю – летят наши обратно, а одного самолета и нет. Сердце так и захолонуло.

– Брешешь!

– Точно говорю! Я сразу как почувствовал – сбили Виктора. Спрашиваю – как? Может быть, живой? А мне и говорят: да живой он, живой. Под парашютом ногой босой дрыгал, значит, живой. Придет твой Виктор, никуда не денется. А тебя все нет и нет. Потом только сказали, что ты в госпитале.

Антоша, успокаиваясь, достал кисет и начал ладить самокрутку.

– Как с самолетами, Антоша?

– Плохо, Витя, плохо. У нас в эскадрилье три потеряли, во второй – четыре. Много поклеванных пулями, но эти мы штопаем. Двигатели запасные дают, запчасти есть, а самолетов нет.

– На чем же я летать буду?

– Тут, когда комполка с комиссаром не летают, они свои самолеты комэскам разрешают брать. А те, соответственно, свои самолеты еще кому-нибудь дают. Так и летают на подменках. Закрепления самолета за летчиком, считай, уже и нет. Все ждут, когда новые машины дадут, а их все нет и нет. Правда, ходят слухи, что со дня на день пригонят на войсковые испытания какие-то новые, облегченные «яки». Вроде и фонарь у них каплевидный, без гаргрота, и бронестекла, и пулемет крупнокалиберный. Отличная, говорят, машина. Видели их уже на фронте. Вот и мы ждем, может, и на нашей улице праздник будет. А пока мы, безлошадными нас теперь называют, мыкаемся по стоянке, другим ребятам помогаем. В любом случае, какое-никакое дело у самолета мне всегда найдется, верно ведь?

– Верно, Антоша, верно. Ну, будем ждать свою птичку. Я, наверное, неделю еще на земле посижу. Медицина ко мне придирается. А потом – будем искать варианты.

Тут Антону стали кричать из толпы, что-то держать или крутить надо было.

– Ну, я пойду, Виктор? Помогу?

– Иди уж, «золотые руки», крути гайки. И я пойду, что-то голова тяжелая стала. – Действительно, что-то не то. В госпитале голова не болела, а тут… Может, переел на радостях-то? Или прав военврач, что-то у меня с головой. Да нет. Не может быть. Регистраторы серьезное ранение не просмотрели бы. Пройдет, волноваться не надо.

Вместе с официантками я добрался до санчасти, поблагодарил девчат, попрощался и пошел в тень палатки. Симпатичная медсестричка уже знала о новом постояльце и показала мне на застеленную чистым бельем койку.

– Отдыхайте, товарищ младший лейтенант!

Черт, надо попросить у кого-нибудь пару кубиков на петлицы, а то перед капитаном неудобно будет. И я провалился в сон. Рева двигателей взлетающих и садящихся самолетов я уже не слышал.

* * *

Проснулся я уже под вечер. Что-то ближе к семи. Уже солнца почти и не видно было, но еще относительно светло. На тумбочке лежало два кубика защитного цвета. За распахнутым брезентовым пологом палатки кто-то вполголоса разговаривал. Э-э, да это Антон с медсестрой любезничает.

Антон, как почувствовал, просунул голову в палатку.

– Проснулся? Ну и силен ты спать, командир, настоящий пожарник. Если нормально себя чувствуешь – дуй на старт, там капитан будет. Вылетов больше не ожидают – темнеет, но, если хочешь, капитан с тобой минут на двадцать слетает. Хочешь?

– Еще как хочу! – Моментом схватив гимнастерку со спинки стула, я в секунду поставил кубики и, на бегу натягивая гимнастерку, кинулся на старт. Всю дистанцию пулей пролетел и не запыхался.

Прямо на взлетке стояли два истребителя, от их двигателей ощутимо тянуло теплом. Ко мне быстрым шагом направился комэск.

– Силен ты спать, лейтенант, – кинул он быстрый взгляд на мои кубики. – Подлетнем малость? Надо вот эту птичку облетать после регулировки двигателя. Я на ней, ты на моем. С рацией разберешься? Держи шлем.

– А как же? За что деньги платили? – Дело в том, что на командирской машине стояла полноценная рация, с передатчиком. На наших, у рядовых летчиков, стояли лишь приемники. Но работе на рации нас обучали, даже деньги платили за овладение радиосвязью и присвоенный класс.

Я натянул шлемофон, перегнал пистолет на живот. Мне быстренько помогли надеть парашют, застегнули и подергали все ремни. Руки предательски задрожали. Надеюсь, хоть это не видно.

– Быстрее, Туровцев, быстрее! Времени нет. По машинам! После взлета походи за мной минут семь, пока я машину погоняю, затем – расходимся, быстренько крутанем пару заходов, и на посадку! Все понял?

Тело Виктора привычно бросилось к самолету. Ловкий прыжок на крыло, одна нога, вторая, парашют уходит в чашку сиденья, поерзать – порядок. Механик склонился ко мне в кабину.

– Самолет заправлен, боезапас по штату, двигатель прогрет. Запуск!

Двигатель чихнул, пустил клуб дыма, моментально схватился и заревел. Громко-то как! Руки без моей команды привычно пробежались по тумблерам, проверяя их положение, глаза слева направо скользнули по приборам. Самолет мелко дрожал. Казалось, он сам с нетерпением рвется в небо.

Капитан сделал рукой знак убрать колодки и требовательно посмотрел на выпускающего. Тот сорвал пилотку и взмахнул ею в сторону конца полосы: «Выметайтесь!»

Комэск, не закрывая фонаря, обернулся ко мне и показал рукой: «Взлет!» Его самолет запылил впереди. Левая рука привычно двинула вперед сектор газа, истребитель начал разгон. Застучали на неровном грунте колеса, затрясло, рев двигателя изменил тональность, капот опустился… я потянул ручку на себя… Взлет! Я в воздухе! Впервые в жизни на боевом истребителе я в небе. В небе войны…

Что-то я увлекся. Где капитан? Я слишком резко подорвал самолет на взлете и оказался выше комэска. Сделал плавную, почти незаметную змейку. Вот он! Ф-фу, увидел, наконец. Выровнял самолет, подошел к комэску метров на двести сзади слева. Взгляд на приборы, на часы. Взгляд вниз, на аэродром. Характерные приметы. Та-а-к, овражек, поворот дороги, проплешина взлетной полосы, ясно. Курс… хотя, впрочем, мне за капитаном идти. Но все же курс? Так, курс возврата будет такой… Еще раз на часы… Полетели.

Несколько минут я тащился сзади капитана, пока он выделывал всякие кренделя в воздухе, проверяя машину. С непривычки вцепился в его самолет глазами и не выпускал его из поля зрения. Наконец мне это надоело, и я зашарил взглядом по сторонам. Видимость была хорошая, хотя уже у земли существенно потемнело. Здесь, на высоте полутора километров, было еще светло. Так, а это еще что такое? Впереди справа, ниже нас метров на пятьсот, я увидел четыре темных силуэта. Самолеты как раз были от нас на светлой стороне неба, а мы, естественно, в тени. Похоже на «пешки», но пока не проверил, их надо считать противником.

– Командир, на три часа, удаление четыре километра, ниже пятьсот, четыре цели!

Истребитель капитана качнул крылом: «Понял, принял!» Поскольку комэск меня уже существенно опережал, то при развороте я оказался впереди. Я перешел в пологое снижение, чтобы набрать скорость и оказаться ниже задних стрелков на неизвестных самолетах, по широкой дуге подходя к ним сзади справа. На всякий случай проверил готовность оружия к стрельбе. Черные на фоне светлого неба самолеты приближались. Знаков не видно, но силуэты… чужие силуэты. Это не «пешки». Это – «Ме-110», довольно опасный, хорошо вооруженный и маневренный самолет! Вот так-так, фашисты! Куда это они идут? Да к нам! На аэродром. Сейчас зайдут, сбросят бомбы, проштурмуют самолеты, которые технари раскрыли для обслуживания, и нырнут в тень, на запад. Ну уж нет, накось выкуси!

Я оглянулся на истребитель комэска. Он уже догонял меня, но помочь, подсказать не мог. Рация-то на бронепоезде. Нет у него передатчика, на его самолете я.

– Командир, это сто десятые! Атакую ведущего!

«Як» командира успокаивающе качнул крылом: «Не волнуйся и не трусь! Я с тобой! Нас двое, а их всего-то четверо».

Почему-то все время повторяя про себя, а потом и вслух: «Нас двое, а их всего-то четверо», «Нас двое, а их всего-то четверо», – я загнал ведущего «Ме-110» в прицел.

Внезапно, напугав меня, в наушниках захрипело, и чей-то голос спокойно и протяжно проговорил: «Хват! На подходе к аэродрому четыре сто десятых! Атакуй!» Фамилия комэска – Россохватский, отсюда и позывной.

– На связи Тур, атакую! Хват, выход из атаки вправо!

Пора, крылья «Ме-110» уже вылезают из кольца прицела, противник нас не видит. Пальцы легли на гашетки. Огонь! Мелкая дрожь самолета, легкий запах сгоревшего пороха в кабине. Трасса сверкнула и уперлась в правый двигатель фрица. Я крутнул самолет вправо, навалилась перегрузка. Вниз и вправо, нас будет не видно на фоне темного неба и земли, а немцы останутся на светлом фоне. Завершая разворот, я зашарил глазами по небу, разыскивая самолеты противника. Вот они! Два самолета, разматывая густой дым из горевших двигателей, уходили со снижением на запад. Бортстрелки заполошно сверкали трассами, стреляя в никуда. На земле что-то сверкнуло. Это они бомбы сбросили, догадался я. Сзади, в вираже, лежал самолет комэска.

Эти, дымные, никуда не уйдут. А где два других? Как бы не попасть под их пушки. Истребитель командира качнул крыльями, чуть подвернул вправо и дал короткую пулеметную очередь вниз зеленым трассером. Вот они, уже почти развернулись.

– Атака!

Теперь самолет командира оказался впереди, он раньше меня увидел цель и успел развернуться для атаки. Я отжал ручку от себя, увеличивая крен и ловя момент для открытия огня. Скольжение, упреждение… огонь! Снова треск пушечной и пулеметных очередей, но трассы прошли мимо. Мимо! Вот гадство, упреждение взял маленькое. А ведь думал, уж что-что, а стрелять-то я умею. Сумма встречных скоростей, стук пушек «стодесятки» – не прицельно… зря это он… для самоуспокоения стреляет. Вот немец пронесся мимо – разошлись. Вновь боевой разворот. Но там, впереди, вдруг пронеслись зеленые трассы, и фриц закувыркался с отбитым крылом. Передо мной вдруг выскочил истребитель комэска и, покачав с крыла на крыло, плавно пошел на разворот. Я потянулся за ним. Что? Бой уже закончен? Три минуты и две очереди? Да, судя по всему – закончен. Вон еще пара подходит к аэродрому. Рация захрипела и сообщила: «Первой паре – посадка».

Командир завел меня на посадку, как по наставлению по производству полетов. Убрать тягу, закрылки, шасси. Колеса стукнули, еще раз, и самолет, подпрыгивая и негодуя, там – враг, а ты на землю! – покатился по полосе. Зарулив, я выключил двигатель, открыл фонарь и стащил шлем. Подбежавший Антоша помог мне отстегнуть привязные ремни и выбраться из кабины. Скинув на крыло парашют, я спрыгнул на землю, натянул поданную мне Антоном пилотку и направился к комэску.

– Товарищ капитан! Во время тренировочного вылета обнаружил и атаковал противника. Вражеский самолет с дымом ушел на запад. Сам повреждений и попаданий не имею. Разрешите получить замечания по полету!

– Замечаний нет. Молодец, Туровцев! Со сбитым тебя, упал твой фриц, и мой – тоже. Сейчас комполка с комиссаром сядут, доложимся, не уходи никуда.

Истребители начальства уже катились по земле. Около наших машин они остановились, заглушили двигатели.

– Ну что, Хват? Докладывай! – весело улыбаясь, к нам подходил комполка. – Давай-давай, хвастайся!

– Товарищ майор…

Рапорт я почти и не слушал, разглядывая довольного командира и комиссара, который тоже подтянулся к нам.

– Туровцев!

– Я, товарищ майор!

– Спишь в строю? Молодец, лейтенант! Не ошиблись мы с комиссаром в тебе. Примешь звено, готовься.

– Товарищ майор, а как же врач?

– А что врач? Вот он тебя просветит, прощупает, клизму поставит – и примешь. Не вечно же тебе в санчасти ошиваться!

– Товарищ майор, а самолет мне будет?

– Будет, лейтенант, будет. Был бы летчик подходящий, а самолет будет, я тебе обещаю!

К комполка подбежал связист.

– Товарищ майор! Пехота дает три квитанции, сбито три самолета противника, упали в их расположении! Четверо парашютистов взято в плен.

– Ну вот, с вашей легкой руки и мне чистая победа обломилась, – вновь заулыбался комполка. – Давай, капитан, почаще тренируй молодежь, у тебя это хорошо, результативно получается. Ладно, пойду на КП, в дивизию докладывать. Вообще-то, это тревожный звоночек. Если бы не ваша пара, отбомбились бы фрицы по аэродрому. А у нас даже зениток в прикрытии нет и взять их негде…

– Товарищ майор! – Я кое-что вспомнил из прочитанного. – Тут, в степи, километрах в семи, два штурмовика битых еще с конца августа лежат. А что, если с них пушки снять и вместо зениток приспособить? Хоть что-то будет, и просить никого не надо. А штурмовики уж снарядами поделятся.

– А что, Туровцев, интересно мыслишь. Надо покумекать, слышь, комиссар, что твой протеже предлагает? Давай-ка завтра с утра пошлем туда машину? Может, что дельное и выйдет. Ну ладно, я в штаб – звонить. Ты со мной, Василий Петрович? Поехали. Пока, лейтенант, продолжай в том же духе. Россохватский, прикажи растащить самолеты по капонирам, а то мы их бросили без присмотра. На ужине встретимся, свои сто грамм вы сегодня заслужили!

Глава 4

Ужин прошел хорошо, можно сказать – на высокой и радостной ноте. Правда, я был немного удивлен сильно завышенной, как я полагал, оценкой проведенного воздушного боя. Этот рядовой для меня эпизод (думал так по незнанию, честно, Туровцев просто с такой ситуацией не сталкивался, а я и представить себе не мог, что бой получит такую оценку со стороны начальства) оказался далеко не рядовым событием для полка. Тут все дело, видимо, в том, что я был крайне разбалован игрой. Сотни, а может быть, даже и тысячи раз я участвовал в виртуальных боях, выполнял разнообразные атаки, иногда – на грани фола, наглые и смертельно опасные в первую очередь для меня самого. А чего бояться-то? Ну, подумаешь, собьют? Или столкнемся на лобовой с противником, таким же безбашенным лихачом, как и я. Пойду перекурю, да и чашку кофе выпью, всего-то и делов. Нередко за один виртуальный бой я привозил четыре-пять побед. Бывало и больше. Все это упрощало и обесценивало мое отношение к воздушному бою, его результатам. Здесь же, в реале сталинградского неба, все было не так. Совсем не так.

И ведь действительно! Когда мне потихоньку растолковали и я въехал, то все стало просто и понятно – в напряженных боях над городом у летчиков нашего полка практически еще не было таких результативных атак, чтобы за три минуты сбить три самолета противника. И без потерь со своей стороны. Летчики еще такими результатами избалованы не были. Победы давались тяжело, бомбардировщики в строю огрызались дружным и плотным огнем бортстрелков, истребители противника тоже, в общем-то, не зевали и довольно эффективно отбивали наши атаки, связывали истребители боем и не допускали до своих бомберов.

Еще раз хочу сказать – наши летчики еще не умели четко и слаженно атаковать бомбовозы, сковывая в то же время истребительное прикрытие противника. Уже хорошим результатом считалось предотвратить бомбовый удар по нашим позициям, а уж если были сбитые, это вообще о-го-го! А тут – раз! Атака пары, и два самолета врага – в землю. Два! Атака другой пары, и еще один враг без крыла. Было о чем поговорить. Кстати, бой видели и с аэродрома, самолетов, правда, видно не было, темно, но трассы и горящие моторы многие могли наблюдать. И теперь все считали себя свидетелями и горячо поздравляли нас с капитаном. К полковому начальству так, попросту, старались не лезть, так что все пришлось на нас. От всех щедрот мне досталось аж двести грамм водки, которые я и употребил под жареную свинину. Кормили все же очень хорошо.

От выпитого разбавленного спирта слегка зашумело в голове, стало тепло и радостно. Я улыбался, глядя на оживленно разговаривающих товарищей, на довольного комполка, который о чем-то шутил с полковым инженером. Все были довольны, все были веселы. Даже девчонки-официантки бегали и суетились вокруг нас как-то радостно и легко. Ну, и мне не грустить.

– Пойдем, лейтенант, покурим, – толкнул меня в бок капитан Россохватский.

– Да я не курю…

– Пойдем, пойдем. Поговорить надо…

Мы потихоньку вышли под посвежевшее небо, отошли к пустовавшей сейчас курилке. Присели. Капитан сосредоточенно заклеил надорванную папиросу, прикурил и, выдохнув дым, приказал: «А теперь, лейтенант, рассказывай, что ты видел, как действовал, как маневрировал и стрелял. Все раскладывай по секундам».

Черт! Что он еще заподозрил? Судя по тому, что они с командованием полка и так собирались продвигать Туровцева по служебной лестнице, больших претензий к нему не было. Что же тогда? Начав плести словесные кружева, запинаясь (как же, волнуюсь ведь я) и подыскивая слова, я, глядя мимо капитанского плеча, начал его аккуратненько так прощупывать. Ах, вот оно что! А я испугался! Капитан действительно хотел понять, как мне пришло в голову такое построение атаки, и пытается разложить на элементы мои действия. Ну, это же совершенно другое дело! А капитан – настоящий командир и летчик. Только что-то новенькое заметил, и тут же – а как это повторить, как сделать это доступным другим пилотам, как взять на вооружение. Я расслабился и разговорился. Мы еще довольно долго проговорили, папиросы на четыре, пока, наконец, комэска не хлопнул себя по колену и не скомандовал отбой.

– А ты, Виктор, иди спать в санчасть. Поступаешь в распоряжение доктора. Поправляйся, давай, быстренько. Сам видишь – дел по горло! И затеи твои интересные надо бы попробовать применить.

На том и разошлись.

* * *

Как я поступил в распоряжение нашего военврача, рассказывать не буду – долго это все и муторно. Надо сказать, военврач потрошил меня серьезно и вдумчиво. Перво-наперво он вывалил мне а-агромадную претензию, что я, не спросясь у него, вчера поднял самолет в воздух. А если потеря сознания? Или еще что, что может закончиться летным происшествием или, упаси бог, небоевой потерей? Кто отвечать будет? Ведь к полетам ты не допущен еще. В общем, врач был, конечно, в чем-то прав. Это я и комэск накосячили. Левый был вылет, что уж там говорить, просто воздушное хулиганство.

Я долго расшаркивался, вилял хвостом и делал чистые и виноватые глаза со слезой ребенка, за которую Ф. М. Достоевский хотел перебить весь остальной мир. В конце концов, врач оттаял и отпустил меня с миром на обед. После обеда пытка была продолжена, но показаний к немедленному кесареву сечению не было. С сожалением поцокав языком, наш коновал приказал мне и завтра считать себя прикомандированным к санчасти, а вот послезавтра он посмотрит и, может, чего разрешит. Нога, кстати, меня практически уже не беспокоила. Голова, впрочем, тоже. Я чувствовал себя абсолютно здоровым.

Делая совершенно невинное лицо, я часика в четыре добрался до стоянок самолетов эскадрильи. Ребята были на задании, правда, одна машина стояла раскрытая, и маслопупы что-то в ней дружно исправляли. А может быть, и гробили. Шучу.

Поздоровался, спросил – не помешаю ли я гениям технической мысли, если тихо, мышкой, посижу в кабине. Оказалось, что нет. Усевшись, горизонта за капотом я не увидел. Вылез, нашел кусок брезента и чью-то робу, сложил в тючок и бросил в чашку сиденья. Стало получше, но не совсем хорошо. Отвлек технарей и попросил поднять хвост самолета так, чтобы я смог бы видеть горизонт. Технари поняли, какую ошибку они допустили, разрешив мне сесть в кабину самолета, дружно взвыли, но было уже поздно. Под мои команды они, ухнув, подняли и занесли легкий хвост истребителя, я поймал в прицел стоящий рядом самолет и велел ставить хвост на ящики.

Полтора часа я молча сидел в кабине, теперь уже самостоятельно привыкая к расположению приборов, переключателей, разных вентилей, рукояток и прочих кнопок. Закрыв глаза, я на ощупь переключал тумблеры, шуровал газом и качал ручку управления. С управлением стало немного поясней, и значительно проще стало с содержимым щитка приборов.

Потом я достал из планшета наставление по воздушной стрельбе, выклянченное у зама комполка по воздушно-стрелковой службе, и углубился в него, время от времени поглядывая на стоящий рядом самолет через сетку прицела и соображая, какое надо брать упреждение и как по нему стрелять, если он будет маневрировать. Очень полезное дело, доложу я вам.

Тут труженикам тыла заорал телефонист, искали, как ни странно, лейтенанта Туровцева. Я побежал в штаб.

В штабе меня комполка и огорошил.

– Слушай, лейтенант, что я тебе сказать хочу… – Начальник штаба подал командиру какие-то бумаги, и он на несколько минут отвлекся, читая и подписывая их. – Так вот. Дивизия приказ спустила – направить одного летчика в вошебойку…

Я тихо офонарел, а потом вспомнил и с облегчением вздохнул. Вошебойкой на армейском жаргоне называли краткосрочные фронтовые курсы на базе недавно созданных высших школ воздушного боя. ВШВБ – улавливаете? Но название – это дело десятое, а, вообще-то, дело это нужное и интересное. Там, кстати, готовили и командиров звеньев.

– …а направить мне и некого. Но приказ есть приказ, надо его выполнять. Ты пока безлошадный и раненый, съезди на пару недель, а там, глядишь, и самолеты нам подкинут. Тогда первый – твой. Добро?

Я согласился, даже и не задумываясь. Вошебойка мне подходила как нельзя кстати. Надо же чем-то оправдывать попершую из меня тактическую мудрость, а так всегда можно сослаться на разговоры с умными людьми и опытными пилотами и на их советы и мнение.

В общем, получив на следующий день отпущение грехов от доктора и вновь обретя здоровье без ограничений, я собрал немудреные манатки, а после обеда меня и отправили на «У-2» во фронтовой ЗАП, где вошебойка и располагалась.

Надо сказать, учеба была интересная и позволила мне поставить целый ряд вопросов, разобраться в них и задуматься о многом другом. Занятия проводили опытные, битые пилотяги, у каждого – один-два ордена, а это в 42-м году было не часто. Многие преподаватели были с ожогами рук и лица, с золотистыми ленточками тяжелых ранений. В общем, определенный теоретический багаж я по результатам учебы накопил и уровень своих знаний существенно повысил.

Дома, в полку, меня уже ждал подписанный приказ о назначении на должность командира звена. Капитан Россохватский меня официально представил и вручил, так сказать, бразды правления. Кстати, никогда не задумывался, а что это, собственно, за бразды такие?

Из трех моих подчиненных я не был знаком лишь с одним новичком. Двух ребят я знал. Моих лет, опыта маловато, навыки пилотирования, честно говоря, не «ах». Но что делать? Все мы были такие, в общем-то. Тут, на фронте, и учились в боях. Молодого, кстати, я взял ведомым.

Вечером, после того как боевая готовность полка была снята, я отвел свое звено в курилку, разогнал посторонних и приступил к беседе.

– В общем так, соколы вы мои ясные. Я за этой должностью не гонялся и ее не выпрашивал. Но раз назначили – буду требовать дело. Не взыщите. Привыкайте к мысли, что «самозванцев нам не надо – командиром буду я!». Уяснили? Далее. Так воевать, как вы воевали до меня, больше не будем. Я вам передам все, чему меня на курсах научили, и буду требовать безусловного исполнения моих ценных руководящих указаний. Это понятно? Вот и хорошо. Ну-с, приступим…

И приступили. Тяжело все шло, со скрипом. Делать их бездумными исполнителями моих приказов я не хотел. Все-таки летчик-истребитель – это индивидуальный, штучный боец. Он творец воздушного боя. Как ни учи – на каждый бой схему ему в голову не заложишь. Нужна импровизация, каждодневный поиск новых творческих приемов воздушной схватки. Но главное ядро, смысл боя, я им старался разъяснить и прочно уложить в подкорку. Не сразу, но кое-что начало получаться. Постепенно исчезала «мессеробоязнь», ошибочное представление, что фашист настолько страшен и грозен, что к нему и не подступиться, а надо лишь обороняться, старательно пряча дрожащий хвост между ног.

– Фриц тебя в кабине не видит. Он не знает, кто против него – салажонок или опытный, твердый боец. Поэтому и веди себя уверенно, я бы сказал – нахально и предельно агрессивно. Каждым маневром показывай, что твое главное желание – убить его к чертям собачьим, разорвать снарядами, зажечь! Немцы рисковать очень не любят. Они сильные, опытные пилоты, стрелки – так вообще великолепные. Но если он видит, что ты постоянно строишь маневры на результативную атаку, у него сразу очко играет от игольного ушка до дыры, в которую и парашют влезет. Он не будет думать, как тебя атаковать, он будет думать, как уберечься от твоей атаки. Но и вы не зевайте. У них взаимодействие пар отлично отработано. Не успеешь создать для одного фашиста угрозу, как другая пара уже тебе в хвост зайти норовит. Тут дело за ведомым. Поставь ему заградительную трассу, немец под огонь никогда не пойдет, обязательно свинтит вверх и в сторону. Вы только за своим хвостом следите. И еще, ведомые. Никаких обид на то, что основной боец в паре – это ведущий. Он стреляет, он сбивает, он командует. Вы же в футбол, например, играете? Так вот. Сколько в команде нападающих? А защитников и других балбесов сколько? Видите. Вы вообще считали, сколько человек в полку приходится на одного летчика? Около тридцати! Тридцать человек готовят боевой вылет, оружие, двигатель, определяют цели, дают погоду, кормят и обеспечивают вас всем, чтобы в одну-единственную секунду ты взял врага в прицел и нажал гашетку, чтобы – насмерть! Наверняка! Чтобы он, гад, не летал над нашей землей, не бил бомбами наших людей – детей, стариков и женщин, не стрелял по нашим товарищам. Вот так, подумайте над этим, ребята.

Но пока решительной и результативной проверки боем звена еще не было. Полк был ослаблен потерями. Да и так он был не особо могуч. Не знаю, из каких там соображений, но с августа 1941 года истребительные полки практически кастрировали, и они стали состоять из двух эскадрилий по десять самолетов, плюс два самолета управления полка. В эскадрилье – два звена по четыре самолета да комэск с ведомым. Такое положение дел было до середины 1943 года, когда истребительные полки стали насчитывать 34 боевые машины – три эскадрильи и четыре самолета управления полка. Нужно заметить, что равноценные авиационные части немцев превышали наши по числу машин и пилотов.

А пока у нас в эскадрилье, например, было восемь летчиков, семь самолетов, из которых один-два постоянно надо было ремонтировать. Хорошо, если можно отложить ремонт на ночь, а если его надо клепать сразу по возвращении истребителя из боя? Кому лететь на следующее задание? И на чем? Вот и вся арифметика. Трудно было, что и говорить. Поэтому и командир полка, и комиссар почти ежедневно летали на боевые задания то с нашей, то со второй эскадрильей. Но, добавив одного летчика, пусть даже и комполка, достаточно мощного кулака для удара по врагу не соберешь. Что могут сделать пять самолетов против группы бомберов, штук, примерно, в сорок, летящих под прикрытием 12–16 «мессов»? Да эти гады в случае нашей атаки еще и наращивали свои силы, созывая по радио подмогу с других участков патрулирования немцев.

Вот так, уясните себе это, весь 41-й и 42-й год наша авиация дралась с противником, который ПОСТОЯННО имел численное превосходство, а это дорогого стоит, когда вас – четверо или, в лучшем случае, – восемь, а фрицев – 20–30. Немцы ПОСТОЯННО имели на вооружении истребители, превосходящие наши самолеты по летно-техническим характеристикам. Противник ПОСТОЯННО имел превосходную связь и умное, гибкое управление и превосходил наших по уровню подготовки среднестатистического летчика.

Достаточно сказать, что молодой немецкий пилот приходил на фронт, имея от 200 до 400 часов налета, да еще на фронте ему давали до сотни часов безопасных полетов над своей территорией и под приглядом опытных наставников, прежде чем посылать его в бой.

Наш же птенец имел хорошо если часов 30 налета, да хоть раз стрельнул из бортового оружия. Как наши еще умудрялись бить этих самых асов люфтваффе – понять трудно.

Но били. И нам вскоре пришлось. Но об этом – чуть позже. А пока…

* * *

А пока я собрал «темную силу» – наших механиков, мотористов, вооруженцев и прочую техобслугу. Ведь у командира звена в подчинении не только летчики, но и наземный персонал. Голова от этих забот пухнет. Так вот. У летчиков комбинезоны были синие, а у них – черные, чтобы грязь не видна была. А про темную силу я как-то болтанул, вспомнив «Звездные войны», а оно, глядишь, неожиданно понравилось технарям и привилось.

– В общем так, «темная сила»! Нельзя нам продолжать жить как попало, будем жить с кем придется. Отставить «хи-хи»! Пошутить нельзя. А теперь – серьезно. Нас ждут тяжелые бои, летчики ваши – молодые и неопытные. Ваша боевая задача, ваша обязанность – сделать на земле все, чтобы облегчить летчику победу в воздухе. Ясно? Не слышу! Ясно? Вот так-то.

Где ответственный за отделение радиоволн от радиопомех? Ага, иди сюда, голубь. Как летчики услышат мои команды, когда я сам себя не слышу, а? Один хрип и шум! Знать ничего не знаю, какие у тебя там контуры и какая наводка от двигателя! У тебя вся ночь в распоряжении – сиди и отстраивай рации так, чтобы они не мешали, а помогали в бою. Ишь ты! Как говорится: связь в бою – святое дело! Когда надо, ее нет. Так больше не будет. Если я не смогу скомандовать или предупредить летчика – он либо не выполнит боевую задачу, либо погибнет. Ты что, хочешь, чтобы на тебя показывали пальцем: «Вон Колька идет. По его вине погиб летчик такой-то»? А? Не хочешь, молодец, садись и думай, что делать. Надо – к инженеру полка иди, ясно? Садись.

Где наш начальник «огня и дыма»? Я вам, товарищ сержант, уже говорил, чтобы вы подтянули тросы управления спуском пулеметов на «семерочке»? Говорил. Сделано? Нет! Так какого же… Так почему вы смотрите мне в глаза обиженным взглядом? Да ты понимаешь, сержант, что летчик будет жать и жать на гашетку, а стрельбы нет?! Я вас отдам под трибунал за такие шалости, ясно? Прогуляетесь на фронт, в штрафную роту, благо тут недалеко – во-о-н на той стороне Волги, и расскажете там другим рас… растыкам, что попали в штрафники за пособничество врагу. Что-о-о «нет»? Не «нет», а «да»! А ну, взял пассатижи и бегом на стоянку! Проверить тяги на спуск у всех самолетов эскадрильи! Бе-е-гом, марш, я сказал!

Несколько минут я стоял, молча отдуваясь и стравливая пар.

– По силовой установке я вам не советчик, необходимых знаний нет. Но у вас есть инженер эскадрильи, инженер полка. На тринадцать-то самолетов! Надо – теребите их до потери пульса, но потери мощности двигателя допускать нельзя! Свечи – чистить после каждого вылета! Масло – фильтровать. Следить за радиаторами охлаждения. Культуру производства повышайте, «темная сила». Кабины самолетов должны быть всегда чистыми, чтобы на виражах летчик не моргал от пыли и мусора. А то – не успеешь моргнуть, как в задницу очередь получишь. Да и ваши комбинезоны… Сейчас же – взять банки и замочить их в бензине. Завтра утром чтобы были во всем чистом, проверю. И вообще – обратите самое серьезное внимание на свои машины. Все задиры, неровности – зачистить шкуркой, щели, стыки – затереть и зашлифовать, подумайте, как герметизировать все смотровые лючки. Надо бороться за каждый лишний километр скорости истребителя. Скорость – основа жизни в бою. Ладно уж, идите отдыхать. Но помните – я с вас не слезу!

Народ, придавленный моим тоном и целой кучей вскрытых ошибок, которые, в общем-то, были у всех на виду, тихо рассосался. Невдалеке в полумраке осталась стоять какая-то фигура. Чиркнула спичка, и ее свет вырвал из темноты знакомое лицо. О-о-о, черт! Тебя только мне не хватало!

– Круто, Туровцев, народ строишь. Но, понимаешь, я тут послушал, послушал – ведь прав ты. Кругом прав. Изменился ты, Виктор, другим стал. А был тихий да скромный такой.

– Я и сейчас тихий и скромный, товарищ лейтенант государственной безопасности. А изменился я после того, как «мессера» меня по небу гоняли и убить хотели. А потом зажгли и чуть-чуть не убили…

– Зачем же ты, лейтенант, так. Я ведь по-хорошему хотел… – обиделся на мой тон наш особист. – Да и прав ты во многом, я так и сказал.

– Ну, извините. Погорячился. Этот… оружейник… меня из себя вывел. Не пойму – то ли он дурак непробиваемый, то ли лодырь, то ли еще что. Разозлил он меня, паразит. Гнать его, по-хорошему, надо от самолетов. Не на месте он.

– Да, – хохотнул особист, – из-за него-то я и подошел к вам. Иду, понимаешь, а он, как лось в период гона, мимо меня – фьють! Думаю, кто мужика так напугал-то? А тут ты, оказывается, производственное совещание проводишь. Молодец!

– Хорош подначивать…

– Да я серьезно… Ну пойдем, что ли? Тебе спать уж пора – завтра с рассветом на крыло. А сержанта этого я посмотрю…

* * *

Вот завтра, с рассвета, все и началось. В полк позвонили и дали срочное боевое задание. К переправе, часам к восьми, должна была подойти свежая пехотная часть. Ее и надо было плотно прикрыть, чтобы ни одна бомба и рядом не упала.

Комэск отвел меня в сторонку.

– Ну, академик, что делать будем? Сил-то уж больно мало. Пятнадцать летчиков на тринадцать самолетов. Как задачу выполнять?

– Я бы, товарищ комэск, попробовал себя на место немцев поставить. Как бы они спланировали удар по переправе? Время у них ограничено. Им нужно застать всю пехоту на берегу, пока она переправляться не начала. В лоб они пойдут. Пустят вперед группу расчистки воздуха с задачей связать и увести из зоны прикрытия наши истребители, а лаптежники подойдут минут на пять позже, тысяч с двух – двух с половиной нанесут удар и низом к себе, а?

– Ну, может, и так. Даже, скорее всего, так.

– От нашего аэродрома лету до переправы четыре с половиной минуты. Давайте сделаем так…

Так и сделали. Полетели двумя парами. Комэск со своим ведомым и я с лейтенантом Демченко. Парень здорово стрелял, пригодится. Остальные сидели в кабинах истребителей в готовности номер один. Их приведет комиссар по нашей команде. А мы должны станцевать с немецкой группой расчистки воздуха. И завести их под недавно поставленные зенитные батареи, в артиллерийскую засаду. С зенитчиками договоренность была.

Мне снова досталась машина с передатчиком, это, собственно, было и необходимо. Солнце стояло еще низко, и прятаться в его лучах не имело смысла. Пара комэска пряталась в высоте. А моя пара виляла задницей над районом переправы, как бы говоря – а вот и мы, лохи. Бейте нас, кому не жалко.

Я крутил головой, как китайский болванчик. Хорошо – в комбинезоне шею не натрешь. А в гимнастерке ведь до крови натирали. А для нас самое главное – вовремя увидеть немцев. Увидел – значит, не будет неожиданной атаки, значит, они не смогут сразу навязать нам свою волю, свой рисунок боя. Ну и был у меня еще один сюрприз для камрадов. Я приказал набить ленты для пулеметов исключительно зажигательными патронами, а для 20-мм пушки ШВАК зарядить осколочно-фугасные снаряды с полуготовыми осколками и почти семью граммами взрывчатки в каморе снаряда. Надо ли говорить, что перед тем, как патронные и снарядные ленты улеглись в свои короба, я ласково погладил их все рукой, наделяя их самым горячим приветом для ребят с крестами на крыльях. Вот и посмотрим, что из этого получится. В наушниках зашипело.

– Внимание, Тур, – раздался в шлемофоне голос Хвата. – Четыре, от солнца, на тысяче.

Вот они, консерваторы! Сказано им, атака со стороны солнца, значит, так и будут делать, несмотря на то что солнце еще низко. Значит, преимущество в высоте у Хвата. Это хорошо.

Как ни в чем не бывало я продолжил пологий вираж, в результате которого мы должны будем подставить задницу под атаку немцев. Только качнул крылом: «Внимание»! Демченко качнул крылом в ответ: «Понял»! Я снял оружие с предохранителя. Ждем.

Внизу, на полутемной земле, какой-то невыдержанный боец открыл пальбу из счетверенных «максимов». Рой светящихся пуль как бы напугал нас, и наша пара метнулась вниз и в сторону от переправы.

Довольные фрицы стрелой стали нас настигать. Еще немного, еще…

– Демыч, вниз! – Мы завели немцев в мешок. Резко спикировав, мы неслись в развороте над самыми верхушками деревьев, а позади захлопало, и воздух потемнел от черных разрывов 37-мм зенитных снарядов. Немцам не повезло. Сразу два «месса» были побиты осколками и, неуверенно разворачиваясь, стали уходить в сторону Сталинграда. Другая пара зафитилила вверх.

– Хват, лови гадов! Демыч, убиваем подранков!

Пара комэска, набрав скорость, фигуристо, по дуге, почему-то их вираж напомнил мне танцы на льду, настигла пару «мессов», потерявших скорость в наборе высоты. Смотреть, что там будет дальше, я уже не мог – нужно было искать свои цели. Да и что там может быть – две очереди в упор, и все. Ах, да! Еще два высоких водяных столба от упавших в Волгу самолетов. А вот где наши индюшечки? Ага, вот и они.

Битые-то они битые, но удирали фашисты дружно и слаженно. Но ничего, скоростенка-то уже не та!

– Демыч, твой – ведомый, бьем одновременно!

Я подвел самолет к немцу метров на семьдесят и дал короткую пулеметную очередь. Было несколько боязно – как поведут себя заряженные пули. А хорошо они себя повели, просто здорово! Немец полыхнул бледным пламенем и взорвался. Нужно будет потом сказать, что у него бензин тек из баков после мешка зенитчиков, а то уж больно эффективно я стрелял.

Демыч тоже не подвел. Ведомый немец, правда, дернулся от взрыва своего ведущего, и очередь Демыча прошлась не по фюзеляжу, а по крылу, но удачно прошлась. Отбила она ему консоль, и неуправляемый самолет, завертевшись в плоском штопоре, упал в воду.

– Тур, вверх, вверх! На подходе 87-е! – Это Хват. А где наши? Он их должен был вызвать, как увидит группу расчистки. Да и мало что-то в ней было немцев. А-а-а, вот оно что! Еще две пары гонялись за Хватом. Но помогать ему сейчас уже поздно. К переправе шли лапотники, их надо перехватить и не допустить бомбометания. На нашем берегу Волги уже вовсю хлопали зенитки, снаряды пятнали небо около пары Хвата. Не пойму, что зенитчики решили – помочь Хвату или сбить его, чтобы не мучился? Но «мессеры» метнулись от него вверх. Передышка.

И тут комиссар вывел прямо из дыма, пеленой укутывающего Сталинград, все десять оставшихся в полку истребителей. Половина из них была оборудована направляющими рейками для реактивных снарядов. Наши оказались сзади слева от строя немецких бомбардировщиков. Вся картина была у меня перед глазами. Пыхнули серые струи ракет, и три «Ю-87» разлетелись в куски. Черные шапки разрывов эрэсов накрыли строй немцев. Это для их нервов оказалось слишком волнительно. Хаотично маневрируя, бомберы стали бросать бомбы в Волгу и, рассыпавшись, кинулись восвояси. Но не все.

Три головных самолета, не попавших под атаку, держали строй и шли прямо на переправу и скопившиеся за ней войска.

– Демыч, убивай их! – заорал я, бросая истребитель в левый вираж. Надо сбить ведущего, тогда остальные наверняка откажутся от атаки.

Метров с трехсот я начал стрелять. Иначе может быть поздно. Дымные трассеры выстелились к головному самолету. Мимо, еще очередь – мимо. Еще – есть! Ведущий «Юнкерс» вспух клубком дыма и разлетелся на части. Видно было, как вращался и падал воздушный винт. Справа к немцам тянулись трассы ведомого. На фюзеляже и крыльях ближнего к нам самолета запрыгали, заплясали разрывы снарядов авиапушки, от лаптежника отлетели и посыпались вниз какие-то клочья, он клюнул носом и пошел вниз. Никто не выпрыгнул. Третий и последний «Юнкерс» свалился на крыло в отвесное пике. Рядом с ним летела его же бомба. Но тут его настигли трассы сразу двух наших истребителей из группы комиссара, и он, разрушаясь в воздухе, стал как-то неохотно падать, лежа на спине. Рядом повисли два парашютных купола.

Это был разгром, это была победа!

Демыч выскочил вперед и лихо крутанул бочку.

– Встань в строй, накажу! – Я высматривал немецкие истребители в высоте, но никого не видел.

– Хват, фрицев не вижу, где они?

– Опомнился, – ответил довольный Хват. – Они уже давно пятки салом смазали.

Тут в эфире прорезался комиссар: «Всем! Всем! Задание выполнено, идем домой!»

На аэродроме нас ожидала приятная весть: вся группа, все четырнадцать летчиков за этот бой были награждены орденами. Все же было на виду у начальства. Да и контроль за переправой был особый. Комиссар, комэск и я получили «боевики», любимые летчиками ордена Боевого Красного Знамени.

Приятно, черт побери!

Скоро у меня целый иконостас на груди будет. Да, еще мою медаль они зажилили!

Глава 5

Удачный бой над переправой имел и другие последствия. На следующий день на спарке «Як-7» в полк прилетели заместитель командира нашей дивизии и начальник разведотдела. В штаб вызвали обоих комэсков, командиров звеньев и старших летчиков полка.

Разговор начал замкомандира дивизии. Он отметил хороший уровень подготовки и планирования проведенного боя, успешное применение нового тактического приема – заманивание авиации противника в зенитную засаду, эффективное использование реактивных снарядов по групповой цели. Подполковник с удовольствием подвел итоги – сорвана попытка противника уничтожить наши войска, так необходимые в Сталинграде, уничтожено семь бомбардировщиков «Ю-87» из 30, сбито четыре истребителя «Ме-109F-2». Два летчика полка, тут подполковник благожелательно взглянул на меня, сбили в бою по два самолета. Однако… Здесь подпол хмыкнул и передал слово начальнику разведотдела.

Молодой энергичный майор был настроен не так благостно, как его старший товарищ.

– Товарищи командиры! В результате допросов пленных немецких летчиков, сведений, полученных всеми видами разведки, включая агентурную и техническую, я имею в виду в первую очередь радиоразведку, установлено следующее. В настоящее время против авиации Сталинградского и Донского фронтов действует, как вы знаете, 4-й воздушный флот фашистской Германии, насчитывающий до 1200 боевых самолетов, в том числе – свыше 200 истребителей новейших типов «Ме-109F-2 и F-4» и «Ме-109G2». Еще 40–60 истребителей «Ме-109E» есть у румын. Возможно, что-то есть и у итальянцев, точно это еще не установлено. В нашей 8-й воздушной армии на сегодняшний день насчитывается примерно 450 самолетов. – Майор кашлянул, взглянул на нас и, сообразив, что перед нами дурака валять не надо, продолжил: – Ну, как насчитывается – вы по своему полку знаете. У вас ведь на сегодня осталось 15 самолетов? Так? А в строю? 8-я ВА понесла большие потери, треть оставшихся самолетов неисправны… Пополнение самолетами идет скудное. А накал боев возрастает. Как вы знаете, 15 октября немецко-фашистские войска на узком участке прорвались к Волге в районе Сталинградского тракторного завода…

Майор снова откашлялся. Абсолютно без нужды. Или у него горло перехватило от совершенно хреновой ситуации? Конечно, всего он нам не говорит, но я-то помню, что обстановка в Сталинграде в последнюю декаду октября – первые декады ноября, до 19–20 ноября 1942 года, когда, собственно, и началась операция «Уран» – наше контрнаступление, окружение и разгром немцев, была сверхтяжелая. Ставка накапливала силы для разгрома фашистов, пополнения для обороны Сталинграда давала неохотно, да и это пополнение моментально сгорало в ожесточенных уличных боях. Ничуть не лучше было и у авиаторов. И наша воздушная армия, и соседняя 16-я несли тяжелейшие потери. Штурмовики выбивались зенитной артиллерией и истребителями фашистов при атаках на скопления бронетехники и аэродромы противника. Наши истребители, умываясь кровью, старались выбить бомбардировщики фашистов и вели на последнем напряжении сил воздушные бои с опытными немецкими экспертами, летающими на превосходящих пока наши самолеты истребителях новейших типов.

– Исходя из сложившейся обстановки… – продолжил свой обзор майор. Я задумался, припоминая, как будут развиваться события, и почти перестал его слушать. Вроде после начала нашего контрнаступления должно стать немножко полегче. Немцы сократят свою авиагруппу в котле, на аэродромах останется что-то около 100 истребителей, прикрывающих попытку Геринга наладить воздушный мост для переброски окруженным фашистским войскам необходимых грузов. Ну а наши быстренько научатся жечь немецкие транспортники. Да, еще в ноябре в войска поступят новые истребители – «Як-1б». Вот повезет кому-то на них летать! Очень хороший аппарат. На нем можно и с «F-4», и с «G-2» крутиться. Это уже другая песня пойдет. Погодите, гады! Придет, уже скоро придет наше время! Будет и на нашей улице праздник, так, что ли, скажет товарищ Сталин на ноябрьском торжественном собрании?

– …капитана Россохватского и лейтенанта Туровцева…

Стоп! Это еще что? Что я прослушал?

– …Это недопустимо, товарищи! Почему командование полка не выполняет требование инструкции о ежемесячной смене позывных для летчиков? Почему в качестве позывных используются слоги и слова, раскрывающие настоящие фамилии летного состава?

– О чем это он? – шепнул я, склонившись к уху комэска.

– Да нас песочит за позывные. Говорит, из допросов сбитых фашистов и радиоперехватов их болтовни в воздухе установлено, что немцы нас с тобой теперь знают как облупленных.

– Эт-то есть хорошо! Пусть боятся, гады! – удовлетворенно улыбаясь, откинулся на стенку землянки я.

– Зря вы так улыбаетесь, товарищ лейтенант! – сурово посмотрел на меня бравый разведмайор. – Абсолютно зря! Есть данные, что вашему полку немцы готовят какую-то подлость, расквитаться хотят. В том числе – и персонально с вами. Что вы на это скажете?

Я встал и с вызовом уставился на начальство.

– А что они мне сделают, товарищ майор? Мне и летать-то не на чем, самолета у меня нет! А на земле они меня не достанут! А был бы у меня истребитель, я бы на нем еще и картинку какую нарисовал, чтобы знали, сволочи, с кем дерутся. Не пристало нам их бояться, теперь пусть боятся нас!

– Как это нет? – обернулся подполковник к нашему комполка. – Это надо поправить! Летчик молодой, активный. Ему летать и летать. Да и результаты у него хорошие. Двух асов уже сбил.

– Вот что, Туровцев, – хлопнул замкомандира дивизии ладонью по столу, – будет у тебя самолет. «Як-1б» – слышал? Нам сорок машин для войсковых испытаний перегнали, так и быть – выделю и вам.

– Нам восемь машин нужно, – тут же подсуетился комполка.

– Хорошо! Получишь восемь. За проведенный бой – получишь, заслужил!

– А картинку можно нарисовать, товарищ подполковник? – Это уже я подсуетился.

Подпол захохотал:

– Рисуй, уговорил, лейтенант! Можно и картинку, но лучше – почаще звездочки на борту рисуй! Так оно вернее будет…

* * *

Вот так! Праздник пришел и в наш кишлак. Мне дали самолет! Да еще какой – «Як-1б». Сразу по завершении визита начальства из дивизии комполка снова собрал комэсков и командиров звеньев.

– Товарищи командиры! Благодаря несдержанному на язык и нахальному перед начальством лейтенанту Туровцеву мы получили новую технику. Это как нельзя кстати. Как будем распределять? Ваши предложения? Давай, Туровцев, ты эту кашу заварил – тебе и расхлебывать. Начинай.

– Товарищ майор! Я уверен, что новые машины должны дать новые, более высокие боевые результаты. Нельзя их размазывать по эскадрильям. Может, сформировать какую-то группу? Из опытных летчиков и хороших стрелков? Так, на мой взгляд, мы можем добиться большего.

– Комэски, что скажете?

– В предложении лейтенанта Туровцева что-то есть, товарищ майор. Но с нашей численностью по штату… какую особую группу мы сможем организовать? Этот вопрос надо решать на уровне дивизии. Создать, например, особую эскадрилью из летчиков двух-трех полков да посадить ее поближе к городу, как бы в засаду. Машины, конечно, должны быть с рациями. И по наведению с земли вылетать на перехват бомбардировщиков. Или «мессеров» гонять, если они на наших навалятся.

– Можно курить, товарищи, – задумчиво проговорил майор, доставая пачку «Беломора». – Давайте-ка все еще раз прикинем. А не ослабим ли мы этим полк?

В общем, после долгих пересудов приняли такое решение. Насчет сводной группы или эскадрильи – переговорить в дивизии, предложение интересное, что-то за ним просматривается. В полку же провести временную рокировку – перевести в 1-ю эскадрилью капитана Россохватского двух опытных летчиков из 2-й эскадрильи и создать усиленное звено. Командовать звеном после некоторых сомнений и колебаний поручили мне. Я, было, заявил самоотвод, но комполка и слушать не стал. Ты, мол, подготовленный, теоретически грамотный, вошебойку только что прошел – тебе и карты в руки.

– Счастливчик ты, Виктор! – подмигнул мне комиссар.

Я же особой радости не испытывал. Ответственность уж больно большая, и сопротивление со стороны старичков будет. Я это задницей чувствовал. Не всем были по душе мои новации, не всем…

А потом был праздник. Утром в полк позвонили и по секрету сказали, что вечером у нас будут гости, так что боевая готовность у полка с 16.00 снимается. Командир взвился вихрем, забегали начальники служб, загремела посудой столовка. Полк начал готовиться к приему начальства. Должен был приехать командующий воздушной армией – вручать ордена, заслуженные за бои над Сталинградом, и те награды, которые полк заработал еще на Калининском фронте.

Что тут говорить! О себе я, кстати, не говорю – сам я на эту суматоху смотрел с некоторым снисхождением. Ну не было у меня пиетета перед наградами! Вот красной нашивкой за ранение я искренне гордился. Но народ ждал свои знаки отличия с настоящим чувством. И они их действительно заслужили. Да и на самом деле – быть отмеченным медалью или даже орденом было сейчас, в тяжелейшие дни обороны Сталинграда, во время, когда фашистская военная машина еще нас ломит… скажем честно, положа руку на сердце – пока это еще так, но – ПОКА! Так вот, получить сейчас орден или даже медаль – это, конечно, почетно! Ордена сейчас были в цене. За ними был подвиг и кровь, и доставались они нелегко.

Так что радость наполнила и мое суровое сердце. Особенно когда нам сказали бежать на вещевой склад и получать новенькую форму, чтобы выйти на глаза начальству настоящими орлами. Под это дело я вырвал себе голубые петлицы и красные кубики и пришил их, невзирая ни на какие требования ходить с полевыми знаками различия. Это у меня не полевая форма, это – парадная!

Но командующий воздушной армией генерал-майор Хрюкин не приехал. Наверное, в преддверии подготовки к контрнаступлению у него были и другие, более важные дела. Награды начищенным, наглаженным и отмытым ребятам вручал член Военного совета генерал… забыл. Забыл я его фамилию. Да это и не важно.

А так – все было очень торжественно. За генералом суетились штабные, подавали ему коробочки с орденами и документы. Наш полковой самопальный оркестрик вразнобой дудел туш, красные от волнения и духоты ребята выходили, получали награды, обещали служить трудовому народу и спешили на свое место, чтобы побыстрей открыть эти коробочки и привинтить долгожданную награду на грудь. Несколько человек, в том числе и я, выходили за наградами дважды – кроме орденов нам вручили еще медали за работу на Калининском фронте. Что мне понравилось, наградили и несколько человек из «темной силы». Это было абсолютно правильно – технари очень многое делали для боеготовности полка.

Я же опозорился. После вручения мне ордена я не нашел ничего лучше, как сказать генералу: «Спасибо», а не рявкнуть как полагается: «Служу трудовому народу!» Генерал недовольно посмотрел на меня, на мои голубые петлицы с красными кубиками, потом улыбнулся и вежливо ответил: «Пожалуйста!» Правда, когда меня вызвали во второй раз, все прошло гладко, в соответствии с требованиями устава. Так, пожалуй, и привыкну. А когда начали говорить «Служу Советскому Союзу»? Не помню… Ну, ничего – подскажут! А скоро вообще погоны введут. Правда, золотые, с голубым просветом, наверное, и не найти, защитного цвета будут наверняка.

После награждения нас пригласили в столовую. Генерал провозгласил первый тост за Сталина, за победу, все дружно выпили, и армейские с нашим полковым начальством куда-то быстренько исчезли. Нам же лучше – спокойнее без них. Народ немного расслабился, забулькал по стаканам, зашумел. Все так или иначе косились себе на левую сторону груди, где на защитной ткани гимнастерок багрянцем сверкали новенькие ордена.

Я как знал, что спешить не надо, и орден не привинчивал. Медаль, правда, прицепил. Хорошая медаль – «За отвагу». Не стыдно носить будет. А сейчас я достал орден и аккуратно опустил его в стакан с водкой. Красивый красный «боевик» горел в преломляющихся лучах света; казалось, он испускал какое-то тепло. Я положил подбородок на руки и замер, глядя на орден.

– О чем задумался, Виктор? – ткнул меня в бок Антоха, который тоже гордо выпячивал грудь с одинокой медалью.

– Да вот, думаю, как нам новые истребители поскорее получить и освоить. Вместе, наверное, поедем получать, а, Тоха? Ты как думаешь?

– Наверное, вместе. Что вы там без нас получите… Смотреть ведь надо, мотор слушать.

– Антон, ты знаешь что сделай… Ты, когда будем получать самолеты, формуляры на них посмотри. Те, которые завершены к концу недели или месяца, мы брать не будем. Ну их! Там, на заводе, наверное, горячка была. Давай-давай, фронт ждет! Возьмем аппарат, который вышел с конвейера в середине недели, понял?

– Виктор, ты же сам сказал – конвейер! Все этапы одинаковые, контроль одинаковый…

– А ты, товарищ младший воентехник, не спорь с начальством. Лучше давай выпьем за боевые награды. Мы их, Антоха, заслужили.

* * *

Следующей ночью группу летчиков и техников, которым предстояло получить новые истребители, вывезли на разболтанном автобусе в ЗАП. Там был довольно крупный аэродромный узел, армейские ремонтные мастерские, подготовленные специалисты. Ведь нам нужно было не только выбрать самолеты, но и изучить и освоить новую для нас матчасть, сдать необходимые зачеты, провести учебные вылеты и стрельбы. На все это нам выделили аж пять дней. Везли по земле из опаски, что «мессера»-охотники, которые залетали километров на 60–70 к нам в тыл, могут легко грохнуть одинокий транспортник, перевозящий опытных пилотов, а организовывать еще и воздушное прикрытие было некому, да и сложно все это…

В общем, ночь мы промучились, а утром впервые увидели свои новые машины. Было на что поглядеть! Красивые, изящные истребители. Каплевидный фонарь, превосходный обзор, какая-то явственно ощущаемая легкость. Да-а, недаром говорят, что красивая машина – это отличная боевая машина! Эх, еще бы на «Як-3» полетать! Может, когда и придется…

Мы облепили линейку истребителей. Около них мыкалось несколько молодых парней в форме и гражданке.

– Смотри, командир, это, наверное, перегонщики с завода. Пошли поговорим.

– Здорово, ребята! Что такие грустные?

Оказалось, что бардак крепчает и здесь. Недаром с самого зарождения авиации появилась и очень жизненная поговорка «Там, где начинается авиация, заканчивается порядок!». У ребят-перегонщиков и заводских испытателей не было продаттестатов. То ли в суете командировки забыли выписать, то ли они сразу должны были вернуться на завод, в Саратов. А они задержались, и их попросту не кормили. Не нашлось человека, который бы во всем разобрался.

– А ну, пошли в столовку, пернатые! Сейчас разберемся.

Мы устроили шум, стараясь напирать на столовских выпяченными грудями с новенькими орденами. Те что-то слабо блеяли в ответ и ссылались на отсутствующее начальство. На шум подошел комиссар ЗАПа, быстренько разобрался в проблеме, дал своим трюнделей и усадил нас за столы.

– Сейчас вас покормят, ребята! Вы уж не обижайтесь на нас, хорошо?

Столовские засуетились, забегали, и мы дружно застучали ложками. Плотненько так перекусив, мы с перегонщиками вернулись к самолетам. Антоха прилип к худощавому пареньку в гражданке и что-то ему втирал, не закрывая рта.

– Командир! Иди сюда! Я тут с одним человеком тебя познакомлю…

Стеснительный парень робко поздоровался, уважительно поглядывая на мои ордена и медаль.

– Вот, командир, знакомься! Игорь, испытатель с завода. У него на заводе и отец, и мать работают. Он нам поможет аппарат подобрать. Поможешь, Игорь?

– Ага, – кивнул паренек, – а что вам, собственно, надо?

– Чтобы полегче был, мотор чтобы зверь, ну и отделка в общем… Сам понимаешь.

– Вот этот посмотрите… – Он подвел нас к стоящему в конце строя самолету. – Его готовили как именной истребитель для одного Героя Советского Союза, да двигатель забарахлил, а пока с ним возились, Герою другую машину отдали. А на этот новый двигатель поставили, машина – зверь! И чуть-чуть полегче остальных будет – в ней больше дюралевых частей. Рация с передатчиком. Переднее и заднее бронестекло, бронеспинка 9 мм, зеркало для задней полусферы в кабине, что еще…

– А как оружие? Мне ведь и стрелять еще надо, сам понимаешь.

– О-о! Оружие – класс! Ну, пушка тебе знакома, боезапас – 140 снарядов. А вот пулемет «УБС» – универсальный синхронизированный, конструктора Березина, 12,7 мм. Почти что пушка, честное слово. 220 патронов. С двухсот метров пробивает броню в 20 мм, безотказно стреляет в глубоких виражах, боевых разворотах, петлях, бочках и на пикировании. Зажигательно-разрывные пули – просто чудо, с дистанции 200 метров дырки делают – голова пройдет, поражение осколками до 40 сантиметров от точки попадания! Говорю тебе – еще одна пушка у тебя будет, во как. Огонь ведешь кнопкой и спусковым крючком на ручке управления. Стреляешь только правой рукой, левой управляешь мотором при маневрировании. Перезарядка оружия пневмоэлектрическая, не надо надрываться и тянуть трос, как раньше. Обещаю – попробуешь, останешься доволен! Для вас ведь все делали, как говорится – все для фронта, все для победы!

– Ну спасибо тебе, Игорь! Удружил! Здорово ты нам помог, – влез в разговор Антон. – Вечерком, если не улетите домой, забегай к нам. Выпьем по капле, поговорим. Интересно же, как там, в тылу? Девчата-то на земле еще есть? А то здесь – одни мужики вокруг, глянуть не на что. Одни сапоги да пистолеты на задницах. А хочется чего-то мягкого, нежного…

– Гм-м-м! – прервал я закрывшего глаза, как тетерев на току, Антоху. – Ты, Игорь, верно – заходи к нам вечерком. Поговорим, пообщаемся в мирной обстановке. А помог ты нам действительно здорово. Спасибо тебе большое. Передавай нашу фронтовую благодарность работникам завода, большое дело они сделали! А теперь будет и наш черед. Теперь мы будем знакомить немцев с вашим изделием. Думаю… да нет, уверен, что им ваши истребители понравятся.

* * *

Здесь, на фронте, регулярно платят зарплату. Помню, когда я об этом узнал, сначала несколько удивился. Ведь на всем готовом живем. Как-то этот момент выпал у меня из памяти. Да и мой любимый Симонов об этом не писал, и в мемуарах летчиков про деньги особо не говорилось. Наградные платят – это да. За сбитый истребитель – тысячу рублей, за бомбардировщик – две тысячи. Даже за сожженные автомашины немцев, за паровозы и вагоны и другую муть тоже полагаются деньги. Все имеет свою цену на войне. У лучшего друга физкультурников и железнодорожников все схвачено. Мудрый все же мужик! И на войне народ к боевым свершениям рублем стимулировал. Правда, как я прикинул, фронтовым Абрамовичем мне стать не суждено. На тысячу за истребитель я легко мог купить пару бутылок водки. Если добавить еще рублей 600–800. Вот их я и добавил, и послал Антошу в мастерские на разведку и за наводкой, где можно взять лучшее средство межнационального общения, а именно – водку советскую, обыкновенную, под которую так легко катится любой разговор по душам.

Антоха не подвел, все узнал и даже попросил водилу с хлебовозки привезти необходимый в труде и на отдыхе продукт. Так что, когда вечером пришли саратовские ребята, у нас было что налить и было чем поперхнуться. Посидели, поговорили хорошо, рассказали, как воюем, послушали, как нелегко приходится в тылу. Наши ребята особенно напирали на вопросы дружбы с противоположным полом, на танцы там, вечеринки всякие. Однако быстро обломались, когда узнали, что девчата стоят у станков по 12–13 часов, носят легкие и воздушные ватные штаны, заправленные в кирзачи, и элегантные фуфайки. А тоненькие и стройные они от элементарного недоедания. Морды у них просто-таки закаменели. А немцы получили еще по паре пунктов в графу «Почему мне надо убить фашиста».

Так что особого веселья не получилось. В конце нашей встречи мы катали желваки и глотали водку без закуски, благо – завтра не летать.

А завтра секретчики выдали нам пронумерованные и прошнурованные тетради для записей ТТХ новых самолетов, и учеба понеслась. Учили нас жестко и интенсивно. Технари в это время копались в новых самолетах, постигая навыки их обслуживания и подготовки к полетам. Всем было весело и интересно. Настолько, что засыпали мы, не успев упасть на подушку. Немного ожили мы лишь к тренировочным полетам, ну, это для летчика святое!

Капитан Россохватский сумел сделать так, что все восемь выбранных нами машин оказались с приемниками РСИ-4 «Малютка» и передатчиками РСИ-3 «Орел», а две машины имели установленный радиополукомпас РПК-10 «Чаенок».

Когда об этом узнали другие претенденты, был небольшой скандальчик, из которого комэск вышел несколько взбледнувшим, но твердым и непреклонным. Поскольку технари успели отобранные нами машины закатить в ангары и раскидать чуть ли не на запчасти, менять что-либо было уже поздно, но до самого отлета в полк комэск ходил, как волк, вжав голову в плечи и зыркая на всех окружающих исподлобья.

Но дело того стоило. Мы получили полностью радиофицированные машины. Что это значит, многим еще предстояло узнать. Радиосвязью наши были неизбалованы.

Короче, зачеты по матчасти мы успешно сдали, отлетали тоже успешно, неплохо отстрелялись по конусу и по наземным мишеням. Я едва удержался, чтобы не похулиганить и не сжечь дотла трофейные машины, стоящие на полигоне. Но удержался. Вечером наши технари проверили и подготовили самолеты к перелету в полк, их закрыли брезентовыми чехлами под пломбы и поставили часовых. «Черную силу» отправили на том же разболтанном автобусе, а мы потянулись в люлю, на сохранение.

Ранним утром предпоследнего дня последней декады октября 1942 года группа из восьми «Як-1б» вылетела домой, в полк.

Глава 6

Долетели мы мигом – что там лететь-то на новых скоростных самолетах. При подходе к аэродрому капитан Россохватский связался с землей по рации, мы с шиком зашли на посадку и сели. Народ сбежался смотреть на новые машины. Тут же на «эмке» подлетел командир полка и, что-то воркуя, моментом отжал себе, хомяк воздушный, новенький «Як». Ну да ладно! Командир у нас молодец – считай, почти каждый день на боевые задания летает. Для него не жалко. Техник командирской машины уже бежал с трафаретом и банкой с краской, чтобы перенести на новый самолет звездочки по числу сбитых командиром немецких машин.

– Виктор, а мы что, не рисуем звездочки? – задал мне вопрос Антон.

– Видишь ли, Тоха, всю эту возню с рисунками, крестами по числу сбитых и прочей живописью французы с немцами придумали еще в Первую мировую. А тогда асом считался пилот, сбивший пять самолетов противника. У нас же с тобой – всего четыре. Вот собьем пятого, тогда и звездочки рисовать будем. Кстати, подскажи-ка мне, у нас в полку кто-нибудь рисовать умеет?

– А как же, Витя! Помнишь, Толя Рощин, картограф? Молоденький такой, тощий солдатик, в штабе все крутится? Он в Москве на художника учился… Не знаю только – закончил он свое обучение или нет. А тебе зачем?

– Да так… Есть одна мыслишка. Тем более что имею официальное разрешение из дивизии украсить новую машину художественным полотном. Но это все потом. Принимай аппарат, Тоха!

Наш комполка был не только сам жаден до полетов, он и нам спать не давал. Оказывается, он нас уже велел внести в плановую таблицу полетов, правда – с обеда. Мне показалось, что майор поторопился, ведь ни слетанность, ни взаимодействие пар мы еще не отрабатывали, но – война ведь идет… Нет у нас времени на раскачку. Да и летчики в усиленном звене не новички. Так что – бегом, ребята, на постановку задачи.

– Так! – Командир полка хлопнул ладонью по столу. – С обеда вылет! Комэск-2 поведет своих по заявке наземных войск на прикрытие района сосредоточения танкистов, лейтенант Туровцев пробежится со своим звеном по линии фронта в нашей зоне ответственности. Второе звено – дежурить. Мы с тобой, Константиныч, – комполка посмотрел на Россохватского, – парой пройдем за Туровцевым, чуть повыше и со стороны солнца. Посмотрим, как наш академик командует…

Вот, черт, привязалось ко мне – то «счастливчик», то «академик». Теперь задразнят.

– Не спешим мы, товарищ майор? – вполголоса задал вопрос командиру комэск Россохватский. – Пары не слетаны, взаимодействие не отработано, да и опыта управления боем по радио еще нет.

Смотри – вот ведь как мысли мои прочитал! Молодец, комэск, давай, дожимай командира! Но того на мякине не проведешь и на козе не объедешь.

– Так ведь если не будем пробовать, то и не научимся никогда, товарищ капитан. – Голос майора отвердел. – Задача ясна? Готовьтесь, товарищи! Все свободны.

– Не расходиться, все в курилку, – только и успел шепнуть я своим.

* * *

– Слушай сюда, пернатые, – начал я свой инструктаж, – думаю, что капитан Россохватский прав. Рано нам еще чешуей на солнце блестеть, потренироваться бы надо сначала… Но приказ есть приказ. Давайте думать, во что мы можем вляпаться. Летим после обеда, это, с одной стороны, хорошо. Свои налеты немцы обычно с утра планируют. А во второй половине дня они пойдут, когда солнце немного опустится на запад и будет нам в глаза светить и слепить. Так что, думаю, бомбардировщиков мы сегодня не встретим. А вот «мессеров» – наверняка. Эти гады худые будут километрах на пяти висеть и искать ротозеев. Атака на скорости, от солнца, сзади сверху. Это их излюбленный прием. И весьма эффективный прием, надо сказать. Как профессионалы они сильны. Стреляют точно. Ударят – и дальше просвистят, поднаберут скоростенки – и снова вверх. Мы их не догоним и гонки устраивать не будем…

Тут летчики встали. Я обернулся. За моей спиной стояли комполка и комэск. Лица у них были… напряженные, что ли, лица. Схватились, видать, но не договорились.

– Продолжаете, товарищ лейтенант, продолжайте. А мы с капитаном послушаем…

Вот черт! Не хотел я так раскрываться перед начальством. Но – делать нечего. Сворачивать разговор нельзя. От правильного понимания поставленной задачи зависят наши жизни.

– Слушаюсь, товарищ майор! Гонки устраивать не будем! – твердо продолжил я. – Если первая атака не даст немцам результата, они снова атаковать не будут. Уйдут в высоту и будут по радио своих на усиление вызывать. Поэтому… – Я бросил взгляд на майора. – Ходить будем так, чтобы не подставлять хвост солнцу. Причем будем ходить не по линеечке, а «качелями». – Я бессовестно присвоил тактический прием, наработанный Покрышкиным в 43-м году. – Вот так. – Я рукой изобразил, как взлетают и опускаются качели.

– Тут мы скорость наберем, а тут переведем скорость в высоту. Она опять же при необходимости даст нам скорость. Все ясно? Далее. Строй – левый пеленг. В случае неожиданной атаки – первая пара делает боевой разворот вправо, вторая – влево. Боевой разворот «яка» превосходит боевой разворот «мессера». У нас он быстрее, и занимаемая высота больше. Если худые потянутся за одной парой, наша вторая пара сможет их атаковать. Стрелять наверняка! С минимальной дистанции. А то – крутимся, крутимся, весь БК и бензин сожжем – а результата нет. Радио использовать только для дела! Мата и болтовни быть не должно. Сказал – и смотри, что получилось. Футбольных комментаторов из себя изображать не надо – любой крик, излишняя болтовня в бою будут мешать. И последнее – помните, что над нами, диспетчерами и прикрытием, будут лететь комполка с комэском. Вопросы?

– Товарищ лейтенант, а если мы немцев застанем врасплох? В удобной для атаки ситуации?

– На это особо не надейтесь, не тот противник… Но если застанем, – атакуем, конечно! Что мы на них, смотреть, что ли, будем. Да, на обеде особо на харч не напирайте, а то тяжело крутиться будет. Все уяснили? Товарищ майор, вы что-нибудь летчикам скажете? Нет? Разойдись.

В 13.30 мы поднялись в воздух. Первыми взлетели наши отцы-командиры, и теперь они набирали высоту над аэродромом, прикрывая и наш взлет. Я настоял, чтобы звено взлетало парами. Надо учиться экономить каждую секунду при взлете. Кто его знает, какая ситуация может быть?

В воздухе пока было пусто, в эфире – тихо. Мы тоже соблюдали радиомолчание. Показалась Волга, разбитый Сталинград. Видны были дымы горящих немецких танков, разрывы тяжелых снарядов нашей артиллерии, бьющей по целям из-за Волги. Пустое, чистое, холодное небо. Небо, таящее смерть…

На четырех тысячах метров я прекратил набор высоты. Все-таки «яки» себя лучше чувствуют на двух-трех тысячах. Обзор из кабины был великолепный. Звено четко шло левым пеленгом, истребители слегка «вспухали» и опускались, не теряя строя. Блестел плекс фонарей. Видно было, как летчики крутят головами, осматривая небо. Как там надо смотреть? Сначала вдаль, постепенно приближая точку взгляда к себе, так, что ли? У меня не получалось. Видение обстановки – это мое слабое место, не знаю, что и делать. Я вел истребители «змейкой», чтобы мы могли надежно просматривать заднюю полусферу.

Ну, пора делать качели. Пошли… Так мы мотались минут пятнадцать, нарезая круги над городом. Потом в наушниках раздалось: «На два часа, ниже два, удаление до семи – групповая цель…»

Интересно, кто это такой лаконичный? Свой позывной не назвал. Батюшки! Я же забыл уточнить, какой теперь у меня позывной! Вот черт! Опять из дивизии втык получим.

То, что цель существенно ниже, это хорошо. Солнце нам поможет скрытно подойти. А вот что это за групповая цель? Пока не ясно…

Звено заходило на цель, прячась в лучах солнца и соблюдая радиомолчание. Пара начальников так и шла в высоте, справа и немного сзади. Теперь и я видел эту группу. Девять самолетов, это истребители… Немцы! Странно – немцы не летают тройками, мы уж год летаем парами, что это за цирк? Неужели? От предчувствия у меня похолодело в груди. Вот так подарок. Я вспомнил – один-два наших летчика в своих мемуарах говорили о том, что так немцы вводили в бой молодое пополнение. Вешали на хвост опытной паре третьего – молодого пилота. Выводили его на цель, желательно – подранка, наш бомбер или штурмовик, битый зенитками или истребителями, и молодой отрабатывал на нем атаки. Вот так удача! Ну, сейчас вам будет мастер-класс!

Какой позывной у командира? Ага, вспомнил.

– Дон-1, я – Тур (накажут – плевать). Под нами, на двух тысячах, три тройки «мессов» – учат свою молодежь. Ударим одновременно?

– Понял, подхожу. Беру первую тройку.

– Я – Тур – беру вторую. Второй паре – последние. Бьем одновременно ведущего и ведомого. Третий – салага, повторяю, третий – новичок. Атака!

Вот что значит оказаться в нужном месте и в нужное время! Вот так немецкие асы и набивают себе личный счет. Удар сверху, из задней полусферы, на скорости, по противнику, который тебя не видит… нет, уже видит. Но это уже ничего не может изменить. Они опоздали, а цена этому – жизнь. Вторая тройка только начала менять курс, пытаясь выскользнуть из-под удара, но только подставилась нам всей проекцией самолета. Огонь! Сегодня у меня обычные снаряды и патроны «УБСа». Но и их хватило – метров со ста пушечно-пулеметная очередь кучно ударила по двигателю и кабине ведущего «месса» второй тройки. Не жилец! Краешком глаза увидел, что ведомый тоже попал по своему. Разворот. Что там?

А там было не очень хорошо. Командиры отстрелялись, но не попали. У них была слишком высокая скорость, и они не смогли сманеврировать, чтобы внести поправки в стрельбу. Но ничего. Они опытные летчики, сейчас сделают правку. Наша вторая пара стреляла успешно. Ведомый «месс» горел, а ведущий, дымя, пикировал вниз. Сбит? Скорее всего – нет. Уходит пикированием да еще на форсаже. Его не догнать.

– Второй паре! Держать салаг! Приведем их к себе.

Но не получилось. Ошалевший от неожиданной и смертельной атаки молодняк уже драпал вслед за ушедшим «мессом». Пикировал «месс» всегда лучше «яка», и нам было их не догнать. А первая тройка немцев пыталась стрелять по комполка и комэску. Но зря они это. «Здесь вам не тут», как будут говорить в армии позднее. У наших более выгодная позиция и высота. Вот «яки» красиво вильнули, опустили носы на карабкающуюся вверх тройку немцев и ударили бледные в ярком солнечном свете трассы. Ведущий фриц сразу лишился крыла, закувыркался, блеснул на солнце сброшенный фонарь, и я увидел мотающуюся куклой в воздухе фигурку пилота. Было похоже, как будто он прыгнул с трамплина в бассейн и вертит сальто. Второй фашист получил очередь по двигателю, и его винт встал. Самолет плавно, с левым креном, перешел в пологое снижение и, набирая скорость, пошел к земле. Так он себя ведет, когда летчик убит. Это сразу понимаешь, каким-то шестым чувством.

«Яки» пронеслись мимо салаги. А вот теперь – наш выход.

– Толя! (Опять я прокололся!) Подходи справа! Берем его в клещи. Близко не подходи, чтобы он с тобой не столкнулся. Дай ему очередь, метрах в десяти от крыла, чтобы не напугать.

Ведомый дал очередь справа от фюзеляжа немца, я – слева. «Мессершмитт» как летел, так и продолжал лететь. Никакой реакции. Я подошел поближе, выровнял свой истребитель и посмотрел на немца. Да он от испуга обделался, наверное! У него не то что стресс, у него полный ступор. Немец, с абсолютно неподвижным, белым лицом, смотрел на меня белыми же глазами.

«Эй, ты! Немец!» Я помахал молодому пилоту рукой. Никакой реакции. В зеркало обзора задней полусферы я увидел вторую пару, которая подошла и стала точнехонько за фрицем.

– Эй, эй! Не стрелять! Живым приведем и официанткам подарим. Пусть на кухне «хайль» кричит и на мышей гавкает!

Молодцы, радио они не включили, но самолеты задергались как на ниточках. Ржут, чего уж тут непонятного. Да, не забыть бы доложить командиру, а то еще грохнут салагу не разобравшись.

– Дон-1, я – Тур. Ведем салагу домой. Прикройте сверху, фрицы явно вызвали подмогу.

– Я – Дон-1. Вас понял, прикрою. Осторожнее там…

Тут в переговоры врезался какой-то начальственный басок:

– Дон-1, ответь Гнезду. Что там у вас происходит?

– Я – Дон-1, все в порядке, доложу с земли, по связи.

Я вновь уставился на немца. Нет, так не пойдет. Надо его выводить из комы, а то летим мы не туда. Я откатил фонарь и поставил его на защелку.

«Эй, ты! Немец! Сюда смотри, сюда!» Я махал немцу рукой, как нетрезвый гаишник в попытке срубить бабки с пьяного водителя асфальтового катка.

«Фриц, в душу твою мать! Сюда смотри!» Ага, хоть какой-то прогресс. Взгляд молодого стал более осмысленным. Я погрозил ему пальцем. Черт, холодно-то как с открытым фонарем. «Фриц, даже и не думай! Туда летим, туда!» Я снова замахал немцу рукой, указывая ему курс на восток. Фриц вроде бы пришел в себя и завертел головой.

– Толя, стрельни еще, теперь поближе к нему, – скомандовал я ведомому, стреляя прямо по курсу немца и отжимая его вправо. Мимо «мессера» пронеслись две трассы, и они немного отрезвили фашиста. Он сжался и испуганно смотрел то на меня, то на Толю. Я вновь замахал ему рукой, указывая курс. Немец кивнул и плавно положил самолет на крыло. Уф-ф-ф! Молодец, салага! Понял смысл жизни, наконец.

– Дон-1, он на кукане, команд слушается. Идем домой. Второй паре встать справа выше.

– Иди спокойно, все чисто, – это комполка.

– Понял, исполняю… – это ведущий второй пары.

Я наконец-то закрыл фонарь. Бр-р-р, холодно! Сейчас бы грамм стописят для сугреву. Неужели командир еще куда погонит? Да нет, не должен! После такого боя – не должен. Наверное, прикажет всем отдыхать, а сам побежит звонить в дивизию. А потом – будет «месса» изучать. Пока не забрали его у нас. Может, и подлетнёт. С него станется. Мне это и даром не надо.

Сколько мы сбили? Наша пара – двух, пара командира – тоже двух, вторая пара – одного. Здорово! Это классика! Хорошая атака получилась. Вот если бы командирская пара с первого раза точно отстрелялась да вторая пара была бы точнее… Секунды – и шесть «мессов» как корова языком. Ладно… Мечтай, мечтай… Мечтать не вредно, но бесполезно. Время упущено. Тут я засмеялся, вспомнив подарок Регистратора. Вернуть, что ли, время? Да нет, это я так. Это у меня отходняк после боя. Эх, жаль, видеокамеры тут еще не продаются. А то какие бы кадры были.

Тпр-р-р-у! Ты куда, родной? Я погрозил немцу кулаком и еще раз показал направление. Тут надо брать правее, нужно наши зенитки обойти, а то еще не разберутся и влепят по крестам так, что крылья у нас отлетят. Скорее бы на посадку, замерз…

– Второй паре – выйти вперед и произвести посадку. Зенитчиков там наших предупредите, что немца ведем. Вообще, пусть от пушек отойдут, а то боязно мне.

– Понял, Тур, исполняю… – Вторая пара прибавила скорость и унеслась вперед.

А через минуту у немца зачихал мотор. Даже я это услышал. То ли на самом деле – неисправность, то ли этот гад специально что-нибудь испортил. Хотя навряд ли. Уж больно он жить хочет. А аэродром-то уже видать.

Я вновь открыл фонарь. Сидеть, гад! Тяни – вон полоса! Я махал руками, как дирижер большого симфонического оркестра. Какие кары немцу я только не сулил! Как он от моей жестикуляции не обделался? За «мессом» я видел веселую рожу Толи, который ржал, глядя, какой цирк я устроил. Стоп! Эх я, дурак! А телепатия? Немец-то совсем рядом. Я уставился на салагу. Вот он вздрогнул, непроизвольно кивнул и со страхом взглянул на меня. Я кивнул, да – садись, стрелять не будут. Немец кивнул в ответ, наклонился к приборной доске, что-то там сделал, и двигатель перестал чихать. У «месса» поползли вниз закрылки, и вышли шасси. Садись, салага, намучался я с тобой. В тепло хочу, в столовку!

Немец запылил по ВПП, к нему рысью побежал народ. Первым, резвым сайгаком, бежал особист. Здоровый парень, ишь как летит. ГТО сдает, наверное. А пистолет тебе не нужен. Немец уже готов – спекся.

Севший «Мессершмитт» моментом откатили со взлетной полосы, и комполка приказал нам садиться. А кто против? Давно пора. Замерз как собака и есть хочу.

Самолет гулко застучал колесами по подмерзшему грунту ВПП. В ее конце Антоша махал мне, мол, «сворачивай, глуши мотор». Свернули, заглушили. Над полосой со свистом красиво прошли отцы-командиры и ушли на разворот. Все, сели!

Мы стояли, как-то глупо улыбаясь, а вокруг шумел народ. Быстрым шагом подлетел комполка, цыкнул на посторонних, принял мой рапорт.

– Все, ребята! Быстро в столовую – поесть от пуза и согреться. Разрешаю вам выпить, я им позвоню, чтобы налили. С полетов я на сегодня вас снимаю. Через полтора часа жду в штабе. Будете писать рапорты, кто, что и как делал, кто что видел. Каждый! А тебе, Туровцев, еще и подробную справку писать. Возьмете нашего художника, Рощина, пусть сделает толковую схему проведенного боя. Потом, лейтенант, после ужина, я соберу летчиков, ты выступишь и все расскажешь, со схемкой, подробно и вдумчиво. Пусть послушают. Какой бой, а?! Сам бы там не был – не поверил бы!

– Да чего уж там, товарищ майор, вон – вещественное доказательство стоит, – кивнул я на «мессера», который уже облепили технари.

– И в самом деле, стоит! – удивленно покачал головой майор. – Ох, чую, придется начштаба сегодня наградные листы заполнять! Ну, все. Я пошел. Через полтора часа – в штаб! Я жду. Разойдись.

Мы побросали парашюты технарям, залезли в выделенную нам дежурку и поехали обедать. С водкой!

– Да, Тоха! – крикнул я из кузова машины. – Рисуй пять звездочек! Уже можно!

Глава 7

Так, как мы потели, отписываясь за проведенный бой, мы не потели и в настоящих боях. Да-а, «канцеляристы» из моих летчиков никакие. Они пыхтели, морщили лбы, жалобно смотрели на меня в надежде что-нибудь списать или услышать. Да что вы мучаетесь, ребята. Пишите просто и понятно, что было, что видели, то и пишите. И время не забывайте указывать. Я-то быстренько закончил и рапорт, и справку. Правда, у меня и опыта составления серьезных документов было явно больше…

Ну пришлось помогать, конечно. С грехом пополам все нужные документы мы составили. Я их проверил, внес необходимые исправления, заставил «двоечников» переписать рапорты набело, и мы потащились сдавать свои сочинения на свободную тему командиру полка. Он, дымя как паровоз своим «Беломором», дирижировал работой штабников. Дело, похоже, закручивалось нешуточное. НШ[3], его помощники и машинистка штаба крутились, как грешники на сковородке. Спасибо Петру Великому за привнесение бюрократии на отечественную почву! Большое спасибо!

Командир бегло просмотрел наши рапорты, более внимательно прочитал мою справку, одобрительно посмотрел на меня и поинтересовался, а где, мол, схемочки?

Вот черт! А я и забыл про них. Что-то у меня голова стала тяжелая, от табака, что ли? Курят, паразиты, в служебных помещениях. А я на Матери от табака совсем отвык. Эх, как там, на Матери, сейчас? Как барон и баронесса ля Реган поживают? Как Кот, Десница, другие ребята? Интересно, Кота там еще не окрутили, эта кузина, например? Вот бы хоть одним глазком взглянуть, да и по этому неправильному богу я соскучился. Король, опять же, маршал…

НШ коршуном налетел на меня. Давай-давай, Туровцев, не тяни резину! Дивизия все мозги уже прокомпостировала, требует документы. Бери Рощина, что тебе надо еще бери, и рисуйте схемы. Да хорошо рисуйте, наглядно чтобы было.

Мне стало интересно. Я и сам рисовал когда-то. Что бы тут сотворить? Хорошо бы диафильм. А вот можно ли это сделать технически? Наверное, можно. В штабе дивизии есть неплохой отдел, который занимается результатами фоторазведки, они наверняка смогут. Надо бы узнать…

Подошел Толя Рощин, молодой, скромный парень. Я поинтересовался, где он учился рисовать. Однако! В студии Грекова, во как. Здорово! Мы уселись в уголке, чтобы не мешать народу, и я объяснил ему свою задумку. Толя помараковал немного и согласился, что это возможно и это будет смотреться. План-схема Сталинграда у нас в полку была. Толя на нескольких листах кальки прорисовал основные этапы проведенного боя. На кальке красные и синие самолетики крутили петли, расходились, сходились, синие горели и падали, висели парашютики. Сменяясь на фоне плана-схемы города, эти листы кальки давали хорошее, детальное представление о проведенном бое. Калька дублировалась и листами гораздо большего масштаба, чтобы все эволюции самолетов были четко видны. Было весьма наглядно. Довольный командир кивнул, и НШ в углах схемы поставил свою закорючку. «Утверждаю». Все.

Нет, не все. Командир расслабился, ведь основная работа была уже сделана, и добродушно оглядел меня с ног до головы.

– А что, Туровцев, ты немецкий пистолет таскаешь? Да знаю, знаю, что подарок за сбитого. А ты знаешь, что немцы наших с трофейным оружием в плен не берут? Стреляют сразу!

– Да я, товарищ майор, как-то в плен и не собираюсь… – обалдел я.

– Ну, это я так, к слову… – немного смутился майор. – А что ты «ТТ» не получишь?

– Да никто не сказал, товарищ майор, а я и не сообразил.

– Слушай, Николай Гаврилович, – вдруг загорелся комполка, – а давай-ка подготовь приказик о награждении лейтенанта Туровцева именным пистолетом, а? Так мы и его «вальтер» узаконим, и никто к парню придираться не будет. Как считаешь?

– Это можно, и правильно это будет… – согласился начальник штаба полка. – А за что наградим?

– Да за что хочешь. За успешное овладение новой техникой, вот. Давай набросай проектик, я его подпишу, а выписку из приказа – лейтенанту. Правильно? Вот и ладненько. Иди, Виктор, отдыхай. Сейчас и мы закончим уже.

Я вышел из прокуренной штабной землянки. Уже ощутимо похолодало. Ноябрь… уже скоро начнется наше контрнаступление. Скорее бы… Пойду-ка я в свою землянку, прилягу до ужина. Знобит что-то… А там и в столовку, может, еще грамм сто дадут?

Но – не получилось. В столовку я имею в виду. Ужин мне подали, как барону ля Реган – в постель. Точнее – в койку, в санчасти. Проснулся я с тяжелой головой, весь горячий и потный. Меня ощутимо потряхивало. Э-э-э, да ты, брат, простыл, видать… Так-то с открытым фонарем летать… Надо к врачу.

Военврач пощупал мой лоб, нахмурился, дал мне градусник. Когда он его посмотрел, то нахмурился еще больше, вынул из стакана с какой-то отвратной медицинской жидкостью ложечку или шпатель, приказал открыть рот и стал изучать мое горло.

– Да у тебя, Туровцев, ангина. Жутчайшая. Где ты так умудрился?

Знать бы – где. Впрочем, в свое время у меня эти ангины чуть ли не каждый год были. Вот и здесь достали.

– Все, будешь лежать у меня. Лечить тебя будем.

И понеслось – таблетки, уколы, полоскания, в общем – вся радость пребывания в медучреждении. О полетах, естественно, и речи быть не могло. Я еле стоял, но ползал по нужде сам. Через пару дней шум в ушах стих, жар немного отпустил, и горло стало получше. Военврач после моих слезных просьб разрешил доступ к телу. Первым появился Антоша.

– Салют, командир! Ты как?

– Как, как, хреново, Тоха, сам не видишь, что ли? Про меня не будем, вроде на поправку я пошел. Ты расскажи, как там у вас? На воле? Кто командует звеном, как комэск и все другие?

– А что им сделается, Витя? Летают, дырки привозят. Портят новую технику, бестолочи. Звено Толя Рукавишников водит, пока получается. Комэск просил тебе привет передать. Занят он очень, летает часто. Бои как-то усилились. Каждый день – минимум четыре вылета… Темнеть стало раньше, а то и поболе было бы. Да, кстати, Виктор! Номер-то какой на машине рисовать? А то звездочки есть, а номера нету…

– Погоди, погоди, Тоха. Голова что-то у меня плохо варит… А со старым номером что?

– Так ведь передали мы соседям несколько самолетов, после того как новенькие получили. И теперь все придется менять, все номера, коки винтов красить в цвет эскадрильи.

– Так, что? Я сам могу номер выбрать?

– Ну-у, пока да.

– Пятнадцатый не занят?

– Нет. Его, что ли, рисовать?

– Его, Тоха, его.

Пятнадцатый был моим номером в игре. Уже давно. Просто 15-е число – мой день рождения, а если наоборот – 51 – год рождения. Логично, а? И удобно. Может, мне и позывной взять «Пятнашка»? Ладно, с этим пока погодим. Тут я задумался о другом. Надо же! Всего-то девять лет до моего рождения осталось! Вот как-то я никогда не задумывался – как же близко я от войны прошел…

– Мою машину кто берет?

– Да, понимаешь, Витя, неисправность у нее обнаружилась… Вот я ее и устраняю пока… – хитро посмотрел на меня Антоша.

– Ты, это, Тоха. Не балуй с этим. Это серьезные неприятности может принести. Саботаж это, если строго на дело посмотреть. Не балуй, понял? А то наш особист быстро тебе путевку выпишет. В Сибирь… лесным воздухом подышать.

– Да понял, понял. Не боись, командир! – С тем он и отбыл.

И тут же, вот только подумал о нем, а он уже здесь, в комнату вошел наш особист.

– Ну что, больной? Гостей принимаешь?

– Да какой ты гость. Ты на земле хозяин…

– Правильно понимаешь, хе-хе… Ну как ты?

Все опять пошло по наезженной схеме – как ты, как вы и что нового в международном положении СССР? Что на фронте?

– А скажи мне, товарищ капитан (тогда-то, со зла, я его называл по спецзванию НКГБ), если не секрет, конечно, что там с этим сержантом-оружейником?

– Да какой там секрет, Виктор, чмо он болотное, и больше ничего.

Эх, ты! Неужели это самое «чмо», что в своем времени мы расшифровывали как чудак, мудак, очкарик, и здесь и сейчас известно? Вот не ожидал.

– Посмотрели мы его, проверили. В плену не был, подозрительных контактов нет. Ну, я с ним профилактическую беседу провел, попросил твоих ребят посмотреть за ним. В последнее время вроде крутится, суетится. Поглядим еще, посмотрим…

– Еще вот что, Сергей. Что за немца мы привели? Это уж точно не секрет?

– Точно, точно. Обычный немец, молодой и бестолковый. Ничего не знает, ничего не может, пустышка. Подтвердил он нам некоторые сведения, и на том спасибо…

– А ты что хотел, чтобы мы тебе Геринга приволокли?

Особист, довольный, заржал.

– А вот Геринг нам бы не помешал! Да у тебя силенок не хватит такую тушу тащить!

Тут уже заржал я, как представил, как я на себе тащу Геринга. Отсмеявшись, я спросил:

– Что там нового разведка и контрразведка по немцам накопала?

– Да много чего. Не боись, доведут и до тебя, в части, сам понимаешь, тебя касающейся. Могу сказать, что на усиление немцы прислали каких-то асов из 52-й, что ли, эскадры. Вот выздоровеешь, повстречаешься в воздухе, привет от меня передашь.

Я задумался. Это серьезно. Как бы они ребят не подловили. Опытные, гады.

– Сергей, ты мне вот что скажи… Помнишь, тот майор, ну на совещании, из разведотдела дивизии, про радиоперехваты говорил. У нас ведь тоже немцев слушают?

– А как же? Конечно, слушают, – удивленно посмотрел на меня особист.

– А почему же вы нас, летчиков, не информируете? Ты пойми, Сергей, что расшифровка записей радиопереговоров немцев в воздухе нам многое может дать. От психологического портрета немецкого летчика до раскрытия их тактики…

Тут я заткнулся. Лицо капитана Сереги (а точнее – лейтенанта ГБ Иванецкого) выразило живейший интерес. Да-а, это я дал маху. Не тому, в общем, я дал. И сейчас он меня будет иметь. А лицо-то, лицо… Вот посмотрел бы кто из наших правозащитников и общечеловеков на этого молодого капитана из особого отдела, – враз бы жидким поносом обделался. Что и говорить – это школа! Да еще какая школа!

– А вот скажи мне, Витюшенька, откуда простой паренек из райцентра из-под Смоленска знает такие выражения, а? Я и то это только недавно на спецкурсе услышал.

Я покрылся цыганским потом. Ты ничего странного не слышал, Сергей. Вы просто сидите и по душам говорите с летчиком Туровцевым. Он простой, нормальный парень. Интересно рассуждает – это да, но ничего странного, ничего выходящего за рамки. Все нормально, все в порядке… в порядке… в порядке…

– Что ты сказал, Виктор? Отвлекся я что-то…

– Я говорю, почему же вы нас, летчиков, не информируете?

– О чем?

– Да о радиоперехватах переговоров немцев в воздухе! Понимаешь, зная их летчиков, заранее можно предсказать, что они будут делать и как делать, когда подойдут к своим на помощь, на какой высоте, сколько у него бензина, снарядов. Да и многое другое, понимаешь? Вот, например, бьем мы немцев. Они, естественно, кричат по радио: «На помощь! На помощь! Нас обижают!» И тут же – съем информации. На каких аэродромах противника всплеск радиопереговоров? Сколько новых голосов? Кто это? Как ни натаскивай летчиков по правилам радиообмена, в горячке он обязательно что-нибудь да болтанет. Либо имя назовет, либо пообещает скорую помощь и время подлета, либо еще чего. А наши сразу нам: «Внимание, мол, с аэродрома такого-то зафиксирован взлет такой-то группы, ведущий такой-то. Ориентировочное время подлета – такое-то». И нам все ясно! А сейчас… сам знаешь. На хрена нам такая разведка, которая важнейшие сведения от нас утаивает?

Тут задумался уже Сергей. Крыть ему было нечем.

– Слушай, ты, конечно, прав. Никакого секрета эти переговоры из себя не представляют. Это же идет в открытый эфир, чего уж тут секретить? Если немецкий знаешь – бери ручку, тетрадку и пиши. И знаешь что? – загорелся капитан Иванецкий. – Я тут недавно на спецкурсах был… Есть такая штука – психологический портрет называется. В общем, долго тебе объяснять. Но человека раскрывает как под рентгеном. Практически все про него можно сказать. Что скажет, как поступит. Вот бы вам и дать его по немецким летчикам-то, в раскладочке! Надо с начальством это дело обкашлять, может интересно получиться! Молодец, Виктор, навел меня на мыслю хорошую. Ну, я побежал? Давай, пока!

Беги-беги, гроза шпионов и диверсантов. Может, и правда что-то дельное из нашего разговора получится.

Я откинулся на подушку и задумался. Как-то скомканно все происходит, спонтанно и неуправляемо. А нельзя ли в это внести элемент строгой организации и порядка? Например – создать какой-нибудь перечень моих знаний по тактике воздушной войны, по организации отдельно взятого воздушного боя, по технике, там, ее подготовке и обслуживанию? Вот скоро главной задачей будет уничтожение немецких тяжелых транспортников, которые будут летать в котел. А я и примерные маршруты помню, и места их базирования. Это ведь все в картах игры было. Не до точнейших деталей, конечно, примерно, да ведь и это – огромный плюс. Считай – я за весь разведотдел армии могу сработать. А уж тактику дать хоть сейчас могу. И передать эти знания я могу безопасно. Создать такие пакеты информации по различным аспектам боевой работы и передавать их людям прямо в сознание. Чтобы они не сразу, а постепенно, как сахар в стакане с горячим чаем тает, и проявлялись в головах, а? Решено! Завтра же и займусь! А сейчас – спать. Сон – лучшее лекарство для солдата. В этой авиации будят в такую рань, а я люблю утром поспать, вот и надо пользоваться, пока дают.

Весь следующий день я, выклянчив бумагу и карандаш у миловидной медсестры Верочки, писал свой меморандум. Верочке я сказал, что приема посетителей сегодня не будет, не до них. Писалось хорошо, написал я много. Потом проверил, еще раз все перечеркал, все разложил по блокам. Ну, пора и запоминать, пора делать пакеты.

– Верочка! Подойди ко мне, красавица!

Девчонка подбежала, хлопая распахнутыми любопытными глазищами.

– Присядь, Верочка, я у тебя что-то спросить хотел. Да-а, а какие у тебя глаза красивые!

– Да что вы, товарищ лейтенант, говорите такое… – притворно засмущалась первая красавица полка. – Я стесняюсь.

Стесняешься ты, ага! А как… ну, ладно, не будем сплетничать. В глаза-то тебе я успел заглянуть.

– Так что вам нужно, товарищ лейтенант? – Верочка нагнулась надо мной, чтобы поправить подушку, и заодно мазанула меня по щеке полной грудью.

– Что мне нужно, что мне нужно… сама знаешь, что мне нужно. – Я со зверской рожей, долженствующей отразить охватившую меня африканскую страсть, крепенько так, со вкусом, ущипнул Верочку за тугую попку.

– Ай! – во весь голос гаркнула полковая дива. – Виктор! Ты что?!

– Я, Верочка, наверное, в тебя влюбился, – грустным голосом поведал я. – Аппетита у меня нет и стул жидкий.

Тут от дверей прокуренным тенором заржал товарищ военврач.

– Так, Туровцев! А не пора ли тебя на бром переводить, а? А может – операцию? Тебе в паху ничего не мешает?

– Никак нет, товарищ военврач второго ранга, не мешает! Наоборот – без этого самого я и летать не могу, в полете это самое самолет стабилизирует! – заорал я, прикрывая это самое подушкой.

Через секунду мы ржали уже все.

– Военфельдшер! Иди отсюда, Вера, иди! И больше без моего разрешения к Туровцеву одной не заходить. Только со шприцем, понятно? По крайней мере обороняться сможешь…

– Да… – пропищала красная от смеха и смущения Верочка и выскочила из палаты.

– Выписывать тебя пора, Туровцев. Вон БАО[4] полосу трамбует – туда и пошлю. Такая работа как раз для тебя. Застоялись, жеребцы.

А Верочка послушалась врача буквально. Вечером она пришла в палату со шприцем. А ушла без него… утром.

Всю ночь я ее экзаменовал по усвоению заложенного в ее красивую головку информационного пакета: «Истребительное обеспечение бомбоштурмового удара по наземным целям противника в условиях противодействия ЗА и ИА[5]».

Экзамен Верочка сдала на «отлично»…

Глава 8

День четвертый. В санчасти лежать больше не было никаких сил. Утром после завтрака я побрел к присмотренному мной бугорку примерно в километре от санчасти. Погода была свежая, ощутимо тянуло ноябрьским холодком, но солнышко еще грело. Я сел на валяющуюся на бугорке покрышку и стал расслабленно смотреть на аэродромную суету. Как я любил вот так, погожим осенним деньком, с прохладным, белесым небом, но теплыми лучами солнца, поваляться у костра на охоте. Да еще с сигаретой, с глоточком коньячка… Эх-х! Мечты, мечты, где ваша сладость?

Курить явно не хотелось, а вот коньячка я бы выпил. Угощался один раз тут, доктор, кстати, и плеснул. Дивный армянский коньяк, советский, выдержанный! В моем времени от него остались только ностальгические воспоминания.

Взревев моторами, на взлет пошла чья-то пара. Далеко, не видно… Да, вот так и крутятся ребята весь день. А я прохлаждаюсь… А еще совсем недавно – подъем в четыре, теперь уж, наверное, около пяти – день-то сократился, первый завтрак. Какао, булочка, масло. Еще не проснувшиеся толком ребята, брызнув в лицо ледяной воды, прихлебывают горячий напиток и смотрят на небо – как там погода, звезды видать? Бриться утром нельзя – плохая примета. Брились мы только вечером. Рядом уже стоит наш рыдван, который по ошибке, наверное, тут называют гордым именем «автобус».

Загрузились, поехали на стоянку. Приняли у техников самолеты. Обошли их, покачали элероны, рули, попинали по скатам шасси. Некоторые, повернувшись спиной, брызнули на дутик[6]. Это тоже примета, даже, можно сказать, обряд. К удаче… Отливают же у нас космонавты на колесо автобуса перед стартом. Гагарин ввел – и прижилось. Иногда следует команда: «Запуск!» Тогда ревут моторы, летчики и техники внимательно прислушиваются к их работе, не сбоит ли мотор? Как клапана? Как выхлоп? Иногда еще одна команда: «Огонь!» В темном небе сверкают короткие трассы. Оружие проверено, стрелять можно только при работающем двигателе – нужен синхронизатор…

«Заглушить моторы!» Эскадрилья к вылету готова. А тут уж мчится, прыгая по аэродрому лучами фар, машина – везут второй завтрак. Да, а что вы хотите? Летчиков кормят очень хорошо, недавно даже шашлык был. Высшая, пятая норма питания… У нас и у подводников. Без этого не выдержать перегрузки, падает острота зрения. Белый хлеб, какао, шоколад. Куры жареные… Но за эту пятую норму нас и бросают в самый огонь. Надо отрабатывать то, что нам дал наш народ – отличное питание, хорошие деньги, добротную красивую форму, наше оружие – истребители. Наши люди дали нам все это, отрывая от себя, от своих детей. На, Виктор Туровцев, ешь от пуза, носи, пользуйся, только защити нас от воющего сиреной «Ю-87», несущего бомбу, несущего смерть…

Раздается звонок телефонного аппарата – это комэска вызывают в штаб на постановку задачи. Нам можно пока покурить, расслабиться. Маленьким огнем горит крохотный костерок. Еще полностью темно, только-только начинается рассвет. Скоро вернется комэск и будет ставить задачу нам… Скоро начнется боевая работа – четыре, пять вылетов в день. Бывает и больше, но редко. После пятого вылета самому из кабины трудно выбраться, ноги и руки дрожат, не держат. Уматываешься за вылет страшно… Особенно если пришлось покрутиться в бою… Техники помогают покинуть кабину, вынимают из нее под руки…

И опять же – сели, надо вновь подготовить машину к вылету – заправить бензин, масло, если нужно, проверить давление в баллонах со сжатым воздухом, перезарядить оружие, да и просто до блеска протереть фонарь, забрызганный каплями сочащегося из уплотнителей в коке винта масла. А на это на все требуется время.

Потом – обед. Тоже на стоянке, у самолетов. Обед хороший, плотный. Но некоторые летчики есть его не могут… Нервы, страшное напряжение… Только пить хочется – разряженный воздух на высоте сушит носоглотку, постоянно хочется облизать губы, глотнуть воды. Арбуза тоже хорошо бы, кажется, еще осталось немножко от подарка колхозников. Сладкая, сочная мякоть арбуза, как сахаром обсыпанная малюсенькими пузырьками… Здорово! Вспомнил, как учил ребят, а многие арбуза-то в своей молодой, короткой еще жизни и не видели, разбивать арбуз ударом кулака или ребром ладони. Смеху было! Но особо много арбуза тоже нельзя. Как и кваса, например, черного хлеба. Да и всего, что в кишечнике может вызвать, извините за физиологические подробности, брожение газов. Почему? Да потому что кабины-то у нас негерметичные. Поднимись тысяч на шесть – так эти газы тебе кишки и разорвут, напрочь. Вот так-то.

Сейчас и те, кто пообедал, и те, кто обед проигнорировал, думают только об одном – скорее бы ужин. И не потому, что проголодались. Все очень просто – ужин означает, что ты выжил сегодня. Уже темнеет, боевых вылетов не будет, а ты – ЖИВ! Сейчас плотно закусишь, выпьешь свои сто грамм и, если получится, посидишь на воздухе с девушками из столовки, радистками из штаба, а может быть – о, чудо! – будут танцы под разбитый, хрипящий патефон с тупой иголкой…

Я встал, меня трясло… Скорее, скорее в бой! Но я и сам понимал, что сейчас я в воздух подняться не могу. Заложен нос, болит горло. Я не смогу взлететь, набрать высоту… Гайморовы полости не позволят… Черт! Как не вовремя! Еще эти… из 52-й эскадры, эксперты чертовы! Интересно, «Фокке-Вульф-190» уже появился на фронте? Машина мощная, шесть огневых точек – четыре пушки и два пулемета, как вспоминали наши летчики, стреляет – ни носа, ни кабины не видно – сплошной клубок огня, трасса идет – огненный столб, метр в диаметре! Но тяжелый, атаковать предпочитает в пикировании, стрельнул – и драпать. Если завяжется бой на виражах, на втором точно, а то и на первом вираже «як» сядет ему на хвост. И уже никакое бронирование «фоке» не поможет…

Что-то у меня мысля виляет. Я сел. Надо успокоиться. Не рви себе душу, Тур. У тебя тоже есть огонь, посмотрим – у кого он горячее будет…

Вон идут солдатики… Да нет, не солдатики – красноармейцы или бойцы. Интересно, Красная армия сейчас, в 42-м году, совсем не похожа на Советскую армию, в которой я служил через тридцать лет. Сейчас все как-то строже и жестче, что ли. Твердые уставные отношения, безусловное выполнение приказа, а ведь этим приказом тебя посылают на смерть. И ничего – идут. С какой-то готовностью идут. Изменилось в людях что-то. Робость, неуверенность, страх перед немецкими танковыми прорывами и поливающими от пуза автоматным огнем немецкими пехотинцами перегорел в наших бойцах, все перегорело здесь, в Сталинграде, и осыпалось ржавой пылью. А в душах бойцов выкристаллизовался твердый алмазный стержень. И желание убить, сломать немца. Положить ему твердую мозолистую руку на горло и посмотреть в его бегающие в страхе глаза. Наши бойцы воевали насмерть и знали одно – за Волгой земли для нас нет! Сталинград фашисты не возьмут. Пора врагу ломать горло! Хватит!

Сегодня бойцы Сталинграда – пример для всей Красной армии. Все командиры, на всем фронте – от севера до юга, бывают счастливы, если к ним в часть после госпиталя попадает сталинградец. Он тут же становится центром кристаллизации во взводе, роте, батальоне. Вокруг него сплачиваются лучшие бойцы, и часть становится крепче и боевитее.

Да-а… У нас в авиации дисциплина тоже на высоте. Но общение между летчиками как-то попроще… без фанаберии. Маленький ведь коллектив, что там – двадцать летчиков, командир полка и летающий комиссар… Уже, кстати, не комиссар, упразднили институт комиссаров в конце октября. Теперь замполит. Но душа у него настоящая, комиссарская, как из легенды о Гражданской войне. Отличный мужик, за ним как за каменной стеной. И поддержит, и поможет, и отругает, если надо. Но так, что сам все поймешь, и никакого чувства обиды не будет. Так вот. Я сначала удивился, как летчики общаются. По-дружески, по именам. Нет, в строю – святое дело, там – товарищ командир, и все такое. А так, в простой обстановке – Вася, Петя, Коля… Комполка, конечно, по имени я называть не буду, но вот комэск его, знаю, зовет по имени… Но требовательность на высоте! Если надо, Петя такую стружку с Васи спустит – папе Карло и не снилось, когда он своего Буратино строгал!

– Лейтенант! Эй, Туровцев! Виктор, да иди же сюда!

Я обернулся. Меня кто-то ищет. Пора завершать прогулку – дела нашлись! И это хорошо.

* * *

Оказалось, меня не просто искали, за мной аж машину послали! Пока мы, подпрыгивая в кузове, мчались на стоянку, помощник начальника штаба наскоро объяснил ситуацию.

Дело было в том, что дивизия со вкусом подала наверх проведенный нами бой, ну тот, когда мы немца на аэродром привели. Даже посылали авиаразведчика с фотоаппаратом; он заснял столбы дыма от сбитых немецких самолетов. Не то чтобы докладу комполка не поверили, нет. Немец-то – вот он, и «мессер» стоит, можно потрогать. Но снимок – это документ! А если к нему приложить еще и наши рапорты и схемы – вообще красота получается. Так вот. Пошла шумиха, одобрямс всякий, решили популяризировать, раскрыть, так сказать, наш опыт для широких авиационных масс. Дело, в общем-то, нужное, если все сделать по уму и не перебарщивать. Короче – к нам прислали какого-то корреспондента из «Красной звезды» и фотографа. И сейчас он, этот самый фотограф, будет нас щелкать на фоне истребителя комполка, украшенного звездочками за сбитые немецкие самолеты.

Ну, ладно, нужно так нужно, кто бы против? Мы выпрыгнули из кузова, тут же на «эмке» подлетел командир, и цирк начался. Правильно говорили мои знакомые офицеры – кто в армии служил, тот в цирке не смеется!

К комполка шустрым восклицательным знаком подлетел молодой длинный парень в топорщащейся, не обмятой еще форме, которая сидела на нем, как на корове седло, со здоровенным, просто-таки выдающимся шнобелем.

– Здравствуйте, я Яша Хейфец! – Яша схватил обалдевшего от такой милой непосредственности комполка за руку и стал ее трясти, приговаривая: – Так вот вы какой! Настоящий командир! Летчик! Становитесь во-о-от сюда, а планшетка у вас есть?

Комполка беспомощно повел вокруг глазами. Вылезший за ним из «эмки» незнакомый старший батальонный комиссар, улыбался и молчал, с интересом глядя на разыгрывающееся перед нами представление. Кто-то из наших сунул командиру планшет.

– Так! Кто с ним еще был? – продолжал кипятиться Яша по фамилии Хейфец. Помначштаба начал теснить наше звено к командирской машине.

– Нет, нет, нет! Так не пойдет! Это еще что такое?! – закричал Яша, оставив свой фотоаппарат на крыле истребителя. – Как они одеты?

– Как одеты? В комбинезоны одеты… – не понимая причину воплей фотохудожника, забормотал ПНШ[7].

– А как же я дам ордена? – продолжал витийствовать Яша. – Орденов не видать! А ну-ка! Быстро! Дайте мне ордена!

ПНШ обреченно махнул рукой и подозвал машину.

– Смотайтесь, ребята, переоденьтесь. Не слезет ведь с нас это чудо. А нам приказали ему помогать…

Дело в том, что я, да и многие ребята тоже летали без орденов. Почему? Да очень просто – парашютные лямки быстро стирали с них позолоту и портили вид орденов. А мне это надо? В общем, мы смотались в нашу землянку и вернулись одетыми, как на парад.

– Ну, это же другое дело! – восхитился настырный Яша. – Как говорят у нас в Одессе – это две большие разницы! Встаньте сюда, к товарищу командиру…

Мы подошли к самолету и стали неровной дугой.

– Нет, не так! Как вы стоите! Товарищ командир, вы стоите здесь. Вы смотрите сюда, – начал размахивать руками Яша, – вы только что вернулись из боя и проводите эту… как там у вас называется… да, разбор полетов!

Ребята стали потихоньку перхать от сдерживаемого смеха, командир стал багроветь, а незнакомый старший батальонный комиссар уже откровенно посмеивался.

– Вы, товарищи, держите в руках свои планшетки и смотрите на командира! Внимательно смотрите! Вы ловите каждое его слово – вдруг он скажет что-то важное!

– Ага! Давайте, ребята, наливайте скорее! – прошептал кто-то за моей спиной. Но командир это услышал, и добродушия это ему не прибавило.

– Товарищ командир, – продолжал давить Яша, – у вас суровое волевое лицо! Вы ставите летчикам задачу… Нет – вы проводите разбор полетов! Да! Ну, начали.

Мы, довольные бесплатным развлечением, уставились на комполка, желая запечатлеть в своих душах его суровые мужественные черты. Командир почему-то покраснел и отвел глаза.

– Нет, нет, нет! Не пойдет! Еще раз! – заорал Яша, прыгая вокруг нас с фотоаппаратом в руках. – Мужественно, бодро! Давайте еще раз, ну, дружненько!

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания