Сарей Уокер

Вишневые воры

Sarai Walker

THE CHERRY ROBBERS

Copyright © 2022 by Sarai Walker

All rights reserved Перевод с английского Екатерины Смирновой

© 2022 by Sarai Walker

© Смирнова Е., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Моей сестре Мишель

И всем женщинам в моей жизни, которые стали мне сестрами по духу

должен разверзнуться ад; до того, как я пропаду, ад раскрыться должен красною розой, давая мертвым пройти[1]. Из «Эвридики»Х. Д.

Семья Чэпелов

Белинда Холланд Чэпел (1900 г. р.)

Генри Чэпел (1893 г. р.)

Эстер Чэпел (1930 г. р.)

Розалинда Чэпел (1931 г. р.)

Калла Чэпел (1933 г. р.)

Дафни Чэпел (1935 г. р.)

Айрис Чэпел (1937 г. р.)

Хейзел (Зили) Чэпел (1939 г. р.)

Фиолетовый блокнот

3 августа 2017 года

Абикью, Нью-Мексико

В прошлом году Лола привезла мне из Сан-Франциско блокнот для рисования – ну, так она думала – небольшой карманный альбом, который я могла бы брать с собой на предвечерние прогулки по близлежащим холмам, чтобы делать зарисовки цветков мальвы, степных кроликов и всего того, что может встретиться мне по пути. Обычно я понятия не имею, куда приведет меня дорога и что я там увижу. Куда идти – не так важно, важен свет, лучше всего – перед самым закатом. Художники охотятся за светом.

То был блокнот с обложкой из кожзаменителя восхитительного ярко-голубого цвета, почти бирюзового, из-за которого Лола его для меня и выбрала. В Сан-Франциско всю дорогу было серо и уныло, и голубой цвет напомнил ей о небе над нашим домом, а небо обычно напоминает ей обо мне. Нашу совместную жизнь Лола однажды описала так: представьте, что вы сидите в самолете, самолет готовится к взлету, а на земле промозглая, невыносимая серость. Самолет набирает высоту и наконец прорывается сквозь облака, и вот уже вокруг лишь свет и голубое небо. Такова наша жизнь с Сильвией, – говорила она. Именно так она ощущается и именно так выглядит. На высоте более шести тысяч футов над землей небо отчего-то синее моря.

Лола всегда привозит мне что-нибудь из поездок. Это наш ритуал, небольшой элемент ухаживания, которому уже десятки лет. Ей приходится путешествовать по работе – несколько больших поездок в год. Я остаюсь дома: меня интересует только то, что рядом со мной. Мой мир здесь, а не неизвестно где. Но Лола, как и большинство людей, относится к этому иначе; она не боится уезжать, а когда возвращается, всегда дарит мне небольшой подарок – как знак того, что вдали от дома она думала обо мне. Голубой блокнот мне сразу приглянулся; я представила, как она покупает его в книжном магазине на какой-нибудь беспокойной улице Сан-Франциско, на ней юбка и свитер, ничего кричащего, черные волосы с проседью убраны в низкий пучок, неприметная цепочка на шее. Никакой помады, да и вообще никакой косметики. Лоле украшаться ни к чему.

Голубой блокнот был обернут в пленку, и когда на следующее утро, пока Лола была у себя в кабинете, я его открыла, оказалось, что это не альбом для рисования, а дневник с разлинованными страницами. Лоле я решила об этом не рассказывать, как и о том, что я ненавижу эти линии: они для меня как решетки в клетке. Образы в моей голове рождаются из вспышек и впечатлений, цвета и света, а не из слов, змеящихся вниз по странице; в глубокие чертоги письменной речи я предпочитаю заглядывать пореже.

Отправив дневник в книжный шкаф в своем кабинете и надеясь, что Лола больше не вспомнит о нем, я точно не предполагала, что настанет день, когда он мне срочно понадобится.

Нет, сейчас я пишу не в том красивом дневнике-разочаровании. Впрочем, писать в нем я буду – после сегодняшних событий я в этом уверена, мне лишь нужно привыкнуть к мысли о том, что я начинаю писать дневник.

Сейчас я пишу в молескине, купленном сто лет назад в книжном магазине в Таосе. Он лучезарно-фиолетовый, с резинкой, тоже фиолетовой, которая вертикально перехватывает весь блокнот. Полки магазина пестрели от разноцветных молескинов, я прошлась по ним взглядом и инстинктивно выбрала фиолетовый, вспоминая Вордсворта: «Фиалка у камня, покрытого мхом, от взора сокрытая наполовину». Каждый цвет в моей голове обычно соответствует какому-нибудь цветку. Я купила этот блокнот, думая приспособить его для списков покупок и текущих дел, то есть для всяких прозаических вещей, с которыми у меня обычно не очень, но, как и ожидалось, ни разу его не открыла, разве что положила под обложку веточку лаванды – она сплющилась, но до сих пор источает острый аромат. Наверное, я могла бы назвать этот блокнот дневником, но лучше не буду. Это рождает ожидания.

Я начала писать, потому что Лолы нет, а мне нужно с кем-то поговорить.

Просто у меня больше никого нет.

Всю свою жизнь я старалась не оставлять следов. Наверное, это странно для художницы, тем более довольно известной. Безусловно, мой след, тянущийся далеко в прошлое, – это мои картины, во многом очень личные, но на самом деле это всего лишь хлебные крошки. Люди видят мое искусство, но не меня, и я надеялась, что так будет всегда.

Но сегодня кое-что произошло, и мне бы сейчас сказать, что я всю жизнь боялась, что настанет этот день, вот только это неправда. Меня, что называется, застали врасплох. Наверное, это как раз из-за того, что я не вела записей, не оставляла следов. Не так важен сам дневник, как то, о чем говорит его отсутствие. Слишком уж я старалась все забыть.

После обеда я зашла на почту, надев скрывающую лицо широкополую шляпу и выбрав свой обычный путь по грунтовой дороге, огибающей деревню (всегда предпочитала окраины). Лола уехала на месяц в Бразилию читать курс «Парфюмерия как искусство» в каком-то престижном институте, название которого я не помню. Обычно, когда она дома, мы вместе гуляем после обеда и рассказываем друг другу о том, чем будем заниматься в течение дня, до ужина (у нас есть правило: никогда не разговаривать о работе во время еды). Сейчас же я шла одна, предоставленная мыслям о том, как проведу этот день: вот уже неделю на мольберте в студии меня ждал большой чистый холст, к которому я пока не притрагивалась. Я все кружила вокруг него, не готовая приступить к работе, и пока ограничивалась тем, что делала наброски. Предвкушение всегда прекрасно.

Почтовый ящик привычно забит письмами – как правило, это письма без моего точного адреса. Просто: Сильвии Рен, 87510, Абикью, Нью-Мексико. Настоящий адрес знают лишь несколько человек, но в деревне на 200 жителей предназначенные мне письма не теряются. Письма – это очень мило, но они быстро накапливаются и умоляют об ответе, даже если отправитель ничего такого не просит.

В Санта-Фе живет женщина, которую, наверное, можно назвать моей ассистенткой: она из тех белых людей «нового времени», которые стайками стекаются в город, искрясь бирюзовой бижутерией и источая аромат шафрана. Я бы предпочла все письма отдавать ей. Ее основная обязанность – отказывать всем, кто мне что-то предлагает: от интервью или выступлений до, прости господи, приветственных речей для выпускников. Она работает со мной уже больше десяти лет, и иногда, когда я в городе, мы встречаемся пообедать. Домой я ее никогда не приглашала, хоть и знаю, что она умирает от любопытства. Она в шутку называет себя королевой отказов, а когда я умру, она наверняка напишет обо мне мемуары – под каким-нибудь ужасным названием вроде «В тени Сильвии Рен». Каждый раз, когда мы встречаемся в ресторане отеля «Ла Фонда», я так и вижу, как она делает мысленные заметки.

Но письма от поклонников я своей ассистентке не доверяю – Лола предпочитает читать их сама и рассылать ответы на открытках, которые она специально для этого распечатала. Она всегда любила читать письма фанатов; мне даже кажется, что, когда мы были помоложе, это ее немного заводило – куча людей устраивает шум из-за меня, а в моей постели – лишь она одна.

Я быстренько забрала письма и через несколько секунд уже вышла из здания: чем дольше остаешься, тем выше шансы для непрошеной беседы. Вернувшись домой, я повозилась с замком калитки: наш участок по периметру окружен низкой отштукатуренной стеной, и калитка – единственный проход к дому. Днем, когда мы дома, калитка всегда открыта, но на ночь мы ее запираем, и когда уходим – тоже. Сколько бы раз мы ни смазывали замок, это мне не сильно помогало; Лола никогда не мучается с ним так, как я. На этот счет у меня есть теория: дом не хочет, чтобы я его покидала, и когда я все-таки выхожу, он наказывает меня – заставляет пострадать, прежде чем впустить обратно. Между мной и домом существует связь, как у влюбленной парочки. Я провела здесь десятилетия, жила и работала в этих стенах. Однажды здесь же я и умру.

Мой кабинет расположен в заднем крыле дома, стол стоит у окна, откуда открывается вид на цветник и холмы, а вдалеке высится Серро Педерналь, столовая гора, напоминающая шею без головы. Каменистые холмы за нашим домом выглядят красными, почти марсианскими, и им очень подходит определение «неземные» – гораздо больше, чем всем тем вещам, которые обычно описываются этим словом.

Я просмотрела письма, борясь с желанием попросту бросить их куда-нибудь и забыть о них. Когда Лолы нет, мне стоит больших усилий справляться с бытовыми вещами – этой частью нашей жизни обычно заведует она: платить по счетам, ходить по магазинам, звонить сантехнику. Я отложила в сторону счет за электричество и рассортировала почту поклонников – авиапочта из Японии и Южной Африки и более знакомые американские конверты, почти все подписанные женской рукой. Мне пишут в основном девушки и женщины – в конце концов, я не просто художница, а женщина-художница. Еще два письма я отложила для своей ассистентки – два официальных конверта с отпечатанным адресом; одно письмо из Университета Небраски, второе – от женщины из Гринвича, Коннектикут. Наверняка в обоих просьбы поучаствовать в чем-то, от чего я откажусь.

Но некоторые письма я все же просматриваю, чтобы совсем уж не отрываться от реальности – неудивительно, что из этих двух я выбрала письмо из Коннектикута.

Надорвав конверт, я достала бледно-голубые листы слегка шероховатой бумаги. На первой странице было напечатано: Элайза Л. Мортимер, журналист, режиссер документального кино.

Уважаемая г-жа Рен, писала Элайза. Я большая поклонница Вашего творчества. Я тяжело вздохнула. Ну же, Элайза, ты можешь придумать что-нибудь получше.

Я так давно пытаюсь связаться с Вами! Я независимый журналист и режиссер – снимаю документальное кино об искусстве. Я звонила Вашему агенту в надежде поговорить с Вами, но он сказал, что Вы никогда не встречаетесь с журналистами, и отказался даже переслать Вам мое письмо. Наконец, после того как я обратилась ко всем, кому только могла, знакомый моего знакомого смог достать Ваш почтовый адрес, выпросив его у владельца одной галереи (надеюсь, Вы не будете возражать, если я не выдам этих людей). Хочется верить, что Вы получите мое письмо. Я знаю, что Вы не любите, когда Вас беспокоят, но…

И так далее и тому подобное о том, что она восхищается моими работами и что постер моей картины «Пурпурный ирис» висит прямо у нее над кроватью. Мне никогда не нравилось, что мои работы печатают на постерах, открытках и, того гляди, подставках под бокалы, магнитах и других тому подобных вещах. Зачем я вообще согласилась на это? Дело в доступности, говорила мой юрист, когда я подписывала лицензионное соглашение.

«Искусство должно быть доступно массам». Она намекала, что я сноб, но это не так. При моем успехе я могла бы жить на вилле где-нибудь на юге Франции, перепоручая всю работу многочисленным помощникам и перемещаясь от одной модной вечеринки к другой, но вместо этого у меня скромный дом с глинобитными стенами и автомобиль, которому уже четырнадцать лет, и удовольствие я нахожу не в окружающем мире, а в работе и таинствах ежедневной рутины, ее производящей. Не думаю, что мое нежелание превращать эту работу в безвкусные безделушки, место которым на свалке, так уж запредельно.

Я уже собиралась отложить письмо Элайзы, поскольку решила, что ее лесть в итоге выльется в очередную просьбу об интервью, но мое внимание привлекло начало следующего абзаца: Недавно в Музее Сэндлера проходил званый обед, и я сидела рядом с женщиной, которая выросла в Беллфлауэр-виллидж, Коннектикут…

Я сделала резкий вдох, ощутив острый укол паники.

Ее зовут Полина Левассёр, она коллекционирует произведения искусства и живет то в Париже, то в Нью-Йорке. Она старается держаться в тени и в целом не особо выделяется, чего не скажешь о других коллекционерах ее уровня. Ее девичье имя – Полина Попплуэлл. Узнав, что я из Гринвича, она рассказала мне, что выросла в соседнем Беллфлауэр-виллидж. Она тепло вспоминала о своих юных годах, которые она провела на Сент-Ронан-стрит в большом викторианском доме нежно-голубого цвета – самом красивом, по ее словам, доме в городе.

Скажите, Вам это знакомо?

У меня вырвался нервный смешок, отразивший тревогу и удивление. С какой стати мне должно быть это знакомо? Меня зовут Сильвия Рен, я художница, живу в Абикью, Нью-Мексико. Я родилась и выросла в Иллинойсе, а сейчас я «новая мексиканка». О Новой Англии я ничего не знаю. Ну или, по крайней мере, так все думают.

Но читать письмо я не перестала, потому что Беллфлауэр-виллидж, семья Попплуэлл и дом нежно-голубого цвета мне действительно знакомы – точнее, не мне, а той женщине, которой я была раньше.

Не стану прикидываться, госпожа Рен, и перейду сразу к делу. За обедом миссис Левассёр немного перебрала шампанского и проговорилась о том, что знает Вашу тайну.

Я сложила письмо и положила его обратно в конверт. Если я притворюсь, что не открывала его, мне ведь удастся избежать того, что оно мне сулит? Время невозможно повернуть вспять, но почему бы не попробовать. Я засунула конверт в пачку писем, закрыла глаза и представила, что я только что вернулась домой, села за стол и никаких писем не открывала.

В раковине на кухне скопилась посуда, и я начала ее мыть. Работа по хозяйству всегда вызывает во мне гордость, ведь в домашних делах я всю жизнь, пока не повстречала Лолу, была беспомощна – лет до двадцати даже яйцо не могла сварить. Теперь же, когда годы уже не те, мы договорились с нашими молодыми соседями, семейной парой, что будем платить им за помощь с более трудоемкими делами – они моют у нас полы, убираются и делают другие мелкие дела, а с недавнего времени они еще и за садом следят, хотя я по-прежнему сама поливаю цветы и подрезаю кусты.

Какое-то время я занималась делами – нашинковала овощи для салата и выбрала на огороде длинные веточки розмарина, чтобы поставить их в вазу на моем столе. Старалась занять себя чем-то, но оказалось, что повернуть время вспять, увы, никак нельзя. Письмо, с его манящим упоминанием тайны, никак не выходило у меня из головы, и маленькое семечко любопытства дало устойчивые зеленые побеги. Закрыть глаза на ситуацию – не значит ее исправить. Я вернулась за стол и вновь начала читать.

Остальная часть письма выглядела так:

Я стала расспрашивать миссис Левассёр, что за тайну о Вас она знает, и она рассказала, что Вы тоже выросли в Беллфлауэр-виллидж. И зовут Вас на самом деле Айрис Чэпел, а не Сильвия Рен, и Вы – наследница оружейной компании «Чэпел файрармз». У Вас было несколько сестер, но все они умерли, хотя никто не знает, что именно с ними случилось. По слухам, Айрис сбежала из дома в конце 1950-х годов, когда ей было около двадцати лет, но люди все еще помнят о ней. Миссис Левассёр говорит, что сестры Чэпел навсегда остались в памяти поколения Беллфлауэр-виллидж. В семидесятые годы кто-то из горожан увидел фотографию Сильвии Рен в журнале «Life» и узнал в ней Айрис Чэпел. Но в своем стремлении защитить дочь Беллфлауэра жители не стали распространяться об этом. Ее жизнь была столь трагичной, что разве мог кто-то обвинить ее в том, что она убежала от судьбы, которая настигла ее сестер – и которая могла бы стать и ее судьбой тоже?

Я сказала миссис Левассёр, что хотела бы провести расследование и проверить все эти факты. Она ужасно испугалась, и я прошу Вас не винить ее: она не знала, что я журналистка, хотя, когда нас друг другу представляли, я об этом упомянула. (В ее возрасте у нее, видимо, проблемы со слухом.) Я навела кое-какие справки и подозреваю, что миссис Левассёр говорит правду, поэтому я решила Вам написать: надеюсь, Вы не откажетесь поговорить со мной.

Вы знамениты на весь мир, но, как я знаю, живете затворницей. Я где-то читала, что одна писательница хотела выпустить Вашу биографию, но через год безуспешных попыток сдалась. «Сильвия Рен – призрак!» – заявила она, переключившись на Эдну Сент-Винсент Миллей. Затворница, призрак… уверена, у Вас есть на это свои причины, но мне кажется, что Ваша история должна быть рассказана. Я уже поговорила с редакторами нескольких ведущих журналов о том, что хотела бы написать о Вас. Очень рассчитываю на Ваше сотрудничество в этом.

Прошу Вас, ответьте на это письмо, свяжитесь со мной по электронной почте или позвоните мне. Я была бы очень рада с Вами поговорить. К письму прилагаю свою визитку. С уважением,Элайза Л. Мортимер

Я положила письмо на стол и смахнула его рукой – оно шлепнулось на пол, как неразумный ребенок. За окном, пытаясь меня как-то приободрить, мне махали веточки мальвы, но я была не в настроении.

Письмо беспокоило меня, в этом никаких сомнений не было, но ведь эта женщина не сможет докопаться до правды – она неизвестна никому за пределами семьи Чэпел. И кто из Чэпелов сейчас жив и может рассказать обо всем? Никто.

Я взяла одну из открыток, которые Лола рассылает в ответ на письма моих поклонников, – плотный картон цвета слоновой кости, черно-белая фотография неба над Абикью с одной стороны и нежная голубая кайма на другой – и написала:

Уважаемая г-жа Мортимер,

Я получила Ваше письмо, и хотя я восхищаюсь Вашим упорством, боюсь, мне придется Вас разочаровать. Я не Айрис Чэпел. Всего наилучшего,Сильвия Рен

Наклеив марку на конверт, я ждала, что вот сейчас почувствую, что победила эту Мортимер, но никакого удовлетворения не ощутила. Наоборот, я была уверена, что это лишь начало.

4 августа 2017 года

Абикью, Нью-Мексико

На почту я пошла сразу после завтрака, не дожидаясь своей дневной прогулки. По дороге меня совершенно не радовали ни тополя, ни безоблачное небо, и я негодовала по поводу того, как основательно госпожа Мортимер нарушила мои ежедневные ритуалы. В них нет ничего эдакого, но для меня они важны, особенно в дни, когда

Лолы нет рядом. Я плохо спала прошлой ночью – примерно так и выглядит приближение хаоса.

Я опустила открытку в отделение для исходящих писем и заметила в своем почтовом ящике новый конверт от госпожи Мортимер. Открыть его я решилась только дома, в своем кабинете. В нем была копия газетной статьи, а сверху – зеленый квадратик клейкой бумаги, на котором было написано:

Это снова Элайза. Недавно из отпуска вернулась волонтер, которая ведет дела Исторического общества Беллфлауэр-виллидж, и я смогла обратиться к их архивам. Посылаю Вам копию статьи, которую я там обнаружила. Судя по всему, Айрис Чэпел в конце 50-х не просто сбежала, а исчезла при весьма странных обстоятельствах. Очень хочу это с Вами обсудить!

«Гринвичский обозреватель»

19 августа 1957 г.

Пропавшая наследница

Полиция штата Коннектикут просит помощи граждан в установлении местонахождения Айрис Чэпел, 20 лет, жительницы Беллфлауэр-виллидж. Вчера мисс Чэпел тайно сбежала из психиатрического отделения больницы Сьюарда. Она покинула учреждение без разрешения и в настоящее время находится в розыске.

Реймонд Уeстгейт, врач мисс Чэпел, сообщил «Обозревателю», что мисс Чэпел не представляет угрозы для общества, однако она находится в состоянии сильного замешательства и может причинить себе вред.

За информацию о местонахождении его дочери президент оружейной компании «Чэпел файрармз» предлагает вознаграждение в размере одной тысячи долларов. Если вы владеете какой-либо информацией по этому вопросу, просим вас обратиться к сержанту Уилкинсу, отделение полиции штата.

Невероятно! Мне редко доводилось вспоминать Айрис Чэпел – как по мне, так она давно уже умерла (бедная Айрис!). Но какие-то вещи тем не менее забыть невозможно. Да, однажды она непродолжительное время находилась в психиатрическом отделении больницы Сьюарда (и в этом ничего страшного нет), но она не сбегала тайно из больницы и не была в розыске. Может причинить себе вред? Возмутительно! Я перечитала статью, потрясенная тем, какие истории, оказывается, ходили в городке после исчезновения Айрис.

Я начала сомневаться, что Элайза Мортимер вообще была той, за кого себя выдавала. Что, если статья поддельная? В наши дни сфабриковать можно что угодно, ну и потом, что, если эта Мортимер хочет денег за молчание? Знаменитость при деньгах – у таких людей всегда есть риск оказаться мишенью в подобных аферах. Меня об этом предупреждали юристы.

Я сразу же подумала о Лоле. Она бы знала, что делать. Мне хотелось ей позвонить, но я понятия не имела, сколько времени сейчас в Бразилии. Она весь день преподавала, а вечером участвовала в мероприятиях, и мне очень не хотелось ее отвлекать. Свой ноутбук она забрала с собой, а это был единственный компьютер в нашем доме – я не очень дружу с новыми технологиями, поэтому искать информацию, чтобы прояснить свои опасения, мне было негде. Какое-то время я размышляла, не позвонить ли своему агенту, но он человек совершенно несносный (Лола считает, что я просто его не понимаю, да и вообще, он – не моя проблема, ведь все мои дела ведет Лола). А поскольку здесь могли быть замешаны юридические вопросы, я решила позвонить своему юристу в Нью-Йорке – единственному представляющему мои интересы человеку, который не сводил меня с ума. Только рассказывать о случившемся нужно было осторожно. Как и большинство людей, Ребекка очень мало знала обо мне, и я бы предпочла так это и оставить – если, конечно, ситуация с госпожой Мортимер не начнет обостряться.

Сделав запрос в интернете, Ребекка подтвердила, что Элайза Мортимер действительно журналист и режиссер, живет в Гринвиче, делает репортажи об искусстве.

– Я сейчас читаю ее веб-сайт, – сказала Ребекка. – Здесь интервью с Джуди Чикаго, Джонни Маркизом, Захой Хадид. Документальный фильм о «Девушках из Глазго». Похоже, она настоящая.

– Что-то я не уверена.

– Просьбы об интервью наверняка поступают к вам ежедневно, Сильвия. Откуда такая паника?

– Нет никакой паники, – сказала я, прикрыв трубку рукой, чтобы выровнять дыхание. – Эта так называемая журналистка утверждает, что знает обо мне какие-то тайны. Это разве не шантаж?

– Она требовала денег?

– Нет, не требовала. Она хочет взять у меня интервью.

Ребекка издала смешок, но притворилась, что покашливает.

– Ну так именно этим и занимаются журналисты. Это не преступление.

– Я не хочу, чтобы она тут все вынюхивала.

– Хорошо, – сказала Ребекка. – Я всегда готова помочь. На какие тайны она намекает? Что-то дискредитирующее? Если она распространяет о вас недостоверные сведения, можно направить ей предупреждение.

Старое доброе требование о прекращении противоправных действий.

Я не ответила; мои мысли начали блуждать, в голове то и дело возникала строчка из письма Элайзы: «Сильвия Рен – призрак». Как это ужасно – стать призраком еще при жизни. Но ведь нельзя сказать, что она совсем уж не права. Если бы у женщин были фамильные гербы, на моем точно был бы призрак.

Я осознавала, что молчу, а время идет, почасовая оплата и все такое, хоть меня это не очень беспокоило.

– Сильвия? – сказала Ребекка, словно обращаясь к загулявшей кошке. – Вы еще здесь?

– Я здесь, – сказала я. – И я хочу получить запретительный приказ против Элайзы Мортимер.

– Запретительный приказ? Сильвия, что происходит? Лола дома?

Я повесила трубку. Через несколько секунд телефон зазвонил, но я не ответила. Он звонил весь день – я не отвечала. Я выкинула газетную статью с запиской от Элайзы и остаток дня провела за работой в саду, а потом налила себе лимонад, устроилась поудобнее и, успокоенная легким августовским ветром, смотрела на солнце, уходившее за красные холмы на горизонте.

Глубокой ночью

В письме Элайзы Мортимер мне было ненавистно все, но ее слова о знаменитой затворнице беспокоили меня не меньше, чем упоминание призрака, и я не могла заснуть, снова и снова прокручивая эти мысли в своей голове. Я так успешно отгородилась от мира – того мира, который простирался далеко за пределами очерченных мной границ, – что описание того, кем я стала и как видят меня другие люди, оказалось довольно пугающим.

Никогда я не собиралась становиться затворницей. Мне жаль, что люди не знают этого обо мне. Если бы я захотела ответить Элайзе что-то осмысленное, я бы сказала ей, что затворничество вообще не соответствует моей природе. У меня было пять сестер, и мы росли как единый организм, как та индийская богиня со множеством рук и лиц. Чтобы стать затворницей, мне пришлось бы почувствовать себя отдельной личностью – а этого я в детстве была совершенно лишена. А разве годы становления не определяют, как сложится вся остальная жизнь?

Я потратила много времени и сил, чтобы стать той, кем я стала – призраком, знаменитой затворницей или, как назвали бы меня в народе, чокнутой. В итоге затворничество стало основным фактом моей биографии, хотя на самом деле я никогда не хотела этого. Люди думают, что мои отказы от интервью – это что-то вроде феминистской декларации, как и то, что я избегаю публичного внимания и что в этом мире у меня есть лишь один представитель – мое творчество. В женщинах воспитывают покорность, и когда женщина очерчивает вокруг себя четкие границы, переступать которые никому не дозволено, ее считают исключительной.

Вот так взять и исчезнуть – мне это далось нелегко, скажем прямо. Но все мы вынуждены адаптироваться к обстоятельствам, какими бы они ни были. Монахини привыкают к своему монастырю, птицы привыкают к своим клеткам, вот и мне пришлось привыкнуть к своему образу жизни – к тому, что я стала другим человеком и все эти годы пыталась скрыть правду. Постоянная скрытность – то была вынужденная мера, но постепенно она стала моей второй натурой. Я больше не притворяюсь, что я Сильвия Рен. Я и есть Сильвия.

С другой стороны, я могу сколько угодно твердить о том, что давно превратилась в Сильвию, но ведь это далеко не вся моя история, а весьма упрощенный взгляд на нее.

Несколько лет назад мне попалась статья о цирковом тигре из Лас-Вегаса: покорное создание, он более десяти лет почти каждый вечер выступал на арене, прыгая сквозь огненные обручи на потеху толпы, пока однажды, безо всяких видимых причин, не набросился на своего дрессировщика прямо во время выступления, разорвав его сонную артерию своей лапищей. Дрессировщик истек кровью прямо на сцене еще до прибытия помощи, а зрители с ужасом смотрели, как лужа крови вокруг него становится все больше и больше.

Если всю жизнь сопротивляться своей природе, можно приспособиться к обстоятельствам, но где-то глубоко внутри останется частица вашей настоящей души. Ваш дикий зверь, которого нельзя укротить.

Тук-тук.

Ну вот, начинается. Этого я и боялась. Я так давно не вспоминала Айрис, ее сестер, больницу и побег, что неудивительно, что обращение к давно похороненным воспоминаниям разбудило что-то во мне.

Я услышала стук, села в кровати и включила лампу – заснуть все равно не получалось. Шторы были закрыты, но я знала, что скрывается за ними: кромешная тьма, бесконечная и неизмеримая, черная, как космос, и такая же необъятная и непостижимая.

Жизнь в глубинке Нью-Мексико имеет и обратную сторону: ночную. Поэтому под кроватью я храню винтовку, с ней спокойнее спится. Она заряжена, и стрелять я умею. Оружие рождает мир в моей душе – эту иронию способна понять только Лола. В такие моменты, когда меня подавляет тьма, мне нужно держаться за что-то более сильное, чем я сама.

Я сидела в кровати и не двигалась – ждала, когда снова постучат. Винтовка мне не поможет, это я понимала, но другой защиты у меня не было. Стук в стекло как первое указание на то, что должно произойти. Когда Лола дома, такие вещи со мной не случаются. Мой посетитель приходит, лишь когда Лолы нет, когда все то, что я так долго хранила в себе, поднимается на поверхность.

Тук-тук.

– Это она, – сказала я вслух. – Не бойся.

Голубой дневник

Первый том

моего разума калла чэпел

Беллфлауэр

1950

1

Позднее, когда трагедии стали случаться одна за другой, городские детишки сочинили про нас стишок:

Сестрички Чэпел:

венчаются с милым

и сразу в могилу.

Не очень помогало нам и то, что мы жили в огромном викторианском особняке, который выглядел как свадебный торт. Будь мы на страницах романа, эта деталь во многом отдалила бы границы правдоподобия, но наш дом был именно таким, и реальность мне не изменить. Особняк, возвышавшийся в западной части Беллфлауэр-виллидж, был прекрасным образцом архитектуры в стиле «свадебный торт». Из всех частных резиденций в Коннектикуте наш дом был одним из самых фотографируемых; наверняка даже сейчас в каком-нибудь учебнике можно найти его изображение.

Казалось, что весь дом, с его каскадом ярусов и декоративными элементами, был покрыт белоснежной сахарной глазурью. Первым делом взгляд выхватывал призрачно парящую над домом центральную башенку в готическом стиле, с крошечными слуховыми окнами (можно было представить, как Рапунцель спускает оттуда свою косу). Верхнюю часть дома под башенкой огибала покатая мансардная крыша с окнами третьего этажа, снизу казавшимися миниатюрными. На втором этаже красовалась «дорожка вдовы»[2] с балюстрадой, ну и, наконец, первый этаж – эркеры, портик, причудливые завитушки тут и там, высокие стебли растений вокруг.

Все говорили, что наш дом словно сошел со страниц сказки. И если бы можно было разрезать его на кусочки, как свадебный торт, внутри обнаружились бы шестеро незамужних дам: Эстер, Розалинда, Калла, Дафни, Айрис и Хейзел, каждая из которых знала, что однажды станет невестой. Это было единственное, в чем они все были уверены.

Дорогие влюбленные.

Безвременно почившие.

2

Первой была Эстер. Ей – как самой старшей из сестер – было не привыкать к первым ролям, поэтому логично, что эта история начинается с ее шагов к алтарю, а потом и дальше – туда, где, как говорила мама, ее ждало «что-то ужасное». Кто-то должен был стать первой, а поскольку Эстер всегда была самой доброй и ответственной из нас, я уверена, что, даже не будь она старшей, она все равно посчитала бы своим долгом проложить путь для своих сестер. Как бы то ни было, она не знала, что начинает историю, окончание которой увидит лишь одна из нас.

Лето перед свадьбой Эстер было последним нормальным нашим летом. Именно тогда она встретила Мэтью. Не люблю думать о нем, как и обо всем, что ворвалось в нашу жизнь с его появлением, но без него не было бы никакой свадьбы.

Летом 1949 года мы отправились на Кейп-Код, где отдыхали каждый год. Там мы заняли трехкомнатный номер-люкс в отеле на Террапин-Коув – улице, расположенной в нижней части полуострова. Мы с мамой и сестрами выбирались куда-либо из «свадебного торта» только на эти две недели в июле. Летний отпуск был нашим ежегодным проветриванием: нависший над нами купол поднимался, и мы – выбирая из множества метафор – расползались, как муравьи, разлетались, как бабочки, уносились с ветром, как цветочные лепестки.

Впрочем, мы так привыкли постоянно быть в четырех стенах, что слишком уж далеко не разбегались и целые дни проводили на пляже, растянувшись на пестрой куче одеял. Мой отец, которому слово «отдых» было неведомо, с работой не расставался и всю неделю проводил дома. Он приезжал в выходные, но как будто и не приезжал вовсе: весь день сидел в гостинице, разбираясь с бумагами и бухгалтерскими книгами. А когда он все же выходил на улицу – в своем немодном коричневом пиджаке, щурясь на солнце, прикрывая глаза козырьком ладони, – то выглядел совершенно не к месту. Он искал глазами жену и дочерей, наш островок на песке, а когда находил, не махал нам рукой и не улыбался, а разворачивался и возвращался в дом, удостоверившись, что мы на месте. Мне казалось, что это так и записано у него в календаре: 11:00, время для семьи.

Каждый день мы с сестрами и мамой сидели на пляже у гостиницы, окружив себя открытыми зонтиками. Белинда, наша мама (я постараюсь почаще так ее называть; в конце концов, она была самой собой, а не только нашей мамой), на пляже всегда скрывалась под зонтом, как и дома, когда работала в саду. Она носила белые льняные платья и убирала свои длинные седые волосы (она поседела после сорока пяти лет) в викторианский пучок, выпустив пару прядей по бокам, чтобы скрыть бесформенные мочки ушей.

Казалось, что, как и тот свадебный торт, она живет не в своем времени. Внешне она напоминала строгих, меланхоличных женщин с фотографий Джулии Маргарет Камерон: широко поставленные, опущенные глаза, овальное лицо с рельефными скулами, почти орлиный нос, бледная кожа, покрытая морщинами – как будто кто-то взял льняную бумагу, смял ее и тут же разгладил.

Она любила пляж, он успокаивал ее – дома ей никогда не удавалось достичь такого состояния. Она не купалась, не загорала и не участвовала в наших забавах, а вот гулять ей нравилось. Большую часть дня она читала – какой-нибудь поэтический сборник Эмили Дикинсон или роман одной из сестер Бронте; стопка книг аккуратно высилась рядом с ее парусиновым стулом. Когда она читала, ноздри ее трепетали, вдыхая соленый воздух. Это было самым близким подобием лечения на водах, на которое она соглашалась.

Мы с сестрами, такие же бледнокожие, как и мать, только темноволосые, брали себе по одеялу и зонтику и сразу после завтрака, облачившись в скромные купальные костюмы, занимали места на пляже. Там мы проводили почти весь день, там же и обедали – корзинку с едой присылали из гостиницы, эдакое декадентское пиршество: маленькие горшочки с фуа-гра, толстые ломтики ветчины и сыра эмменталь, французский багет и абрикосовый пирог. Иногда я ходила купаться со своей младшей сестренкой Хейзел, которую все звали Зили. Мы заходили в воду по пояс – плавать на глубине нам не разрешалось. Когда поднималась волна, подбираясь к нашим тогда еще весьма призрачным грудкам, мы бежали на мелководье, чтобы не пришлось сгорать от стыда от криков мамы, зовущей нас на берег.

– Может, прогуляемся к бухте? – однажды днем спросила она нас с Зили (судя по присутствию в гостинице папы, это был выходной). Как самые младшие и наименее циничные из сестер, мы были единственными, кто согласился бы на подобную экскурсию. Зили тут же начала торговаться.

– А можно я возьму черепашку в гостиницу? – спросила она.

– Ты же знаешь, что нельзя, – ответила мать.

– А фруктовый рожок можно?

И мы втроем пустились в путь: Белинда шла под зонтиком, а мы с Зили ринулись вперед вдоль длинной болотистой полосы из травы и песка, выискивая морских черепах и наслаждаясь безраздельным маминым вниманием. В тот день мы видели лишь пару черепах – их алмазные спинки и пятнистые панцири привели нас в восторг и полностью оправдали прогулку.

Белинда же, как всегда, больше интересовалась растениями.

– Это трава-галофит, – сказала она, показывая на участок зелени, похожий на огромную поляну, уходившую в море. – Помните, что это значит?

– Значит, что она может расти в соленой воде, – быстро сказала я, пока Зили не опомнилась.

– Верно, – сказала мама, довольная моим ответом. Она знала о растениях все.

Вскоре мы вернулись на пляж – мы с Зили к тому времени уже облизывали малиновое мороженое. За время нашего отсутствия семья не сдвинулась с места. Мои старшие сестры, Эстер и Розалинда, читали журналы, загорали и о чем-то сплетничали – они могли делать это дни напролет. Эстер была пухленькой, а Розалинда – высокой и изящной; в купальных костюмах этот контраст был более заметен, хотя бросалось в глаза даже не это, а то, что на их телах мерцал мелкий песок, покрывавший кожу поверх крема от солнца. Это мне запомнилось особенно отчетливо: их ноги и руки цвета румяных сахарных печений, которые еще не достали из печи, а сверху – слой коричневого сахара-песка, из-за чего их кожа казалась сладкой глазурью.

– К Рождеству они объявят о помолвке, – говорила Розалинда, когда мы подошли. Они с Эстер обсуждали каких-то своих друзей. – Она совершает ужасную ошибку. Помнишь, в каком кошмарном галстуке он пришел к ней на день рождения?

– Нельзя судить о мужчине по его галстуку, – сказала Эстер, похлопывая Розалинду по руке свернутым в трубочку журналом «Гламур».

– Разумеется, можно!

– Ну серьезно, Рози. По-моему, он милый.

– Так и хочется в это поверить, правда? – ответила Розалинда иронично, но беззлобно.

Мои средние сестры, Калла и Дафни, сидели, скрестив ноги, на своем одеяле, каждая погруженная в свое занятие. Калла записывала в блокнот стихи, укрываясь от солнца под зонтом и под широкополой шляпой. Дафни рисовала что-то акварелью в альбоме; после ланча и до вечера она съедала тонны еды – несколько длиннющих хот-догов и пару пакетов попкорна.

Они сидели рядом и занимались своими делами – эта мирная рутина лишь изредка прерывалась небольшими стычками.

– Ты мне капнула на ногу фиолетовой краской! – вскричала Калла, отталкивая от себя Дафни. – Теперь кажется, что у меня гангрена!

– Гангрена – разве это не романтично? – Дафни снова побрызгала краской на ноги Каллы. – Вся эта увядающая плоть. У Теннисона наверняка есть что-то об этом.

– Скорее, у Уитмана, – сказала Калла, покусывая карандаш. Казалось, что подобные размышления ее успокаивают.

Белинда неохотно вернулась на привычное место, со вздохом села на стул и взяла книгу.

– А с вами двумя что такое приключилось? – спросила Розалинда, испуганно разглядывая меня и Зили.

– Ваши рты такие… алые! – сказала Эстер.

– Фруктовый рожок на обратном пути, – сказала Зили, пока я вытирала рот пляжным полотенцем.

– Ты как будто голову у чайки откусила, – сказала Калла. – Гадость какая.

Потом все начали пререкаться, не помню уже, по какому поводу, как вдруг рядом послышался оглушительный всплеск воды. Вынырнув на поверхность, словно подводная лодка, со дна океана поднялось какое-то существо – по крайней мере, так я это помню. Мы не слышали, чтобы кто-то заходил в воду, только вдруг на том месте, где только что ничего не было, теперь стоял он – мужчина лет тридцати, обнаженный торс, прилипшие ко лбу завитки светлых волос, обтягивающие полосатые плавки.

До того момента я и не думала, что мужчины могут быть красивыми. Не то чтобы я почувствовала к нему влечение – скорее меня притягивала его внутренняя сила; в нем пульсировала жизнь, его кожа была цвета золотистого сиропа, а мышцы живота колыхались под кожей, будто флаг на ветру. Позднее мы узнали, что во время войны он был летчиком, героем: каких-то четыре года назад он бороздил небо над Японией, поливая огненным дождем людей на земле. Море или воздух, никакой разницы: он был повелителем стихий.

Спотыкаясь в волнах прибоя, он выбежал на берег в сопровождении своего товарища. Они шли, не разбирая дороги, смеясь и поддразнивая друг друга, и через пару секунд это морское существо едва не снесло наш островок. Он резко остановился и уставился сверху вниз на семерых женщин, поднявших к нему свои лица.

– Мадам, – сказал он Белинде, вмиг посерьезнев и склонив голову. – Прошу прощения. Надеюсь, мы вас не побеспокоили.

– Ничего страшного, – ответила она, отложив в сторону книгу стихов. Ее лицо было скрыто в тени зонта. Она посмотрела на море за его спиной. Он ничего для нее не значил, по крайней мере, тогда.

– Дамы, – продолжал он, кивнув моим сестрам и мне, пока мы дружно натягивали на себя полотенца, прикрывая ноги и руки. – Меня зовут Мэтью Мэйбрик.

Я в это время никак не могла оторвать взгляд от его симметричных красных сосков. Мама снова подняла на него взгляд, явно недовольная тем, что он все еще был здесь.

– Белинда Чэпел, – сказала она.

– Чэпел? Оружейная компания?

Она поморщилась, как и всегда при упоминании оружия. Дочери инстинктивно повернулись к ней, и тут заговорила Эстер, спеша предотвратить дальнейшую неловкость.

– Да, те самые Чэпелы, – весело сказала она, взглянув на Розалинду.

И вот так Эстер, которой только-только исполнилось девятнадцать, оказалась в эпицентре внимания Мэтью. Она была в купальном костюме: оранжевая юбочка, вышивка с бабочкой-монархом на груди. Он улыбнулся ей с высоты своего роста. Она еще выше подтянула полотенце, скромно сложив под собой ноги, и стряхнула темные кудри с плеч. Мэтью не отрывал от нее глаз, и, чуть помедлив, она встретила его взгляд; ее лицо было круглым, как морской гребешок, горящие глаза блестели, а глянцевые губы застыли в форме маленького сердечка. Мэтью довольно бесстыдно рассматривал ее, оценивая то, что было на виду, и явно додумывая то, чего видно не было. Он позволил своим глазам блуждать, где им вздумается, а потом повернулся к своему другу, стоявшему чуть позади.

– Эрни, смотри, семья Чэпел! – Одной рукой он изобразил пистолет и выстрелил. Эрни застенчиво помахал рукой.

– А я один из Мэйбриков, – еще раз сказал Мэтью, и его родовое имя опустилось на нас, как вуаль. Очевидно, это имя должно было что-то нам сказать, примерно как ему что-то говорило наше имя, но оно молчало. Семья Мэтью владела компанией «Мэйбрик стил», о которой Белинда наверняка слышала; большинство американских поездов ездили по рельсам «Мэйбрик стил», большинство нью-йоркских небоскребов были построены из выпускаемой ею стали. Компанию основал Август Мэйбрик, самый беспощадный барон-разбойник девятнадцатого века.

Но если Белинде эта фамилия и была знакома, она ничем это не выдала. Ей не было никакого дела до известных семей и их отпрысков. В обычной ситуации семья такого уровня, как наша, вела бы на Кейп-Коде совсем другой образ жизни: нас бы ежедневно приглашали в просторные особняки на побережье и на роскошные вечеринки; мы же устранились из подобного общества, и мама предпочитала все оставить именно так.

– А мистер Чэпел тоже здесь? – спросил Мэтью, надеясь, по всей видимости, впечатлить хотя бы его.

– Он работает в гостинице, – ответила Эстер, а Розалинда тут же сказала:

– Решает деловые вопросы у себя в номере. – И добавила: – Он не коридорным работает.

Мэтью рассмеялся и снова повернулся к другу.

– Мы были бы рады с ним познакомиться, правда, Эрни?

– Это большая честь для нас.

– Правда? – спросила Зили, и я толкнула ее локтем, чтобы она замолчала.

Мы не часто думали об отце, поэтому забывали, каким его видели люди со стороны. Как и мать, он предпочитал жить уединенно, и даже тогда, будучи маленькой девочкой, я понимала, что ему нет никакого дела до того, какое впечатление он произведет на Мэтью Мэйбрика и его друга. Мой отец был богатейшим человеком Новой Англии, наша фамилия красовалась на оружии, продаваемом по всему миру. Фамилия Чэпел внушала страх. Человек, который производил товар, служивший мостом на другую сторону, давно не стремился никого впечатлить.

Белинда не питала большой любви ни к оружию, ни к мужу, поэтому разговор об этом заставил ее нахмуриться, и она встала с пляжного стула, отряхнув платье.

– Пойдемте, девочки, – сказала она. – Ваш отец наверняка уже беспокоится, куда это мы запропастились.

Мы знали, что никто о нас не беспокоится, но все равно поднялись с одеял, понимая, что непрошеный собеседник ей не по душе.

Вероятно, Мэтью Мэйбрику не было известно о странностях нашей семьи. Большинство жителей Беллфлауэр-виллидж считали Белинду сумасшедшей, но, судя по всему, эта ее репутация не дошла до Нью-Йорка, откуда были родом Мэйбрики. Мэтью, который не осознавал, что расстраивает Белинду, и явно не считал себя непрошеным гостем, сделал движение в нашу сторону.

– Позвольте спросить, – окликнул он нас. – Не согласятся ли две ваши старшие дочери…

– Эстер и Розалинда, – сказала я, впервые к нему обратившись. Он подмигнул мне так, как взрослые подмигивают детям.

– Не согласятся ли Эстер и Розалинда выпить со мной и моими друзьями перед ужином? – А когда Белинда пристально на него посмотрела, поспешно добавил, уже чуть менее уверенно: – Там еще будут мои родители и сестра.

Белинда не удостоила его ответом, повернулась и пошла к гостинице, а за ней поплелись Дафни, Зили и я; Калла к тому времени уже почти добежала до входа. С Мэтью остались только Эстер и Розалинда, которые присоединились к нам через полчаса, подпрыгивая от волнения.

Они рассказали отцу, что Мэтью Мэйбрик пригласил их на аперитив, и спросили, можно ли им пойти.

– Сын Лиланда Мэйбрика? – Отец удивленно посмотрел на них, снял очки и положил их на свой деловой блокнот. Очки предназначались для работы, а здесь явно было дело семейное – в таком он обычно не принимал участия.

– И зачем вы ему?

– Папа! – чуть ли не вскричала Розалинда. Из нас всех лишь она называла его папой, этим живым, человечным словом, как будто оно могло сподвигнуть его стать тем, кем он не был.

– Что странного в том, что Мэтью захотелось пригласить двух очаровательных девушек на аперитив?

– Понимаю, – ответил отец. Мы с Каллой, Дафни и Зили наблюдали за этой сценой со стороны. Мама ушла к себе.

Годом ранее Эстер окончила среднюю школу и уже ходила на свидания с молодыми людьми, чьи семьи жили в нашем городе, или с братьями одноклассниц – все они происходили из богатых и уважаемых родов, но Мэйбрик – то была птица совсем другого полета.

– Ну пожалуйста, – сказала Эстер. Она стояла в туго завязанном халате, ее лицо раскраснелось после целого дня на солнце. Эстер была совершеннолетней, Розалин-да тоже подбиралась к этому возрасту, но они никогда бы не стали делать все, что им заблагорассудится, не спросив разрешения.

– Что ж, хорошо, – ответил отец, водрузив очки обратно на переносицу и снова взяв в руку карандаш. Он считал Мэйбриков выскочками, но, как и у мистера Беннета из «Гордости и предубеждения» – романа, который мама читала минимум раз в год, – у него было много дочерей на выданье, а значит, следовало делать исключения.

Все было устроено, и тем вечером мы сидели с тремя сестрами и родителями в обеденном зале гостиницы, а Эстер и Розалинда щебетали с Мэйбриками на террасе. Ужин в ресторане всегда подавался в виде фуршета, и я набирала себе закусок – коктейль с креветками, фаршированные яйца и картофельные шарики, а Зили все за мной повторяла, чем выводила меня из себя. Родители не следили за тем, что мы берем в буфете, и Дафни нагружала тарелку розовыми ломтями говяжьих ребрышек, клешнями рака и многочисленными порциями картофеля «Дюшес». Потом мы садились за стол и ели, глядя на океан, чтобы не смотреть друг на друга.

С наших мест хорошо просматривалась терраса – прямо за ней шумел океан, – и я могла наблюдать за Эстер и Розалиндой. В их бокалах мерцал их любимый напиток: содовая, капля гренадина и листочек мяты – настоящий коктейль для девочек; да они и были по большому счету совсем еще девчонками. Сестры болтали с морским существом и его родней: Мэтью был одет в пастельно-желтую рубашку на пуговицах и брюки. На Эстер и Розалинде были летние платья с бретельками, купленные специально для этой поездки; оттенков я уже не помню, но отчетливо вижу их прелестные обнаженные плечики в лучах заходящего солнца и струящийся вокруг них медовый свет приморского вечера.

Я ковырялась в тарелке, не в состоянии сосредоточиться на еде. Я понимала, что в нашей истории намечается поворот и что вот-вот нагрянут перемены.

Через пять месяцев Мэтью Мэйбрик, герой войны, наследник состояния сталелитейной компании «Мэйбрик стил», попросит руки Эстер. Непрошеный гость пробрался внутрь.

3

Где-то через год после первой встречи на пляже Эстер и Мэтью объявили о предстоящей свадьбе. Я пытаюсь воскресить в памяти события, произошедшие в предсвадебную неделю, чтобы описать их для вас (кто они, эти «вы»?). Только вот я давно загнала эти воспоминания в «преисподнюю своего разума» – так это место называет Калла. Только представьте: холодное и пустынное пространство; через трещины в цементе пробиваются цветки асфодели; где-то вдали капает вода; скрипит тяжелая дверь.

Эмили Дикинсон писала, что привидения водятся не только в домах и что «в душе есть коридоры»[3]. Это правда. И мои коридоры переполнены. Преисподняя моего разума, все эти коридоры с призраками, опишите это как угодно – там невозможно ступить, не наткнувшись на осколки стекла. Я поднимаю одно стеклышко и рассказываю о том, что вижу, а потом возвращаю его на место.

История выходит изорванной; она может оставить глубокие раны. Это не та история, которую шьют иголкой с ниткой красивыми стежками. У меня либо осколки, либо ничего.

4

Давайте попробуем еще раз. Неделя перед свадьбой.

Наступили летние каникулы. Свободные от школы, мы с Зили бешено носились по полям вокруг дома, обширным, как городской парк. Беллфлауэр-виллидж расположен в двадцати минутах от Гринвича, который, в свою очередь, находится от Нью-Йорка в одной короткой поездке на поезде. Здесь обосновались многие богатые семьи, но других домов такого размера в нашем городке не было.

От дома до улицы простирался широкий газон, струившийся вниз, словно тихий ручей. Задняя часть дома выходила на цветочные сады с террасой, а за ними был лягушачий пруд, окруженный поляной. К северу от дома, через дорогу, тянулся густой лес, а на южной стороне под пологом кленов расположился семейный кладбищенский участок, окруженный кованой оградой с заостренными прутьями. Когда я была маленькой, там было лишь три могилы: дедушки, бабушки и старшего брата моего отца, родившегося мертвым. Остальные части кладбища ждали своего часа.

Летом мы с Зили почти все свое время проводили на свежем воздухе, радостно вырвавшись из мрачных, темных комнат нашего дома и улизнув от шумных, вечно командовавших нами старших сестер. Нам это разрешалось, лишь бы мы не уходили за пределы принадлежавшей нам территории. Пожелай кто-нибудь найти нас, им бы это вряд ли удалось, но обычно никто и не пытался. Наши имена часто произносили скороговоркой, как одно целое: АйрисиЗили.

«Где же АйрисиЗили?» Этот вопрос обычно звучал именно так.

Но то лето – свадебное лето Эстер – было совсем другим. Привычные шалости меня уже не забавляли. Июнь был невероятно жарким – почти каждый день столбик термометра переваливал за отметку в тридцать пять градусов. И как будто этого было мало: в дополнение ко всему у меня, тринадцатилетней, впервые пошли месячные. Эстер показала мне, как пользоваться этой ужасной штуковиной – гигиеническим поясом; других приспособлений у нас тогда не было. Когда начались кровотечения, я осознала, что дни беспечного веселья подходят к концу. Я не очень понимала тогда, что со мной происходит, но знала, что распространяться об этом не стоит. Носить брюки нам не разрешали, и мне постоянно приходилось нагибаться и рассматривать ноги на предмет каких-либо неожиданностей.

Я предложила Зили устраивать прогулки на природе. Мы ходили смотреть божьих коровок и бабочек, а я брала с собой альбом для рисования и карандаши. О моих месячных мы не говорили, хотя Зили о них знала. Обсуждать такое не было принято даже с сестрами; я и маме не сказала, да и наверняка это не очень бы ее заинтересовало. Но начавшиеся кровотечения, пусть даже и небольшие, омрачили те летние дни. Если бы меня попросили создать палитру цветов для июня 1950 года, я бы начала с киновари, затем добавила гематит, а поверх – глубокий красно-коричневый; оттенки ватных прокладок стали бы фильтром для моей памяти.

В то воскресенье мы с папой и сестрами ходили в церковь. Вернувшись домой, мы с Зили пошли к лягушачьему пруду, где я стала делать зарисовки к ее портрету. Она беспрерывно щебетала что-то о свадьбе, спрашивая своим тоненьким голоском маленькой девочки на пороге зрелости:

– Правда же, Мэтью сказочный? – Она обожала называть мальчишек «сказочными». – Вот бы уже поскорее увидеть наши платья на свадьбу! – О платьях она тоже обожала говорить, называя их не иначе как «платьями принцесс». Они еще не были готовы, и Эстер тоже об этом беспокоилась – эти два пункта она никак не могла вычеркнуть из своего списка.

Зили все продолжала щебетать, а я все пыталась – безуспешно – ее нарисовать. Она слишком превосходила мои тогдашние таланты – черноволосая прерафаэлитка, уменьшенная до размеров одиннадцатилетней девочки. Они с Эстер были очень похожи – как две подставки для книг на полке сестер, начало и конец нашего алфавита[4]. Обе были спело-округлыми – в наши дни их назвали бы толстыми, в том негативном смысле, как это сейчас принято, но тогда все было иначе. Казалось, что их кожа не может вместить полноты их существа и что, если я надавлю пальцем на руку Зили, из нее потечет сок. Я даже знаю, что на вкус это будет спелый персик.

Мне сразу вспоминается стихотворение Кристины Россетти о двух сестрах и гоблинах: «А ну, налетай, а ну, покупай!»[5] Мы с сестрами очень любили эту поэму, хотя в то время еще не видели в ней эротического подтекста.

Потом мы проголодались и пошли домой, а в саду увидели Белинду – тоненькая фигура в длинном белом платье, розовый зонтик – прямо как распустившийся георгин – над ее головой. Она занималась цветами, издалека казавшимися пестрой полосой фиолетового, розового и желтого.

Цветник находился за домом, рядом с террасой, и это было целиком и полностью царство Белинды; основную работу делал садовник, но задания ему давала она. Это было единственное аккуратное и ухоженное место в ее жизни, с розами на решетке, кустами гортензии и стройными рядами петуний, сальвий и цинний. Такой порядок сильно контрастировал с тем, что было у нее в голове: темные дебри печалей и страхов, окруженные забором, ключ от которого был только у нее. Казалось, что солнечный свет – тот целебный свет, в котором купались ее цветы, – никогда не попадал в чертоги ее разума.

– Мама! – радостно крикнула Зили, и Белинда обернулась. Она смотрела на нас, и по плотно сжатым губам было понятно, что ей не хотелось отвлекаться, но она все равно улыбнулась.

В отличие от наших сестер мы всегда были рады ее видеть. А это удавалось нам нечасто – обычно только во время обеда или ужина, ну или в такие редкие моменты, как сегодня. Я не могу с уверенностью сказать, как именно она проводила свои дни. Она ухаживала за садом, консультировалась с Доуви по вопросам домашнего хозяйства, делала записи в своем спиритическом дневнике, иногда занимала себя вышивкой и рисованием. Днем она могла уйти подремать, потому что ночью всегда спала плохо. Трудно представить, как все это складывалось в целый день жизни, но жизнь эта в любом случае была почти полностью скрыта от наших глаз.

– Вы только посмотрите на себя! – обеспокоенно сказала она, взяв мое лицо за подбородок и поворачивая его из стороны сторону. – Вы обе красные, как редиски! – Другой рукой она приобняла Зили и сжала ее плечи. – Сегодня слишком жарко, чтобы быть на улице!

– Но ты на улице, – сказала Зили. Это и правда было удивительно, потому что днем, в жару, Белинда обычно не выходила из дома.

– Хм, – ответила она. Мы стояли, обняв ее за талию – несмотря на жару, от ее тела исходила прохлада. Мы чувствовали запах ее любимых духов «Вайолет флер» – реплики любимого аромата императрицы Жозефины. К запаху духов не примешивался запах пота, и было видно, что она недавно напудрилась. На улице она пробыла не так долго.

– Ты собираешь букет для свадьбы Эстер? – спросила Зили.

Белинда взглянула на нее, но не ответила. В подготовке к свадьбе старшей дочери она не принимала никакого участия, да и вообще никак этим не интересовалась. Сейчас я понимаю, что, возможно, то был предвестник подбиравшейся к нам беды.

– Я вышла посмотреть, все ли в порядке с цветами, все-таки такая жара. Волнуюсь за них. – Она высвободилась из наших рук, передала мне зонтик и нагнулась, проведя большим пальцем по лепесткам поникшей лиловой петунии, а потом по душистому горошку. Я тут же почувствовала укол ревности.

Белинда была привязана к своим цветам – как ребенок, связанный с мамой пуповиной; цветы питали ее жизнь. После долгой зимы она и сама расцветала при виде лепестков в своем саду, словно спустя несколько темных месяцев в ее мире вдруг зажигался свет. Но был только июнь, а цветы увядали.

– Мои цветы умирают, – сказала она, хотя это было не так: они сохли, как и все мы, но, как и все мы, они были еще живы.

– Они не умирают, у них просто солнечный удар, – сказала Зили, нагнувшись над клумбой и положив руку на спину Белинды. – Они поправятся.

– Боюсь, что нет. – Белинда встала, и мы придвинулись к ней, под тень ее зонта, и вновь обвили руками ее талию. Мы посмотрели на нее снизу вверх, но она больше ничего не сказала и не ответила нам успокаивающим взглядом. Ее глаза блуждали по клумбам и разглядывали чуть поникшие стебли.

– Идите домой, лепесточки, – сказала она, вновь высвобождаясь из наших объятий; очень уж она была увертливой. – Я пойду прилягу ненадолго, голова болит. – Она достала из кармана белый платок, и я подумала, что она хочет вытереть лоб, но вместо этого она прижала его к носу и рту и вдохнула. – Зайдите на кухню, попейте воды. Ну, бегите.

Оставшись без ее внимания, мы нехотя ушли из сада и поплелись по траве вокруг дома, задетые тем, что больше ей не нужны. Повернувшись, чтобы еще раз посмотреть на нее, я увидела, как во дворе за ней закрылась дверь.

На кухне Доуви усадила нас за стол, и мы обе выпили по два стакана воды.

– Ну вы даете, – сказала Доуви, покачав головой. – На таком солнце и в обморок упасть недолго. Вы только посмотрите на себя – прямо как две собачки, умирающие от жажды.

Должно быть, ей тогда было около пятидесяти, как и Белинде. К тому времени она жила в Америке уже больше двадцати лет – приехала из Ирландии и начала работать у моих родителей почти сразу после их свадьбы. Формально она была нашей экономкой, но на самом деле она играла в семье Чэпел гораздо большую роль.

– Мы видели в саду маму, – сказала Зили, и вода потекла у нее по подбородку, намочив переднюю часть платья.

Доуви слегка нахмурилась, не пытаясь, впрочем, как-то это скрыть от нас, и вновь наполнила наши стаканы из кувшина.

– Немного солнца ей не помешает. – Она была одета в клетчатую юбку и белую блузку, а ее голову обрамляли тонкие светлые волосы, завитые перманентом в тугие локоны. Ее звали Эдна Бёрд, но для нас она была Доуви[6] – если она и возражала, то никогда не говорила об этом. Она жила на третьем этаже, в крыле для прислуги, в котором, кроме нее, никого не было. Кухарка и горничные с нами не жили.

На кухонном столе лежали бумажные пакеты с ореховыми драже, катушки с лентами и крошечные золотистые мешочки из сетчатой ткани. Шла подготовка к свадьбе, и дом был переполнен милыми вещицами.

– Можно мне один такой? – спросила я, потянувшись к мешочку с драже, но Доуви шлепнула меня по руке.

– Нельзя! Я все утро с ними возилась! – Она достала из рефрижератора наш обед – тарелку бутербродов из белого хлеба с ветчиной и горчицей и мисочку клубники, посыпанной сверху дробленым кокосом.

– Опять ветчина с горчицей? – спросила я, поднимая с тарелки половинку бутерброда.

– Все претензии к миссис О’Коннор.

Миссис О’Коннор жила в соседнем городке – кухаркой в нашей семье она стала еще до моего рождения. Когда ее сын погиб на войне, она два месяца не приходила на работу, а когда вернулась, отец запретил нам жаловаться на ее стряпню.

– Нет уж, – сказала я.

– Ее все равно здесь нет, – сказала Доуви. – Уехала домой. Ужин сегодня готовит Эстер.

– Эстер не умеет готовить, – сказала Зили, и мы засмеялись. Мысль об Эстер, готовящей что-либо, была уморительной.

– Будет учиться. Ей предстоит самой вести домашнее хозяйство, и ей ведь нужно будет готовить для мужа, как вы считаете?

Зили высунула язык, задумавшись об этом, и взяла половинку бутерброда, а затем другую.

– Лучше я тогда наемся как следует… – Она откусила огромный кусок, и капельки горчицы потекли с ее губ.

– Вы бы поддержали сестру, – сказала Доуви. – Быть хозяйкой непросто. Мне ли не знать.

Она снова открыла дверь рефрижератора и принялась двигать ею вперед и назад, словно это был веер. Ее платье в подмышках потемнело от пота.

– Сегодня днем не ходите больше на улицу – в газетах пишут, что такая жара опасна.

Хотя в ее рабочие обязанности это не входило, Доуви ежедневно к нам заглядывала, чтобы убедиться, что мы с Зили не умираем от жажды или голода, солнечного удара или обморожения.

– Сбегайте-ка за сестрами. У меня выходной, и я уже ухожу, – сказала она, прогоняя нас из кухни. – Скажите им, что их обед я оставлю в столовой.

На втором этаже «свадебного торта» у нас было отдельное крыло – девичье, как его называли: три спальни и гостиная. Несмотря на размеры дома, мы с сестрами всю жизнь ютились здесь, по две сестры в спальне. Стены наших комнат пестрели цветами – мама нарисовала их, когда мы были маленькими, вдохновленная французской книжкой ботанических иллюстраций: листья и лепестки, каждой спальне свой сад, каждый сад на краю темного леса.

Спальня Эстер и Розалинды была расписана астрами и розами, но астры преобладали. Белинда никогда не любила розы и, назвав дочь Розалиндой, пыталась схитрить – почтить память своей матери, Розы, не уступая при этом ненавистному цветку. Астры же она обожала и рисовала их в виде звезд: aster на латыни – звезда, и каждый цветочек сиял заостренными пурпурными лучами, расходившимися из золотистого центра. Когда я была маленькая, Эстер сажала меня на коленки, показывала на стену астро-звездочек и говорила: «Загадывай желание!» – и каждый раз я загадывала что-то новое, что-то еще более захватывающее, чем в предыдущие разы. Когда Эстер забрали у нас, я сидела около этой звездной стены и изо всех сил желала, чтобы она вернулась. «Хочу, хочу…» – шептала я, зажмурившись. Я желала, чтобы она выбралась из своей могилы и возвратилась к нам.

На стене в комнате Каллы и Дафни были нарисованы каллы, стоявшие в вазе у открытого окна: Белинда считала, что лилии ядовиты и что нахождение с ними в закрытом помещении может привести к удушью. Для Дафни мама нарисовала бледно-розовые цветки волчеягодника, позади которых возвышалось лавровое дерево. Она рассказала нам историю прекрасной нимфы Дафны, которая дала обет целомудрия и которую охваченный страстью Аполлон преследовал в лесу. Убегая от него, Дафна взмолилась своему отцу, речному богу, чтобы тот защитил ее – и он превратил ее в лавровое дерево, чтобы Аполлон не смог до нее добраться. Это мне всегда казалось несправедливым: если кто-то и должен был стать деревом, так это Аполлон, чтобы его жадные руки, навеки застывшие шершавыми ветвями, больше никогда не познали объятий настоящей любви. Но даже в том возрасте я понимала, что от последствий мужских действий приходится страдать именно женщинам.

В спальне, где жили мы с Зили, на стенах распускались пурпурные ирисы. Они были похожи на созвездия астр, но здесь цветы росли из земли и широким ковром простирались вглубь, до самой кромки темного леса. Для Зили стена была расписана цветками колдовского ореха, только вот, несмотря на мамины усилия, эти паукообразные желтые соцветия вовсе не были красивыми. Вероятно, поэтому Хейзел стали называть Зили почти сразу после ее рождения; имя Хейзел[7] нашей младшей сестренке не очень подходило – она была кругленькой, как пион.

Садовую тему продолжала девичья гостиная, в которую вел длинный коридор. Она напоминала оранжерею: кругом большие окна, обрамленные зелеными занавесками, вздувавшимися от ветра, словно горло лягушки. Зеленоватых оттенков ткани – обивка дивана и стульев цвета нильской воды, по углам керамические горшки с папоротниками, стены вручную расписаны узорами вьющегося плюща. Лишь одна вещь казалась здесь чужеродной: портрет над камином, Энни Оукли с винтовкой Чэпела через плечо. Это был подарок от самой Энни – винтовки она использовала в своих шоу «Дикий Запад» с Буффало Биллом. Когда мой отец был маленьким, она часто приезжала сюда в гости. Портрет много лет висел в рабочем кабинете отца, пока он не решил, что у нас ему самое место.

Мы с Зили нашли сестер в гостиной. Из-за жары они находились в разной степени обнаженности – их длинные белые руки и ноги были вытянуты вдоль диванов, а тонкие пальцы накручивали пряди темных волос. Их шеи, похожие на белые цилиндры, были вытянуты, а головы покоились на бархатных подушках и ручках диванов; в такую погоду каждое движение давалось с трудом. В комнате было душно, но запах пота, распространявшийся от них, меня не смущал. Я смотрела на них как завороженная, на всех четырех, томных и красивых, как лебеди в трясине.

Через какое-то время они заметили, что мы стоим в дверях.

– Наши малышки пришли, – сказала Розалинда своим скрипучим голосом, по тембру напоминавшим пчелиный гул. Она на секунду подняла голову, посмотрела нас с Зили и вновь опустилась на подушку, упиравшуюся в ручку дивана.

– Закройте дверь, зайки. А то еще заглянет кто.

– Боже, ну и вид у вас, – испуганно сказала Эстер, взглянув на нас с Зили. – Чем это вы занимались после церкви?

Она лежала на диване напротив Розалинды, их щиколотки были переплетены. На полу был открыт путеводитель Бедекера по Парижу с загнутыми страницами, отмечавшими места предстоящей поездки Эстер и морского существа в медовый месяц.

– Что же с вами будет, когда я уеду? – спросила она, не отрывая щеки от ручки дивана.

– Ты еще не уехала – и только посмотри на них, – сказала Дафни. – Совсем одичали. – Она откинулась на спинку своего дивана; на коленях у нее была одна из тех мрачных книг в мягкой обложке, которые она вечно читала: «Дьяволица» или «Грех на колесах».

– Когда я уеду, вы должны последить за ними, – сказала Эстер Розалинде, Калле и Дафни. – Все вы!

Калла, свернувшаяся калачиком в кресле у камина и безучастно смотревшая в окно, неохотно повернулась и взглянула на нас с Зили.

– Не так уж плохо они выглядят, – сказала она и вновь отвернулась к окну.

– В этом-то и проблема, – сказала Эстер. – Вы ничего не замечаете.

– Мы замечаем, – ответила Дафни. – Просто нам все равно.

Розалинда села и жестом подозвала меня к себе. Я оставила Зили у двери и осторожно села на подушку, волнуясь, не испачкаю ли я ее кровью, но не решаясь спросить об этом. Розалинда потянула за ленту и распустила хвост, в который были убраны мои средней длины волосы. Она попыталась было распутать их, подергала пару прядей, потянула за узел, а потом со вздохом опустила руки.

– Проще отрезать это все, – сказала она, откидываясь назад.

– Рози, что ты будешь делать, когда выйдешь замуж? – спросила Эстер, садясь, чтобы освободить место для Зили. – У тебя дети будут? Или ты забыла об этом?

Розалинда задумалась.

– У меня будет дочка, очень воспитанная. – Только одна. А если окажется, что материнство – это не для меня, я положу ее в корзинку и оставлю на чьем-нибудь пороге.

– Ужасно даже шутить об этом! – сказала Эстер. – Ну ты и скажешь иногда, Рози!

– Вот бы мама с нами так поступила, – сказала Дафни.

– Интересная мысль, – отозвалась Калла, задумавшись. – Можно попытаться представить, какая судьба нас бы ждала.

Мне не нравились разговоры о замужестве, детях и судьбе. Мало того что Эстер уезжает, так еще думать о том, что однажды уедет и Розалинда!

– Я не хочу, чтобы ты тоже выходила замуж, – сказала я Розалинде, прижавшись к ее влажной руке, которой она тут же меня обняла. Эстер месяцами наполняла сундуки, стоявшие в холле, – «ее приданое», как она сама говорила. Когда она наконец закончила, их увезли.

– Не выходить замуж? И остаться в этом доме навсегда? Нет, благодарю вас. – Розалинда взяла со стола бокал с лимонадом и приложила его к щеке. – Из этого дома есть лишь один выход, девочки. Наша Эстер покидает его первой, но и я здесь не задержусь.

– Правда? – спросила Дафни. – И как его зовут?

– Пока не знаю, – ответила Розалинда, прикусывая нижнюю губу. – Но следующим летом меня здесь уже не будет, помяните мое слово. Мне все равно, кем он окажется. – Она повернулась к Дафни. – А ты, Даф? Каким будет мужчина, за которого ты выйдешь замуж?

– Как насчет «никаким»? – ответила она, обменявшись взглядами с Розалиндой.

– Замужество – это такая скука, – заметила Калла. – И в каком-то смысле трагедия. Взять хотя бы нашу мать.

– Наша мать была трагичной и до свадьбы, – сказала Розалинда.

– Да, но замужество уж точно делу не помогло. – Калла взяла со стола блокнот и карандаш. – Бедная женщина – ее утроба, должно быть, искромсана, как капуста. Задумайтесь хотя бы на секунду о том, какому разрушению подвергается тело женщины в течение жизни и какому разрушению подвергается ее душа – и все ради чего? Чтобы сохранить человеческую расу? А ведь всего несколько лет назад человечество едва не стерло себя с лица земли. Она с отвращением покачала головой и записала что-то в блокнот.

– Ну надо же, – сказала Эстер под смех Дафни. – Ты предполагаешь, что после свадьбы со мной произойдет именно это, Калла? Полное разрушение?

Калла подняла глаза и задумчиво постучала карандашом по подлокотнику.

– Возможно, – ответила она без каких-либо эмоций и продолжила писать.

Эстер выглядела подавленной, и Розалинда поспешила на помощь.

– Не обращай на них внимания, Эстер, дорогая. Это они исходят желчью от зависти.

Я покрутила кольца на пальцах Розалинды – топаз на одном пальце, коралловая камея на другом. Сначала Эстер, потом Розалинда – все они рано или поздно оставят этот дом. Я уже видела, как это будет: мы с Зили одни в доме родителей, тишина в девичьем крыле, пустые спальни, унылые обеды.

– Ужасно быть самой младшей!

– Второй самой младшей, – поправила меня Зили, не желая отказываться от места в конце «хвоста». Я ухватилась за коралловую камею и стянула ее с костяшки пальца Розалинды, прежде чем она выдернула палец из моих рук.

– Не так уж это и плохо, – сказала она, возвращая кольцо на место. – Когда мы состаримся, вы с Зили все еще будете молодыми – моложе нас, по крайней мере.

– Не хочу быть моложе.

– Ну же, это неразумно, – сказала Розалинда.

Зили поднялась с дивана и взяла с каминной полки павлинье перо, стоявшее в вазе. Держа его перед собой, она стала обмахивать нас, как веером; его зеленовато-синий глаз гипнотически покачивался.

– Им нужна няня, – сказала Эстер, разглядывая Зили, ее влажное платье, ее сандалии и ноги, испачканные в грязи.

– Ни в коем случае, – ответила Дафни. – Отец приведет сюда очередную ирландскую командиршу, которая почему-то будет считать, что может говорить мне, что я должна делать. А мне не нужно, чтобы за мной присматривали.

– И мне не нужно, – сказала Калла, пока Зили продолжала обдувать нас пером. Наша последняя няня сбежала много лет назад, и с тех пор нам никого больше не нанимали.

– Ну кто-то же должен последить за ними после моего отъезда, – сказала Эстер.

– Вообще-то у них есть мать, – сказала Розалин-да, и старшие девочки, включая Эстер, громко рассмеялись.

5

Мама считала, что в нашем доме водятся привидения. Над ней посмеивались и поэтому тоже. Она много раз рассказывала нам, что в тот день, когда она впервые вошла в «свадебный торт», от него повеяло холодом дома, за который заплачено смертью. Она слышала голоса. Видела фигуры. Она всегда верила в привидения, с самого детства, верила в них еще до того, как встретила моего отца и стала его женой. С первых дней замужества она была уверена, что в «свадебном торте» живут духи, которые хотят говорить с ней, и только с ней.

За этот дом и правда заплачено смертью, с этим не поспоришь. Наш отец унаследовал его от своего отца, а его отец построил его в 1870-х годах на деньги, заработанные во время Гражданской войны. Собственно, так наша семья и обогащалась: война, убийства, суициды, забой скота. И как бы жутко это ни звучало, винтовка Чэпела остается почитаемой иконой Америки, и у отца есть фотографии, на которых он позирует с генералом Джоном Першингом и президентом Франклином Рузвельтом. Оружейный завод Чэпела находится недалеко от нашего города. Он давал рабочие места сотням людей в мирное время и тысячам во время войны. Если рабочие не могли себе позволить жить рядом, их привозили сюда на автобусах из других городов, а затем увозили обратно – каждый день, в четыре часа.

Завод Чэпела производил продукцию, которая была востребована во всем мире, и этим местные жители очень гордились. Во время войны женщины из Беллфлауэр-виллидж работали на заводе, и выпущенные с их помощью винтовки вооружали войска в странах Европы и Тихоокеанского региона, где они применялись против нацистов и японских солдат.

Но моя мать была не такой, как все. Для нее завод Чэпела и производимое им оружие бросало тень на весь Беллфлауэр-виллидж – тень морального осквернения. Девочкой я не понимала, почему Белинда так ненавидит оружие; как и сестры, я находила это крайне странным – и даже постыдным. Она не гордилась завоеваниями Чэпелов – выигранными войнами, захваченными территориями, когда все вокруг, казалось бы, гордились.

Она практически не принимала участия в жизни местного общества, ее нельзя было увидеть днем на Мейнстрит, куда наведывались женщины ее класса, чтобы приобрести что-нибудь для дома и посидеть за кофе с эклерами. В «свадебном торте» можно было жить, как на необитаемом острове. Не исключено, что в этом, отчасти, и заключалась проблема («проблема!», когда дело касалось мамы, мы всегда пытались найти первопричину проблемы, а это было бесполезно, уж сейчас-то я должна это понимать). Из нашего дома невозможно было разглядеть жизнь вокруг даже через бинокль. Белинда заявляла, что ненавидит «свадебный торт», но при этом почти никогда его не покидала, замуровав себя внутри, без связи с остальным миром. В своем длинном белом платье она прогуливалась по коридорам своего собственного мира – мира дочерей, цветов и призраков.

Еще в детстве я видела, что с мамой что-то не так, но не понимала, что именно. Я предполагала, что другие матери не просыпаются по ночам, как наша, утверждая, что видели или слышали призрака. Я предполагала, что они не проводят все утро за своим дневником, описывая встречи с этими призраками. Родные не верили ее рассказам, поэтому она записывала их в блокнот – примерно такой же, в каком я сейчас пишу.

Я удивлялась, почему она не может быть нормальной, почему не может отвозить нас в школу, как другие матери, почему не ждет нас вместе с остальными родителями у школьной калитки после занятий в цветном платье с сумочкой и туфельками в тон, с безупречно завитыми волосами. Только вот в школу она никогда не приходила, да и была значительно старше матерей моих одноклассниц – и выше, под метр семьдесят пять. (Вы представляли ее маленькой? Нет, маленькой она не была.) Худощавая, вытянутая – в своем белом платье, с копной светлых волос, она издалека была похожа на ватную палочку.

Никто из нас не верил ее рассказам, поэтому привидения нас не пугали. Нас больше пугала Белинда и сила ее воображения; мы все жалели ее – отец, сестры и я. Нам казалось, что это не дом населен призраками, а сама Белинда. Я выросла с мыслью о том, что наша мама одержима, а поскольку мы с сестрами по очереди жили внутри нее в течение девяти месяцев, я спрашивала себя, не одержимы ли и мы тоже.

6

Готовясь к жизни в пригороде Нью-Йорка и предстоящей роли домохозяйки, в тот вечер Эстер решила приготовить нам семейный ужин. Миссис О’Коннор отправили домой, а от мамы какой-либо поддержки ожидать не приходилось: она не принимала никакого участия в подготовке старшей дочери к замужней жизни.

За неимением лучшего Эстер прибегла к помощи новой кулинарной книги Бетти Крокер, которую миссис О’Коннор окрестила «гадкой вещицей». Выбор пал на ростбиф с картофельным пюре и стручковой фасолью. Это было несколько чересчур для нее, тем более в знойный летний вечер, но было воскресенье, и отец ждал воскресного ужина.

Казалось, что Эстер не имеет ни малейшего представления о том, что делает. Розалинда, обещавшая помочь, куда-то испарилась.

– Это просто катастрофа, – сказала Эстер, – не обращаясь ни к кому в особенности и промокая лоб кухонным полотенцем. Получив строгое указание не мешаться, мы с Зили сидели за столом и наблюдали за процессом.

Пробыв в своей комнате намного дольше, чем того требовали освежающие процедуры, за которыми она отправилась, Розалинда наконец соизволила появиться.

– Я смотрю, после моего ухода дела пришли в полнейший упадок, – сказала она с порога.

– Тебя не было целую вечность!

– Правда? Ах, простите. – ответила Розалинда. – В мое отсутствие ты умудрилась измазать картофельным пюре это драгоценное личико.

Потрясенная беспорядком на кухне и взъерошенным видом Эстер, Розалинда взяла ее под руку и подвела к раковине, чтобы помочь ей умыться.

– Не пойму, готов ли ростбиф, – сказала Эстер, вытирая руки новым полотенцем.

– Меня можешь не спрашивать. – Розалинда взбила свои темные волнистые волосы: у нее была стрижка «под пажа», которую ей прошлым вечером подровняла Эстер. Боковые пряди были чуть забраны назад и закреплены черепаховыми гребнями, открывая крошечные серьги-кольца. Она взяла бутылку холодного пива, купленного для отца, и сделала большой глоток, после чего быстро потрясла головой, словно приободренная.

– Вызываем миссис О?

– Я должна справиться сама. В нашем с Мэтью доме никакой миссис О’Коннор не будет.

– Да уж надеюсь, что нет, – сказала Розалинда. – Не очень бы вам было весело, правда, девочки?

Розалинда была пузырьками и пеной нашей семьи – все остальные в сравнении с ней тихонько плавали на дне бокала. Она единственная из нас несла в себе проблески оружейного наследия. Я часто размышляю, какой Розалинда могла бы стать, родись она в другой семье. Так и вижу, как она пилотирует какой-нибудь «Ласкомб-10», совершая пируэты над Атлантикой, или летит на воздушном шаре над полем красных маков на юге Франции, или покоряет снежные Анды. Почему-то я редко представляю ее на земле. Казалось, что с нами она лишь растрачивает себя понапрасну, темпераментная и кипучая, запертая в леденящем сумраке «свадебного торта», единственный выход из которого для нее – брак.

Розалинда открыла духовку, чтобы проверить ростбиф, и повернулась к нам за спиной Эстер с выражением безмолвного «а-а-а!».

– Этот бедняга какой-то совсем черный. Это что, дым? – Розалинда закашлялась и отпрянула от духовки, ладонью отгоняя дым от лица. Эстер, вооружившись прихватками, достала жаровню из духовки и водрузила ее на плиту.

– О нет, – сказала она, чуть не плача. – Ростбиф сгорел!

– Уверена, что внутри оно нормальное. – Розалин-да поскребла обуглившуюся корочку мяса своими ярко-красными ногтями.

– Выше голову! – сказала она, положив руку на плечо Эстер. – Ты же не хочешь, чтобы твой будущий муж видел тебя в таком состоянии, вернувшись с работы?

– Нет, конечно. Но должна же я научиться готовить, чтобы кормить его.

– Да господи, он же не немецкая овчарка, – ответила Розалинда. – Послушай, он как-то дожил до своего нынешнего возраста – сколько ему, тридцать? Этот человек бомбил Токио, в конце концов! Он переживет и подгоревший ростбиф, и подгоревшую курицу, и все то, что там у тебя подгорит в будущем.

Эстер беспомощно оглядела потерпевшую крушение кухню, разбросанные вокруг миски, клокочущие кастрюли на плите, из которых выплескивалась вода и валил пар.

– Здесь главное – контролировать свою реакцию, – продолжала утешать ее Розалинда. – Что в такой ситуации сделала бы Кэтрин Хепберн? Посмеялась бы над этим всем с коктейлем в руке.

– Кэтрин Хепберн? Роззи, ты не помогаешь. – Эстер снова стала мять картошку, а Розалинда, образумившись, принялась выкладывать лежавшие на противне булочки в хлебную корзинку.

– Отличные булочки, – сказала она, понюхав одну. – Молодец!

– Их сделала миссис О’Коннор, – сказала Эстер, не поднимая глаз от миски.

– Ах вот оно что. – Розалинда повернулась к нам с Зили и одними губами произнесла «упс».

Мы, девочки семьи Чэпел, почти никогда не имели дела с работой по дому. Наш дом был таким большим, что для ведения хозяйства требовался целый штат служащих, и никто не ждал от женщины такого социального положения, как моя мать, что она будет горбатиться у плиты и штопать одежду. Для женщин нашего класса учиться вести домашнее хозяйство означало учиться руководить другими женщинами, которые, собственно, и будут делать всю работу.

Эстер и Мэтью хотели другой жизни. Современной, как говорила Эстер. Мэтью отказался от таунхауса в Верхнем Ист-Сайде, который ему предложили родители, и вместо этого выплатил из своих средств первый взнос за дом в колониальном стиле в районе Рай, в пешей доступности от станции пригородных поездов на Манхэттен. Мэтью, первый вице-президент компании «Мэйбрик стил», собирался ездить на работу на поезде, а Эстер планировала сидеть дома, готовить, делать небольшую уборку (более серьезную работу по дому намеревались поручить помощнице, приезжающей два раза в неделю) и впоследствии сидеть с детьми, которых они с Мэтью собирались завести в самом ближайшем будущем. Эстер, рассказавшая Мэтью о «свадебном торте» и жизненном укладе в нем, не хотела жить в замке, а Мэтью не хотел такой жизни, которую вели его родители – пропитанные мартини вечера его матери, любовные интрижки его отца, их бесконечные ссоры.

– Ты сделала что могла, Эстер, милая, – сказала Розалинда. – À table![8]

Она развязала фартук Эстер и поочередно выключила все конфорки.

Эстер вручила нам с Зили напитки, чтобы мы отнесли их в столовую. Розалинда взяла корзинку с булочками и миску с пюре. Отец и Калла уже сидели за столом, положив на колени льняные салфетки. Они молчали: Калла читала книгу стихов Теннисона и не обращала на отца никакого внимания.

Сноски