Читать онлайн книгу «Дымовое древо» автора Деннис Джонсон

Я рад выразить признательность людям и организациям, чья поддержка и любезная помощь сделали возможным написание этой книги: фондам Ланнана, Уайтинга и Гуггенхайма; центру Белладжо Фонда Рокфеллера; Сан-Маркосской кафедре английского языка Техасского университета; Бобу Корнфилду, Роберту Джонсу и Уиллу Блайту; Робу Холлистеру; Иде Миллер, Нику Гуверу, Маргарет, Майклу и Френчу Фраям; Уильяму Ф. Кс. Бэнду Третьему; а также прекрасной Синди Ли.

Подробностями ранних лет военной карьеры персонажа полковника Сэндса автор обязан мемуарам Уильяма Ф. Кс. Бэнда «Воины, оседлавшие ветер» (Castle Books Inc., 1993).

1963

Этой ночью, ровно в три часа, убили президента Кеннеди. Юнга Хьюстон и два других новобранца ещё мирно спали, а по свету уже разлетелись первые сообщения. На острове было небольшое ночное заведение – полуразвалившийся клуб с большими крутящимися вентиляторами на потолке, барной стойкой и автоматом для игры в пинбол; двое морпехов, что держали клуб, зашли к салагам, растолкали и рассказали, что стряслось с президентом. Они, эти двое морпехов, сели с тремя матросами на койках в бараке из гофрированного железа для временно расквартированных военных и стали пить пиво, наблюдая, как с кондиционера в консервную банку сочится по капле вода. Армейский узел связи на базе в бухте Субик не умолкал всю ночь, передавая сводки о загадочном убийстве.

Теперь было уже позднее утро, и юнга Уильям Хьюстон – младший опять понемногу трезвел; он продирался сквозь джунгли острова Гранде с позаимствованной на время винтовкой двадцать второго калибра наперевес. Поговаривали, здесь, в окрестностях военного пансионата, водятся дикие кабаны, – а на Филиппинах он пока только и видел, что этот самый пансионат. Хьюстон не отдавал себе отчёта, что он думает об этой стране. Просто хотелось поохотиться немного в джунглях. Кабаны-то, как говорили, бродят где-то совсем поблизости.

Ступал он осторожно, помня о змеях и стараясь не шуметь, потому что хотел услышать кабана прежде, чем тот на него набросится. Нервы у него были на взводе, и это Хьюстон тоже прекрасно осознавал. Повсюду вокруг на все десять тысяч голосов перекликались джунгли, с берега доносились крики чаек и отдалённый шум прибоя, а если замереть на месте и с минуту прислушиваться, то можно было уловить, как в разгорячённом теле мерно тикает пульс, а в ушах потрескивает стекающий пот. Если же простоять без движения ещё хоть пару секунд, то сразу подлетали насекомые и с зудением принимались виться у головы.

Хьюстон прислонил винтовку к чахлому банановому стеблю, снял с головы повязку, выжал, отёр лицо и ненадолго остановился, отмахиваясь тряпкой от комарья и рассеянно почёсывая в паху. Неподалёку сидела чайка и, как казалось, вела сама с собой жаркий спор: сначала раздалась череда протестующих скрипов, а ей наперебой – возражение в виде более низких возгласов: «Ха! Ха! Ха!» А потом матрос Хьюстон заметил, как что-то перемещается с дерева на дерево.

Не сводя взгляда с точки среди ветвей гевеи, в которой засёк животное, он потянулся за винтовкой. Вот оно снова шевельнулось. Теперь стало ясно, что это какой-то вид макаки, немногим крупнее собачки-чихуахуа. Определённо не дикий кабан, но всё же и тут было на что посмотреть: левой рукой и обеими ногами она уцепилась за древесный ствол и с раздражительной суетливостью расковыривала тонкую кору. Матрос Хьюстон взял тощую обезьянью спину на мушку. Потом приподнял оружие на пару градусов и прицелился макаке в голову. Без каких-либо раздумий надавил на спусковой крючок.

Обезьянка распласталась по стволу, исступлённо раскидывая в стороны конечности, а затем завела обе руки назад, словно хотела почесать себе между лопаток, и свалилась на землю. Матрос Хьюстон с ужасом наблюдал, как она бьётся в конвульсиях. Вот макака взметнулась, оттолкнувшись рукой от почвы, и присела, опершись спиной о ствол и вытянув ноги перед собой, будто хотела отдохнуть после тяжёлого рабочего дня.

Матрос Хьюстон подобрался на несколько шагов ближе и с расстояния всего в пару ярдов увидел, что мех у обезьянки очень блестящий, красновато-коричневый в тени и светлый на солнце, в зависимости от того, какое положение примут шевелящиеся сверху листья. Макака огляделась по сторонам и принялась судорожно глотать воздух, а животик её с каждым вдохом поразительным образом раздувался, прямо как резиновый шарик. Стрелял-то Хьюстон снизу, и пуля прошила брюшную полость.

Он почувствовал, как его собственный желудок разрывается надвое. «Твою бога душу мать!» – крикнул он макаке, будто та могла как-то изменить своё досадное и отвратительное положение. Он уже думал, что вот сейчас у него взорвётся мозг – если предполуденная жара так и будет выжигать вокруг все джунгли, если чайки так и будут орать, а обезьянка – осторожно оглядываться по сторонам, вертеть головой и вращать с боку на бок чёрными глазками, точно следя за ходом какого-то разговора, какого-то спора, какой-то борьбы, которую все эти джунгли, всё это утро, весь этот миг вёл с самим собой.

Хьюстон подошёл к макаке, опустил винтовку рядом с ней на землю и поднял зверька двумя руками, одной поддерживая зад, а другую подложив под голову. С восхищением, а потом с омерзением понял он, что обезьянка плачет. С каждым выдохом из горла вырывался всхлип, а когда макака моргала, из глаз струились слёзы. Она смотрела туда-сюда и, кажется, человек занимал её ничуть не больше, чем всё остальное, что она видела вокруг. «Эй», – позвал Хьюстон, но обезьянка, похоже, ничего не слышала.

Он держал зверька на руках, и вот сердечко наконец перестало биться. Встряхнул макаку, но знал – это бесполезно. Почувствовал, что во всём виноват он сам, и, поскольку рядом никого не было и никто бы его не заметил, Хьюстон дал волю чувствам и разрыдался – как ребёнок. Да он и был, в сущности, вчерашним ребёнком: ему было всего восемнадцать лет.

Когда Хьюстон вернулся на побережье, к клубу, то увидел, что на серый пляж выбросило прибоем косяк прозрачно-фиолетовых медуз – несколько сотен студенистых созданий, каждое – примерно с ладонь, лежало на солнце и постепенно ссыхалось под его лучами. Маленькая островная гавань пустовала. Никакие лодки сюда не ходили, если не считать парома от военно-морской базы на другом берегу бухты Субик.

Всего в нескольких ярдах, фасадами к песчаной полосе, под величественными деревьями стояла пара бамбуковых хижин – с веток им на крыши осыпались мелкие лиловые цветочки. Изнутри одной доносились крики: какая-то парочка занималась любовью – шлюха, предположил матрос Хьюстон, и какой-нибудь моряк. Хьюстон присел на корточки в тени дерева и слушал, пока они не перестали хихикать и громко дышать, а из-под застрехи не подала голос ящерица – сначала прозвучал короткий предупреждающий щебет, а затем резкий, отрывистый гоготок: «гек-ко»; «гек-ко»; «гек-ко»…

Немного погодя мужчина вышел из хижины – стриженый ёжиком, сорокалетний, под животом повязано белое полотенце, в передних зубах – сигарета; он косолапо стоял, одной рукой придерживая полотенце на бёдрах, пошатывался и вглядывался во что-то близкое, но невидимое. Вероятно, какой-то офицер. Вот он взял сигарету большим и указательным пальцем, затянулся и выдохнул туманное облачко дыма, тут же окутавшее ему лицо.

Открылась входная дверь в соседнюю хижину, оттуда, прикрывая ладонью промежность, выглянула обнажённая филиппинка и сказала:

К двери подошёл какой-то низкорослый азиат, полностью одетый в камуфляжную униформу.

– Ты что же это, не доставил даме удовольствие?

Вообще-то Хьюстон уже должен был находиться в другом месте. Теперь он понял, что опоздал и что мужчина обращается к нему. Свободной рукой офицер сдёрнул полотенце и отшвырнул сигарету. Почти вертикально вниз пустил струю мочи, в клочьях пены которой безвозвратно сгинул окурок, а Хьюстону сказал:

Чувствуя себя дураком, матрос Хьюстон вошёл в клуб. Внутри играли в пинбол и переговаривались две юные филиппинки в ярких цветастых платьях, причём тараторили они так быстро, да ещё и большие вентиляторы так вертелись под потолком, что у Хьюстона едва не подкосились ноги.

Из-за стойки поднялся один из морпехов, по имени Сэм.

– А ну, всем заткнуться! – скомандовал он. Поднял руку – в ней, как оказалось, он держал кухонную лопатку.

– Извини. – Сэм махнул головой в сторону радиоточки, сосредотачиваясь на звуке, точно слепой. – Поймали-таки этого типа.

– Так ещё же перед завтраком об этом сказали. Не новость уже.

Он выпил воды со льдом и немного послушал радио, но сейчас у него так трещало в голове, что ни слова было не разобрать.

Через некоторое время вошёл офицер в безразмерной гавайской рубашке, а с ним и молодой азиат.

– Поймали его, господин полковник, – сообщил офицеру Сэм. – Парня зовут Освальд.

– Какой такой ещё Освальд? – казалось, будто фамилия убийцы возмутила его не меньше, чем само злодеяние.

– Точно, что сукин, – согласился полковник. – Надеюсь, ему там яйца-то отстрелят. Нашпигуют пулями по самую сраку. – Он без всякого смущения смахнул слезу и продолжал: – А Освальд – это имя или фамилия?

Хьюстон про себя отметил, что сперва этот офицер мочился на землю, а теперь – вот он уже и плачет.

– Сэр, мы, конечно, чертовски рады гостям. Но вообще-то филиппинская армия здесь не обслуживается.

– Везунчик у нас из Вьетнама, – ответил полковник.

– Этот парень, – продолжал полковник, – уже водит реактивные самолёты. Капитан военно-воздушных сил Республики Вьетнам.

– Так что, война у вас там или как? Ну, война: бдыщ-бдыщ-тыдыдыщ! – он изобразил обеими руками, будто держит пистолет-пулемёт, и синхронно затряс ими в воздухе. – Да? Нет?

Капитан отвернулся от американца, сформулировал в уме фразу, отработал, повернулся обратно и проговорил:

– И этого достаточно, – согласился полковник. – Это уже кое-что.

– Я здесь для подготовки, летать на вертолёте, – сказал капитан.

– На вид-то тебе и на трёхколёсный велик садиться рановато, – усомнился Сэм. – Сколько тебе?

– Что ж, поставлю, пожалуй, пивка этому косоглазику. «Сан-Мигель» устроит? Да, не против, если буду звать тебя косоглазиком? Дурная привычка.

– Зови его Лаки, Везунчиком, – посоветовал полковник. – Берём, Везунчик! Чем травиться-то будешь?

Парень нахмурился, с таинственным видом сам с собой посовещался и произнёс:

– А сигареты какие куришь? – осведомился полковник.

– Если можно, «Лаки Страйк», – ответил он ко всеобщему веселью.

Внезапно Сэм воззрился на молодого матроса Хьюстона, будто только сейчас его узнал, и спросил:

С секунду Хьюстон не понимал, о чём идёт речь. Потом его осенило:

– Где она? – судя по всему, Сэма она не так уж прямо интересовала, просто было любопытно.

– Бля, – проговорил матрос Хьюстон. – Ща я за ней сгоняю.

Пришлось возвращаться в джунгли. Стояла ровно такая же жара и ровно такая же сырость. Всё те же самые животные производили те же самые звуки, и положение было ровно столь же ужасно, он был вдали от родного дома, и во флоте ещё служить целых два года, и президент, президент его родной страны по-прежнему мёртв – а вот макака куда-то исчезла. Винтовка Сэма лежала в кустах, там же, где он её оставил, а обезьянки нигде не наблюдалось. Видимо, какой-то зверь утащил.

Хьюстон был готов к тому, что придётся опять её увидеть; так что он испытал облегчение – можно было вернуться в клуб и не мучить себя лицезрением плодов своего поступка. И всё же, без особой тревоги или беспокойства, он понимал: навсегда от подобных картин ему не уберечься.

Матроса Хьюстона один раз повысили в звании, а потом снова понизили. Он мельком видел некоторые из больших столичных городов Юго-Восточной Азии, бродил душными ночами по улицам, на которых дрожали в затхлом бризе огни фонарей, но ни разу не оставался на суше достаточно долго, чтобы разучиться переносить качку, лишь достаточно для того, чтобы сбиться с толку, насмотреться на мешанину лиц и наслушаться страдальческого смеха. Когда срок службы истёк, он завербовался на новый, при этом более всего его завораживала власть вершить собственную судьбу, просто вписав в нужную графу свою фамилию.

У Хьюстона имелось два младших брата. Ближайший к нему по годам, Джеймс, записался в пехоту и был отправлен во Вьетнам, и вот как-то ночью, как раз перед окончанием своего второго срока во флоте, Хьюстон сел на поезд от военно-морской базы в японской Ёкосуке до Иокогамы – там они с Джеймсом договорились встретиться в баре «Арахис». Дело было в 1967 году, с убийства Джона Кеннеди прошло уже больше трёх лет.

В вагоне Хьюстон смотрел поверх чёрных как смоль макушек и ощущал себя великаном. Пассажиры – все как один малорослые японцы – разглядывали его без радости, без сожаления, без стыда, пока он не почувствовал, будто ему сворачивают шею. Вот он наконец сошёл с поезда и через вечернюю морось двинулся по прямой вдоль мокрых трамвайных рельсов, ведущих к бару «Арахис». Хьюстону не терпелось поговорить с кем-нибудь по-английски.

Большой зал «Арахиса» был битком набит военными моряками и потёртыми на вид ребятами из торгового флота, в голове сразу стало тесно от гомона голосов, а в лёгких – от сигаретного дыма.

Джеймса Хьюстон нашёл у сцены, протолкнулся к нему и протянул руку.

– Сваливаю я из Ёкосуки, браток! Снова на борт! – объявил он первым делом.

Приветствие потонуло в музыке оркестра – выступал квартет каких-то местных японских подражателей «Битлов» в ослепительно-белых костюмах и с чёлочками. Джеймс сидел в гражданской одежде за небольшим столиком и тупо глазел на музыкантов, не замечая ничего вокруг, так что Билл прицельно запустил ему в открытый рот солёным орешком.

– Вот ведь цирк с конями! – чтобы было хоть сколько-нибудь слышно, ему пришлось кричать.

– Это почти так же нелепо, как ты во флотской униформе.

– Меня отпустили два года назад, а я на сверхсрочную зачислился. Не знаю – просто взял вот и записался.

Билл Хьюстон был приятно удивлён: брат-то, оказывается, больше не мальчик! Джеймс носил стрижку ёжиком, отчего его челюсть мощно выдавалась вперёд, и сидел ровно, не вертелся и не ёрзал. Даже в штатском платье выглядел как солдат.

Они заказали кувшин пива и сошлись на мнении, что, за исключением немногих странных моментов, вот как этот бар «Арахис», Япония им обоим вполне по вкусу – хоть Джеймс пока и провёл в этой стране в общей сложности шесть часов в перерывах между полётами и наутро уже должен был сесть в новый самолёт и лететь во Вьетнам; по крайней мере, о японцах оба отозвались вполне положительно.

– Я тебе вот чего скажу, – произнёс Билл, когда оркестр удалился на перекур и стало слышно друг друга, – у этих япошек тут всё такое ровненькое и квадратное, как под линеечку. Ну а в тропиках, браток, – там одно дерьмо, дерьмо на дерьме сидит и дерьмом погоняет. У каждого мозги давным-давно спеклись и закипели.

– Вот и мне то же самое рассказывают. Думаю, и сам всё узнаю.

– Да в основном-то, говорят, всё просто: стреляешь по деревьям, а те отстреливаются в ответ.

– Я тут во время подготовки как-то видел, как один парень другого подстрелил.

– Прямо в жопу попал, представляешь?! Но это случайно было.

– Это что, при мне как-то в Гонолулу один чувак другого замочил.

– Ну как, тот гондон другому гондону денег был должен.

– Нет. Не в кабаке. Чувак этот подошёл со двора к его дому, встал под окном, позвал. Мы тогда с ним мимо проходили, вот он и говорит: «Погоди, говорит, мне тут надо с одним чуваком перетереть, он мне денег должен». Так они с минуту где-то трындели, а потом тот чувак, ну, который со мной-то был, – вот он, значит, взял да и шмальнул в того, в другого-то. Прицелился из пушки прямо в оконную сетку, братан, да и бабахнул разок, вот так. Из сорок пятого автоматического, да. А тот чувак вроде как на спину хлопнулся у себя там в квартире.

– Да мы просто шлялись себе без дела. У меня и в мыслях не было, что он собирается кого-то завалить.

– Да я-то едва в штаны не наделал со страху. А он оборачивается, суёт пушку под рубашку и такой: «Эй, идём-ка опрокинем по пивчанскому!» Словно ничего и не было.

– Да как-то вообще не возникло желания об этом упоминать.

– Можешь не сомневаться, я всё гадал, что́ он думает обо мне как о свидетеле. Я ведь почему тогда рейс пропустил-то? Да потому что он был в команде, вот почему! Если б я с ним тогда вышел, то все восемь недель глаз бы не сомкнул.

Братья одновременно отхлебнули из кружек, а потом принялись рыться в закромах памяти, ища, о чём бы поговорить.

– Когда этого парня в жопу-то подстрелили, – нарушил молчание Джеймс, – его сразу шок хватил.

– Тебя что же, семнадцатилеткой на службу приняли?

– Я ведь пока ещё боя не видел. А уже хочется – ну, знаешь, чтоб по-настоящему, чтоб вот реальное мясо. Вот хочется, и всё.

Музыканты вновь заиграли – на этот раз песенку группы «Кинкс» под названием «Ты меня просто покорила»:

Вскоре два брата повздорили – просто так, без особенного повода, – и Билл Хьюстон пролил пиво из кувшина прямо на колени посетителю за соседним столиком – там сидела молоденькая японка, которая с грустным и униженным видом втянула голову в плечи. С ней была её подруга и два юнца из Америки – два сопливых гардемарина, которые даже не поняли, как на такое стоит реагировать.

Пиво закапало на пол, а Джеймс неловко поставил пустой кувшин и промямлил:

Девушка даже не пошевелилась. Так и сидела, уставившись на свои мокрые колени.

– Да чё с нами не так-то, – спросил Джеймс брата, – испорченные мы, бля, какие-то или чё? Как вместе ни соберёмся, так и случается какая-нибудь петрушка!

– Да, обязательно что-нибудь пойдёт через жопу, знаю. Мы ведь одна семья.

– Вот эта вот хуйня для меня уже ни хрена не значит.

– Ну, что-то, должно быть, значит, – настойчиво заметил Джеймс, – иначе зачем бы тебе трястись всю дорогу, чтобы встретиться со мной в Иокогаме?

– Ага, – согласился Билл, – в баре «Арахис».

– И зачем бы мне было опаздывать на корабль?

– Должен был быть на борту сегодня в четыре.

– Может, он всё ещё здесь. Но, боюсь, из гавани они уже вышли.

Билл Хьюстон почувствовал, как на глаза навернулись слёзы, горло вдруг сдавило внезапным приливом чувств – по поводу своей собственной жизни и по поводу этой земли, где все ездят по левой стороне.

– Я всегда считал, что ты мудак с маленьким членом, – признался Билл.

– Я тоже всегда тебя ненавидел, – ответил брат.

– Боже мой, я дико извиняюсь, – обратился Билл Хьюстон к японке.

Вынул из бумажника какую-то купюру – сто йен или тысячу йен, он не разглядел – и кинул на залитый пивом столик. – Я последний год служу во флоте, – объяснил девушке Билл. Он бы бросил ей и больше, но бумажник был пуст. – Я переплыл океан и умер. С тем же успехом они могут привезти назад мои сухие кости. Я теперь совсем другой человек.

* * *

Ноябрьским днём 1963 года, через сутки после вероломного убийства Джона Кеннеди, капитан Нгуен Минь, юный пилот военно-воздушных сил Республики Вьетнам, нырял с маской и трубкой прямо с берега острова Гранде. С недавних пор это стало его страстью. Испытываемое впечатление было сродни тому, что чувствуют птицы в полёте, было здорово парить над раскинувшимися внизу просторами, двигаясь при помощи собственных конечностей, на самом деле лететь, а не пилотировать машину. Перепончатые ласты, пристёгнутые к ногам, помогали отталкиваться от воды, пока он скользил над многочисленной стаей рыб-попугаев – они кормились на рифе, тысячами клювиков барабаня по кораллу, как дождевые капли по крыше. Американские военморы любили позаниматься дайвингом, как с аквалангом, так и без, раздербанили все кораллы и сделали рыбу пугливой, так что вся стая растворилась в мгновение ока, стоило ему только проплыть мимо.

Пловец из Миня был никудышный, и сейчас, когда рядом никого не было, он мог позволить себе в полной мере испытать тот страх, который чувствовал в действительности.

Всю прошлую ночь провёл он с проституткой, оплаченной полковником. Девушка спала на полу, а Минь – на кровати. Он её не хотел. Не доверял он этим филиппинкам.

Потом, уже сегодня, поздним утром полковник и Минь пошли в клуб и узнали, что президента Соединённых Штатов Америки Джона Фицджеральда Кеннеди зверски убили. Филиппинки всё ещё были с ними, и две проститутки подхватили полковника под крепкие руки и поддерживали его перпендикулярно земле, пока он обретал контроль над своим удивлением и горем. Всё утро сидели они за столиком и слушали новости. «Боже мой, – твердил полковник, – боже мой». После полудня он приободрился и без устали вливал в себя пиво. Минь пытался не слишком напиваться, но отказываться было невежливо, и голова у него в итоге пошла кругом. Девушки исчезли, потом вернулись; под потолком крутился вентилятор. К ним подсел совсем молоденький флотский новобранец, и кто-то спросил у Миня, в самом ли деле где-то во Вьетнаме ведётся война.

В эту ночь полковник захотел обменяться девочками, и Минь решил довести до конца то, что не доделал прошлой ночью, – просто чтобы порадовать полковника и показать ему свою искреннюю благодарность. В конце концов, вторая из девушек нравилась ему больше. На его взгляд, она и выглядела посимпатичнее, да и по-английски говорила получше. Но девушка попросила не отключать кондиционер. Он же хотел его вырубить. При работающем кондиционере нельзя было разобрать ни звука. Ему нравилось, когда окна открыты. Нравилось слушать стук насекомых в оконные сетки. В его родном доме в дельте Меконга, да даже и в доме его дяди в Сайгоне таких сеток не имелось.

– Чего хочешь? – спросила девушка. Она его явно презирала.

Они разделись и легли рядом в темноте на двуспальную кровать, а больше не делали ничего. Было слышно, как в одной из соседних хижин какой-то американский моряк что-то громко рассказывает своим приятелям – видимо, травит байки. Минь не понимал ни слова, хотя свой уровень английского считал довольно сносным.

– У полковника большой, – проговорила девушка, поглаживая ему член. – Вы с ним друзья?

– Не знаешь, друзья вы с ним или нет? Почему ты с ним?

– Не знаю, – буркнул Минь. Прижал девушку к себе, чтобы та перестала копошиться у него в паху.

– Хочешь просто тело-к-телу? – спросила она.

Девушка встала и закрыла окно. Пощупала ладонью кондиционер, но не стала трогать кнопки на пульте.

Филиппинка натянула через голову платье, надела сандалии. Нижнего белья она не носила.

– «Что это такое?» – передразнила она. – «Что это такое?» Дай пару четвертаков. Ну дай пару четвертаков!

– Дай пару четвертаков, – повторяла девушка. – Посмотрим, продаст ли он мне сигарет – пачка для меня и пачка для сестры. Два пачки.

– Полковника попроси, у него есть, – сказал он.

Минь встал и оделся. Шагнул за дверь. Услышал, как девушка у него за спиной тихонько возится со своим кошельком, раскладывает на столе его содержимое. Вот она хлопнула в ладоши, потёрла руки, мимо него сквозь открытое окно пронеслось облачко парфюма, и юноша втянул его в ноздри. В ушах зазвенело, глаза затуманились слезами. Минь прочистил горло, понурил голову, сплюнул себе между ступней. Он тосковал по родине.

Когда Минь впервые вступил в ВВС, а потом в возрасте всего семнадцати лет его перевели в Дананг на курсы подготовки офицерского состава, несколько недель он каждую ночь плакал в подушку. Теперь он летал на реактивных самолётах уже почти три года с тех пор, как ему исполнилось девятнадцать. Два месяца назад Миню стукнуло двадцать два, и юноша был готов и дальше вылетать на задания, пока одно из них не станет для него последним.

Он сел в шезлонг на крыльце, наклонился вперёд, упёрся локтями в колени, закурил – у него вообще-то была пачка «Лаки Страйка», – и тут из клуба вернулся полковник, обнимая обеих девушек. Нынешняя партнёрша Миня радостно размахивала пачкой сигарет.

– Значит, сегодня ты исследовал солёные глубины?

Минь не был уверен, что правильно понял полковника. Но ответил:

– Туннели, – объяснил полковник. – Сеть подземных ходов по всему Вьетнаму. Спускался когда-нибудь в эти штуки?

– Я тоже, сынок, – сказал полковник. – Интересно, что там внизу.

– Туннелями пользуются партработники, – сказал Минь. – Из Вьетминя.

Видимо, полковник теперь вновь горевал о своём президенте, потому что проговорил:

– Вот так вот, был красавец-мужчина, а мир его взял да и выплюнул, как какую-нибудь отраву.

Минь уже заметил: с полковником можно долго говорить, не понимая, что тот пьян.

Он познакомился с ним всего несколько дней назад у входа на вертолётную ремонтную площадку базы Субик, и с тех пор они почти никогда не разлучались. Полковника ему не представили – тот сам себя представил, – и Миня ничто официально к нему не привязывало. Вместе с десятками других временно расквартированных офицеров их разместили в казармах заброшенной воинской части, которую, по словам полковника, построило для каких-то своих нужд, а потом вскоре покинуло американское Центральное разведывательное управление.

Минь знал, что полковник из тех людей, к которым стоит держаться поближе. У юноши водился обычай сортировать людей, события, ситуации на сулящие удачу и неудачу. Он пил «Лаки Лагер», курил «Лаки Страйк». Полковник так его и звал – Лаки, Везунчиком.

– Джон Кеннеди был красавец-мужчина, – повторил полковник. – Это-то его и погубило.

1964

На своём японском мотоцикле «Хонда-30» Нгуен Хао, одетый в классические брюки и рубашку с укороченным рукавом, в солнечных очках и с тающим на волосах бриолином благополучно добрался до храма Новой Звезды. Ему выпала печальная участь служить единственным представителем своей семьи на погребении племянника жены. Сама жена Хао лежала дома с простудой. Родители юноши давно уже скончались, а брат выполнял лётные задания для ВВС.

Хао оглянулся – где-то там, позади, он ссадил своего друга юных лет по имени Чунг Тхан, которого все называли Монахом и который при разделе страны ушёл на север. Хао не видел Монаха уже целое десятилетие – вплоть до этого дня, а теперь он уже скрылся: соскочил с байка задом, снял сандалии и босиком зашлёпал по тропинке.

Хао бережно пронёс мотоцикл над чем-то, напоминающим лужу, а когда добрался до рисовых чеков, спешился и с величайшей осторожностью повёл машину вдоль канавок. Одежду непременно нужно было сохранить в чистоте; а ещё, видимо, здесь же предстояло и переночевать – вероятно, в классной комнате, примыкающей к храму. Деревня лежала не так далеко от Сайгона, и в лучшие времена он скатался бы домой по темноте, но опасная зона успела так расшириться, что теперь ездить после трёх часов по просёлочным дорогам, ведущим к трассе № 22, было рискованно.

Соломенную циновку он постелил на земляном полу прямо у входа в классную комнату, чтобы потом ночью было легче найти свою постель.

Среди череды хижин не наблюдалось никаких признаков жизни – только бродили в поисках корма куры да кое-где в дверных проёмах неподвижно сидели старухи. Хао сдвинул деревянную крышку бетонного колодца, опустил ведро и вытянул из тьмы себе воды – напиться и ополоснуться. Колодец был глубокий, вырытый бурильной установкой. В пригоршню, а затем и в лицо плеснула прозрачная студёная вода.

Из храма не доносилось ни звука. Наверно, учитель задремал. Хао вкатил мотоцикл внутрь: храм был отделан необработанной древесиной, сверху – крыша из керамической черепицы, снизу – земляной пол, площадь – где-то пятнадцать на пятнадцать метров, немногим более, чем нижний этаж в его собственном сайгонском доме. Предпочтя не тревожить учителя, Хао развернулся и вышел ещё до того, как глаза привыкли к полумраку, но сырые испарения от пола в сочетании с ароматом благовонных палочек уже пробудили в нём воспоминания детства – пару лет Хао послушничал при этом храме. Он чувствовал, как из тех времён к нему всё ещё тянется незримая нить, привязанная к некой грусти – та, правда, себя никак не проявляла и быстро изглаживалась из памяти. В большинстве своём эти переживания перекрывались другими событиями его жизни.

К этому ощущению примешивалась смутная тоска из-за нелепой кончины племянника. Уму непостижимо! Впервые услышав о ней, Хао предположил, что парнишка погиб от несчастного случая при пожаре. Однако на самом деле он сжёг себя заживо – за недавнее время подобным же образом поступили два или три монаха более преклонных лет. Но те, другие, совершили самоубийство на улицах Сайгона, у всех на глазах, – в знак протеста против хаоса войны. К тому же они были уже стариками. А Тху исполнилось всего двадцать, и поджёг он себя в кустах за деревней в ходе одиночной церемонии. Неизъяснимое безумие!

Когда учитель проснулся, он вышел на улицу не в мантии, а в одежде для полевых работ. Хао встал и склонил голову, а учитель в ответ отвесил очень глубокий поклон; это был невысокий мужичок с широкой грудью и худыми как палки конечностями, а голову его покрывала короткая щетина – у Хао пронеслась мысль, что, по всей вероятности, брил его именно Тху. Покойный бедняга Тху!

– После обеда я собирался взяться за мотыгу, – сказал учитель. – Рад, что ты меня остановил.

Они сели на храмовом крыльце и завели учтивую беседу; когда припустил шумный ливень, переместились в дверной проём. Учитель, по-видимому, решил, что на роль вступительной светской болтовни вполне сгодится дробный стук капель, потому что, едва дождь закончился, немедленно заговорил о гибели Тху и о том, как она его озадачила.

– Но она же и привела тебя обратно к нам. Всякий кулак свой подарок хватает.

– В храме очень мощная атмосфера, – ответил Хао.

– Ты всегда казался здесь каким-то неуверенным.

– Но я следую вашему совету. Я превратил сомнение в зов.

– Это лучше сформулировать несколько иначе.

– Нет. Я говорил, что ты должен разрешить сомнению стать зовом, должен дать ему волю. Я не советовал, чтобы ты превратил одно в другое, а только чтобы ты позволил этому случиться. Пусть твое сомнение станет твоим зовом. Тогда твое сомнение сделается невидимым. Ты будешь жить внутри него, как мы живём внутри слоя воздуха.

Учитель протянул юноше ломтик тямпуя[1], но Хао отказался. Тогда он сам сунул в рот сладко-солёный сушёный фрукт и, сдвинув брови, принялся энергично пережёвывать.

– К нам на службу собирается явиться некий американец.

– Я его знаю, – сказал Хао. – Полковник Сэндс.

Учитель ничего не ответил, и Хао почувствовал, что надо продолжить:

– Полковник знает моего племянника Миня. Они познакомились на Филиппинах.

– Он уже приходил сюда несколько раз, – сказал учитель. – Искал возможности познакомиться с Тху. Думаю, человек он добрый. Или, по крайней мере, добросовестный.

– Он интересуется духовными практиками. Хочет изучить технику дыхания.

– Его дыхание пахнет мясом скота, сигарами и алкоголем. Ну а что насчёт тебя? Продолжаешь ли ты наблюдать за дыханием?

Учитель выплюнул косточку от тямпуя. Из-под крыльца пулей вылетел худющий-прехудющий щенок, жадно проглотил её, содрогаясь всем телом, а затем исчез – мгновенно, будто испарился.

– Во сне, – молвил старец, – собаки путешествуют между этим миром и потусторонним. Во сне они навещают и прошлые жизни, и будущие жизни.

– Американцы собираются навести здесь какие-то свои порядки, много чего разрушить.

– Откуда тебе знать? – вопрос прозвучал очень бестактно, но даже не получив от Хао ответа, учитель упорствовал: – Это американцы тебе сами сказали?

– Наша авиация тоже будет в этом участвовать.

– Юный Минь станет бомбить свою родную страну?

– Но ведь авиация будет сеять здесь разрушения?

– Минь велел мне увезти вас отсюда. Большего я вам не открою, так как это всё, что я знаю.

На самом-то деле Хао было жутко пересказывать более подробные сведения. Да и кому угодно было бы жутко. Уж учитель-то точно ужаснулся бы. Тогда Хао сменил тему:

– Видел только что Монаха. Приходил ко мне домой и просил дать ему денег. Потом я подвёз его сюда на заднем сиденье мотоцикла.

Учитель разглядывал его, не говоря ни слова. Да, Хао знал, что учитель, должно быть, получил какие-то известия от Чунга.

– Кто знает? Ну а ты? Сколько вы с ним не виделись?

– Многие годы. Он теперь говорит с северным произношением, – Хао осёкся, чтобы не сболтнуть лишнего, и опустил глаза.

– Он приходил ко мне домой. Ему нужны были деньги для высокой цели.

– Для Вьетминя? В городе они не устраивают поборов.

– Раз он попросил, значит, ему приказали. Это же вымогательство. Потом он настоял, чтобы я его подвёз сюда на мотоцикле.

– Он знает, что он в безопасности. Знает, что ты не выдашь его неприятелю.

– А может, стоило бы? Если Вьетминь добьётся своего, это будет означать разорение моего семейного дела.

– Да и нашего храма, по всей вероятности. Ну а эти чужеземцы разоряют всю страну.

– Может, передать Чунгу, что у тебя нет денег? Что ты их на что-нибудь потратил?

– Что-нибудь такое, что снимет с тебя все претензии.

Дымка грядущего утра начала густеть, едва только солнце скрылось на западе за близлежащим холмом, который назывался горой Доброго Жребия. Впрочем, жребий самой горы оказался переменчив. На её вершине сейчас разбивало лагерь американское военно-строительное подразделение – большинство людей подозревало, что там строится постоянная посадочная площадка для вертолётов. До Хао доходили вести, что американцы планируют распылить вдоль трассы № 1 и трассы № 22 какие-то химикаты, чтобы уничтожить там всю растительность. Лишить укрытия сидящих в секрете боевиков – мысль неплохая, думал он. Но ведь это прекраснейший край на всей земле! Конечно, ныне он объят войной и всяческими бедствиями, но никогда прежде боль этих страданий не поражала саму его землю. Хао не хотел видеть, как её отравляют.

В связи с возможным приездом американского полковника поминки отложили до времени после четырёх часов, но полковник не приехал (наверно, держался сейчас подальше от дорог из-за риска нарваться на засаду), и церемонию продолжили без него. Служба проводилась в храме. Пришли восемь жителей деревни – семь стариков и чей-то внук, все сели при свете свечей вокруг центрального алтаря: там не было покойника, только кучка всевозможных старинных украшений, в основном позолоченных деревянных Будд. Сверху всю эту картину венчала искрящаяся гирлянда на батарейках, вроде тех, что вешают в солдатских пивных, – плоский диск, на котором двигались по часовой стрелке сменяющие друг друга полосы света. Учитель говорил громко и отчётливо. Так, словно вёл урок. Будто никто из собравшихся ничего этого не знал.

– Мы, вьетнамцы, издавна живём, опираясь на две философские системы. Конфуцианство говорит нам, как себя вести, когда судьба дарует мир и порядок. Буддизм же учит нас принимать судьбу даже тогда, когда та приносит нам кровь и смуту.

Американцы прибыли на закате в джипе с открытым верхом. То ли они не боялись дорог, то ли расположились лагерем вместе с военно-строительным подразделением на горе Доброго Жребия. Дюжий полковник, как всегда в гражданской одежде, сидел за рулём с торчащей между коленей винтовкой и с сигарой в зубах, а сопровождал его какой-то пехотинец армии США, да ещё некая женщина-вьетнамка в белой блузе и серой юбке; женщину он представил всем как госпожу Ван, сотрудницу Информационной службы США.

Они привезли кинопроектор и складной экран – намеревались показать сельчанам часовой фильм.

Полковник Сэндс поклонился учителю, и они на энергичный американский манер пожали друг другу руки.

– Мистер Хао, мы собираемся установить проектор в главном зале, если он не против. Переведите ему, пожалуйста.

Хао перевёл и ответил полковнику, что учитель не видит для этого никаких препятствий. Молоденький солдат наладил механизм, протянул провода, поставил четыре шезлонга («Для пожилых», – пояснил полковник), а также установил в нескольких метрах за деревянными стенами храма небольшой генератор, который наполнил долину гудением и провонял всю округу выхлопными газами. Хао объяснил, что им с учителем надо навестить больного односельчанина, но как-нибудь потом они постараются прийти и посмотреть хотя бы отрывок. Полковник сказал, что он всё понимает, но Хао не был в этом так уверен. И вот спустились сумерки, а за ними – темнота, и когда стало очевидно, что не придёт вообще никто, полковник Сэндс попросил показать кино хотя бы для себя самого. Киноаппарат, подпитываемый от шумящего генератора, залил храм сверкающими огнями, гулким утробным голосом диктора и пронзительной музыкой. Фильм назывался «Молниеносные годы, громовые дни» и повествовал о скоротечной, трагической и героической жизни президента Джона Фицджеральда Кеннеди. Американец-солдат и госпожа Ван тоже сели смотреть. Госпожа Ван приехала, чтобы переводить для зрителей закадровый текст, но, само собой, в этом не было нужды. Полковник сказал, что фильм идёт сорок пять минут, и вот за пять минут до конца Хао с учителем под покровом темноты прокрались внутрь и присоединились к американцам – старец расположился на своей подушечке во главе комнаты, за переносным экраном, откуда ему, по сути, было ничего не видно, а Хао – на стуле рядом с молоденьким солдатом. Госпожа Ван, сидя подле полковника, скользнула по Хао взглядом, но, видимо, решила, что тот справится и без перевода. На самом-то деле он не справлялся. Чтобы угадывать смысл речи на английском, ему обычно нужно было видеть мимику и жесты. Да и вообще, голос в записи перекрывался сочным басом полковника – тот сидел, скрестив руки на груди и сжав кулаки, и сокрушённо разговаривал сам с собой, комментируя красочную картинку; когда музыка усилилась, а на экране появилось приближенное изображение вечного огня на могиле Кеннеди – приземистого факела, который американцы намеревались сохранить неугасимым навсегда, – полковник сказал:

– Вечный огонь! Вечный? Если можно убить человека, так, ясен пень, можно убить и его огонь. Вот ведь в чём штука: в конечном-то итоге все мы там будем. В конце концов все будем гнить в сырой земле. Скажем откровенно, вся наша цивилизация – не более чем слой осадка. И вот представьте себе: в конце концов какой-нибудь безродный варвар просыпается поутру и становится одной ногой на камень, а другой – на сбитую с постамента вазу из-под вечного огня Кеннеди. И ваза эта мёртвая и холодная, а этот сучёныш даже и не отдаёт себе отчёта, что́ там у него под ногами. Он-то всего лишь поссать вышел с утра. Вот я когда просыпаюсь поутру да выхожу из палатки, чтобы выпустить газы да опорожнить мочевой пузырь, – как знать, на чью могилу тогда я ссу?.. Мистер Хао, не слишком ли я быстро говорю по-английски? Понятно ли излагаю мысль?

Хао понял, что́ имеет в виду полковник, и хотел согласиться, мол, да, это всё просто вода, которая стекает в моря и в океаны, и лишь то, что́ мы делаем в настоящий момент, может спасти нас от… Но его словарный запас позволил только пробормотать:

Однако в этот миг обоих отвлекла небольшая то ли крыса, то ли лягушка, которая дерзко запрыгнула в комнату через входную дверь. Полковник поразил Хао своей реакцией на это вторжение: всем телом вдруг яростно навалился на щуплого вьетнамца и толкнул его назад вместе со стулом, так что Хао приложило затылком о плотно утрамбованный земляной пол и его взгляд вдруг заволокло волной боли, будто где-то в мозгу взорвалась бомба, начинённая ледяными иголочками. Потом зрение прояснилось, а предмет – ибо это был не какой-то там грызун, а именно неживой предмет – остановился всего в метре от его лица, и он понял, что это, наверно, граната: это – его погибель. Вот на гранату с хлопком что-то опустилось. Это солдат накрыл её своей каской, потом пригнулся сам, не поспешно, а как будто с неохотой, и навалился на каску собственным телом, уставившись сначала в землю, а потом – Хао в лицо, лёжа всего в паре дюймов, так что ясно можно было прочесть ужас у него в глазах, пока он так свёртывался в клубок над своей погибелью. На несколько томительных секунд повисло оглушительное безмолвие.

Безмолвие всё не кончалось. Ещё несколько томительных секунд. Солдат не изменился в лице и так и не выдохнул, но во взгляд вернулась осмысленность, и теперь он смотрел на Хао с некоторой долей понимания.

Хао осознал, что полковник лёг ему поперёк груди – бросился на него ровно так же, как солдат бросился на каску. Осознал, как болят у него лодыжки и голова от немалого полковничьего веса. Хао отчаянно всасывал кислород, он задыхался. Тут уже и солдат выпустил струю воздуха, который всё это время удерживал в лёгких. Наконец полковник опустил ладони на пол по обе стороны от плеч вьетнамца, перевалился на колени, и Хао всё-таки удалось вдохнуть.

Полковник поднялся – тяжело, как глубокий старик, – и нагнулся, чтобы взять солдата за руку.

– Вставай. Вставай, сынок. Ну, давай же, сынок. Вставай.

Парнишка, обнаруживая в теле признаки жизни, пересилил собственный шок и перекатился на спину. Полковник же стремительно отшвырнул каску, подобрал ручную гранату, метнул её движением из-под себя в открытую дверь, но она ударилась о стену и долетела лишь до порога, и тогда он буркнул:

Приблизился, нагнулся, крепко ухватил гранату и решительно направился к колодцу. Отодвинул крышку и запустил снаряд в его глубины. Затем вернулся к зданию и вырубил генератор.

Все остальные выбежали за ним – что было, пожалуй, несколько опрометчиво. Госпожа Ван устремилась к солдату, лопоча что-то по-английски, и хлопотливо, почти истерично принялась отряхивать ему рубашку и брюки, как будто пыталась затушить пламя. Покончив с ним, она взялась за Хао, обмахивая ему спину.

– Это нехорошие люди, – сказала она опять-таки по-английски. – Вот что происходит с этими ужасными людьми.

Из храма вышел учитель. Со своего места за экраном он почти ничего не видел. Когда Хао рассказал о гранате, старик отступил от края колодца на два широких шага.

– Слушайте, я дико извиняюсь. Колодец просто первым в голову пришёл.

Хао перевёл извинения полковника, а затем – ответ учителя:

– Если эта граната взорвётся, она всю воду вам взбаламутит.

– Потом вода снова успокоится, – проговорил учитель.

– На вид эта штуковина довольно глубокая. Она ведь из бетона?

– Да-да. Его построил швейцарский Красный крест.

– Услыхали, наверно, как гудит этот чёртов генератор, как думаете?

Гости загрузили своё оборудование в машину и связались по радио с лагерем на горе Доброго Жребия, а Хао почтительно отошёл в сторонку.

– Переберёмся на высоту, – сказал полковник.

– Правильно. Там безопаснее, – согласился Хао.

Через несколько минут прибыл патруль из трёх джипов с множеством солдат, и автоколонна с рёвом укатила в ночь.

Хао пробрался в классную комнату и ощупал стену в поисках гвоздя. Разделся, повесил рубашку и брюки, развернул руками циновку, раскатал два метра холстины, чтобы укрыться от комаров. Учитель в храме услышал из-за стены его копошение и пожелал спокойной ночи. Хао негромко ответил и в кромешной темноте растянулся на постели в шортах и майке.

Что же до этого полковника – Хао ещё ни разу не видел его в форме. Это казалось вполне логичным. Порой все американцы представлялись ему гражданскими лицами, хотя из американцев за всю свою жизнь он сталкивался только с государственными служащими, военными да парой миссионеров. Точно так же он привык думать об американцах как о ковбоях. Отвага молоденького солдата его прямо-таки потрясла. Может, и хорошо, что они пришли во Вьетнам?

Но даже через стену он чувствовал, как учитель злится на себя за то, что связался с полковником. Американцы притягивают, восхищают, но в конечном итоге они – всего лишь очередная орда иноземных кукловодов. Занавес опускается за французами, потом поднимается, и вот теперь на сцене уже другое кукольное представление – на сей раз американское. Но кончилось время рабов и безвольных марионеток! Тысяча лет под игом Китая, потом времена французского господства – все они миновали. Отныне начинается свобода.

Хао тихонько обратился к учителю. Пожелал ему добрых снов. Самому же ему не спалось. Всё нутро пронизывал жгучий страх. Что, если из тьмы выкатится вдруг новая граната? Стараясь уловить шаги возможных убийц, он слушал, как живут своей жестокой жизнью джунгли, слушал многоголосый гул насекомых – столь же громкий, как шум города в полдень. На всём лежало проклятие. Жена больна, племянник мёртв, а войнам никогда не будет конца. Хао нашарил ногами сандалии, вышел к колодцу, впотьмах напился воды из жестянки и немного успокоился. Ничто ему не навредит! Он пожил всласть, познал любовь, видел много добра от мира. Счастливая жизнь!

* * *

Вкатив в храм снаряд, Чунг повернул назад, как можно тише миновал ряд хижин и выбежал на лесную тропу. Лишь через несколько метров замедлил шаг и прислушался. Голоса, какая-то возня. Однако взрыва не было.

Минута… две минуты… Если взрыв и прогремел, он мог не заметить его из-за биения собственного пульса в ушах.

Так Чунг стоял посреди узкой колеи, обхватив себя руками за туловище – как бы капля за каплей выжимая из себя горе. Он не ожидал, что рядом с американцами будут сидеть эти дураки. А не плакал он уже долгие годы.

Если бы я их и в самом деле убил, тогда, может, и плакал бы меньше.

Чунг выплакался, и ему полегчало. Как там говорят старухи: «Орошай слезами землю, гуще будет урожай». В молодости он плакал немало и по множеству причин. Но с тех пор – практически ни разу.

Двинулся дальше по тропе. В Сайгоне ему дали только одну гранату – вот эту. Что ж.

Ему велели ждать американца из гражданских, который привёз кинопроектор. Дали конкретную цель. Он как-то не спросил, почему бы тогда не послать хорошего стрелка с винтовкой. Догадывался, что гибель американца задумывали списать на несчастный случай.

Пришлось срезать путь и спуститься к ручью, чтобы обойти хутор, где жили не в меру брехливые собаки. Идя вниз по течению, он добрался до дома главы местной парторганизации. Жильцы спали. В крохотном огородике позади дома он присел на корточки, привалился копчиком к стволу дерева и зарылся лицом в колени. Отдых длился два часа.

Чунг не знал, зачем попросил своего старого друга Хао о пожертвованиях. Вступать в какие бы то ни было контакты указаний ему не давали. Впрочем, вряд ли имело смысл копаться в собственных побуждениях.

Сразу же после второго крика петуха Чунг разбудил парторга и сообщил о своём провале. Ему вручили китайский автомат «Тип-56», две обоймы по тридцать патронов в каждой и приказали возвращаться в лагерь у реки Ванкодонг, где из разношерстного сброда формировался «потерянный отряд» партизан из секты хоахао[2]. Они объявили себя готовыми к передислокации и идеологической обработке.

– С ними были какие-то трудности? – спросил он парторга.

– Им никто не навредил. Ты не встретишь никакого сопротивления.

– Ладно. Держите оружие наготове. Только дайте мне фонарик.

Вода в реке стояла высоко. Чунгу пришлось проделать неблизкий путь до брода выше лагеря, перейти и шагать назад вниз по течению в общей сложности пять или шесть километров.

Подойдя к аванпосту – шалашу из банановых листьев и бамбука, – он условленно ухнул филином, но никто не ответил.

Тропинка привела к чёрному изрытому пятачку у реки, бывшей рыночной площади. Местное население выкосила в своё время какая-то эпидемия, а окружающие строения позднее ритуально сожгли по рекомендации практикующего врача (а больше – из суеверного страха). Однако поблизости по-прежнему стоял небольшой амбар, и теперь он служил казармой.

Молодые ребята собрались за постройкой – хоронили кого-то из боевых товарищей. Его жизнь, пояснили они, оборвалась из-за двухнедельного приступа малярии. Покойника раздели. Положили в раскрытый рот по рисовому зёрнышку, опустили обнажённого юношу в могилу глубиной метра в полтора без какого-либо подобия гроба и забросали её желтоватыми комьями сырой земли.

Чунг наблюдал, стоя в сторонке, и отмахивался от мух. Где-то на минуту ребята молча застыли над холмиком. Наконец один проронил:

Все они были молоды, некоторые – ещё совсем подростки. Их группировка никогда не входила во Вьетминь. Это были невежественные горцы с хребта Баде́н, которые даже хоронить мертвецов толком не умели.

Когда управились с погребением, Чунг встал с ребятами во дворе казармы, чтобы обратиться к ним с речью, но смог лишь повторить то, что ранее было сказано другими:

– Мы можем достать вам лекарство от малярии. Возможно, удастся переселить вас на север, в сельскохозяйственную артель – мы зовём её «колхозом», и там вы заживёте в мире и покое. Но если хотите продолжить борьбу, мы можем найти вам лучшее применение. Мы – сплочённая команда. У нас железная организация. Мы как единый крепко сжатый кулак, который, когда надо, скрывается в рукаве. Наша воля непоколебима. Наша воля – это наше оружие. Против нас не устоять и величайшим армиям колонизаторов. Мы прогнали французов – так прогоним и американцев, убьём и закопаем в землю их ставленников. Они трубят о своих победах? Пусть себе трубят. Захватчики воюют с океаном. Неважно, сколько волн они поразят, океан нашей решимости никуда не денется. Хотите ли вы быть свободными? Личная свобода – это всенародная свобода. Люди, которые возглавляли вас изначально, это знали, они впитали эту мысль вместе с учением хоахао, и вот как далеко они вас завели! Теперь же вы должны пойти с нами и идти до самого конца – который на самом деле и есть то начало, о котором мы все мечтали, заря нашей всенародной свободы.

Впервые с тех давних пор, как перестал ходить в школу, Чунг говорил и не понимал своих собственных слов.

Его послали сюда потому, что какое-то время он послушничал при храме Новой Звезды в близлежащей деревеньке. Предполагалось, что он знаком с этими людьми. Это была смешанная компания. Малышами их, оставшихся сиротами, завербовали – вернее, похитили – и увели далеко вверх по реке боевики хоахао; сами они происходили из дельты Меконга, но Вьетминь загнал их в горы. Вожаки ребят бросили юных новобранцев или были убиты. Тем временем деревня их предков опустела – сельчан разметала война. Несколько лет ребята прокладывали себе путь всё ниже и ниже по течению Ванкодонга, нигде не находя пристанища, и наконец обосновались вдоль этого участка реки, известного по всей округе своим необычайно заразным штаммом малярии – в этих краях его называли «кровавая моча». Никто их здесь не тревожил, они же один за другим умирали.

Чунг объяснил, что его собственный народ происходит из провинции Бенче, но сам он долгие годы провёл на Севере. Прямо сейчас, до воссоединения, именно на Севере лежало сердце Вьетнама.

– После воссоединения весь Вьетнам будет для нас домом. Миллионы квадратных километров Вьетнама без разделения, без переселения, без разрыва народной ткани. Каждую ночь будем мирно ложиться спать и просыпаться на другое утро тоже в мире. А те из нас, кто умрёт в пути, вот как ваш товарищ, обретут покой в могиле.

«Посмотрите на себя, – думал он, – с рождения и до смерти вас окружают только изгнание, скитание и война».

– А вы хотите работать? Там у вас будет работа и свобода.

– Но ведь мы уже давно сами по себе. Мы уже и так свободны.

– В колхозе – там свобода совсем другого свойства. («Ну да, ну да, чёрта с два, что за чудовищная ложь! – выругался он про себя. – Лучше умрите, хоть здесь, хоть там, – хотелось сказать ему, – только держитесь подальше от колхоза».) Пришло время принять вас в формирующийся отряд, который готовится выступить на север. Там, под Баудоном, есть лагерь. Дотуда предстоит далёкий поход. Можем уложиться в сутки, если выступим завтра с самого утра.

– Мы об этом уже говорили, – ответил один из ребят. – Больше ведь нам делать-то и нечего. Пойдём на север. Но сегодня ночью луна холостая. Нельзя нам выходить завтра. Прямо сразу после холостой луны нельзя в путь выходить, примета плохая. Вот мы только что ещё одного бойца потеряли из-за этих плохих примет.

– Малярия случается не из-за дурных примет или по злой воле богов. Её вызывают живые существа – слишком маленькие, невидимые для глаза, ядовитые не меньше змей, но размерами мельче пылинки. Мы зовём этих существ микробами. Послушайте же, мои юные братья. Все мы умираем. Хотите ли вы погибнуть из-за какого-то микроба? Окончательная победа будет слагаться из множества поражений. Хотите ли вы, чтобы вам нанёс поражение микроб? Чем скорее мы выступим, тем лучше.

Они лишь глазели на него – так, словно не понимали. И, вероятно, многие из них в самом деле его не понимали, потому что происходили из края выше по реке, где говорили на различных местных диалектах.

Пока они о чём-то друг с другом совещались, Чунг отошёл в сторонку и отвёл взгляд. К нему подошёл всё тот же самый парень и коснулся его руки:

– Если вы так решили, – сказал Чунг, – тогда хорошо.

Всю предыдущую ночь отряд провёл на ногах, в заботах о больном товарище. Все устали. Делать было нечего, так что ребята выставили нескольких часовых, а все остальные слонялись вокруг казармы. Чунг присел у стены. Он заметил, что тут и там в соломенной кровле виднеются дыры, заткнутые смятыми пачками из-под сигарет. С пола подъедала мусор стая костлявых кошек.

Один из партизан, одноглазый юноша, приволок целую охапку зелёных кокосов.

– Моя – Моша, – сказал он Чунгу на каком-то из горских наречий и ткнул себя пальцем в грудь.

– Моя зовут Моша, – как смог, повторил парень, повернув голову набок, чтобы Чунг попал в поле зрения его единственного рабочего глаза. Улыбнулся: у него, по обычаю горных племён, были подпилены зубы. С помощью мачете длиной с половину его собственной ноги юноша снял кожуру с верхушек кокосов. Они выпили молоко и осколками скорлупы выскребли рыхлую прозрачную мякоть.

Ему предоставили койку и даже выдали небольшую подушку. Перед Чунгом развернулась картина бивуачной жизни: один человек стоял за дверью на карауле; в казарме же пятеро резались в карты, один наблюдал за игрой, то и дело влезая с советами, а ещё один похрапывал неподалёку. Чунг и сам попытался вздремнуть, но ему не спалось. Он представлял себе, что эти ребята провели таким вот образом уже много дней. Ветер на улице стих. Было слышно, как ворочается между тесных берегов вздувшаяся река. Стемнело. Часовые покинули посты и пришли в казарму ужинать. В общем, казалось, у берега Ванкодонга стоят лагерем не больше пятнадцати тихих, истощённых людей, готовых защититься от любого, кто нарушит их покой, и, похоже, никто из них не понимает, что никому они по большому-то счёту и не нужны.

Костёр, разожжённый для приготовления пищи, дымил всю ночь, чтобы отпугнуть комаров. Чунг спал, натянув бандану на нос и рот. Остальным, видимо, чад в воздухе ничуть не мешал.

Спустя долгое время после сумерек пошёл дождь. Ребята принялись стаскивать имущество на участки, над которыми не протекала крыша, и перекладываться сами, повторяя: «Двигай! Двигай!» Вот они опять легли на новых местах, а по всей поверхности крыши барабанили капли, и повсюду сквозь неё пробивались струи воды. Из-за шума никто не разговаривал. При свете свечей Чунг видел, как их взгляды упираются в пустоту. Однако дух ребят ощутимо поднялся. Послышалось пение, зазвучал смех. Это были хорошие парни. Они всего лишь выполняли свой долг, какая бы перед ними не возникла задача. По мере того как ливень усиливался, они затыкали дыры в потолке всё новыми и новыми сигаретными пачками.

В полночь внутрь прокрались четыре собаки. Не спал один только Чунг. Когда они тишком прошмыгнули в казарму, он поводил фонариком по сторонам. Попав в луч света, собаки выскочили через открытую дверь. Огонёк прорезал дым от костра и заиграл над мужчинами и юношами, спящими кучками по два-три человека. Они лежали вплотную, а их руки свешивались одна на другую и по-домашнему, по-семейному касались друг друга.

На рассвете Чунг выбрался наружу, сел, скрестив ноги, на влажную землю и очистил ум, сосредоточившись на движении воздуха в ноздрях – точно так же он ежеутренне и ежевечерне делал мальчишкой в храме Новой Звезды. Вот уже около года он каждый день снова предавался этому занятию, и не имел понятия зачем. И паршивый же из него коммунист при таких-то духовных практиках! На самом деле он больше не был убеждён, будто кровь и революция служат полезным средством для смены понятий в уме. Кто же это сказал? – кажется, Конфуций: «Как кузнечным молотом не высечь из камня изваяние, так насилием не освободить человеческую душу». Мир здесь, мир сейчас. Мир, обещанный в любое другое время и в другом месте, есть ложь.

Эти четыре ночные собаки – то были не собаки вовсе, а Четыре благородные истины[3], преследующие во тьме его лживые речи…

…Так, сбился. Чунг вернул сознание к движению дыхания.

Снова задумался, зачем он попросил Хао дать денег.

А какое было у Хао лицо, когда он меня увидел: прямо как морда у щенка, с которым я повёл себя слишком грубо во время игры. Зверёк стал меня бояться. Я его полюбил. Ах, нет…

…Рано или поздно сознание цепляется за какую-нибудь мысль и увлекается следом за ней в лабиринт, где одна мысль разветвляется на несколько новых. Потом лабиринт проваливается сам в себя, а ты оказываешься снаружи. А внутри ты никогда и был – это только сон.

Утро – река скрывается в дымке, а за отдалённые горные пики зацепилось одинокое облако. Слышно, как в казарме возятся ребята, просыпаются, чтобы отметить пышнейшее на свете торжество – ещё один день, проведённый не в могиле. Со слипающимися глазами, завернувшись в одеяла, бредут справить нужду.

– Мои юные товарищи, покуда вы живы, – сказал он им, – узнайте, как пробудиться от этого дурного сна!

1965

Как происходило вот уже которую неделю, вечером понедельника Уильям Сэндс по прозвищу Шкип, сотрудник Центрального разведывательного управления США, испытывал себя на прочность, сопровождая совместный патруль армии и полиции Филиппин – те, как всегда, отправились прочёсывать тёмные горные леса в бесплодных поисках незримых людей. В этот раз его друг майор Агинальдо не смог присоединиться к патрулю, а кроме него никто не имел понятия, что делать с американцем. Всю ночь автоколонна из трёх джипов колесила по разбитым дорогам, производя жуткий шум, но не произнося ни слова – патруль, по обыкновению, пытался напасть хоть на какой-то след хукских боевиков[4] и, по обыкновению, не обнаружил ровным счётом никого и ничего; перед самым рассветом Сэндс вернулся в дом для персонала и обнаружил, что свет не включается, а кондиционер молчит. Третий раз за неделю на местной электростанции случились какие-то неполадки. Он распахнул окна спальни навстречу джунглям и, изнемогая от жары, распластался на постельном белье.

Через четыре часа оконный кондиционер ожил, и Сэндс немедленно проснулся – простыни насквозь промокли от пота. Он проспал, скорее всего, пропустил завтрак, да и на утреннюю гимнастику времени, видимо, тоже не хватит. Наскоро ополоснулся под душем, оделся в брюки защитного цвета и местную тонкую рубашку с коротким рукавом и длинным подолом, называемую «баронг-тагалог», – подарок от его друга-филиппинца, майора Агинальдо.

На первом этаже для него было приготовлено место за пустым (если не считать самого Сэндса) обеденным столом из красного дерева. Лёд в его стакане с водой уже успел подтаять. Рядом лежали утренние газеты – на самом-то деле вчерашние, доставленные с курьерским пакетом из Манилы. Из кухни вышел слуга Себастьян и сказал:

– Доброе утро, мистер Скип. Парикмахер скоро будет.

– На кухне. Хотите сначала завтрак? Хотите яйцо?

Он сел за стол перед широким окном, через который открывался вид на безумную картину: двухлуночное поле для гольфа, окружённое девственными джунглями. Этот крошечный военный санаторий – сам дом отдыха, жильё для прислуги, сарай и техпомещение – построили, чтобы обслуживать отпускников из числа сотрудников корпорации «Дель-Монте». Сэндс ещё не встретил никого из «Дель-Монте» и к этому времени уже и не ждал такой встречи. Кажется, кроме него здесь остановились ещё только двое: один – англичанин, специалист по комарам, а другой – немец, в котором Сэндс подозревал специалиста в несколько более зловещей области, возможно, снайпера.

На завтрак – яичница с беконом. Крохотные яйца. Неизменно вкусный бекон. Никакой картошки, один только рис. Никаких тостов, только мягкие булочки. По помещению взад-вперёд сновали филиппинцы в белой униформе – при помощи швабры и тряпки боролись с грязью и плесенью. Через проём в главную комнату на коньках из двух перевёрнутых половинок кокосовой скорлупы проехал молодой человек в одних лишь боксёрских трусах – полировал дощатый пол.

Сэндс прочёл первую полосу газеты «Манила таймс». Бандита по кличке Золотой Мальчик зарезали в гостиной его собственной квартиры. Сэндс внимательно изучил фотографию трупа Золотого Мальчика – тот лежал в банном халате, раскинув руки под каким-то невообразимым углом и вывалив язык между челюстей.

Появился парикмахер – старик с деревянным ящиком, и Шкип предложил: «Пойдём-ка во дворик». Через застеклённую дверь они вышли в патио.

Погода стояла ясная и, казалось, не предвещала ничего дурного. Однако Сэндс с опаской поглядывал на небо. Шесть недель напролёт, с самого его приезда в Манилу в середине июня, лили дожди, а потом в один прекрасный день вдруг прекратились – как обрубило. Это была его первая поездка за границу. Он никогда не покидал пределов Канзаса, пока не погрузил свой красно-оранжевый чемодан, и не погрузился сам в автобус до Блумингтона (штат Индиана), и не отправился учиться в университете; впрочем, несколько раз в детстве и ещё как-то раз подростком бывал он в Бостоне – ездил погостить у родни по отцовской линии, и в последний раз почти всё лето провёл в компании родственников-ирландцев, целого полчища каких-то крупных полицейских чинов и отставных военных: больше всего походили они на свору сторожевых мастифов, а их жёны – на стайку издёрганных пуделих. Они подавляли его своей раскованной вульгарностью и шумливой общительностью, тискали, голубили, словом, всячески проявляли к нему родственные чувства, чего он никогда не ощущал, находясь среди маминой родни со Среднего Запада, у которой было принято относиться друг к другу просто как к знакомым. Отца – жертву перл-харборских событий – помнил он смутно. Ирландские дядья из Бостона подали Шкипу пример того, к чему надо стремиться, наметили форму, которую он заполнит, будучи уже взрослым. Он и не думал, будто её заполняет. Она лишь подчёркивала, как он мал.

Со стороны филиппинцев Сэндс сейчас ощущал ту же теплоту и то же радушие, что и от тех очаровательных миниатюрных ирландцев. Только-только наступила восьмая неделя его пребывания на Филиппинах. Люди ему понравились, а вот климат здешний он возненавидел. Вот уже начинался пятый год, как Сэндс служил Соединённым Штатам в качестве работника Центрального разведывательного управления. И свою родную страну, и это её Управление он полагал овеянными славой.

– Вы мне просто по бокам подкоротите, – сказал он старику. Под влиянием покойного президента Кеннеди он решил позволить своему армейскому ёжику несколько отрасти, а совсем недавно – возможно, под влиянием местных пережитков испанского владычества – начал также отпускать усы.

Пока старик его подстригал, Сэндс ознакомился со следующим авторитетным источником, манильской газетой «Энкуайрер»: в передовице провозглашалось начало серии статей, посвящённых сообщениям филиппинских паломников о всяческих поразительных чудесах – кто-то исцелился от астмы, где-то деревянный крест превратился в золотой, другой крест, каменный, вдруг задвигался сам собою, где-то заплакала фреска с иконой, а другая икона замироточила кровью.

Парикмахер поднёс к его лицу зеркало восемь на пять дюймов. Хорошо, что не придётся щеголять новой причёской на виду у всей столицы! Усы пока что существовали только в надеждах, а волосы достигли промежуточного состояния – слишком отросли, чтобы их не замечать, но ещё слишком коротки, чтобы как-то их контролировать. Сколько лет он уже стригся ёжиком – восемь, девять? – с того утра, как прошёл собеседование с вербовщиками из Управления, что явились в университетский городок в Блумингтоне? Оба были одеты в поношенные деловые костюмы и подстрижены ёжиком, как он заметил днём раньше, подглядывая в гостевом помещении факультета за их прибытием – прибытием стриженных ёжиком вербовщиков из Центрального разведывательного управления. Особенно ему было по душе слово «центральное».

Здесь же, в дне езды от Манилы по ужасным дорогам, эта его центральность ощущалась чуть более чем никак. Он читал суеверные газеты. Смотрел, как вьются по оштукатуренным стенам лианы, как расползается по стенам плесень, как лазают по стенам ящерицы, как забрызгивают стены пятнышки грязи.

Со своего наблюдательного пункта в патио Сэндс засёк, что в воздухе витает некое напряжение, какая-то подспудная вражда между работниками санатория – ему не нравилось думать о них как о «слугах». Это чувство подстегнуло его любопытство. Но, будучи воспитанным в сердце Американского материка, он привык избегать личных разногласий, не замечать косых взглядов, почитать за благо неискренность и сторониться разговоров на повышенных тонах в соседних комнатах.

В патио вышел Себастьян и с довольно взволнованным видом оповестил:

Но вот прошло двадцать минут, а к нему так никто и не пришёл.

Сэндс покончил со стрижкой, перешёл в прохладную гостиную с отполированным дощатым полом. Пусто. В обеденной зоне – тоже никого, только Себастьян накрывал стол к обеду.

– Разве ты не говорил, что у меня посетитель?

Он опустился в плетёное кресло во дворике. Здесь можно было как почитать последние известия, так и понаблюдать, как англичанин-энтомолог, человек по имени Андерс Питчфорк, туда-сюда гоняет длинной клюшкой мяч для гольфа между двух полноразмерных лужаек на крайне тесном поле. Два с чем-то акра газона были тщательно подстрижены и приведены к биологическому единообразию, а ограничивал их высокий забор из металлической сетки, с которым сплетались тёмные и неизведанные дебри окружающей растительности. Питчфорк, седеющий лондонец в брюках до колен и жёлтой банлоновой рубашке, знаток комаров из рода Anopheles, проводил каждое утро на этом поле, пока солнце не поднималось над крышей здания и не выгоняло его на работу, которая состояла в искоренении малярии.

Под колоннадой можно было разглядеть немецкого гостя – тот завтракал, сидя в пижаме на личном дворике рядом со своей комнатой. Немец приехал в эти края кого-то убивать – так заключил Сэндс, поговорив с ним от силы дважды. Начальник отдела сопроводил его от самой Манилы и, хотя визит начальника вроде как касался подготовки Сэндса, провёл он всё время с немцем, ну а Сэндс получил указания «оставаться на связи и оставить его в покое».

Что же до Питчфорка, этого эксперта в области малярии с незабываемой фамилией, – он, должно быть, только собирал сведения. Возможно, курировал всяких там мелких агентов, действующих по деревням.

Сэндс любил угадывать, кто чем занимается. Люди то приезжали, то уезжали по каким-то маловразумительным поручениям. В Великобритании это место, вероятно, назвали бы «конспиративной квартирой». Однако в США, в Виргинии, Сэндса выучили, что конспирация никогда не бывает полной. Нигде в море не найти безопасного островка. Полковник, его ближайший наставник, крепко-накрепко вдолбил в головы новобранцам «Подветренный берег» – двадцать третью главу мелвилловского «Моби Дика»:

Но лишь в бескрайнем водном просторе пребывает высочайшая истина, безбрежная, нескончаемая, как бог, и потому лучше погибнуть в ревущей бесконечности, чем быть с позором вышвырнутым на берег, пусть даже он сулит спасение. Ибо жалок, как червь, тот, кто выползет трусливо на сушу.[5]

Питчфорк поместил мяч на колышек, выбрал из сумки, лежащей на газоне, клюшку с большой головкой и запустил его через забор, куда-то в глубины зарослей.

Тем временем, если верить «Энквайреру», в море Сулу пираты захватили нефтяной танкер и убили двух членов экипажа. В городе Себу кандидата в мэры и одного из его сторонников изрешетил пулями родной брат этого самого кандидата. Убийца поддерживал соперника брата – их отца. А губернатора провинции Камигин застрелил, как выразились в газете, некий «берсерк», который «в состоянии амока»[6] порешил потом ещё двоих.

Немец же теперь упражнялся в стрельбе из духовой трубки по стволу гевеи: трубка была, как догадался Сэндс, явно не кустарной выделки, поскольку аккуратно разбиралась на три сегмента. В собранном же состоянии она пускала заряды больше чем на пять футов, а дротики на вид были длиной семь-восемь дюймов – белые, остроконечные; похожие, по сути дела, на продолговатые колышки для гольфа. Немец искусно посылал их к цели, часто прерываясь, чтобы промокнуть лицо носовым платком.

Внизу, в деревне, Шкипу назначил встречу его друг, майор филиппинской армии Эдди Агинальдо.

Шкип и наёмный убийца из Германии, который, возможно, был не наёмным убийцей и даже не немцем, проехали вместе половину пути по склону горы к рынку. Они взяли служебный автомобиль с кондиционером и с задних сидений глазели через поднятые стёкла на крытые соломой дома из покоробленной, грубо обработанной древесины, на стреноженных коз, гуляющих кур, бродячих собак. Когда миновали старушек, которые на корточках сидели на пыльных верандах и сплёвывали красным соком бетеля, от бабушек отделялись ватаги ребятишек мал мала меньше и бежали наравне с машиной.

– Это что такое? Как вы сказали, «пики»? Какие ещё пики? Что это значит?

– Их родители когда-то выклянчивали у американских военных спички. «Спички! Спички!» А они теперь кричат просто «Пики, пики, пики!» Даже не знают, что это значит. Поблизости больше нет военных, а когда им нужны спички, то они говорят «поспоро».

Но старухи сердито хватали ребятишек за руки – такого Сэндс раньше не видел.

– Что за дела с этими людьми? – спросил он немца.

– Им нужно лучше питаться. Слишком мало белковой пищи.

– Высоко в горах слишком мало рыбы. Вот белка и не хватает.

– Эрнест, – наклонился Шкип к водителю, – в деревне сегодня что-то происходит?

– Может, и происходит что-нибудь, не знаю, – ответил Эрнест. – Могу для вас у народа поспрашивать. – Он был родом из Манилы и отлично владел английским.

Майор Эдуардо Агинальдо в накрахмаленной полевой форме поджидал на заднем сиденье чёрного «мерседеса» у входа в «Монте-Майон» – ресторан, который держал некий итальянец вместе со своим филиппинским семейством. Павезе – такая у итальянца была фамилия – подавал то, что у него смогут купить, то есть немногое. Для гостей Павезе приготовил тарелку весьма вкусных спагетти болоньезе с большим количеством козьей печёнки. Майор радушно поприветствовал немца и настоятельно потребовал, чтобы тот называл его «Эдди» и присоединился к обеду.

К удивлению Шкипа, немец принял приглашение. Ел гость жадно и с чувством. Он был не толст, но еда казалась его пламенной страстью. Шкип ещё не видел его таким счастливым. Это был медведеобразный бородатый персонаж в очках с толстой коричневой оправой, кожа у него на солнце скорее обгорала, чем загорала, а большие пухлые губы увлажнялись при разговоре.

– Давайте закажем у Павезе эспрессо, он прекрасно бодрит, – предложил Агинальдо. – А то вон Шкип всю ночь на ногах. Устал, наверно.

– Отнеслись ко мне со всем уважением. Спасибо.

– Если только они не прятались прямо у дороги, а мы их так и не разглядели.

– ФП-то? – Имелась в виду филиппинская полиция. – ФП поработали нормально. Всё больше, правда, особняком держались.

– Они не беспокоятся о содействии со стороны армии. Не сказал бы, что могу их в этом винить. Это же не война. Эти хуки – всего лишь жалкая кучка изменников. Их низвели до положения рядовых бандитов.

– Верно. – Впрочем, путём всех этих выездов Сэндс только и пытался, что набрать побольше очков и добиться перевода в Манилу или, даже лучше того, в Сайгон. Ко всему, эти патрулирования джунглей избавляли его от нелёгкого чувства: он подвергался жёстким тренировкам, карабкался на верёвке по отвесным скалам, прыгал с парашютом в грозовые тучи, в поте лица штудировал рецепты высоковзрывчатых веществ, перелезал через колючую проволоку, в ночном мраке переправлялся вброд через бурные ручьи, часами сидел, привязанный к стулу, на допросах – и всё это лишь для того, чтобы стать канцелярской крысой, не более чем канцелярской крысой. Собирать документы. Сортировать документы. Выполнять работу, с которой справится любая старая дева, просиживающая юбку где-нибудь в библиотеке. – А ты что делал прошлой ночью? – спросил он у Эдди.

– Я-то? Я пораньше отправился на боковую и читал «Джеймса Бонда».

– Наверно, этим вечером поедем на дежурство. Вы с нами? – обратился Агинальдо к немцу. – Это довольно неплохой способ развеяться.

– Наш друг с нами не поедет, – сказал Сэндс Эдди.

– А-а. Значит, на вокзал. А там – в Манилу, – протянул Агинальдо. – Жаль. А ведь наши маленькие патрули неплохо так помогают вернуть тягу к жизни.

Можно подумать, они часто ездили под обстрелом. Ничего подобного никогда не случалось, насколько было известно Шкипу. Эдди был ещё мальчишкой, но ему нравилось казаться грозным.

Тремя неделями ранее, в Маниле, Сэндс видел, как Эдди играет Генри Хиггинса в постановке «Моей прекрасной леди», и из памяти никак не шёл образ его друга-майора – как он, сверх меры нарумяненный и напудренный, гордо вышагивает по подмосткам в домашнем смокинге, делает драматические паузы, оборачивается к миловидной актрисе-филиппинке и произносит: «Элиза, куда, к дьяволу, запропастились мои домашние туфли?»[7] Зрители – филиппинские дельцы со своими семьями – ревели от хохота и падали с ног. Сэндс тоже остался под впечатлением.

– Что это за штуковина, с которой вы упражняетесь? – полюбопытствовал Сэндс у немца.

– По-моему, это общеупотребительное слово, – заметил Эдди.

– Это слово здесь на островах употребляют повсюду, – согласился немец.

– Оно довольно прочное. И практически невесомое.

Сэндс спросил, всего лишь чтобы поддержать беседу, но, к его потрясению, Эдди и убийца вдруг переглянулись.

– Одно частное лицо в Маниле, – бросил немец, и Сэндс решил, что тему лучше закрыть.

После еды все трое сели пить эспрессо из крохотных чашечек. До приезда в эту захолустную деревушку Сэндс его никогда не пробовал.

– Что-то вроде – ну не знаю – какой-нибудь трагической годовщины? По типу дня смерти какого-нибудь великого руководителя? Почему у всех такой угрюмый вид?

– По-моему, они все перепуганы, Шкип. Тут в округе бродит вампир. Такая местная разновидность вампира под названием асванг.

– Асванг умеет превращаться в любого человека, принимать какой угодно облик. Тут сразу ясно, в чём беда: значит, вампиром может оказаться каждый. Когда зарождается подобный слух, он наводняет деревню, как леденящий яд. Как-то вечером на той неделе – в прошлую среду, в районе восьми – я видел, как толпа на рыночной площади избивает старуху и кричит: «Асванг! Асванг!»

– Избивает? Старуху? – переспросил Шкип. – А избивали-то чем?

– А чем под руку попадётся. Толком было не разглядеть. Темно. Мне показалось, она завернула за угол и сбежала. А позже мне какой-то лавочник рассказывал, будто бы она обернулась попугаем и улетела. Попугай укусил какого-то малыша, и малыш через два часа умер. И священник ничего поделать не мог. Тут даже священник бессилен.

– Эти аборигены – точно умственно отсталые дети, – сказал немец.

После того, как они поели и их попутчик проследовал на служебном автомобиле вниз по склону к железной дороге на Манилу, Шкип спросил:

– Нет, – ответил Эдди. – Так ты правда думаешь, что он немец?

– Думаю, он иностранец. И вообще странный какой-то.

– Он встречался с полковником, а теперь вот уезжает.

– И ведь что характерно, так и не представился.

– Он так и не сказал об оплате. Я заплачу. – Эдди посоветовался о чём-то с полной филиппинкой – Шкип решил, что это и есть госпожа Павезе, – и вернулся со словами: – Дай-ка я возьму фруктов на будущий завтрак.

– Да, понимаю, манго и бананы в это время года особенно хороши. Как и все тропические фрукты.

Они вошли под низкий тент из лоскутов брезента, покрывающий рынок, и окунулись в облако ароматов тухлого мяса и гнилых овощей. За ними, волоча тела по утоптанному земляному полу, ковыляли невероятно обезображенные и изувеченные попрошайки. Подбежали к ним и дети, но нищие на тележках или на культяпках в самодельной обувке из кокосовых скорлупок, исполосованные шрамами, слепые и беззубые, набросились на детей, стали колотить их клюками или обрубками конечностей, шипеть и осыпать бранью. Агинальдо вытащил табельный пистолет, прицелился по беснующейся куче-мале, и они отступили единым фронтом – видимо, сдались. Он коротко поторговался со старушкой, которая продавала папайю, и они вернулись на улицу.

Эдди подвёз Сэндса на своём «мерседесе» обратно до «Дель-Монте». До сей поры между ними не произошло ничего значимого. Сэндс удержался от вопроса, был ли в их встрече какой-нибудь толк. Эдди вошёл вместе с ним в здание, но лишь после того, как открыл багажник и вынул что-то тяжёлое и продолговатое, завёрнутое в бумагу и перевязанное бечёвкой.

– Тут кое-что для тебя есть. Прощальный подарок.

По настоянию майора они снова сели на заднее сиденье – обитое кожей и покрытое белой когда-то простынёй, которая уже совсем посерела.

Эдди уложил свёрток на колени и распаковал десантный карабин М1 с откидным металлическим прикладом. Деревянное цевье ствола было отполировано и покрыто изысканной гравировкой. Он протянул оружие Шкипу.

Сэндс повертел его в руках. Эдди поводил над гравировкой карманным фонариком.

– Это замечательно, Эдди. Фантастически тонкая работа. Я очень благодарен!

– Я польщён и правда очень благодарен, – совершенно искренне сказал Сэндс.

– Это парни из Государственного бюро расследований постарались. У них там чудесные оружейники.

– Замечательно. Но ты назвал это прощальным подарком. Кто-то из нас уезжает?

– Да так, ничего особенного, – ухмыльнулся майор своей наигранной хиггинсовской улыбкой. – Но ты ведь, наверно, получишь какое-нибудь задание.

– Не забрасывай меня в джунгли, Эдди, не забрасывай меня под дождь! Не сажай меня в протекающую палатку!

– А я что-то такое сказал? Я знаю не больше, чем знаешь ты. С полковником вы это уже обсуждали?

– Да я его уже несколько недель как не видел. Он в Вашингтоне.

– Здесь, в Сан-Маркосе. Я вообще даже уверен, что он в отеле.

– В отеле? Господи боже. Нет. Это какой-то розыгрыш.

– Если только он не сам всех разыгрывает. Я ведь самолично сегодня утром с ним по телефону беседовал. Он сказал, что его вызвали отсюда.

– А-а… А-а, – глупо было издавать одни нечленораздельные звуки, однако дар речи Сэндс на время утратил.

– Так же, как… гм. Без понятия. Он меня обучал.

– Значит, ты его не знаешь. Это значит, он тебя знает.

– А правда, что полковник и в самом деле твой родственник? Дядя твой или кто-то там?

– Ты уж прости, Эдди. Не люблю в этом признаваться.

– Это не так. Мне не нравится примазываться к его славе.

– Тебе, Шкип, стоит гордиться своей семьёй. Семьёй всегда нужно гордиться.

Сэндс вошёл внутрь – удостовериться, что произошла ошибка, но это оказалась чистая правда. Полковник, его дядя, сидел в гостиной и распивал коктейль с Андерсом Питчфорком.

– Я смотрю, ты принарядился для торжественного вечера, – сказал полковник, имея в виду баронг Шкипа, встал и протянул руку – сильную, слегка влажную и прохладную от соприкосновения с бокалом. Сам полковник был в одной из своих гавайских рубашек. Широкогрудый, пузатый, кривоногий и обгорелый на солнце. Ростом он ненамного превышал майора, но казался прямо-таки горообразным. Посеребренная сединой причёска – всё тот же армейский ёжик – походила формой на наковальню. В настоящий момент полковник уже был подшофе и держался на ногах лишь благодаря собственному прошлому: футбольным тренировкам у самого Кнута Рокне в университете Нотр-Дам[8], боевым заданиям в Бирме в составе «Летающих тигров»[9], операций по борьбе с боевиками – в здешних джунглях, с Эдвардом Лансдейлом, и позже, в Южном Вьетнаме. В Бирме, в сорок первом, он несколько месяцев просидел в лагере для военнопленных, а потом сбежал. Дрался он и с «Малайским тигром», и с «Патет Лао»[10]; сходился лицом к лицу с неприятелем на множестве азиатских фронтов. Шкип любил дядю, но был не рад его видеть.

– Эдди, – проговорил полковник, взял руку майора обеими ладонями, а потом поднял левую и ухватил его над локтем, массируя бицепс, – давай напьёмся!

– Рановато? Чёрт возьми – а мне уже слишком поздно менять курс!

– Да, рановато! Чаю, пожалуйста, – велел Эдди слуге; Шкип заказал то же самое.

Полковник с любопытством посмотрел на свёрток под мышкой у Шкипа:

– Покажи ему! – сказал Эдди, и Шкип выложил М1 в обрамлении открытой упаковки на латунный кофейный столик.

Полковник сел, взял ружьё на колени – ровно так же, как несколькими минутами раньше это проделал в машине Шкип, – и стал водить пальцами по изысканной гравировке.

Он улыбнулся. Но ни на кого при этом не взглянул. Протянул руку к полу и вручил Шкипу бумажный продуктовый свёрток:

– Курьерский пакет от посла, – сказал полковник.

Как всегда, полковник пил из двух бокалов разом. Помахав пустой посудиной, подозвал слугу.

– Себастьян, у вас там что, совсем иссякли запасы «Бушмиллса»?

– Ирландский виски «Бушмиллс» – будет сделано! – объявил юноша.

Полковник поднялся и двинулся к ведёрку на буфете, чтобы пальцами добавить льда себе в бокал, да так и застыл там, глядя на поле для гольфа, с видом человека, готового поделиться какой-то мыслью. Все замерли в ожидании, но он только молча отхлебнул из стакана.

– Если вы соблазните нашего полковника выйти на поле, он тут камня на камне не оставит.

– Я стараюсь избегать тропического солнца, – сказал полковник. Он любовно пожирал глазами зад служанки, пока та расставляла на низеньком латунном столике чайный сервиз. Когда все остальные взяли в руки по чашке, он поднял бокал:

– За последнего хука! Пусть он как можно скорее сойдёт в могилу!

– За последнего хука! – подхватила вся компания.

Полковник жадно осушил напиток, отдышался и произнёс:

– Да ниспошлют нам небеса достойного противника!

Шкип отнёс бумажный пакет и великолепное ружьё к себе в номер и уложил оба предмета на кровать, испытывая облегчение от того, что можно было наконец побыть наедине с собой. Горничная открыла комнату на весь день. Шкип со скрежетом закрыл жалюзи и включил кондиционер.

Вывалил на постель содержимое пакета: дюжину баночек резинового клея по восемь унций в каждой. Это была основа его существования.

На четырёх выдвижных столах, прислонённых к стене по обе стороны от двери в ванную, покоилась вся полковничья картотека – более девятнадцати тысяч записей, пронумерованных от старейших до новейших, более девятнадцати тысяч карточек три на пять дюймов каждая в дюжине узких деревянных ящиков, выделанных, как рассказывал ему полковник, на базе материально-технического обеспечения Приморского правительственного комплекса в Маниле. На полу под столами Шкипа ждали семь тридцатифунтовых коробок пустых карточек и две коробки, полные тысячами фотокопий восемь-на-одиннадцать, дубликат той же самой картотеки в девятнадцать тысяч записей, по четыре карточки на страницу. Главной работой Шкипа, его основной задачей на данном жизненном этапе, его целью в этой просторной спальне по соседству с крошечным полем для гольфа было создание второго каталога, упорядоченного по категориям, которые разработал полковник, а затем – снабжение обеих картотек перекрёстными ссылками. У Сэндса не было ни секретаря, ни вообще какого-либо помощника – это была частная информационно-аналитическая библиотека полковника, его тайный склад, его убежище. Он утверждал, что выполнил всё фотокопирование самолично, утверждал, что Шкип – единственный, помимо него, человек, которому довелось прикоснуться к этим тайнам.

Похожий на гильотину внушительный резак для фотоотпечатков и длинные-предлинные ряды баночек с клеем. А ещё дюжина картотечных ящиков, крепких трёхфутовых лотков, как в библиотеках, на лицевой стороне каждого выведены по трафарету четыре цифры —

счастливое число полковника: второе февраля 1942 года, дата его побега из лап японцев.

Было слышно, как полковник что-то рассказывает. Его рёв разносился по всему дому, а остальные смеялись. При дяде Сэндс ощущал какое-то постыдное, в чём-то даже девчоночье отчаяние. Как ему стать таким же уверенным и выразительным, как полковник Фрэнсис Сэндс? Довольно рано он осознал свою слабость и впечатлительность и решил подыскать себе подходящих героев. Одним из них стал Джон Кеннеди. Линкольн, Сократ, Марк Аврелий… И эта улыбочка полковника, когда он осматривал ружьё, – знал ли дядя наперёд, что Шкип вскоре получит это оружие? Иногда полковник улыбался эдак вот по-особому, как будто заговорщицки поигрывая губами, – это очень раздражало Шкипа.

Много раньше, чем Шкип следом за дядей ступил на поприще разведки – по правде сказать, даже раньше, чем появилось само ЦРУ, – ещё ребёнком он сделал Фрэнсиса Сэндса персонажем своей личной легенды. Фрэнсис выжимал вес, занимался боксом, играл в футбол. Был лётчиком, военным, разведчиком.

В тот день девять лет назад, в Блумингтоне, вербовщик спросил:

– Мой дядя говорит, что хотел бы, чтобы я стал его коллегой.

Вербовщик и глазом не моргнул. Словно ожидал именно такого ответа.

– Один раз полковник – на всю жизнь полковник.

Сам он тогда был первокурсником восемнадцати лет от роду. Переезд в университет Индианы стал его первым перемещением с 1942 года – тогда, сразу после того, как отец погиб в Перл-Харборе на линкоре «Аризона», овдовевшая мать перевезла Шкипа из калифорнийского Сан-Диего обратно на свои родные равнины Канзаса, в город Клементс, и там он провёл с ней остаток детства – в тихом доме, в неосознанной печали. Привезла она его домой в Клементс в начале февраля, ровно тогда же, когда её деверь Фрэнсис-Ксавьер, пленный «летающий тигр», совершил побег, перемахнув через борт японского судна с грузом военнопленных в трюме и прыгнув в воды Южно-Китайского моря.

После выпуска Шкип занял вакансию в ЦРУ, но ещё до начала обучения вернулся к студенческой жизни – отправился получать степень магистра сравнительного литературоведения в университете имени Джорджа Вашингтона, где помогал китайским эмигрантам-националистам с переводами эссе, рассказов и стихов из континентального Китая, в котором одержали верх коммунисты. Горстку журналов, что издавали их произведения, почти единолично основало ЦРУ. Он получал ежемесячную стипендию от Фонда всемирной литературы – организации, под вывеской которой скрывалось всё то же ЦРУ.

При упоминании дяди в тот день 1955 года оба вербовщика улыбнулись; улыбнулся и Шкип, но лишь потому, что улыбнулись они. Второй сказал:

– Если вы заинтересованы в карьере у нас, то, думаю, мы сможем вас устроить.

Определённо, так оно и вышло. И вот перед ним раскинулась эта самая карьера: девятнадцать тысяч заметок с допросов, почти все – за гранью его понимания:

Дюваль, Жак (?), владелец 4 рыбацк. лодок (helios, souvenir, devinette, renard[11]). [Зал. Дананг], жена [Чан Лу (Лыу??)] инф об исп лодок в возм преступ/развед целях. Доходов с рыбалки не получ. ККсР.

Последние четыре буквы указывали на допрашивавшего, который сделал запись. Шкип взял в привычку составлять собственные записи с цитатами своих героев – «Не спрашивайте, что ваша страна может сделать для вас…» – на карточках с пометками «ДжФК», «ЛИНК», «СОК», а самая толстая пачка получилась из «Размышлений» Марка Аврелия, посланий, с которыми престарелый римский император, одинокий и попавший в окружение на задворках собственной империи, обращался к самому себе во втором веке от Рождества Христова:

«Ничто не будет для человека добром, если не содействует справедливости, благоразумию, мужеству и свободе. Ничто нельзя назвать злом, что не противодействует этому». МААР[12]

Когда Шкип приблизился к столовой, ему показалось, будто он слышит крик Питчфорка: «Вот-вот!»

Им уже подали рыбу с рисом. Шкип занял место перед пустой тарелкой у левого локтя полковника, и слуга поднёс ему его порцию. Они принялись за еду в тусклом свете канделябров. Когда отключилось электричество, это слабо сказалось на общей обстановке. Лишь прекратилось гудение кондиционера, да под потолком гостиной замер и смолк вентилятор.

Тем временем полковник продолжал разглагольствовать, размахивая в воздухе вилкой, а другой рукой придерживая бокал, как бы пригвождая его к столу. Говорил он с акцентом, с которым говорят бостонские ирландцы, однако не лишённым отпечатка многолетней службы на авиабазах в Техасе и Джорджии.

– Единственная подлинная цель Лансдейла – познать народ, учиться у него. Его труды равносильны искусству.

– Вот-вот! – воскликнул Питчфорк. – К делу это совершенно не относится, но всё так, всё так!

– Эдвард Лансдейл – это образцовый представитель рода человеческого, – заявил полковник. – Говорю это без тени смущения.

– А какое, собственно, Лансдейлу дело до асвангов, да и вообще хоть каких-то наших легенд? – спросил Эдди.

– Давайте скажу ещё раз, и, может быть, на сей раз вы меня наконец услышите, – ответил полковник. – Эдвард Лансдейл в полной мере восхищается народом самим по себе, его песнями, сказками, преданиями. Что уж там выходит из этого восхищения с точки зрения разведки – понимаете? – это всё, так сказать, побочный продукт… Боже правый, да в этой рыбе одни кожа да кости. Себастьян, ну где моя рыбёшка? Куда это она уплыла? Эй, ты что, собираешься скормить ему мою рыбу? – Слуга Себастьян в этот миг предлагал Шкипу взять добавки с блюда с бангусами. Шкип знал, что это любимая рыба полковника. Неужели даже повара заранее предупредили о его визите? – Так-с, всё-таки загарпунил я себе кита, – объявил полковник, потянувшись за добавкой. – А историю про асванга как-нибудь потом доскажу.

Себастьян без приглашения подцепил вилкой ещё одну, уже третью по счёту рыбину, положил полковнику на тарелку и направился на кухню, посмеиваясь про себя. Там, за дверью, переговаривалась прислуга – громко, радостно. При полковнике, а особенно когда он пребывал в шутливом настроении, у филиппинцев головы шли кругом. Его очевидная привязанность к этому народу в каком-то смысле сводила их с ума. Эдди тоже подпал под это обаяние. Он расстегнул мундир и переключился с воды со льдом на шардоне. Шкип уже видел, чем закончится вечер: надраенный до блеска пол замусорят грампластинки, а все будут плюхаться на ягодицы под «Лимбо Рок»[13]. Внезапно Эдди выдал:

– А я ведь знал Эда Лансдейла! Я очень плотно с ним работал!

Да неужели? Эдди?! У Шкипа не укладывалось в голове, как такое может быть.

– Андерс, – спросил Шкип у Питчфорка, – как по-научному называется эта рыба?

– Бангус? Его называют молочной рыбой. Нерестится в верховьях рек, а живёт в море. Chanos salmoneus.

Бангусы были вкусные, похожие чем-то на форель, совсем без рыбного привкуса. При содействии американского Агентства международного развития у подножия гор построили рыбный инкубатор, где они и вывелись из икры. Полковник ел неторопливо и осторожно, вилкой отделяя лоскутки мяса от крошечных косточек и запивая виски – уже несколькими бокалами за один ужин. Привычки его ничуть не изменились: каждый вечер после пяти он пил в больших количествах и безо всякого повода. В их семье негласно считалось, что настоящему ирландцу свойственно употреблять спиртное, но если кто-то начинал пить до пяти часов, это осуждалось как проявление разнузданности, упадничества и неуместного аристократизма.

– Расскажи-ка нам про асванга. Давай, потешь нас небылицей, – обратился полковник к Эдди.

– Что ж, так и быть, – согласился Эдди, опять, как решил Шкип, входя в роль Генри Хиггинса, – вот послушайте: давным-давно, как это всегда бывает, жили-были брат и сестра, а жили они со своей матерью, которая была вообще-то вдовая, потому что отец погиб от какого-то несчастного случая, уж простите, не припомню, что именно там произошло, но точно что-то героическое. Жаль, вы меня не предупредили, а то порасспрашивал бы у бабушки! Но в любом случае попробую вспомнить, как там в сказке говорилось. Двое детей, брат и сестра, и тут я должен снова извиниться, потому что это были двое сирот, обоих родителей у них убили, и всё-таки это была не их мать, а старая тётка их матери, которая за ними приглядывала в хижине неподалёку от одной из наших деревушек на Лусоне. Возможно, даже в нашей деревушке Сан-Маркос, этого я не исключаю. Мальчик был сильный и храбрый, девочка – красивая и добрая. Тётке, вернее двоюродной бабке – ну, вы это предвидели, я уверен, – ей, значит, нравилось мучить двух этих славных детей слишком тяжёлой работой, грубо на них покрикивать, а то и поколачивать древком метлы, чтобы работали резвее. А брат с сестрой беспрекословно ей повиновались и ни на что не жаловались, потому что это были весьма прилежные дети.

Долгое время деревушка не знала горя, но потом пало на неё проклятье, повадился туда кровожадный асванг – кормиться на ягнятах, также на козлятах, а что хуже всего – и на малых детках, особенно на молоденьких девочках, вот как эта сестра. Иногда видели асванга в облике старухи, иногда – в виде огромного вепря с жуткими клыками, а иногда даже оборачивался он милым ребёночком, чтобы заманивать малых деток в потёмки и высасывать их невинную кровь. Перепугался по округе весь народ, больше не мог никто улыбаться, ночью сидели все по домам, жгли свечи, больше не ходили в лес, в джунгли – ни собирать авокадо или какие там ещё есть полезные растения, ни добывать на охоте мясо. Каждый день после полудня собирались в деревенской часовне и молились за погибель асванга, но ничего не помогало, и даже, бывало, по дороге со службы случалось иной раз с кем-нибудь кровавое убийство.

И вот, раз такое дело, явился брату с сестрой как-то один святой, сам архангел Гавриил, одетый в обноски, в образе нищего, что пробирается через джунгли. Встретился он детям у колодца, куда пришли они набрать воды, и дал мальчику лук и чехол со стрелами… как называется такой чехол?

– Вот-вот, колчан со стрелами. Звучит довольно красиво. Дал он парнишке этот колчан со стрелами и тугой-претугой лук и велел всю ночь сидеть в амбаре с зерном в конце тропинки, потому что там он и убьёт асванга. Ночью в амбаре собирается много кошек, одна из которых на самом деле и есть асванг, принявший этот облик для маскировки. «Но, господин, как же я узнаю, кто из них асванг, на каждую кошку стрел ведь не хватит?» И архангел Гавриил ответил: «Когда асванг поймает крысу, он не станет с ней играть, а только разорвёт её сразу же на клочки и начнёт упиваться кровью. Как увидишь такую кошку, стреляй в неё без промедления, потому что она и есть асванг. Конечно, если не попадёшь, то излишне рассказывать, что тогда асванг уже тебя самого разорвёт клыками и высосет у тебя до капли всю кровь, когда ты умрёшь».

«Я не боюсь, – ответил мальчик, – потому что знаю: вы переодетый архангел Гавриил. Я не боюсь и с помощью святых угодников сделаю всё как надо».

Когда мальчик вернулся домой со всеми этими стрелами и так далее, тётка его усопшей матери отказалась его отпускать. Сказала, что он должен каждую ночь спать в постели. Набросилась на него с метлой, отобрала оружие и спрятала его в соломенной крыше хижины. Но мальчик впервые в жизни ослушался опекунши, в ту же ночь тайком вернул его себе, прокрался со свечкой в амбар и ждал там, спрятавшись в тени – а я вас уверяю, тени там были просто страхолюдные! А среди теней шныряли силуэты крыс. И силуэты кошек крались отовсюду, около трёх дюжин. Которая из них окажется асвангом? И вот, скажу я вам, во тьме сверкнула багровым огнём пара клыков, послышалось шипение, затем асванг закричал, и как только к горлу мальчика прянул его ужасный лик, парнишка выпустил стрелу и услышал, как что-то глухо стукнулось об пол – видимо, тварь упала – а потом раздался сдавленный стон, а затем заскребли когти – это раненый злой дух пополз куда-то в безопасное место. Осматривая место событий, нашёл наш юный герой отрубленную лапу огромной кошки со смертоносными когтями – левую переднюю лапу, а из неё торчала его стрела.

Вот юный герой воротился домой, а старая гнусная опекунша принялась его бранить. Сестра его тоже не спала. Двоюродная бабка подала им чаю и немного рису. «Где ты был, братец?» – «Сражался с асвангом, сестрица, и, по-моему, его поранил». А сестра тогда и говорит: «Милая бабушка, тебя тоже ночью не было дома. Где ты была?»

– «Я-то? – говорит милая бабушка. – Нет, что ты, я тут, с вами всю ночь сидела!» Но она постаралась поставить им чай побыстрее и отлучилась – дескать, надо прилечь.

Позже в тот же день наши двое детей нашли старуху повешенной за шею на дереве рядом с хижиной. А под ней натекла лужица крови – капала она как раз оттуда, где раньше была у неё левая рука. А до этого, когда бабка ещё наливала чай, обрубленную руку она от детей скрывала под платьем, а кровь-то из неё уже тогда капала – ядовитая кровь асванга.

– Это старая сказка, – сказал Эдди. – Я её много раз слышал. Но народ-то в неё верит, и вот сейчас верят, что это случилось здесь, вчера, на этой неделе. Боже мой, – воскликнул он, подливая себе шардоне и тряся бутылкой вверх-вниз над бокалом под аплодисменты немногочисленных слушателей, – это что же, я тут сидел, рассказывал – да и выдул целую бутылку?

Полковник уже вворачивал штопор в новую пробку:

– Сегодня день рождения коммодора Андерса Питчфорка. Salud![14]

– Шучу я только насчёт звания. Но не насчёт дня рождения. Питчфорк – можете ли вы припомнить, где вы находились в ваш день рождения двадцать четыре года назад?

– Ровно двадцать четыре года назад я очень тёмной ночью болтался под куполом парашюта: меня сбросили над Китаем. Я даже не знал название провинции. И кто вёл самолёт, с которого я только что спрыгнул? Что за человек дал мне полдюжины шоколадных батончиков и пинком вышвырнул меня в небо? И вернулся себе на уютную койку!

– Ну и кто же не сделал этого ни разу, потому что эти сволочи меня сбили? И кем был тот человек, которого ты угостил яйцом вкрутую в лагере для военнопленных двадцать дней спустя?

– Не потому, что я такой щедрый. Потому, что у бедняги был день рождения.

Полковник отодвинул стул назад и вытер лицо салфеткой. Он вспотел, проморгался.

– Будучи у японцев далеко не почётным гостем… как бы сказать-то… я знаю, что такое быть пленным. Дайте-ка слово подберу… подберу слово – минуточку, попробую слово подобрать … – он тупо уставился снизу вверх, на всех сразу, но в особенности на Шкипа, а сам Шкип в это время приходил к неудобному для себя пониманию, что у полковника помрачилось сознание и сейчас он без всякой смысловой связи переменит тему.

– Японцы, – шепнул Сэндс, не в силах противостоять позыву.

Полковник оттолкнул свой стул от обеденного стола, колени его растопырились, правая рука, сжимающая бокал с напитком, облокотилась на бедро, спина сделалась идеально прямой, а по багровому лицу заструился пот. Вот он – великий человек, провозгласил Сэндс про себя. Отчетливо, но беззвучно произнёс: «Человек истерзанного величия». В такой миг он не мог удержаться от излишней драматизации, ибо всё это было чересчур уж чудесно.

– У них не хватало сигар, – сказал полковник. Его выносливость и несгибаемая выправка внушали трепет, но не доверие. В конце концов, он был пьян. И так вспотел, что они, вероятно, видели его как сквозь разбитое стекло. Тем не менее это был настоящий воин.

Сэндс обнаружил, что опять говорит сам с собой: «Куда бы ни привёл нас наш путь, я проследую за ним».

– В той войне я точно знал, кого ненавидеть. Это мы тогда были боевиками.Мы были хуками. Вот кем нам нужно стать, чтобы надавать по шапке этим сволочам во Вьетнаме. Как по мне, Лансдейл это подтверждает. Нам нужно самим стать боевиками.

– А я вам скажу, кем, по-моему, нам нужно стать, – ответил полковник. – Я вам скажу, кем научился становиться Эд Лансдейл: асвангами. Вот кто такой Эд Лансдейл. Асванг. Да. Сейчас, выдохну пару раз, протрезвею, да и расскажу, – он и впрямь набрал воздуха, но тут же осёкся, чтобы сказать Питчфорку: – Нет-нет, не надо вопить «Вот-вот!».

– Извольте, вот вам моя байка об асвангах. На холмах под Анхелесом, прямо над авиабазой Кларка, приказал Лансдейл двум филиппинским десантникам, с которыми работал, похитить двух хукских боевиков прямо во время очередного их патруля – те подошли да и взяли двух пареньков с тыльного конца цепочки. Удавили их, подвесили за ноги, выкачали из каждого кровь, – полковник приложил два пальца к собственной шее, – через два прокола в яремной вене. И оставили трупы у дороги, чтобы на следующий день их нашли товарищи. Ну, они и нашли… А ещё через день ни следа хуков в тех местах не осталось.

– Так-с. Давайте разберёмся, – сказал полковник. – Разве эти хуки и так не живут под сенью нависшей над ними смерти? Лансдейл со своим ударным отрядом выкашивали их в небольших стычках как бы не по полдесятка в месяц. Если их не впечатляла угроза со стороны тех, кто их ежедневно преследовал, что же такого было в смерти этих двух ребят, которая выгнала их из-под Анхелеса?

– Ну как, это ведь суеверный страх. Страх неизвестности, – предположил Эдди.

– Какой такой неизвестности? Предлагаю рассмотреть этот случай с точки зрения того, как мы сможем им воспользоваться, – сказал полковник. – Я вам так скажу, они обнаружили, что война ведётся на уровне мифа. Война – это ведь и так на девяносто процентов миф, разве нет? Дабы вести свои войны, мы возносим их до уровня человеческих жертвоприношений – разве не так? – и постоянно ссылаемся на нашего бога. Она и должна стать чем-то пострашнее смерти, а то бы мы все превратились в дезертиров. Думаю, нам надо относиться к этому вопросу с большей сознательностью. Думаю, нам надо вовлекать в это дело и богов противника. И его чертей, его асвангов. Он скорее устрашится своих богов, своих чертей и своих асвангов, чем когда-либо станет бояться наших.

– По-моему, самое время вам вставить «Вот-вот!» – обратился Эдди к Питчфорку. Однако тот только молча допил вино.

– Полковник, а вы только что из Сайгона? – поинтересовался Эдди.

– А вот и нет. С Минданао. Был там в городе Давао. И в Замбоанге. А ещё в местечке под названием Дамулог, маленьком таком городишке в джунглях – вы ведь там бывали, не так ли?

– Удивительно такое слышать, – сказал полковник.

– Мне говорили: когда речь заходит об определённых сведениях о Минданао, стоит обращаться к тебе.

– Ага! Первый, кто упомянул об усах! Да, он превращается в Уайетта Эрпа[15]!

Майор Агинальдо и сам щеголял растительностью над верхней губой, как многие молодые филиппинцы, – редкие чёрные волоски очерчивали область, в пределах которой должны были со временем разрастись усы.

– Человек с усами должен обладать каким-нибудь особым талантом, – заявил полковник, – каким-нибудь неординарным навыком, чем-то таким, что оправдывало бы его тщеславие. Стрельба из лука, карточные фокусы, что ещё…

– Мороженое на десерт. Нам надо съесть его полностью, а то растает без электричества.

– Наверно, если вы его не осилите, нам придётся доедать за вами на кухне.

– Мне не надо десерта. Я подпитываю свои пороки, – сказал полковник.

– О, боже правый! – произнёс Эдди. – На минуту я позабыл, что такое палиндром. Палиндромы! Ну да!

Свет зажёгся, кондиционеры по всему зданию ожили и заработали.

– Всё равно доешьте это мороженое, – велел полковник Себастьяну.

Вслед за ужином они переместились в патио за бренди и сигарами, послушали гудение электрического уничтожителя насекомых и заговорили о том, о чём избегали говорить в течение всего ужина, но о чём каждый нет-нет да и упоминал ежедневно.

– Боже мой, скажу я вам, – начал Эдди, – в Маниле мы узнали эту новость где-то в три утра. К рассвету были в курсе уже все до единого. Передавали даже не по радио, а из уст в уста. Филиппинцы высыпали на улицы Манилы и рыдали.

– Наш президент. Президент Соединённых Штатов Америки. Нехорошо вышло. Ай как нехорошо.

– Он был красавец-мужчина, – вздохнул полковник. – За это-то мы его и убили.

– Черта, разделяющая свет и тьму, пролегает через каждое сердце. Меж нами нет такого, кто бы не был виновен в его кончине.

– В этом сквозит… – начал Шкип. В словах полковника сквозил какой-то религиозный пиетет. Он не хотел этого говорить. Но сказал: – В этом сквозит религиозный пиетет.

– С религиозным пиететом я отношусь к своим сигарам. А что касается всего прочего… религия? Нет. Это не просто религия. Это, мать её, истина. Что есть в мире хорошего, что есть красивого, мы на него бросаемся и – цап! Видите вон тех несчастных букашек? – показал он на провода уничтожителя, в который вреза́лись и коротко вспыхивали насекомые. – Буддисты никогда не стали бы тратить электроэнергию на подобное варварство. Знаете, что такое карма?

– Вот теперь вы снова впадаете в религиозность.

– Ей-богу, я из неё и не выпадал. Я о том, что она у нас внутри, вся эта война. Это и есть религия, разве нет?

– О какой войне вы говорите? О Холодной войне?

– Это, Шкип, не Холодная война. Это Третья мировая. – Полковник прервался, чтобы затоптать подошвой уголёк от сигары. Эдди и Питчфорк уже не участвовали в разговоре, только смотрели куда-то в темноту – то ли захмелели, то ли утомились от воодушевления полковника, Шкип не мог догадаться, в чём дело, – а дядя между тем предсказуемо вынырнул из облака, в которое погрузился ранее. Но Шкип был частью той же семьи; надо было показать, что он и сам не промах. В плане чего? Да в плане того, что он выдержит штурм этого социального Эвереста: ужина и попойки с полковником Фрэнсисом Ксавьером Сэндсом. Готовясь к восхождению, он отошёл к боковому столику.

– Да просто собираюсь плеснуть себе бренди. Если уж на дворе Третья мировая война, так к чему отказывать себе в хорошей выпивке?

– Мы сейчас на всемирной войне, вот уже почти двадцать лет. Вряд ли Корея продемонстрировала нам это в достаточной степени, или же наш взгляд всё равно оказался не способен разглядеть её признаки. Но со времён Венгерского восстания[16] мы готовы бороться с таким положением дел. Это невидимая Третья мировая. Опосредованный Армагеддон. Это противоборство между добром и злом, и его истинное поле – сердце каждого человека. Сейчас я немного переступлю за черту. Хочу сказать тебе, Шкип: иногда я задаюсь вопросом, а не проклятая ли это битва при Аламо[17]. Это пропащий мир. Куда ни обернёшься, ещё кто-нибудь переходит на сторону красных.

– Но ведь это не просто противоборство между добром и злом, – заметил Шкип. – Это борьба между чокнутыми и нормальными. Нам всего-то надо продержаться до того, пока коммунизм не рухнет под грузом собственной экономической несуразности. Под грузом собственного безумия.

– Может, коммуняки и не в своём уме, – ответил полковник, – но они отнюдь не безрассудны. Они верят в свой командный центр и в силу своего немыслимого самопожертвования. Боюсь, – сказал полковник и глотнул из бокала; из-за этой заминки показалось, что это и есть конец фразы – что он просто боится… Но он прочистил горло и продолжил: – боюсь, это и делает коммунистов неудержимыми.

От разговоров такого рода Сэндс смутился. Они не вызывали у него доверия. Здесь, в джунглях, он обрёл радость и узрел истину, здесь, где жертвы смыли кровью ложную веру, командный центр прогнил, а коммунизм умер. Они вымели всех хуков отсюда, с Лусона, и рано или поздно выметут вообще всех до последнего коммуниста на планете.

– А помните ракеты на Кубе? Кеннеди смог дать им отпор. Соединённые Штаты Америки дали отпор Советам и заставили их отступить.

– В заливе Свиней он поджал хвост и бросил кучу славных парней подыхать в грязи – нет-нет-нет, пойми меня правильно, Шкип. Я сторонник Кеннеди, я патриот. Я верю в идеалы свободы и всеобщей справедливости. Я недостаточно рафинирован, чтобы этого стыдиться. Но это не значит, будто я смотрю на свою страну через розовые очки. Я служу в разведке. Я ищу правду.

– Я в Бирме познакомился со многими неплохими ребятами из Китая. Мы костьми друг за друга ложились. Некоторые из этих же самых ребят сейчас – правоверные коммунисты. И я жду не дождусь, чтобы увидеть, как их пристрелят.

– Боже мой, – сказал Шкип, – как же жаль, что он умер! Как это случилось? Куда нам теперь идти? И когда же настанет тот день, когда нам не придётся больше повторять это снова и снова?

– Не знаю, в курсе ли ты, Шкип, но тут на нашей высоте есть один боец, который считает, что это сделали мы. Наши. Наша контора. В частности, под наше внимание попали добрые друзья Кубы, те парни, что курировали операцию в заливе Свиней. Потом расследование, комиссия, Эрл Уоррен[18], Рассел[19] и все остальные – Даллес[20] и тот позаботился, чтобы отвести любое подозрение. Очень над этим потрудился. Заставил нас выглядеть кругом виноватыми.

Эдди резко распрямился. Его лицо находилось в тени, но вид у него был нездоровый.

– Не в силах выдумать ни одного хоть бы самого завалящегося палиндрома, – объявил он. – Так что, пожалуй, откланяюсь.

– Чтобы вести автомобиль по дорогам, нужно хоть немного воздуха в лёгких.

– Я доведу тебя до машины, – сказал Шкип, но почувствовал ладонь полковника на своей руке.

– Не беспокойся, – ответил Эдди, и вскоре они услышали, как с другой стороны здания заводится его «мерседес».

Тишь. Ночь. Нет, не тишь – из джунглей доносился мерный звон, с которым мириады насекомых насмерть боролись за существование.

– Что ж, – сказал полковник, – я и не думал, будто из старины Эдди удастся что-нибудь вытащить. Без понятия, какие там у них планы. И почему он говорит, что плотно работал с Эдом Лансдейлом? Во времена Лансдейла-то он ещё под стол пешком ходил. В пятьдесят втором он, должно быть, был ещё совсем мелким пацанёнком.

– Да ладно, – ответил Шкип, думая о том, что майор Эдди, когда его сердце волновала страсть, имел обыкновение выражаться даже в некоторой степени поэтично, – назвать его слова ложью как-то язык не поворачивается.

– Катался по ночам с Агинальдо. Ну и знакомился с картотекой, согласно инструкции. Инструкцию, кстати, дали в ужасной манере. Резал и клеил.

– Замечательно. Очень хорошо, сэр. Какие-нибудь вопросы?

– Да: почему в документах никак не упоминается этот регион?

– Потому что собирали их не здесь. Очевидно же, что они составлялись в Сайгоне. И его окрестностях. И ещё кучка с Минданао – эти достались мне по наследству. Да, я служащий отдела Минданао, у которого нет своего отдела. Тебе что-нибудь нужно?

– Я раскладываю дубликаты обратно по коробкам, после того как обрежу их до нужного размера. Мне понадобятся ещё такие боксы.

Полковник обхватил сиденье стула коленями и подъехал поближе к Шкипу.

– Да просто распихай их по картонным коробкам, ладно? Скоро ведь переправлять их на новое место. – Кажется, полковника опять унесло от алкоголя; взгляд его помутился, и, вероятно, если бы можно было это разглядеть, нос у дяди покраснел – такая реакция на крепкие напитки была характерна для всех мужчин по отцовской линии их рода; однако речь его звучала бодро и уверенно. – Ещё вопросы?

– Кто такой этот немец? Если только он немец.

– Человек Эдди? Мы с ним сегодня обедали, и Эдди как будто его совсем не знал.

– Ну, если он не человек Эдди, уж я тогда не знаю, чьим он может быть человеком. Не моим уж точно.

– «Эдди Агинальдо», – сказал полковник, – в переводе с филиппинского значит «лживая скотина». Ещё какие-нибудь вопросы?

– Да: Андерс, что это за мелкие пятнышки грязи на стенах?

– Ну вот эти вот крохотные грязевые крапинки? Имеют они какое-то отношение к насекомым? Вы же вроде как энтомолог?

Питчфорк, пробуждаясь от дрёмы, задумчиво пригубил бренди.

– О, это смертоносные вредители, – поддержал полковник.

– И скорее по части осушения болот, – продолжал Питчфорк.

– Андерс о тебе очень лестно отзывался. Практически хвастался, – сказал полковник.

– Так ведь парень-то хороший. У него любопытство правильного свойства, – подтвердил Питчфорк.

– С тобой связывался кто-нибудь из нашей группы в Маниле?

– Нет. Если только вы не считаете формой контакта то, что Питчфорк тут, в сущности, живёт.

– Андерс действительно почётный сотрудник корпорации «Дель-Монте». Они очень много вкладывают в искоренение малярии.

– Я специализируюсь на ДДТ и мелиорации заболоченных местностей. Но понятия не имею, что за организмы оставляют эти мелкие грязевые пятнышки.

Полковник Фрэнсис Сэндс запрокинул голову назад и влил полбокала себе в глотку, моргнул, привыкая к темноте, кашлянул и сказал:

– Твой родной папаша – мой родной брат – погиб во время гнусного налёта япошек на Перл-Харбор. И кто же был в ту войну нашим союзником?

– А с кем, – вставил Питчфорк, – сражался я в малайских джунглях в пятьдесят первом и пятьдесят втором? Да с теми же самыми китайскими партизанами, которые помогли нам в Бирме в сороковом и сорок первом!

– Мы должны крепко держаться за наши идеалы, пока проносим их через этот лабиринт. Точнее, через эту полосу препятствий. Полосу дьявольски трудных препятствий, которые чинит нам действительность.

– Вот-вот! – вставил Шкип. Он не любил, когда дядя драматизировал очевидные вещи.

– Выживание – основа триумфа, – изрёк Питчфорк.

– Но в конце, – сказал Питчфорк, – нас ждёт или свобода, или смерть.

Полковник поднял пустой бокал, указывая на Питчфорка:

– На Сороковом километре Андерс семь месяцев кряду обслуживал детекторную радиостанцию. По сей день так мне и не рассказал, где её прятал. Там, в этом лагере, было ведь по меньшей мере с дюжину сучьих япошек, которые день и ночь только над тем и ломали голову, как бы накрыть местонахождение этой шайтан-машины. – «Сороковым километром» называлась железнодорожная станция в Бирме, на которой японцы в 1941 году интернировали их рабочую бригаду. – А вместо плошек для риса были у нас кокосовые скорлупки, – рассказывал полковник. – У каждого – своя кокосовая скорлупка. – Он протянул руку и сжал племяннику запястье.

– Ой-ой-ой, – спохватился Шкип, – неужели мы вас теряем?

Шкип вскочил, чтобы вернуть дядю в реальность:

– Господин полковник, я же правильно понял, что картотека в определённый момент отправляется обратно в Сайгон?

Полковник таращился на него из темноты и чуть подёргивался, мельчайшими движениями выправляя осанку, как бы стараясь удержать голову в равновесии на шее. Видимо, в качестве упражнения на координацию изучил с разных расстояний окурок своей сигары, после чего, кажется, овладел собой и сел прямее.

– Я всё это время повышал свой уровень французского. Командируйте меня во Вьетнам.

– Выучу. Отправьте меня в языковую школу в Калифорнии.

– Я хочу. Определите меня там в какую-нибудь контору. Буду приглядывать за вашей картотекой. Назначьте мне куратора.

– Пообщайся с моей задницей – а то башка что-то разболелась.

– Каждый показатель будет у меня доступным для восприятия и восстановимым – просто перебери их двумя пальцами, и вжик-вжик, сэр, – что искали, то вам и выскочит.

– Ты настолько влюблён в документы? Что, попал под приворотные чары резинового клея?

– Мы им скоро накостыляем. Хочу быть там, чтобы этому поспособствовать.

– Никто не хочет ехать в Сайгон. Ты хочешь на Тайвань.

– Господин полковник, при всём глубочайшем уважении, сэр, ваши намёки не имеют под собой никаких оснований. Мы им скоро накостыляем.

– Я это не к тому, что мы им не накостыляем, Шкип. Я имел в виду, что мы не победим безусловно, по умолчанию.

– Понимаю. Я готов к тому, что они окажутся достойным противником.

– А-а-а! Вопреки всем моим усилиям ты всё-таки стал одним из этих новых ребят. У тебя уже иная закваска.

– На Тайвань. Туда, где есть сносные условия для жизни и можно встретить всех, кто едет на фронт. Или в Манилу. Манила – это вариант номер два, я бы так сказал.

– Моё владение французским становится лучше, читаю я бегло, и всегда читал. Пошлите меня в языковую школу, и в Сайгоне я заговорю на нём так, точно родился французом.

– Да брось ты. Сайгон – это дверь-вертушка, там никто надолго не задерживается.

– Мне нужны канцелярские резинки. Большие, длинные и толстые. Хочу сортировать ваши карточки в стопки по регионам, пока вы не предоставите больше боксов. И больше столиков для карточек. Дайте мне в Сайгоне комнату и двух клерков. Я вам целую энциклопедию тогда накатаю.

Полковник усмехнулся, низко, сипло – саркастически, театрально, – но Шкип знал, что это добрая примета.

– Договорились, Уилл. Отправлю я тебя в школу, уж с этим-то мы разберёмся. Но сперва мне нужно, чтобы ты выполнил для меня одно задание. На Минданао. Есть у меня там один тип, которого мне охота активнее задействовать в работу. Не против пошариться немного по Минданао?

Сэндс подавил приступ страха и решительно промолвил:

– Доберись туда. Пообщайся вплотную со змеями. Попробуй на вкус человечину. Научись всему.

– Есть там один человечек по фамилии Кариньян, священник, живёт на Минданао уже многие десятилетия. Отец Томас Кариньян. Найдёшь его в картотеке. Ознакомься с материалами по этому парню по фамилии Кариньян. Гражданин США, заброшенный к чёрту на кулички, католический падре. Он получает оружие или что-то в этом роде.

– Ну, что именно это значит, я без понятия. Такая вот формулировка. Получает пушки. По нему у меня ещё ничего не проработано.

– А потом проваливай. Встреться с этим человечком. Похоже, так мы вскоре и оформим окончательно его карточку.

– Мы создаём задел на будущее. Таковы приказы.

– «Оформим» – кажется… – Он не знал, чем закончить.

– Звучит так, будто речь идёт не только о документах.

– Прежде чем будут приняты какие-нибудь решения, пройдёт не один месяц. Между тем мы хотим, чтобы всё было наготове. Если кто и даст делу ход, так это не мы. Ты там только для того, чтобы докладывать мне. Будешь передавать донесения через радиостанцию «Голоса Америки» на Минданао.

– А потом буду вашим каталогизатором во Вьетнаме?

– Тебе всё Вьетнам да Вьетнам! Лучше переправь свой М1 домой к мамочке. Мы такие больше не выпускаем.

– Это счастливая случайность. Потому что я как раз хотел подкинуть тебе заданьице, и, думаю, если твой образ действий в полевых условиях будет столь же образцовым, как я предвижу, у меня появятся все причины, чтобы тебя перекомандировали.

– Вы меня разыгрываете? И весь вечер меня разыгрывали?

– С каких пор, Шкип? – полковник затянулся сигарой, так что его толстощёкое лицо сверкнуло во тьме оранжевым огнём.

– Знаешь, я вот однажды ездил на Аляску. Путешествовал по Аляскинско-Канадской трассе, по той, что построили во время войны. Это фантастично. Не сама трасса, а пейзажи. Грандиозная дорога – всего лишь такая себе ерундовая чёрточка на фоне окружающей природы. Ты ни в жизнь ничего подобного не видал. Это мир, принадлежащий Богу, который был богом ещё до Библии… до того, как он пробудился ото сна и узрел сам себя… Богу, который был своим собственным страшным сном. Там ничему нет прощения. Допускаешь хоть одну крохотную ошибку, и природа расплющивает тебя в кровавую кляксу, да, в кляксу – сию же секунду, сэр! – воспалёнными глазами он огляделся вокруг, как будто лишь наполовину узнавал обстановку. Сэндс усилием воли приказал себе не терять самообладания. – Я повстречал одну даму, что прожила там порядочно лет – точнее, это-то уже позже было, а именно на прошлое Рождество имел я такое удовольствие. Теперь уже пожилая женщина, провела она свою молодость и бо́льшую часть зрелости на берегах Юкона. Зашёл у нас разговор об Аляске, и у неё было на это только одно замечание. Она сказала: «Это место, забытое богом». Эх вы, несчастные, чрезмерно деликатные сукины дети! Я считаю ваше молчание знаком уважения. Это я тоже ценю. Так позволите ли мне подобраться к сути? Реплика этой дамы заставила меня призадуматься. Оба мы почувствовали в этом месте одно и то же: здесь есть нечто большее, чем просто чуждая природа. Оба мы ощутили власть чуждого божества. А всего за несколько дней до этого, от силы парочку, на самом-то деле, я читал Новый Завет. Его дала мне моя малышка. Он у меня и вот прямо сейчас в ранце лежит, – полковник полупривстал и снова сел. – Но я вас пощажу. Суть-то в том, что – ага! ну да! – у старого чёрта в речах есть какая-то суть, и он ещё не настолько наклюкался, чтобы к ней не вернуться – вот она в чём суть-то, Уилл. – Никто другой никогда не называл Сэндса Уиллом. – Святой Павел учит, что есть один Бог, подтверждает это, но говорит: «Есть один Бог и много разных служб». Понимаю, что можно блуждать от одной вселенной к другой, знай только разворачивайся и шагай себе вперёд. То есть можно прийти в такую страну, где участь человека полностью отличается от того, как ты привык её понимать. И эта коренным образом отличающаяся вселенная управляется напрямую через землю. Прямо через грязь, чёрт бы её побрал! Так, а в чём же всё-таки суть? А суть – во Вьетнаме. Суть – во Вьетнаме. Суть – во Вьетнаме!

В конце сентября Сэндс сел на поезд от городка у подножья гор до Манилы. Было жарко. Он расположился у открытого окна. На остановках в вагон заходили торговцы, предлагали пассажирам ломтики манго и ананаса, сигареты и жевательную резинку поштучно из открытых пачек. Какой-то пацан пытался продать ему однодюймовый снимок – совсем не сразу Сэндс понял, что на фотографии изображена оголённая женская промежность, снятая с очень близкого расстояния.

Согласно инструкции, он не собирался являться в посольство или связываться с кем-либо в Маниле касательно своего задания. Возможно, он поискал бы встречи с майором, но его отдельно предупредили воздерживаться от сношений с Эдуардо Агинальдо. Однако в офицерский клуб в Приморском правительственном комплексе вход ему заказан не был, а там подавали лучшие свиные отбивные, какие он когда-либо пробовал. На манильском вокзале он торопливо протолкнулся сквозь ораву нищих и мелких воришек, сжимая правой рукой бумажник в кармане брюк, и доехал до комплекса на бульваре Дьюи в такси, сильно пахнущем бензином.

Примечания

1

Тямпуй – сушёный и засоленный плод одной из разновидностей сливы, растущей в Юго-Восточной Азии. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Хоахао – ответвление буддизма, возникшее в 1939 году в южновьетнамской деревне с таким же названием. С самого возникновения отличалось радикализмом и склонностью к вооружённой борьбе.

3

Четыре благородные истины – базовые принципы буддизма, сформулированные буддой Шакьямуни: существует страдание; существует причина страдания – желание; существует прекращение страдания – нирвана; существует путь, ведущий к прекращению страдания, – Восьмеричный путь.

4

Хукбалахап – вооружённое крыло Коммунистической партии Филиппин, с 1942 по 1968 год вёдшее в джунглях острова Лусон партизанскую борьбу сначала против японских оккупантов, а затем против американского империализма и либерально-олигархического правительства Филиппин, которое было признано ими нелегитимным.

5

Перевод И. Бернштейн.

6

Амок – внезапное психическое помешательство, характеризуюшееся агрессией и беспричинными нападениями на людей.

7

Б. Шоу, «Пигмалион», перевод П. Мелковой и Н. Рахмановой.

8

Кнут Рокне (1888–1931) – американский футболист и футбольный тренер норвежского происхождения, работал при частном католическом университете Нотр-Дам-дю-Лак в штате Индиана.

9

«Летающие тигры» – неофициальное название американского добровольческого военно-воздушного подразделения, воевавшего в 1941–1942 гг. в Азии на стороне Китайской Республики.

10

«Патет Лао» («Лаосское государство») – общее название военно-политических сил социалистической ориентации в Лаосе в 1950–1970 гг. Вели борьбу с французскими колонизаторами, затем участвовали в гражданской войне в Лаосе – правительству Лаоса, в свою очередь, оказывали поддержку США.

11

«Гелиос, сувенир, загадка, лис» (фр.)

12

Здесь и далее пер. с древнегр. под общей редакцией А. В. Добровольского.

13

Limbo Rock – популярная песня шестидесятых годов, наиболее известна в исполнении Чабби Чекера.

14

[Его] здоровье! (Исп.)

15

Уайетт Эрп – знаменитый американский страж закона и игрок в карты времён освоения Дикого Запада. К концу жизни отрастил пышные усы.

16

Венгерское восстание – вооружённый мятеж против просоветского режима в Венгерской народной республике в октябре – ноябре 1956 года.

17

Битва при Аламо – самое известное сражение в войне между Мексикой и Техасской республикой. При осаде мексиканскими войсками миссии Аламо почти весь техасский гарнизон был уничтожен, однако начиная с этой битвы в войне наметился перелом на сторону Техаса.

18

Эрл Уоррен – председатель Верховного суда США в 1953–1969 гг., глава комиссии по расследованию убийства президента Кеннеди.

19

Ричард Рассел – высокопоставленный сенатор-демократ, также принимал участие в расследовании убийства Кеннеди.

20

Аллен Даллес – знаменитый американский дипломат и разведчик, глава ЦРУ в 1953–1961 гг., позднее также принимал участие в расследовании убийства Кеннеди.

«Дымовое древо» » Деннис Джонсон » Шпионский детектив

Денис Джонсон
Дымовое древо

* * *

Благодарственное слово

1963

* * *

1964

* * *

1965

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

«Дымовое древо» » Деннис Джонсон » Шпионский детектив

Денис Джонсон Дымовое древо

* * *

Благодарственное слово

1963

* * *

1964

* * *

1965

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Денис Джонсон
Дымовое древо