«Хорошо документированная, научная краткая биография. Фернандес пробирается через все легенды и предположения, которые сложились о Колумбе, к неприукрашенным фактам об этом неуловимом человеке, в контексте мира XV века. Он восстанавливает историю исследователя, изучая его характер, используя в качестве основы повествования слова самого мореплавателя. Читатели будут восхищаться развитием его географических идей, удивляться описаниями его путешествий и сочувствовать его катастрофической карьере администратора» Долорес М. Штайнхауэр, Научно-технический институт Томаса Джефферсона

«Фернандес-Арместо создает портрет Колумба, показывая его сильные и слабые стороны, его цели и достижения. В книге рассказывается о человеке, на которого повлияли его время и идеи эпохи, и о том, как с этими идеями он отправился на поиски Индии». Anthony Bosnick

«По сути, это неизвестная история, поскольку то, чему нас учат в школе, почти полностью состоит из лжи и мифов, например, что королева продала драгоценности, чтобы оплатить первое путешествие, или что все во времена Колумба верили, что Земля плоская <…> Жизнь Колумба, очень хорошо описанная Фернандесом-Арместо, представляет собой великолепную, трагическую и невероятную эпопею, читающуюся как лучшие приключенческие романы». Guillermo Maynez

Хронология

1429 – Будущий отец Колумба, Доменико Коломбо, учится на ткача.

ок. 1445 – Доменико Коломбо женится на Сусанне Фонтанароссе.

ок. 1451 – Рождение Колумба в Генуе или близ нее.

1472 – Колумб вместе с отцом занимается семейным ткацким бизнесом.

ок. 1476 – Колумб переезжает в Лиссабон.

ок. 1477 – Совершает путешествие в Исландию, возможно с посещением Англии и Ирландии.

1478 – Поездка с целью закупки сахара от фирмы Чентурионе, зарегистрированной на Мадейре.

ок. 1479 – Женитьба на Филипе Монис де Перестрелло.

1480 – Рождение старшего сына, Диего.

ок. 1482–1485 – Поездка(и?) в Сан-Жоржи-да-Мину.

ок. 1484 – Впервые обращается к королю Португалии Жуану II с проектом пересечения Атлантики.

ок. 1485 – Ищет покровителя в Кастилии.

1486 – Май: аудиенция у Фердинанда и Изабеллы в Кордове

1488 – Ноябрь: у Беатрис Энрикес родился сын Колумба Фернандо.

Декабрь: Колумб, вероятно, снова в Лиссабоне.

ок. 1489–1490 – Брат Колумба Бартоломе предлагает проект во Франции и Англии.

1489 – Май: Колумба принимают при дворе Фердинанда и Изабеллы.

1492 – Январь: финансовый консорциум под руководством Луиса де Сантанхеля решает поддержать Колумба.

17 апреля: Колумб заключает контракт с испанскими монархами на поиск «островов и материков в Океанеморе».

23 июня: Колумб получает корабли и набирает людей в Палосе.

3 августа: отплывает из Палоса с целью пересечь Атлантику.

12 августа: прибывает на Канарские острова для переоборудования и ремонта судов.

6 сентября: отправляется из Сан-Себастьяна-де-ла-Гомеры.

12 октября: прибывает на один из Багамских островов.

28 октября: открытие острова Куба.

6 декабря: открытие острова Эспаньола[1].

24 декабря: флагманский корабль «Санта-Мария» садится на мель, и команда сходит на берег.

25 декабря: основан форт Навидад на Эспаньоле.

1493 – 16 января: Колумб покидает Эспаньолу.

14 февраля: Колумб впервые слышит «небесный голос» и отмечает это в своих записях.

17 февраля: Колумб появляется вблизи Азорских островов, куда моряки высаживаются 18 февраля.

4 марта: Колумб прибывает в Лиссабон; отбывает 11 марта.

15 марта: Колумб прибывает в Палос.

Апрель: Колумб лично предстает перед Фердинандом и Изабеллой в Барселоне с отчетом о своих открытиях.

3–4 мая: папа Александр VI издает буллы Inter Caetera[2], предоставляющие Кастилии суверенитет над открытиями Колумба.

25 сентября: Колумб отправляется в свое второе путешествие через Атлантический океан.

13 октября: покидает Йерро и пересекает Атлантику.

3 ноября: высаживается на острове Доминика.

18 ноября: после серии открытий Малых Антильских островов Колумб открывает остров Пуэрто-Рико.

23 ноября: прибывает на Эспаньолу.

28 ноября: прибывает в форт Навидад и обнаруживает, что весь гарнизон уничтожен.

1494 – 24 апреля – 29 сентября: Колумб покидает Эспаньолу для исследования Кубы и Ямайки.

28 сентября: Колумб воссоединяется со своим братом Бартоломе на Эспаньоле.

1495 – Март: Колумб начинает серию сражений, длившихся более года, с целью покорения внутренних районов Эспаньолы.

Октябрь: Хуан Агуадо прибывает для проведения судебного расследования в связи с исполнением Колумбом обязанностей губернатора.

1496 – 10 марта: Колумб отплывает с Эспаньолы, направляясь в Испанию через Мари-Галант и Гваделупу; прибывает в Кадис 11 июня.

1497 – 23 апреля: Фердинанд и Изабелла дают первые инструкции Колумбу для его третьего путешествия.

Лето: Колумб проводит некоторое время в монастыре Ла-Мехорада.

1498 30 мая: Колумб отправляется из Санлукар-де-Баррамеды в третье путешествие через Атлантику, через острова Зеленого Мыса.

1 июля: прибывает в Сантьяго; отплывает 4 июля.

31 июля: открытие острова Тринидад.

2–13 августа: исследует побережье материковой Америки вдоль полуострова Пария.

14–15 августа: записывает догадку о том, что он открыл «очень большой континент, который до сегодняшнего дня был неизвестен».

19 августа: прибывает на Эспаньолу, где обнаруживает, что восстание Ролдана в разгаре.

1499 – Сентябрь: конец восстания Ролдана. Алонсо де Охеда[3] высаживается на Эспаньоле.

25 декабря: Колумб снова слышит «небесный голос».

1500 – Июнь: Висенте Яньес Пинсон прибывает на Эспаньолу.

Август: Колумб подавляет очередное восстание под руководством Адриана де Мухики; Франсиско де Бобадилья[4] прибывает для проведения судебного расследования.

Сентябрь: Колумб арестован.

Октябрь: Колумба отправляют в Испанию в цепях.

16 декабря: Колумб предстает перед Фердинандом и Изабеллой и удостоен хорошего приема.

1501 – Февраль: начало сохранившейся переписки Колумба с Гаспаром де Горрисио[5]; возможно, он работает над «Книгой пророчеств».

13 сентября: Николас де Овандо назначен губернатором Эспаньолы.

1502 – 13 февраля: Николас де Овандо отбывает на Эспаньолу.

13 марта: Фердинанд и Изабелла дают Колумбу разрешение совершить четвертое путешествие.

3 апреля: Колумб отправляется из Севильи в свое четвертое и последнее путешествие; задержавшись из-за непогоды, он покидает Кадис 11 мая.

20 мая: Колумб прибывает на остров Гран-Канария; отплывает 25 мая.

15 июня: прибывает на остров Мартиника.

29 июня: прибывает на Эспаньолу, где, в соответствии с приказом монархов, ему отказывают в убежище в Санто-Доминго от приближающегося шторма.

30 июня: шторм пощадил флот Колумба и его сокровища, но большая часть возвращавшегося домой флота была уничтожена, а Франсиско де Бобадилья погиб.

14 июля: покидает Якимо (южное побережье Эспаньолы).

30 июля: прибывает на остров Бонакка; начинает путешествие вдоль Центральноамериканского перешейка.

20 октября: обнаруживает богатую золотом провинцию Верагуа.

2 ноября: обнаруживает гавань Порто-Белло.

5 ноября: вынужден вернуться в Верагуа из-за плохой погоды.

10 ноября: обнаруживает залив Номбре-де-Диос.

1503 – 6 января: становится на якорь на реке Рио-Белен.

5 апреля: Колумб слышит «небесный голос».

16 апреля: уходит из почти блокированного устья реки Рио-Белен с потерей одного корабля; следует вдоль побережья на сильно поврежденных морским червем кораблях в надежде достичь Эспаньолы.

1 мая: направляется к северу в открытое море; после того как его относит ветром на Кубу, достигает Ямайки 23 июня.

25 июня: высаживается в заливе Святой Анны на Ямайке.

Июль – август: во время пребывания отряда Колумба на Ямайке Диего Мендес добирается до Санто-Доминго на каноэ и по суше, чтобы обратиться за помощью, которую губернатор Овандо отказывается предоставить. Мятеж братьев Поррас.

1504 – 29 февраля: предсказав затмение, Колумб запугивает туземцев Ямайки, чтобы те обеспечили его отряд продовольствием.

Март: Диего де Эскобар возвращается в лагерь Колумба с Эспаньолы.

19 мая: мятеж братьев Поррас подавлен.

Июнь: спасательный корабль, посланный Диего Мендесом, забирает Колумба и его людей; они прибывают в Якимо 3 августа.

12 сентября: Колумб отплывает в Испанию.

7 ноября: Колумб прибывает в Санлукар-де-Баррамеду.

26 ноября: смерть королевы Изабеллы.

Декабрь: король Фердинанд принимает Диего и Бартоломе Колонов.

1505 – Май: Колумб, немного оправившись от крайне плохого самочувствия, отправляется ко двору. Начало лета: неудачная аудиенция у короля Фердинанда в Сеговии.

25 августа: Колумб добавляет распоряжение к своему завещанию.

1506 – Апрель: новые монархи, король Филипп и королева Хуана, прибывают в Испанию. Колумб пишет им свое последнее известное письмо.

20 мая: Христофор Колумб скончался в Вальядолиде.

Предисловие

Существует мнение, что Колумб был чудаком и сумасбродом. Такую репутацию он заработал еще при жизни. Его планы вызывали у покровителей снисходительную усмешку, а придворные относились к ним как к шутке[6]. Во время первого путешествия через Атлантику мятежники замышляли сбросить его за борт прямо во время непонятных манипуляций с новомодными громоздкими навигационными приборами[7]. Он утверждал, что слышит небесные голоса[8]. Он раздражал испанских монархов и их придворных, появляясь на публике в вызывающих нарядах – один раз в цепях и регулярно в одеянии францисканца[9].

Эти эксцентричные выходки легко оправдать и даже приветствовать, поскольку бесы часто посещают гениев. Но у них было одно прискорбное последствие. Колумб притягивал таких же чудаков и сумасбродов, и, если бы один из многочисленных комитетов, созванных в честь пятисотлетия открытия Америки, предложил приз за самые глупые домыслы о нем, конкуренция была бы острейшей. Читатель, желающий узнать что-то о Колумбе, может быть основательно введен в заблуждение множеством дилетантов, исполненных благих намерений и взявшихся писать о жизни Колумба как несомненно значительной личности. Большинство книг о Колумбе были биографиями, в которых в лучшем случае давался абрис героя в исторической декорации. И основным их результатом стало создание популярных версий Колумба, «опередившего свое время», то есть Колумба, недоступного воображению, крепко спеленутого уважением к историческим источникам и массе сведений о том времени.

Если научные биографии до сих пор, за редким исключением, не дали более убедительного образа Колумба, вероятно, виной тому дезориентирующее влияние писателей XVI века, условно принятых в качестве первоисточников[10]. В течение 500 лет историография Колумба, образно выражаясь, плыла по воле ветра, хотя она давно нуждается в длительной стоянке в сухом доке, где ее, как плотно обросшее ракушками дно корабля, необходимо энергично очистить от клейкого налета ошибок и ложных представлений. А по возвращении на морской простор ей необходимо умелое управление, помогающее избегать вычурных теорий и невероятных домыслов. Как известно, в темном море голоса сирен раздаются со всех сторон.

Эта книга писалась в расчете на то, что читателям нужны по возможности точные и неприукрашенные факты о Колумбе. Я старался не писать ничего, что нельзя было бы проверить авторитетными источниками или сделать обоснованные предположения на их основе. Повествования XVI века не использовались, за исключением случаев, когда в них цитировались или пересказывались утраченные источники или содержались сведения, которые кажутся мне полезными и которые четко обозначены с предупреждением для читателя в тексте или концевых сносках. Даже заметки, написанные вскоре после смерти Колумба привилегированными наблюдателями, использовались редко и при условии подтверждения содержащихся в них сведений. Собственные рассказы Колумба, от которых вряд ли можно так же легко отмахнуться, были тщательно обработаны и изучены, чтобы выявить намерения «протолкнуть» какую-то идею или в чем-то оправдаться, что присутствует почти во всех мыслях, доверенных Колумбом бумаге, и искажает их. Одним из результатов обращения к трудам Колумба и моего скептического отношения к ним является то, что бо́льшая часть этой книги посвящена не столько тому, что случалось с Колумбом, сколько тому, что происходило в его голове, что, как ни удивительно, легче понять.

Появившийся в результате всех этих трудов образ Колумба, возможно, не более объективен, чем любой другой, поскольку он находится между сетчаткой глаза читателя и моей собственной. Этот образ, каким я его вижу, – амбициозный, но социально неуклюжий выскочка; отважный самоучка, которого тем не менее можно запугать; ожесточившийся беглец от тягостных реалий; авантюрист, сдерживаемый страхом неудачи, – согласуется с имеющимися свидетельствами, хотя на их основе, без сомнения, можно было бы сконструировать и любой другой. Иные исследователи представляли Колумба то практичным мореплавателем, то суровым материалистом, то мистическим провидцем, то воплощением буржуазного капитализма. Источники его мотивации усматривались в миссионерском порыве, общем религиозном убеждении, крестоносном энтузиазме, научном любопытстве, эзотерическом или даже «тайном» знании. А то и просто в жадности. Я нахожу все эти версии неубедительными, однако написал эту книгу не для того, чтобы предложить свою точку зрения как единственно верную, но чтобы дать читателям возможность сделать собственный выбор из целого ряда возможных вариантов.

Однако в историографии Колумба есть три традиции, которые я решительно отвергаю. Первая – традиция мистифицировать образ Колумба, отмеченная стремлением выявить некие тайные истины, которые не могут быть раскрыты на основании поверхностных свидетельств. В подобных сочинениях утверждается, что либо Колумб был не тем, кем казался, либо его план пересечь Атлантику имел какую-то секретную цель. Например, неопровержимые доказательства генуэзского происхождения Колумба не мешают мистификаторам приписывать ему в качестве места рождения Португалию, Кастилию, Каталонию, Майорку или Ибицу, иногда с помощью поддельных документов[11]. Здесь же можно упомянуть еще одну устойчивую мистификацию – традиционное утверждение о еврейском происхождении Колумба. Хотя его собственное отношение к евреям было двойственным: с одной стороны, он относился к ним с уважением и, например, заявлял, что, подобно маврам и язычникам, они могут быть доступны влиянию Святого Духа. В то же время он разделял типичные предрассудки своего времени, осуждая евреев как нечестивых еретиков и обвиняя своих врагов в запятнанности еврейским происхождением[12]. Так что теорию о том, что он сам был иудейского вероисповедания или происхождения, можно отстаивать только ex silentio[13], при отсутствии доказательств, а то и вопреки им[14].

Верящие в «тайные цели» Колумба игнорируют отсутствие доказательств, потому что любая иррациональная вера в них не нуждается. Так, например, некоторые достаточно авторитетные ученые утверждают, что все свидетельства того, что Колумб в 1492 году отправился в плавание с намерением открыть другой путь в Азию, должны быть «дешифрованы», чтобы продемонстрировать обратное. Утверждается также, что его план может быть объяснен или доступом к тайному предвидению, переданному ему «неизвестным кормчим», или предшествующим случайным открытием Америки самим Колумбом, или даже результатом его случайной встречи с американскими индейцами[15]. Читатели данной книги могут рассчитывать на то, что будут избавлены от подобных маловразумительных гипотез.

Вызывает возражения также вторая традиция – рассматривать недостаток доказательств как предлог для интуитивных догадок. Произвольные реконструкции того, что Колумб «должен» был думать или делать в те моменты, о которых нет сведений в источниках, становятся основой для необоснованных заключений. На основании подобных досужих размышлений Колумбу приписывают бурные любовные похождения, мистическое видение им Америки из Исландии или Порто-Санто, ничем не документированные посещения его некими «голосами» и стремление скрыть свое предполагаемое еврейское происхождение[16]. Иногда защитники этого метода выказывают откровенное презрение к основам исторических исследований, призывая «оставить пыльные документы на полке и вернуться к плоти и духу» или прибегая к домыслам на том основании, что «нет никаких документов, только реальная жизнь мужчин и женщин, в жилах которых текла такая же кровь, как у нас»[17]. Тем не менее, даже если кто-то склонен признать эти явно ошибочные доводы, предпосылки, на которых они основаны, ложны. У нас невероятно много информации о Колумбе. Ни один его современник такого же скромного происхождения и ни один мореплаватель не оставил столько следов в чужих записях и столько собственноручно написанных документов.

Последняя опасность, которой я пытался избежать, – это довериться легенде, созданной самим Колумбом. Полагаю, традиционная картина, рисующая невероятно целеустремленную личность, неверна. Хотя Колумб и являлся одержимым упрямцем, его представление о себе, как я пытаюсь показать в этой книге, было омрачено сомнениями. Его идея о божественном предназначении возникла не сразу, она рождалась и развивалась в испытаниях. Его географические понятия формировались медленно и на ранних стадиях были весьма изменчивы. Его представления о мире развивались неравномерно, можно сказать, что его тянуло в разные стороны. Противоположная точка зрения – что его идеи пришли к нему внезапно, как бы в результате откровения или некоего «тайного» открытия, или что он следовал им неуклонно и целеустремленно, вопреки насмешкам современников – восходит к «рекламному» образу, который Колумб создавал в своих трудах на склоне лет. Его целью было не только драматизировать историю собственной жизни и подчеркнуть неоспоримое основание для притязаний на материальное вознаграждение, но и поддержать более широкое представление о себе как о посланце Провидения. Он утверждал, что был избран для выполнения Господней воли – распространять божественное слово в языческих уголках земли. Эта тенденциозная интерпретация собственной жизни была принята авторами XVI века, которые создали пространные труды, повлиявшие на всех последующих писателей. Бартоломе де Лас Касас[18], чья работа сделалась основополагающей для всех современных исследований жизни Колумба, усвоил эту самооценку мореплавателя как божественного посланника, потому что разделял провиденциальный взгляд на историю, оправдывая и прославляя апостольскую миссию для индейцев, в которой лично сыграл немалую роль. Следующее весьма авторитетное повествование, Historie dell’Ammiraglio[19], отражает во многом ту же точку зрения либо потому, что оно было заимствовано из работы Бартоломе де Лас Касаса, либо, возможно, потому, что оно не без оснований приписывается сыну Колумба[20]. Хотя сейчас мало найдется историков, признающих провиденциальную концепцию истории, почти все приняли «мирскую» версию этой легенды, как правило с вводящими в заблуждение результатами. Некоторые некорректные выводы основаны, например, на мифе об «уверенности» Колумба, который восходит к образу, живо нарисованному Бартоломе де Лас Касасом: «Он был так уверен в том, что именно он откроет, как если бы он хранил это в комнате, запертой собственным ключом»[21].

Колумба легче всего понять в контексте исторических реалий: Генуя и генуэзский мир конца XV века; затем генуэзское окружение в Лиссабоне и Андалусии, куда он переехал в критический момент карьеры; двор испанских монархов, который фактически стал местом его деятельности во второй половине жизни; картографирование и исследование Атлантики того времени; мир географических споров, в которые он активно вовлекался; и, в более общем ракурсе, постепенное смещение центра западной цивилизации из Средиземноморья в Атлантику, в которое он внес столь важный вклад. Я попытался вкратце обрисовать картину. Историки в наши дни должны стремиться не отнимать слишком много времени у читателей, и самая важная цель этой книги – рассказать о главном достоверно, но с подобающей краткостью.

Почти все, что я знаю о Колумбе, изучено за десять лет преподавания и послужило для написания статей, частично основанных на его трудах, на факультете древней и современной истории и факультете средневековых и современных языков Оксфордского университета. Среди коллег и учеников я особенно обязан Роджеру Хайфилду, Пенри Уильямсу, Джону Хоупвеллу и Алине Грушке. Мои ошибки, как и ошибки Колумба, проистекают из нежелания прислушиваться к советам[22]. Фелипе Фернандес-АрместоПартни-Хаус, Линкольншириюль 1990 г.

Мартин Бехайм. Представление об Атлантике

Колумб в Старом Свете

Маршруты Колумба через Атлантику

Колумб в Вест-Индии

Путешествие Колумба из Гондураса в Дарьен, 1502–1503 гг.

1

Человек почти ниоткуда

От Генуи до Атлантики

Ок. 1450–1480 гг.

Колумб начал свои путешествия с появления на свет в патриархальной семье и небогатом доме. Дошедшие до нас сведения позволяют с большой долей уверенности утверждать, что Кристобаль Колон, пересекший Атлантический океан в 1492 году, был тем самым Кристофоро Коломбо, родившимся в Генуе или поблизости от нее в семье ткача по имени Доменико, вероятно, немногим более 40 лет назад до этой даты. Доказательства заключаются не только в частых и, по-видимому, искренних уверениях самого Колумба о своем генуэзском происхождении, но и в несомненно подлинном документе, в котором некоторые из его генуэзских родственников заявляют о намерении отправиться в Испанию после того, как он прославился, чтобы искать его покровительства[23]. Этот факт дает представление о социальной траектории жизни Колумба: ограниченное окружение, в котором он родился, с кучей близких и дальних родственников, стремление к мирскому успеху, толпа сородичей вокруг удачливого карьериста и роль кормильца семьи, на которую он был обречен своим нелегко завоеванным местом в мире. На закате жизни Колумб раздавал почетные титулы и богатства (в основном воображаемые) своим братьям и их наследникам. Невольно вспоминается Наполеон – еще один возникший почти из ниоткуда персонаж с ярко выраженными родственными чувствами, благодаря итальянскому происхождению превративший своих обедневших братьев и сестер в европейских монархов.

Хотя о ранних семейных обстоятельствах Колумба известно немногое, очевидно, что он стыдился их. Он уклончиво рассказывал о своем происхождении. В одной из первых биографий, приписываемой его младшему сыну, высказано предположение, что всему виной скромность Колумба. Как утверждает его биограф, он предпочитал возвышаться благодаря заслугам, а не знаменитому происхождению, дабы утвердить свое место в мире[24]. Аргумент, типичный для философии нравственности в эпоху Возрождения: благородство заключается не в древнем происхождении, а в личной добродетели. Однако эту концепцию, как и многие другие концепции века, Колумб разделял далеко не полностью. Он был бы не прочь похвастаться древним происхождением, если бы имел таковое. Мечта о прославленных предках прослеживается в его туманных намеках, что он «не первый адмирал в роду». Но он был более откровенен, когда признался, что его покровители подняли его из ничтожества[25].

Говоря о предке-адмирале, он одновременно скрывал любые упоминания о своем отце-ткаче. Такое же молчание окружало его мать Сусанну, дочь ткача, а также его сестру Бьянкинетту, вышедшую замуж за сыровара. Однако к братьям, дожившим до зрелого возраста, Бартоломео и Джакомо, известным в соответствии с испанской орфографией как Бартоломе и Диего, Колумб проявлял должные семейные чувства: «узы крови и великой любви», как он говорил[26]. Бартоломе был его спутником и доверенным лицом в течение долгих лет, проведенных в попытках обрести покровительство при западных дворах латинского христианского мира, и правой рукой в его стараниях основать колонию в Новом Свете. Диего сопровождал Колумба во втором путешествии через Атлантику и всегда пользовался его любовью и покровительством. «У меня никогда не было лучших друзей, – вспоминал Колумб в конце своей жизни, – и в плохую, и в хорошую погоду, чем мои братья». И это, пожалуй, не выглядит преувеличением в устах человека, которого в ненастье бросили многие друзья, приобретенные в хорошую погоду. Взаимная преданность Колумба и его братьев во время пребывания на испанской службе давала ему ощущение надежности и семейной солидарности на чужбине и во враждебном окружении, но вызывала негодование со стороны отстраненных подчиненных во время путешествий и управления колониями. Двоюродные братья Джованни Антонио и Андреа были с Колумбом во время третьего и четвертого путешествий соответственно и тоже вызывали у многих такие же неприязненные чувства, которые некоторые последователи Колумба испытывали ко всему семейству[27].

Доменико Коломбо был, возможно, не тем отцом, которым можно было гордиться. По-видимому, его вполне можно отождествить с тем ткачом, который, судя по документам, одновременно был хозяином таверны в Савоне и стремился улучшить свое положение, но в 1473 году серьезно нуждался в деньгах, ликвидировал движимое имущество, а десять лет спустя кредиторы вынудили его продать свой дом. Менее определенно его можно отождествить с Доменико Коломбо, стражем городских ворот в 1447 и 1450 годах. Даже эта скромная и неприбыльная должность не могла быть получена без покровительства одной из фракций, активно участвовавших в бурной генуэзской политической деятельности, но данное направление расследования, хотя и интригующее, сталкивается со множеством неясностей и вряд ли приведет к успеху[28]. «Нищий Колумб» (как назвал его один из ранних комментаторов[29]) не стал бы скрывать упоминание о таких ничем не примечательных родителях из соображений скромности. Его скрытность скорее объясняется неясностью происхождения. Да Колумб и не был человеком, совершающим что-либо из соображений скромности. Та скромность, которую он демонстрировал в дальнейшей жизни, когда ходил в грубой одежде[30], была откровенной работой на публику. Он утверждал, что вдохновлен Богом, что, как известно, иногда является формой уничижения паче гордости. Роль великого дворянина и великого капитана-завоевателя, которую он придумал для себя в последние годы своей жизни, была для необразованного человека отлично прописана и не менее отлично выучена[31].

Можно сказать, что единственной последовательно осуществляемой целью, которой была посвящена его жизнь, являлось желание стать родоначальником благородной фамилии. А заявленные им самим первоочередные задачи – служение Богу и монархам Испании, развитие науки – кажутся по сравнению с ними второстепенными или вспомогательными: это всего лишь вышивка на мантии самовозвеличивания, скроенной бывшим ткачом по своему вкусу. Его спутники во время первого путешествия через Атлантику не ошибались, когда ворчали, что всё, чего он хочет, – это «стать большим сеньором», ради чего готов рисковать своей и чужой жизнью[32]. В своем последнем плавании он отрицал любое стремление к «статусу и богатству», признавая косвенно, что до тех пор именно таковое служило ему целью[33].

Церковь и война были основными «социальными лифтами» во времена Колумба. Его младший брат Диего, возможно, решил, в какой-то момент до 1498 года, продолжить карьеру священника[34], но что касается Колумба, то, хотя в конце жизни он и стал в высшей степени религиозным, неизвестно, были ли у него подобные устремления в молодости. В последнее десятилетие своей жизни он стал представлять себя почти священнослужителем, облаченным во францисканское одеяние и несущим свет Евангелия язычникам. И при этом примерно в то же время у него появилось какое-то солдатское самоощущение «капитана, посланного из Испании покорить многочисленный и воинственный народ»[35]. Однако обе эти претенциозные позы стали поздними дополнениями к его самоощущению. Религиозность, как мы увидим, использовалась как убежище от невзгод, а роль воина-служаки, как говорили в период опалы Колумба в 1500 году, просто маскировала его недостатки администратора. В письме, написанном в 1495 году, он намекал, почти наверняка с целью ввести в заблуждение, что в юности участвовал в качестве независимого капитана корабля в войнах между Анжуйской и Арагонской династиями за контроль над Неаполитанским королевством[36]. За этим исключением, нет даже намеков на то, что у Колумба когда-либо был шанс построить военную карьеру.

Но XV век также предлагал амбициозным людям «морской» путь наверх, причем вехами на таком пути обычно бывали острова. Одной из самых популярных книг в эпоху правления Фердинанда и Изабеллы в Испании был «Тирант Белый»[37] Жуанота Мартуреля (упомянутый в «Дон Кихоте» как лучший в мире рыцарский роман), в котором один из персонажей, «король Канарских островов», вторгается в Европу, что автор описывает с определенной долей иронии. Создание островного королевства – обычная развязка в произведениях этого жанра: в «Дон Кихоте» традиция поддержана стремлением Санчо Пансы править островом. Когда Фердинанд и Изабелла добавили «король и королева Канарских островов» к перечню титулов на своих письмах, они превратили художественный вымысел, романтику в реальность, а Колумб воспользовался той же традицией, когда обратился к ним как к «королю и королеве островов Океана».

Подобная алхимия в начале века превращала выскочек из низов в знатных людей и губернаторов. Один из головорезов шайки «рыцарей и оруженосцев» Генриха Мореплавателя стал «Тристрамом с острова» благодаря службе на Мадейре. Нормандский авантюрист Жан де Бетанкур провозгласил себя в Севилье королем Канарских островов. Одним из тех, кто поднялся наверх благодаря островным приключениям в Океане-море (как тогда называлась Атлантика), был Бартоломео Перестрелло, посланный из окружения Генриха Мореплавателя обосноваться на острове Порто-Санто и управлять им. Женитьба на его дочери где-то между 1477 и 1480 годами (точная дата неизвестна) должна была стать первым большим шагом Колумба к повышению социального статуса[38].

Мир морских приключений, к которому приобщился Колумб, пожалуй, лучше всего был представлен фигурой графа Перо Ниньо, чья хроника, написанная его знаменосцем во второй четверти XV века, представляет собой рыцарский трактат и одновременно рассказ о разного рода битвах в жизни. Хроника El victorial[39] прославляет рыцаря, который никогда не был побежден ни на рыцарском турнире, ни на войне, ни в любви, чьи величайшие сражения происходили на море и для которого выиграть битву – «величайшее благо и величайшая слава в жизни». Когда автор рассуждает о непостоянстве жизни, его собеседниками являются Фортуна и Ветер, рожденные морем, «моим главным обиталищем». Младший современник Колумба, португальский поэт Жил Висенте, смог, благодаря рыцарским ассоциациям с морем, сравнить прекрасную женщину с кораблем и боевым конем, не вызывая при этом у читателя ощущения несоответствия. Как будто романтику можно было найти среди корабельных крыс, осточертевших сухарей на обед и волн, на которых судно мотало, как всадника при скачке на лошади. Нет никаких свидетельств того, что Колумб когда-либо читал рыцарскую литературу о море, но он жил в мире, пропитанном этими чувствами. Его жизнь была, в некотором смысле, воплощением всего этого, а острова, украшавшие герб, который он завоевал для себя, служили отражением его великой мечты[40].

Для малообразованного генуэзского мальчика скромного происхождения профессия моряка являлась совершенно естественным выбором. Колумб был откровенен по поводу отсутствия у него школьного образования и наиболее красноречиво написал об этом в 1501 году, когда кульминация его карьеры была уже позади, состояния он не нажил, а здоровье было подорвано:

«Я плавал на всех известных морях. Я беседовал и обменивался идеями с учеными мужами, церковниками и мирянами, латинянами и греками, евреями и маврами, и многими другими представителями иных религий. Я обнаружил, что к этому моему желанию наш Господь был очень благосклонен, и за это Он даровал мне дух понимания. Он щедро одарил меня искусством мореплавания, дал мне достаточно знаний в астрологии, геометрии и арифметике, а также ум и мастерство, чтобы создавать изображения земного шара и рисовать на них города, реки и горы, острова и гавани, и все на надлежащих местах. На протяжении всего этого времени я читал книги любого рода и изучал географию, историю, хроники, философию и другие искусства, благодаря которым наш Господь Своей рукой открыл моему пониманию тот факт, что отсюда можно было доплыть до Индии»[41].

Хотя это написано с целью объяснить происхождение его проекта пересечения Атлантики, создается впечатление, что Колумб описывает долгий и медленный процесс самообразования. Подобно другим религиозным людям в аналогичном положении, Колумб приписывал Богу то, что было им приобретено благодаря собственным усилиям – сочетание книжной учености и практической проницательности, отличавшее его в зрелом возрасте. Но свидетельство Колумба явно говорит о том, что в детстве из всего перечисленного он приобрел очень мало или вообще ничего. Он, конечно, никогда не учился в университете: его предполагаемое место среди выпускников университета в Павии было выдумкой одного из ранних биографов[42]. Оценка Колумба как человека «большого ума, но малого образования»[43], сделанная его другом Андресом Бернальдесом, священником и летописцем того времени, была точной. Колумба отличали характерные интеллектуальные изъяны самоучки. Его разум страдал от недостатков, вызванных беспорядочным усвоением случайных знаний, подобно кораблю, плывущему в беззвездном океане. Он читал внимательно, но не критически. За долгое время он усвоил массу информации, но так и не смог распорядиться ею наилучшим образом. Он мог имитировать различные стили на нескольких языках, но часто допускал глупые или смехотворные ошибки. В своих попытках рассуждать он приходил иногда к причудливым выводам, основанным на самых неубедительных доказательствах, которых он, возможно, научился бы избегать при нормальном академическом обучении. Он предвзято подбирал литературу для чтения, предпочитая то, что подтверждало его теории, и отвергая или искажая то, что в них не укладывалось.

В любом случае, по его признанию, юношеские путешествия предшествовали самообразованию. «С самого раннего возраста, – писал он в 1501 году, – я ходил под парусом по морю, само это занятие побуждает всех, кто им занимается, желать познать тайны мира»[44]. Его мореходный опыт влек его, словно подхваченного ветрами и течениями, в океан географических предположений и догадок. Стремление к славе, скорее всего, пришло к Колумбу постепенно, по мере того как увеличивался его опыт мореплавания. Было бы опрометчиво предполагать, что он начинал свою морскую карьеру с какими-либо конкретными амбициями. Помимо генуэзского происхождения, единственным другим заслуживающим доверия утверждением Колумба о его молодости было заявление, что он вышел в море «в очень раннем возрасте». Дата этого события неизвестна. В биографии, приписываемой его сыну, сказано, что это произошло, когда будущему первооткрывателю было 14 лет. В 1492 году Колумб датировал то же событие 23 годами ранее (если можно доверять расшифровке документа)[45]. В 1472 году Колумб все еще занимался, по крайней мере частично, семейным ткацким делом, хотя это не исключало морских путешествий, совершаемых, например, с целью покупки шерсти или продажи готовой ткани»[46].

Можно с уверенностью сказать, что его плавания с начала 1470-х до середины 1480-х годов могут быть реконструированы по более или менее случайно сохранившимся источникам (см. карту 1). На первый взгляд кажется, что они охватывают огромный диапазон, приводя нашего героя не только в родные воды Генуи в Лигурийском и Тирренском морях[47], но и на восток к границам Средиземного моря на остров Хиос[48], и на запад к самым отдаленным точкам судоходства в Атлантике: в Исландию на севере, Азорские острова в центре и Гвинейский залив на юге[49]. К этому впечатляющему свидетельству об обучении морскому делу следует относиться с осторожностью, поскольку оно почти полностью основано на свидетельстве самого Колумба. Однако оно имеет смысл при внимательном рассмотрении ситуации в Генуе того времени и может восполнить недостаток наших знаний о раннем периоде жизни Колумба, представив нам атмосферу того мира, в котором он жил.

В своей «Космографии» середины XVI века Себастьян Мюнстер[50] решил представить Геную фигурой Януса с большим ключом[51]. Более популярная средневековая легенда выводит название города от предполагаемого основателя Трои Януса, но идея Мюнстера лучше отражает характер Генуи в том виде, в каком он стал определяться в позднем Средневековье: Янус, обращенный на восток и запад, с одной стороны к Леванту, Черному морю и Востоку, с другой – к Западному Средиземноморью, Магрибу и Иберийскому полуострову[52]. С конца XIII века, когда многие генуэзские корабли начали преодолевать неблагоприятное течение, не пропускавшее средиземноморские суда дальше Геркулесовых столбов, взгляд генуэзцев на запад все больше обращался в сторону просторов Атлантики. Несмотря на то что Генуя в шутку считалась «дверью» (лат. ianua) в Италию на пути вдоль Лигурийского побережья, она никогда не контролировала доступ по суше к Альпам или через них. Однако ее растущая морская мощь, ее обширная «империя» торговых колоний вдоль Иберийского и Магрибского морских путей к Атлантике и чрезвычайно большая доля в средиземноморско-атлантической торговле обеспечили ей привилегированное положение в позднесредневековом освоении Атлантики. Ключ, который держит Янус на рисунке Мюнстера, открывает «дверь» не старой римской дороги из Галлии в Италию вдоль побережья, а Геркулесовых столбов.

Генуэзская сеть центров производства и торговли являлась империей лишь в самой малой степени. Во-первых, ей не хватало центрального руководства со стороны государственных учреждений. Во-вторых, она содержала несколько независимых колоний. В-третьих, из-за двойственного поведения генуэзских торговцев, чей успех во многом был обусловлен их взаимной солидарностью, но еще больше их умением приспосабливаться и служить частным или семейным интересам, а не интересам своей нации. Более того, генуэзская политика носила черты «рака-отшельника», довольствовавшегося, по возможности, деятельностью внутри других государств или рядом с ними. От Византии и ханства Золотой Орды на востоке до Португалии и Кастилии на западе генуэзцы принимали покровительство иностранных властителей, результатом чего стала форма скрытого колониализма или суррогатного имперского строительства, при котором, например, большая часть прибыли от испанской заморской экспансии попадала в кошельки генуэзцев. Еще одним результатом данной политики стала идеальная среда для Колумба, который мог опираться на дружбу соотечественников, находясь на службе у иностранных монархов. Несомненно, здесь должны были соединиться выгоды от обоих факторов. Расселение генуэзцев по Средиземноморью, образовавшее целую сеть, почти империю, являлось не осознанной имперской политикой Генуэзского государства, а проявлением некоего неявно выраженного чувства национальной солидарности, подкрепленного семейными узами, а зачастую и превосходящего их. В разной степени это характерно и для других средиземноморских торговых сообществ. Ярким примером являются евреи, которые не имели собственного государства, но с легкостью переходили из порта в порт или с рынка на рынок среди своих единоверцев и осуществляли инвестиции по рекомендациям родных и двоюродных братьев. Даже в Венеции, где коммерческое право к XIII веку стало уже весьма изощренным и где люди, не связанные родственными узами и даже незнакомые друг с другом, могли создавать совместные предприятия или участвовать в акционерных компаниях, большинство успешных торговых предприятий имели семейную основу. При этом быть генуэзцем означало принадлежать к сообществу с характерными чертами и неоспоримыми преимуществами. Генуэзская многосторонняя приспособляемость не исключала ностальгии по родине. Торговцам удавалось успешно адаптироваться к любой экономической среде и любому политическому климату, но при том они неизменно ощущали себя генуэзцами и умели постоянно использовать генуэзские связи. Названия улиц Кафы XIV века – независимой черноморской колонии Генуи – напоминали названия улиц дома. Поэт, известный как Аноним из Генуи, связывал приспособляемость соотечественников с их способностью воспроизводить атмосферу своего родного города:

Так много везде генуэзцев,

Толпятся они повсюду,

Приходят в любое место,

Куда им заблагорассудится,

И воссоздают там свой город[53].

Эта ностальгия, возможно, создавала чувство национального единения «экспатов», которому суждено было сыграть жизненно важную роль в карьере Колумба. Генуэзцы за границей, естественно, радушно принимали своих. Колумб был, пожалуй, самой известной личностью, на которую распространились их благодеяния. Сначала генуэзцы помогли ему в Лиссабоне, когда он переехал туда в 1476 или 1477 году, а затем в Севилье, когда использовали свое влияние при испанском дворе на пользу Колумбу и собирали деньги для его предприятий. Разумеется, иногда коммерческие соображения могли перевесить обязательства, связанные с национальной общностью: в качестве примера можно привести смертельную конкуренцию генуэзских семей Чентурионе и Ломеллини, живших, соответственно, в Кастилии и Португалии, за долю в торговле золотом с 1440-х годов[54]. Только родственные связи были достаточно прочными, чтобы обеспечить нерушимую связь и поддержку.

Одни и те же фамилии неоднократно встречаются по всему генуэзскому миру, от Черного моря в XIII веке до Карибского бассейна в XVI веке. Например, носители фамилии Каттанео, одной из первых знатных семей, открывших филиал в Кафе, оказались также среди первых итальянских торговцев, обосновавшихся в греческой Митилене; их родственники в Севилье стали сотрудниками Колумба, и они также сделались первой генуэзской фирмой, открывшей филиал в Санто-Доминго. Передаваемые акционерные компании, такие как Маона[55] (которая обладала монополией на эксплуатацию острова Хиос), встречались реже, чем семейные фирмы, и даже Маона приняла для своих членов общую фамилию и некоторые характеристики семьи. Каждый генуэзский бизнес позднего Средневековья, который был детально изучен, оказался в некотором смысле семейным предприятием[56]. Таким образом, для Колумба, который не являлся членом купеческого клана, служба в торговом доме была важным, но ограниченным источником возможностей. Например, работа в фирме Чентурионе в конце 1470-х годов дала ему независимость от собственной семьи и старт в атлантическом торговом мире; но вряд ли это привело бы его к тому богатству и славе, к которым он стремился, и, хотя он был благодарен Чентурионе за хороший старт, о чем упомянул в своем завещании, он ушел от них, как только представилась возможность. Однако эти связи оказались и далее чрезвычайно ценными, поскольку Чентурионе выступил в качестве банкира, финансировавшего третье путешествие Колумба в 1498 году, и продолжал вести банковские дела наследников Колумба[57].

Разносторонние таланты генуэзских торговцев позволяли им приспосабливаться не только к разным условиям, но и к разнообразным видам торговли. В XII и XIII веках они прибыли в Восточное Средиземноморье в поисках специй как наиболее выгодного товара. Однако в течение XIV века генуэзцы переключили бо́льшую часть своих усилий (значительно бо́льшую часть в натуральном выражении и, возможно, чуть более 50 % в стоимостном выражении) на местные продукты Северо-Восточного Средиземноморского бассейна, более громоздкие при перевозке, но надежные в поставках: это были в основном хиосская мастика, фокейские квасцы, дунайские и другие северные лесные продукты, зерно с Кипра, из Дунайского и Черноморского бассейнов, а также рабы из стран Причерноморья. Специи, как правило, поставлялись через Бейрут и Александрию, где царили венецианцы. Генуэзские галеры к концу XIV века почти полностью сменились грузовыми кораблями. Примерно в то же время китайские шелка, являвшиеся ценным предметом торговли генуэзцев в Романии в начале XIV века, стали дефицитными из-за нарушения Монгольского пути в Китай[58].

Чтобы восполнить дефицит, пока под эгидой генуэзцев Сицилия и Алгарве не начали производить в промышленных объемах высококачественный сахар и шелк, Генуя нашла место для производства шелка и сахара недалеко от дома, на западной оконечности Средиземного моря, в Гранадском эмирате испанских мавров. Хотя сахар являлся скорее левантийским, чем полностью восточным товаром, он вместе с перцем, корицей, мускатным орехом, мускатным цветом и гвоздикой считался экзотической приправой. Примерно к той же категории принадлежали шафран, сушеные и засахаренные фрукты из Гранады. Производители сахара в Гранаде имели собственный порт в Альмерии, где обосновались представители большинства генуэзских торговцев в эмирате, но главным перевалочным пунктом служила Малага, превосходная гавань на морском пути из Средиземного моря в Атлантику, с выходом во внутренние районы Гранадского эмирата, являвшегося источником экзотических товаров.

Более того, будучи как бы восточным государством в Европе, Гранадский эмират пользовался привилегированным доступом к исламскому Магрибу и, следовательно, к золоту Сахары, всегдашнему полюсу притяжения европейского интереса к Африке в целом и в особенности к ее Атлантическому побережью в позднем Средневековье. В XV веке Малага обычно занимала третье или четвертое место среди иберийских портов, осуществлявших прямые поставки магрибского золота в Геную. Другими центрами служили Севилья, Кадис и Валенсия. Но все эти цифровые данные не раскрывают первостепенную важность Гранады в торговле золотом. Золото, попав на корабли, перемещалось далее сложными путями. Генуэзцы, по-видимому, посчитали, что удобнее покупать золото в Кастилии и Валенсии, где цена на серебро была относительно низкой. И хотя большая часть этого золота, особенно в Валенсии, являлась результатом прямой торговли с берберскими странами, одним из основных источников дохода Кастилии была дань, уплачиваемая Гранадой (что, должно быть, происходило практически на глазах у генуэзцев Малаги), которая затем попадала в руки их братьев, кузенов, партнеров и хозяев в Кадисе и Севилье[59]. На протяжении всего времени обращения Колумба за покровительством к испанским монархам те вели войну с целью завоевать Гранаду. Малага перешла к ним через год после первого появления Колумба при дворе, а последний оплот мавров, сама Гранада, пала почти в тот же день, когда они решили дать Колумбу так называемое «королевское поручение». На этом фоне становится понятно то значение, которое Колумб придавал упоминаниям о торговле золотом в своей переписке с монархами[60].

Все отрасли, обслуживаемые генуэзской торговлей, имели географическую специализацию, которая, в свою очередь, подразумевала торговлю на большие расстояния. Текстильная промышленность зависела от завоза шерсти и красителей в центры производства, а пищевая – от поставок соли для засолки свежих продуктов. Генуэзские предприятия по производству золотых изделий (монет, сусального золота и золотых нитей) зависели от поставок африканского золота. Судостроению требовалось наличие технических специалистов и сырья – дерева, железа, парусины и смолы. Таким образом, необходимость генуэзского проникновения в Атлантику отчасти обуславливалась коммерческими потребностями и возможностями, создаваемыми присутствием генуэзцев в Восточном Средиземноморье. И когда в XV веке генуэзцы начали вести серьезную колониальную деятельность на атлантических островах, особенно на Мадейре и Канарах, Восточное Средиземноморье предоставляло жизнеспособные экономические модели и новые производства, изменившие природную среду этих островов и легшие в основу атлантической экономики на раннем этапе.

Главным был сахар – единственный из экзотических продуктов, излюбленных гурманами в латинском христианском мире, который можно производить в Средиземноморье. Первые генуэзские плантации сахарного тростника, имевшие коммерческое значение, по-видимому, находились на Сицилии, откуда в XV веке урожай вывозился сначала в Алгарве, затем на Атлантические острова – Мадейру, Западные Канары, острова Зеленого Мыса и Гвинейского залива, и к концу столетия сахар сделался основой их экономики[61]. К тому времени, когда сахарный тростник пересек Атлантику и был посажен Колумбом на Эспаньоле, эффективная модель производства сахара, как обычно считается, находилась уже не в Восточном Средиземноморье, а на Канарских островах. Тем не менее стоит помнить, что ранний этап карьеры Колумба охватывал весь генуэзский торговый мир, от Хиоса на востоке до атлантических архипелагов на западе, и что он хранил в своем сознании образы Средиземноморья. Он утверждал, например, что на Эспаньоле собирают мастику – должно быть, он думал об этом острове как о потенциальном Хиосе, где, как он помнил, торговля мастикой приносила 50 000 дукатов в год[62].

Основные опорные пункты деятельности генуэзцев в Атлантике находились в Западном Средиземноморье, особенно в испанской провинции Андалусия, с ее центрами торговли африканским золотом и с глубоководными гаванями для атлантического мореходства. Характер генуэзской атлантической колонизации соответствовал той меркантильной, мелкомасштабной, семейственной, двойственной и «безгосударственной» традиции, которая в целом отличала деятельность генуэзцев, использовавших опыт торговли в Западном Средиземноморье. Точно так же, как в XIV веке центр генуэзской торговли переместился из Египта и Леванта на север, в Дунайские провинции Византийской и Османской империй и к Черному морю, отступая от области, где господствовали венецианцы, в XV веке постепенное перемещение генуэзцев на запад было вызвано возвышением османов, алчных завоевателей и ненадежных партнеров в торговле. К концу столетия Хиос являлся единственным сохранившимся независимым владением генуэзцев на востоке, превратившимся в перевалочный пункт для сбыта атлантического сахара. Некоторые искатели приключений среди генуэзцев, торговавших на востоке, поддались искушению отправиться за пределы досягаемости для турок – в Персидскую империю, Индию и даже Абиссинию. Но там они действовали без связи с родиной. Основное направление деятельности генуэзцев повернулось к родным водам Генуи и близлежащим окрестностям, а следовательно, и к Атлантике. Генуя находилась в таком же географическом отношении к Атлантике, как Венеция к Востоку. Генуэзцы, казалось, проникли повсюду: на Азовском море и на Канарах были места, названные в честь генуэзских авантюристов. Но Атлантика служила их сферой деятельности.

Однако, когда появилась возможность идти дальше в океан, Генуе не хватило ресурсов, особенно рабочей силы, чтобы использовать шанс в полной мере. Генуэзская экспансия, несмотря на ее необычайную способность к расширению, все-таки не была бесконечно гибкой. Отчасти из-за истощения колониальных ресурсов или просто потому, что в Генуе, печально известной перенаселенностью, больше не было места для строительства, ее рост, похоже, приостановился. Исходя из физических размеров города и количества зданий, французский историк Жак Эрс подсчитал, что в середине XV века население составляло более 100 000 человек, однако его оценки плотности населения, количества членов домохозяйства и количества домохозяйств в здании представляются завышенными. Данные переписи населения XVI века свидетельствуют о том, что предложенную Эрсом цифру можно уменьшить почти вдвое. Следовательно, численность населения Генуи сравнима скорее с Валенсией или Барселоной, чем с Венецией или Севильей[63]. Город, когда-то покинутый Колумбом, не был затронут эпохой Возрождения, не отличался значительным развитием, не был украшен разбогатевшими «за морем» купцами и перестал быть «владычицей морей», прославлявшейся в пору расцвета. В атлантической торговле XVI века генуэзцы больше не фигурировали ни в качестве первопроходцев, ни даже, в какой-либо значительной степени, в качестве участников. Они были удостоены второстепенной роли, и их в основном заместили испанцы. Колумб стал практически последним мореплавателем-первопроходцем из генуэзцев, а его генуэзские покровители являлись представителями новой породы, предпочитавшей толстый кошелек наполненному ветром парусу. Их преимущества и ограничения – талант совершать экспансии в интересах других, сильно ограниченное количество мест базирования, традиция коммерческих завоеваний и создания несуверенных поселений – помогают объяснить, почему Генуя внесла жизненно важный вклад в исследование и колонизацию Атлантики, не создав при этом собственной Атлантической империи.

Что касается будущего Генуи в атлантической торговле, то самые важные из ее торговых поселений находились в Кастилии и, особенно, в Андалусии. По техническим и географическим причинам Кадис и Севилья служили наиболее значительными базами генуэзских купцов в Испании. Технические причины были связаны с судами и грузами. Еще в 1216 году Яков Витрийский восхвалял большие круглые корабли Генуи, которые могли плавать зимой и «сохранять свежесть пищи и воды», то есть расходовать корабельные припасы медленнее, чем галеры с большим количеством людей. Таким образом, генуэзцы располагали большими парусными судами, а также галерами, способными бороздить Атлантику, уже в конце XIII века. Коммерческие галеры исчезли у Генуи в течение следующих 100 лет[64]. Можно с уверенностью предположить, что впервые круглые суда появились на атлантических маршрутах, где условия наименее благоприятствовали галерам. Однако причиной их использования являлось не только и даже не главным образом облегчение условий мореплавания. Венецианцы регулярно плавали в Англию и Фландрию на галерах, и, когда в XV веке Флоренция начала атлантическую торговлю, она также велась исключительно на галерах, которые были вполне пригодны для этой цели, и так продолжалось до появления Непобедимой армады. Предпочтение генуэзцами более экономичных морских перевозок оказалось результатом их зависимости от не слишком прибыльной оптовой торговли. В результате короткий рейс, прямо от выхода из Средиземного моря до Ла-Манша, стал не только возможным, но и жизненно необходимым, поскольку, используя мореходные преимущества круглых судов для уменьшения количества заходов в порты по пути следования и сокращения продолжительности рейса, торговцы могли обеспечить себе более высокую доходность. Не было особого смысла в том, чтобы продавать небольшие партии товаров, которые везли генуэзцы, их лучше было везти на крупные северные рынки, где можно было в обмен закупить шерсть и ткани. Наконец, генуэзским кораблям требовались большие глубоководные порты, подобные портам Кадиса и устья Гвадалквивира. Поэтому для генуэзских судов, направляющихся на север, стало обычным делом обходить Португалию, Кантабрийское море и Атлантическое побережье Франции.

Таким образом, для Генуи Андалусия стала такой же «пограничной» землей, как и для Кастилии. Генуэзская колонизация, начавшаяся еще до кастильского завоевания Андалусии, чрезвычайно усилилась в XIV веке, как только Генуя развернула северную торговлю, и снова в XV, когда сократилась торговля с востоком. Представление о масштабах и характере проникновения генуэзцев в Андалусию можно получить, взглянув на регион Кадиса и Хереса в XV веке[65]. Прежде всего, очевидны растущие темпы генуэзского проникновения и его все более меркантильный характер. Например, первыми генуэзцами, поселившимися в Хересе в XIII веке, были Бенедетто Заккария, знаменитый флотоводец, и Гаспаро ди Спинола, посол в отставке. Заккария, по-видимому, отказался от торговли во время своего пребывания в Кастилии, и для ранних генуэзских колонистов, особенно в таких центрах, как Херес и Кордова, во внутренних районах крупных портов, было обычным делом жениться на местных аристократках и становиться рантье, а не торговцами. В Севилье и Кадисе наблюдался обратный процесс, там генуэзцы смогли вовлечь аристократию в коммерцию за более чем два столетия растущего проникновения в местное сообщество и смешанных браков. Новая волна генуэзских иммигрантов в конце XV века состояла уже исключительно из торговцев и ремесленников. К XVI веку три четверти севильской знати носили генуэзские фамилии, а местный философ Якопо Адорно был всегда готов обосновать совместимость коммерции и дворянской чести. По мере роста темпов иммиграции увеличивался и размер общины. Большинство генуэзских пришельцев XV века, как правило, становились «гражданами» (vecinos), а также «временными жителями» (estantes), причем последние преобладали. Это определило относительную оседлость генуэзской общины Кастилии в XVI веке, когда жители принимали участие в строительстве испанской империи посредством банковского дела и инвестиций, вместо того чтобы продолжать осваивать новые рубежи[66].

В то же время эти все более оседлые общины служили в XV веке опорными пунктами для дальнейшего генуэзского проникновения на запад в Португалию, Африку и, прежде всего, на острова Атлантического океана. Семейные дома генуэзцев в Андалусии работали портами захода для родственников из Генуи, направлявшихся на запад или обратно. Например, Антонио Усодимаре, после службы в Португалии по исследованию западного побережья Африки, поселился у своего брата Франческо в Кадисе в 1462 году. Семья Франки ди Луззардо отправила сыновей на Тенерифе и берберийское побережье, Асканио – на Гран-Канарию, Нигро – в Португалию и на Мадейру. Ничто так хорошо не иллюстрирует гибкость генуэзской семьи как инструмента колонизации, как способность демонстрировать одновременно и мобильность, и сохранение корней.

Наконец, генуэзцы Андалусии проявили типичную для двуликого бога Януса приспособляемость. Они смогли замаскироваться в местном обществе с помощью смешанных браков, официальной натурализации, двуязычия, служения сообществу и короне и даже изменения орфографии своих имен. В то же время они смогли сохранить в таких крупных центрах, как Севилья и Кадис, свою «другую Геную». Помимо экзогамных привычек, их назначение на высокие должности является лучшим показателем успешного признания генуэзцев местными сообществами. Финансовые покровители Колумба, например Франческо да Ривароло и Франческо Пинелли, служили советниками в Севилье и близкими доверенными лицами короны, Франческо Адорно заседал в городском совете Хереса, а Джанбаттиста ди Асканио и Кристофоро Маруффо – в городском совете Кадиса. На более скромном уровне Агостино Асилио являлся казначеем своего прихода в Эль-Пуэрто-де-Санта-Марте. Тем не менее эти ответственные должности в испанском обществе, как правило, завоевывались без ущерба для генуэзской идентичности, особенно в Севилье и Кадисе, где генуэзские колонии пользовались древними привилегиями, имели собственные консульства и владели причалами. Было обычным делом иметь дом в Генуе, возможно в качестве убежища, – наличие такого дома у Ривароло приводилось в качестве доказательства недействительности его натурализации. Даже легендарная бережливость генуэзцев являлась частью их приспособляемости: нотариальные записи Кадиса показывают, что, не экономя на своей торговой деятельности, они экономили на драгоценностях, коврах и других предметах роскоши. В 1480-х годах в Кадисе существовало особое генуэзское религиозное братство со своей часовней в соборе, и подобные организации, возможно, существовали и в других местах. Например, братство во имя Иисуса в Хересе было основано генуэзскими портными. В Севилье генуэзская община вплоть до XVI века сохраняла обычай совместных обращений к монархам. Такая двойственность однажды была ярко выражена самим Колумбом. Как он сам писал директорам генуэзского государственного банка Сан-Джорджо в то время, когда, нужно признать, несколько разочаровался в Испании: «Господа, хотя мое тело скитается здесь, мое сердце всегда в Генуе». Такая же двойственность отражена в испанских стихах одного из ведущих поэтов Севильи XV века, известного как Франсиско Империал, которого всегда описывали как «уроженца Генуи, жителя благороднейшего города Севильи». Он любил принявший его город, «самый лучший в королевстве», восхвалял красоту его женщин и справедливость его королей, увещевал его, в явно дантовском стиле, очиститься от ереси и пороков, но также никогда не забывал своей родины и не забывал конца Януса из Трои[67].

Таким образом, генуэзские реалии очень важны для понимания жизненного пути Колумба – от Генуи, где тот начался, до Андалусии, где закончился. Они помогают объяснить, как и почему он добрался до берегов Атлантики и что там с ним приключилось. Опыт Колумба в качестве мореплавателя по всему генуэзскому морскому миру того века и смещение его деятельности на запад описаны в отчете о пяти плаваниях, четыре из которых упоминаются лишь в письме, написанном Колумбом в январе 1495 года, спустя долгое время после упомянутых событий, очевидно, с конкретной целью убедить своих корреспондентов, испанских монархов, в широте его практических познаний в мореплавании. Тем не менее все утверждения, изложенные в письме, по своей сути правдоподобны. Самое раннее путешествие – если оно вообще имело место – должно было состояться в начале 1472 года. Согласно рассказу Колумба, все началось в Марселе с заказа анжуйского претендента на неаполитанский престол захватить арагонский корабль в гавани Туниса. Как утверждал Колумб, «люди, бывшие со мной, взбунтовались и решили вернуться в Марсель», после чего «понимая, что не смогу принудить их силой, только переубедить с помощью некоторой хитрости, я согласился на их требования и, подменив показания компаса, поднял паруса, когда стемнело. А на следующий день, когда взошло солнце, мы были за мысом Карфаген, в то время как все они были уверены, что мы направляемся в Марсель»[68].

Этот эпизод вряд ли был чистым вымыслом, поскольку рассказ о выступлении на стороне анжуйцев не мог быть рассчитан на то, чтобы расположить к себе Фердинанда и Изабеллу, унаследовавших притязания Арагона на неаполитанский престол. Действие рассказа происходит в заливе Льва и Тирренском море, родных водах Генуи, в которых он так много плавал в юности, что до последних дней своей жизни помнил в деталях маршруты плаваний[69].

История об обмане мятежников имеет привкус назидания, призванного намекнуть на некие моральные принципы, но она типична для Колумба, которому нравилось видеть самого себя именно таким. Он рассказывал похожие истории о том, как обманул команду во время своего первого трансатлантического плавания, подделав запись в бортовом журнале, и о том, как запугал туземцев Ямайки во время своего последнего плавания, предсказав затмение[70]. Независимо от того, правдива эта история или нет, ее следует рассматривать как правдивую конкретно для него и как отражение притязаний Колумба на природную проницательность и умение справляться и с командой, и с кораблем, что компенсировало отсутствие формального образования.

Рассказ о путешествии в Тунис дает представление о первом решающем повороте в жизни Колумба: из ткацкой мастерской на борт корабля. О втором таком переходе, из Средиземного моря в Атлантику, свидетельствуют сохранившиеся доказательства его ранних плаваний. Дату уже нельзя определить с точностью, но должно быть, это произошло примерно в середине 1470-х годов и не позднее 1477 года. Традиционное повествование о его спасении от пиратов и во время кораблекрушения коммерческого судна, направляющегося из Генуи на север, слишком романтично и драматично, чтобы безоговорочно принимать его: образ Колумба, представленный авторами того времени как избранного Провидением для великих деяний героя, подозрительно хорошо соответствует сюжету. Но то ли благодаря божественному вмешательству, то ли каким-то более прозаическим и неизвестным нам обстоятельствам к 1477 году Колумб, несомненно, перебрался из Генуи в Лиссабон, где у него начался длительный период постоянного или с перерывами проживания в Португалии и уже пожизненной привязки к Атлантике. Не стоит призывать на помощь магию, чтобы объяснить то, что в обстоятельствах жизни Колумба было совершенно логичным шагом. В его плаваниях между Средиземным морем и Атлантикой, с постепенным полным переключением на Атлантику и расширением горизонтов, отражалось общее направление деятельности генуэзцев в торговле и колонизации новых земель.

Переместившись к Атлантике, Колумб получил больше чем практическое ознакомление с навигационными проблемами, с которыми ему пришлось бы столкнуться при попытке пересечь океан. Наряду с принятием «атлантической судьбы» он получил и невесту из этого мира, вероятно в Лиссабоне (но возможно, на Мадейре или Порту-Санту). Точная дата неизвестна, но вероятнее всего, свадьба состоялась в 1478 или 1479 году. Этот брак был самым большим шагом Колумба на пути к социальной респектабельности, к которой он стремился. Хотя по некоторым меркам этот шаг и был достаточно скромным. Донья Филипа принадлежала к дворянству, происходила по материнской линии из семьи, издавна служившей монархам, была дочерью сеньора, обладавшего отличительной чертой феодальной знати: правом повелевать вассалами. Ее отец, Бартоломео Перестрелло, при жизни правил одним из самых маленьких, бедных и отдаленных владений португальской монархии – островом Порту-Санту. Тем не менее для сына генуэзского ткача это был не просто шаг, а огромный скачок. Вступив в брак, Колумб почувствовал вкус к той форме величия, которой мог бы достичь собственными деяниями: морское владение, приобретенное отчаянной храбростью предков. Хотя отец его жены представлял собой весьма скромный пример облагораживающего влияния морских приключений и не менее скромный образец воздействия средневековой рыцарской литературы. Если верить ранней биографической традиции, брак также дал Колумбу доступ к бумагам покойного отца его невесты, что, согласно той же традиции, стимулировало интерес Колумба к португальским рассказам об освоении Атлантики[71]. Донья Филипа оказала своему мужу еще две услуги: подарила ему единственного законнорожденного сына Диего, на котором сосредоточились его династические амбиции и в котором они в конце концов воплотились; и рано умерла, оставив Колумба свободным и, похоже, не обремененным сентиментальными воспоминаниями. Его единственное нежное упоминание о жене встречается в кратком описании его службы испанским монархам, в котором он говорит о необходимости «оставить жену и детей», чтобы предстать перед ними[72]. Но если это подразумевает действительные чувства, а не является простой формой эмоциональной риторики, то следует признать, что речь может идти о периоде после смерти доньи Филипы и что «жена», о которой идет речь, была связана с Колумбом менее официальными узами. Его брак обеспечил ему еще один потенциально полезный известный нам контакт: родственники его жены – сестра Виоланта и шурин Мигель Мулиарт – жили в Уэльве, в двух шагах от будущей точки отправления Колумба в Новый Свет. Он посетил их в 1491 году, в то время, когда налаживал связи с сообществом моряков в соседнем Палосе. Было бы заманчиво, но необоснованно сделать вывод о какой-то связи между этими двумя событиями. Более вероятно, что семейная связь пошла на пользу Мулиартам, которые заняли деньги у своего удачливого родственника, когда Колумб разбогател[73]. События его жизни в конце 1470-х годов, в период первых плаваний в Атлантике, зафиксированы генуэзским документом 1479 года, где отмечено плавание Колумба на Мадейру в предыдущем году для покупки сахара в рамках сделки, заключенной фирмой Чентурионе[74].

Организатор сделки Луиджи Чентурионе и посредник Паоло ди Нигро были упомянуты в последнем дополнении к завещанию Колумба много лет спустя вместе с некоторыми жителями Лиссабона, включая еще одного члена клана Чентурионе[75]. Работа в качестве закупщика сахара на атлантических островах в интересах семьи Чентурионе также послужила бы объяснением случившихся предположительно в тот же период плаваний между Лиссабоном и Порту-Санту, Колумб вспоминал о них в своем письме от 1495 года[76], а также посещений Канарских и Азорских островов, которые не зафиксированы ни в одном документе, но о них можно с уверенностью судить по примерам очевидного знакомства Колумба с обоими архипелагами, подтверждаемого, в случае с Азорскими островами, заявлениями ранних биографов о том, что он собирал свидетельства возможности мореплавания в тех областях Атлантики[77].

Эти три архипелага – Мадейра, Канарские и Азорские острова – были связаны системой ветров и торговыми путями с более широким кругом атлантического судоходства, который простирался на юг до Гвинейского залива и на север до Англии и за ее пределы. В своих воспоминаниях от 1495 года и в рукописных заметках на полях прочитанных им книг[78] Колумб описал плавания до этих крайних пунктов. Он утверждал, что в феврале 1477 года (дата не может считаться надежной из-за давности воспоминаний) отплыл из Бристоля «на 100 лиг дальше»[79] Исландии, как следует из контекста. А в 1482 году или позже, согласно тем же источникам, он отправился на юг из Лиссабона в новую португальскую крепость Сан-Жоржи-да-Мина, недалеко от устья Вольты, где была сосредоточена португальская торговля золотом с внутренними центрами золотодобычи. По первому из этих маршрутов средиземноморские купцы обычно добирались до Англии, где Колумб вполне мог присоединиться к плаванию из Бристоля в Исландию. В его утверждении нет ничего изначально неправдоподобного, и его участие в таком путешествии также объяснило бы заход в Голуэй в Ирландии, о котором он упомянул в другой записи на полях. Подлинность его путешествия на Золотой берег убедительно подтверждается знанием Экваториальной Африки, обнаруживавшимся в различных местах его сохранившихся сочинений[80].

Таким образом, к середине 1480-х годов Колумб почти оправдал свое более позднее хвастливое утверждение о том, что он плавал «на всех известных морях». В частности, он следовал за генуэзской торговой экспансией от Средиземного моря до Атлантики, охватив почти весь генуэзский морской мир от Хиоса до Канарских островов, и проник в самые отдаленные уголки Атлантики, известные в его время.

Атлантика – Океан-море – служила заманчивым миром возможностей для современников Колумба. Отражением восторженных домыслов, вызванных не имеющими четких границ просторами неисследованного океана, могут служить карты того времени, на которых видно, каким стимулом для воображения являлось исследование Атлантики и как росло осознание потенциально пригодного для освоения атлантического пространства за столетие до путешествий Колумба. К мифическим островам, обычно имеющим воображаемое расположение на картах XIV века – островам Святого Брендана, Святой Урсулы и Бразилии, – венецианская карта 1424 года добавила большие заманчивые острова, в том числе «Антилию», отождествляемую с островом «Семи городов», на котором, согласно легенде, мало отличающейся от легенды о святой Урсуле, португальские беженцы от мавров поселились в VIII веке. Эти острова традиционно обозначались на последующих картах, вдохновляя исследователей на поиск. Колумб также разыскивал их. Открытые им острова были единодушно названы Антильскими островами, а один архипелаг он назвал в честь «девственниц» святой Урсулы. Еще в 1514 году в португальских официальных инструкциях по плаванию указывались маршруты к «еще не открытым островам», и одной из самых забавных подделок XVI века является испанская «хроника» завоевания острова Святого Брендана[81].

Хотя предпринимались попытки соотнести эти умозрительные догадки с реальными находками, обычно в связи с теориями доколумбовых открытий Америки, единственное возможное новое открытие начала XV века – это открытие Саргассова моря. Но если оценить подлинный ажиотаж, вызванный в XV веке неограниченными возможностями, поджидающими в Атлантике, то уже не удивляет многочисленность этих догадок. Непосредственным стимулом послужили новые открытия: картографы Майорки, впервые разместившие Азорские острова в почти правильном месте на картах 1430-х годов, также способствовали тому, чтобы упоминания о новых гипотетических островах сделались традиционными. Андреа Бьянко из Генуи интересовался последними непроверенными новинками, как показывает его карта 1448 года, но еще на своей карте 1436 года он разбросал по океану горсть воображаемых островов и даже на карте 1448 года обозначил несколько традиционных, заверив при этом, что «настоящий остров» находится в 2400 километрах в Экваториальной Атлантике[82].

Путешествия, вдохновленные такими догадками, в свою очередь, иногда приносили настоящие открытия, которые подпитывали процесс. Колумб рос в то время, когда Атлантика была просто усеяна новыми ориентирами и получала все новые границы на картах. В 1452 году, примерно во время его вероятного рождения, открыли два самых отдаленных острова Азорских островов. В период между серединой 1450-х и серединой 1460-х годов исследовали архипелаг Зеленого Мыса. В 1470-х к ним добавились острова Гвинейского залива. А в 1480-х, когда Колумб стремился совершить собственное путешествие по Атлантике с целью новых открытий, Диого Кан и Бартоломеу Диаш прошли вдоль всего западноафриканского побережья до его самой южной границы. Экспедиции отправлялись из Бристоля в поисках новых островов в 1480 и 1487 годах и, возможно, регулярно в 1490-х. Значительное увеличение импорта североатлантических товаров в Бристоль в 1480-х годах свидетельствует об увеличении торговли с Исландией благодаря таким путешествиям, причем это были целенаправленные исследовательские плавания, предназначенные для того, чтобы «искать и найти»[83]. Бристольцы называли цель своих поисков «Бразилией». Для португальцев и фламандцев с Азорских островов такой целью служила «Антилия» – такое название они дали возможным новым открытиям. Сохранилось по меньшей мере восемь португальских «поручений» на открытие новых атлантических островов, относящихся к 1462–1487 годам. В некоторых есть конкретные ссылки на свидетельства морских карт. Наиболее общие положения содержатся в «поручении», выданном Фемону Телешу (1474 год), об «острове Семи городов или о любых островах, которые он найдет»[84]. Несмотря на минимальные результаты, путешествия бристольских и азорских мореплавателей все равно продолжались. Атлантика неудержимо влекла к себе, оставаясь дразнящим вакуумом, который просто необходимо заполнить.

Темпы изменений в общепринятой картине мира, по-видимому, заставили Андреа Бьянко почувствовать, что от древних географических понятий необходимо отказаться. То же самое несколько лет спустя высказал признанный мастер венецианской картографической школы Фра Мауро, который признался в примечании к своей карте, самой полной на тот момент, что очертания мира, должно быть, несовершенны, поскольку его протяженность неизвестна. Космографы XV века напоминают военнопленных из рассказа Марселя Эме, которые, не имея возможности видеть стены своей камеры при свете сальной свечи, могли вообразить себя свободными. Благодатное невежество позднего Средневековья обеспечивало сходное ощущение безграничности. Колумб, несмотря на свое величайшее уважение к избранным письменным источникам, всегда выказывал по-детски непосредственный восторг, когда ему удавалось, исходя из собственного опыта, оспорить общепринятую мудрость. Ему сослужило хорошую службу доверие к некоторым географам-теоретикам того времени, осознававшим значение прогресса в исследованиях. Он отметил, например, аргументы папы Пия II в пользу плаваний по всем океанам и доступности всех земель и заявил, что португальские исследования вдоль побережья Африки опровергли древние представления о непроницаемости этой «раскаленной» области мира.

По своим амбициям и призванию исследователя, как и в большинстве других отношений, Колумб был типичным представителем своего времени. Образ одинокого избранника судьбы, борющегося против господствующих догм, чтобы осуществить мечту, опередившую свое время, проистекает из созданного им самим образа аутсайдера, которого осмеивало и неохотно принимало как научное сообщество, так и истеблишмент. Чтобы объяснить его уникальное достижение – открытие Америки, нет необходимости предполагать, что началом послужил уникальный план, или уникальное видение, или уникальный предыдущий опыт. Замысел Колумба о новом путешествии в Атлантике прекрасно вписывается в контекст эпохи интенсивных размышлений о тайнах Океана-моря. Почти каждый элемент допущений и догадок, лежавших в основе его замысла, являлся предметом общепринятых географических дебатов его времени.

2

«Тайны мира»

Планы и представления

Ок. 1480–1492 гг.

Фернандо Колон, младший и незаконнорожденный сын Колумба, унаследовал толику авантюрного духа отца и большую часть его книжных вкусов. Его огромная библиотека, насчитывавшая, по общему мнению, более 15 000 томов (около 4000 из которых были тщательно каталогизированы с подробным описанием их содержания), являлась одним из выдающихся собраний научной литературы своего времени, особенно в области навигации и математики. Но после смерти Фернандо в 1539 году библиотека перешла в руки его племянника-расточителя дона Луиса и оказалась постепенно расхищена. В 1551 году кафедральный капитул Севильи добился возвращения библиотеки в соответствии с пунктом завещания Фернандо на случай небрежного хранения библиотеки наследниками. Новые хранители позаботились о ней немногим больше, но среди остатков, доживших до наших дней в одной из комнат кафедрального собора, рядом с Апельсиновым двориком, сохранилось несколько книг, принадлежавших Колумбу, и в четырех из них есть заметки, сделанные его рукой на полях. Крохи его размышлений лежат недалеко от того, что считается местом упокоения его останков, в трансепте того же собора. Эти заметки предлагают нелегкую, но неотразимо притягательную возможность проникнуть в процесс самообразования Колумба и формирования его проекта пересечения Атлантики. Сообщаемая ими информация может быть дополнена ссылками на прочитанное Колумбом как в его трудах, так и в рассказах современников, и тем не менее она остается интригующе фрагментарной и чрезвычайно трудной для интерпретации. Несмотря на то что заметки Колумба исследовались для подтверждения источников его космографии, на самом деле, как мы увидим, они раскрывают больше информации о его личных ценностях и вкусах.

Опасность данных источников заключается в том, что они заставляют нас видеть в Колумбе интеллектуала (которым он был в малой степени, будучи гораздо больше человеком действия) и рассматривать формирование его проектов как некую академическую штудию. Колумб был гораздо бо́льшим непоседой, чем принято считать, и одно из убеждений, которого он придерживался с абсолютной последовательностью, касалось эмпирической теории познания. Он утверждал, что человек учится прежде всего на собственном опыте, или, как он однажды выразился, процитировав пословицу: «По дороге пойдешь и знания найдешь»[85]. Он чувствовал, что его практика мореплавания и космографические познания взаимозависимы. Сама профессия моряка способствовала тому, чтобы «стремиться познать секреты этого мира»[86], и давала возможность применить книжные знания на практике. Колумб, например, утверждал, что Карибское море непроходимо для мореплавателей, которые не владеют эзотерическим искусством астрономии[87]. Надеюсь, я смогу показать в этой книге, как опыт плавания к Новому Свету повлиял на идеи Колумба, который даже изменил свои географические воззрения после 1492 года. Хорошо известно, что до этой даты Колумб подкреплял свой Атлантический проект как доказательствами, почерпнутыми из его личных знаний об океане, так и ссылками на письменные источники. Нельзя изучать то, что можно назвать литературными источниками планов Колумба, если не помнить о его богатом опыте плавания по Атлантике, которого одного могло быть достаточно, чтобы внушить желание пересечь океан.

В большинстве исследований о Колумбе принимаются на веру утверждения его панегиристов XVI века, считавших, что сложные обоснования замысла, которые он писал начиная с 1498 года, были разработаны еще до первого пересечения океана Колумбом, с использованием всех античных, апокрифических, святоотеческих и средневековых источников. Он определенно начал осваивать литературную культуру задолго до 1492 года: временной сменой профессии моряка на книготорговца (точная дата не установлена, в начале второй половины 1480-х годов) он обязан той же алхимии, которая превратила Колумба – торгового агента в Колумба – ученого-географа[88]. Независимо от того, способствовало ли чтение формированию его планов или нет, оно, безусловно, способствовало изложению: согласно более поздним воспоминаниям самого Колумба, он представлял свои идеи испанским монархам с помощью карт и книг[89].

Однако предположение о том, что знания, к которым Колумб обращался с 1498 года, были уже полностью известны до 1492-го, крайне опрометчиво. Например, теория, приписываемая Птолемеем Марину Тирскому, о том, что евразийская суша простирается более чем на 225° по поверхности земного шара, обычно считалась частью первоначального интеллектуального багажа Колумба. Было бы удобнее думать так, потому что это помогло бы объяснить, почему Колумб, по всей видимости, считал, что размеры Атлантического океана невелики, но он никогда не упоминал Марина Тирского[90] до тех пор, пока не провел серию соответствующих экспериментов, начиная с Западной Эспаньолы в 1494 году, в попытке вычислить размер океана в градусах[91]. У него наличествовала в библиотеке Historia Naturalis Плиния[92], довольно сильно испещренная замечаниями, на которую он ссылался в связи с идентификацией мастикового дерева в 1492 году. Но заметка на полях этой книги по поводу Эспаньолы показывает, что он продолжал обращаться к ней и после той даты, и в 1498 году Плиний еще раз был упомянут Колумбом в ходе изложения космографической теории. И снова поводом послужила необходимость рассмотрения эмпирических данных, которые, по мнению Колумба, ставили под сомнение взгляды Плиния на шарообразность Земли[93]. Из сохранившихся сведений мы знаем, что Колумб продолжал приобретать книги по крайней мере до 1496 года, когда были изданы приобретенные им Philosophia Naturalis Альберта Великого[94] и Almanach Perpetuum Авраама Закуто[95]. В том же году он послал в Англию за книгой Марко Поло[96]. Основная литература, ссылки на которую можно найти в его трудах, могла быть прочитана им во время вынужденного безделья в Испании в 1496–1498 и 1500–1502 годах, что ясно видно в работах, относящихся к этим периодам или сразу после них. Почти на каждом заметном этапе его жизненного пути, начиная с 1480-х годов, практический опыт и изучение письменных источников знаний, по-видимому, благотворно влияли друг на друга, но нельзя сказать, что какое-то одно из них было главным для его интеллектуального развития. Мы также не можем утверждать, что он обращался к письменным источникам, чтобы подтвердить идеи, подсказанные опытом, или что его успехи в области навигации в Атлантике были достигнуты благодаря применению научных теорий. Доля истины, вероятно, заключается в каждой из этих точек зрения.

Для приобретения практического опыта требуется много времени, эрудиция не приобретается самоучкой легко и быстро. Время меняет «береговую линию» любой совокупности идей, вызывая эрозию в одних областях и накопление почвы в других. Не стоит обманываться репутацией Колумба как упрямца с непоколебимой верой в себя и считать, что он был неспособен изменить свое мнение. Он мог уточнять и даже менять свои идеи, и не следует забывать, что в течение шести или семи лет при испанском дворе он фактически занимал должность профессионального лоббиста, которому необходимо менять изложение своих взглядов при обращении к различным возможным покровителям или посредникам. Сам Колумб не осознавал свою изменчивость: избирательная память и тенденциозное изложение помогали ему представлять собственное интеллектуальное становление быстрым и удачным процессом. Он позаимствовал эту модель из житийной литературы, в соответствии с которой, «несомненно рукой Господа»[97], ему явилась ранее бывшая туманной истина, и впоследствии Колумб никогда не переставал отстаивать этот образ. И все же – если заменить житийный образ классическим – такой замысел, как у Колумба, обычно не исходит из головы во всеоружии, как Афина из головы Зевса. Основной проект пересечения Атлантики и географические идеи, лежащие в его основе, скорее всего, возникали медленно и созревали постепенно. Трансатлантический проект мог быть представлен различными способами – как поиск новых островов, плавание в Азию, открытие нового континента – и быть связан с множеством возможных целей. К этому можно было бы добавить более отдаленный «великий замысел» – зайти в тыл исламу и отвоевать Иерусалим, замысел, который Колумб начал отстаивать еще до 1492 года и к которому периодически возвращался, развивая его с течением времени во все более эсхатологических[98] терминах, что придавало проекту все более утопический характер[99]. Не оценив потенциала изменений и развития, заложенного в идеях Колумба, невозможно правильно рассказать о них. Их также нельзя понять, приняв его представление о себе как об исключительной фигуре, уникально одаренной божественными прозрениями. Его географические представления не являлись неизменными, это полностью соответствовало духу времени. Прежде чем подробно рассматривать интеллектуальные влияния, которым он подвергался, будет полезно обрисовать основные представления об Атлантике, разделяемые картографами, космографами и исследователями латинского христианского мира XV века. На этом фоне план Колумба о пересечении океана кажется вполне понятным, чуть ли не предсказуемым.

В тот период просторы Атлантики оказывали сильное воздействие на воображение латинского христианского мира. Картографы дополнили свои представления об Атлантическом океане предполагаемыми землями и, начиная с 1424 года, оставляли пустые места для новых открытий. По мере того как рос интерес к этому пространству, росло и осознание перспективности его использования. Первые постоянные колонии были основаны на Канарских островах в 1402 году, а на Азорских островах в 1439-м. Темпы освоения ускорились во второй половине столетия. Был завоеван остров Гомера, а острова Флорес и Корво, острова Зеленого Мыса и Гвинейского залива были исследованы после 1450 года. Картографы, отстающие от новых открытий, не включили их в карты, а, по сути, просто не очертили ранее известные острова с идеальной точностью до 1480-х годов. Тем не менее, хотя карты медленно отражали открытия, они безусловно стимулировали их поиск: это хорошо демонстрируют как путешествия, предпринятые из Бристоля в последние годы столетия, чтобы найти некий остров «Бразилия» картографов, так и плавания португальцев на Азорские острова на поиск аналогичного изобретения, известного как «Антилия», а также те поиски, что предпринимал сам Колумб, который частично руководствовался картой с гипотетическими землями. Завоевателей Канарских островов в 1402 году заманил в океан домысел картографа о «Золотой реке». Даже на картах мира, составители которых получают желанную возможность строить догадки о Востоке, наибольшее количество новинок после тех, что были получены от Птолемея, приходится на Атлантику. Масштабы предположений, догадок и домыслов об Атлантическом океане – одна из замечательных особенностей картографии того времени. До тех пор пока путешествия Колумба не определили пределы океана, возможности открытий в Атлантике были поистине безграничны[100].

Помимо распространенного мнения, что за ней скрываются еще неоткрытые земли, две умозрительные теории об Атлантике, распространенные в то время, имели прямое отношение к проекту Колумба: теория существования Антиподов и теория узкой Атлантики. Хотя у каждой из них была длинная родословная, в обеих чувствовался авангардный дух. Обе имели отношение к одной и той же основной проблеме – размер земного шара, и обе были разработаны в ответ на нее. Величина окружности земного шара постоянно недооценивалась со времен Античности, хотя наилучшее из доступных вычислений было сделано Эратосфеном Александрийским[101] с точностью до 5 %, возможно, до 2 %, если присвоить единицам измерения космографа наиболее благоприятные значения. Эратосфен использовал теоретически надежный метод, вычислив с помощью тригонометрии угол, приложенный к центру земли измеренной линией между двумя точками на одном и том же меридиане. Однако на практике этот метод допускал значительную погрешность: расстояние между выбранными точками было трудно измерить точно, и почти неизбежно должна была существовать некоторая разница, пусть и незначительная, между их истинными соответствующими меридианами[102]. Таким образом, в то время как метод александрийца вызывал восхищение, его результаты вызывали сомнения.

Даже распространенная недооценка размеров мира подразумевала наличие огромной неизвестной части, pars inferior, скрытой от пристального внимания, подобно темной стороне Луны. Поскольку образ orbis terrarium – единого массива суши, включающего в себя весь известный мир, прочно запечатлелся в сознании каждого образованного человека, общепринятой непреложной истиной было также то, что неизведанную часть занимает неизвестный океан. Смелая мысль о том, что посреди океана, «напротив» привычного мира, может существовать вторая суша, согласовалась с ренессансным стремлением к симметрии и, в более общем плане, со средневековым предпочтением упорядоченного и гармоничного творения, но это нарушало два самых важных принципа: что все люди произошли от Адама и что апостолы проповедовали «по всему миру»[103]. Веру в Антиподы в позднем Средневековье можно смело сравнить с сегодняшней верой в существование обитаемых миров в космическом пространстве: эти миры рисовало горячее воображение, но скептицизм отвергал их.

Тем не менее возможность существования Антиподов обсуждалась все более широко. В начале XV века Пьер д’Альи[104], кардинал-реформатор Турени, упомянул об этом в Imago Mundi[105], одном из самых влиятельных космографических трудов того времени, и в двух трактатах, написанных несколькими годами позже под влиянием Птолемея. В своей Historia Rerum Ubique Gestarum[106] середины XV века Эней Сильвиус Пикколомини (будущий папа Пий II) безоговорочно одобрил эту теорию, но затем благочестиво отверг ее, напомнив, что христианин должен отдавать предпочтение традиционной точке зрения (очевидно, такое опровержение не должно восприниматься всерьез). Обе книги сохранились в библиотеке Колумба, и на них видны следы тщательного прочтения. В его время существование Антиподов широко обсуждалось, и в некоторых кругах, особенно в Италии и среди гуманистов, всерьез ожидали их обнаружения. На картах они фигурировали под названием «Геспериды»[107].

Домыслы о существовании земли Антиподов, возможно, были вызваны изучением «Географии» Страбона[108] на Западе. Текст этого труда появился в Италии в 1423 году, и некоторые идеи Страбона широко распространились со времен Флорентийского собора 1439 года, что дало повод для обмена космографическими новостями и для богословских экклесиологических дебатов. Полный перевод «Географии», сделанный Гуарино да Вероной[109], был доступен в рукописи с 1458 года и опубликован в 1469 году. Его особая важность заключалась в том, что в нем неизвестный континент помещался примерно в том месте, где Колумб или кто-либо другой из атлантических мореплавателей XV века мог ожидать его найти: «Возможно, что в этой же умеренной зоне на самом деле есть два обитаемых мира или даже больше, в частности, в непосредственной близости от параллели, проходящей через Афины и пересекающей Атлантическое море». В контексте размышлений Страбона в целом возможно, что это замечание сделано иронически, но ирония, как известно, трудно воспринимается в текстах иной культуры, и современники Колумба восприняли данный отрывок буквально – поразительный факт в свете защиты Страбоном гомеровской картины мира и опровержения космографии Эратосфена. В частности, со стороны Страбона это был вызов мнению Эратосфена о том, что «если бы необъятность Атлантического моря не препятствовала этому, мы могли бы проплыть из Иберии в Индию вдоль той же параллели». Сейчас невозможно доказать, что Колумб читал Страбона, но на картуше карты, приписываемой его брату Бартоломе и известной писателям XVI века, Страбон упоминается наравне с Птолемеем, Плинием и Исидором[110][111].

О том, что сам Колумб рассматривал Антиподы как возможную цель планируемого им исследования Атлантики, свидетельствует вывод одного из комитетов, изучавших его планы: «Святой Августин сомневается в этом». Это намек на сомнение Аврелия Августина в существовании земли Антиподов. Когда Колумб вернулся из своего первого путешествия, то, несмотря на его энергичные заявления о том, что он побывал в Азии, большинство итальянских комментаторов предположили, что он побывал у Антиподов, и готовность принять эту теорию во многих источниках показывает, что она могла быть распространена еще до отплытия Колумба. Очевидно, привлекательность данной идеи для гуманистов была особенно сильной, возможно, потому, что она пользовалась поддержкой авторитетов, широко почитаемых за их место в классической традиции, таких как De Nuptiis Philologiae et Mercurii Марциана Капеллы[112] или комментарии к Цицерону Макробия[113], чья картина мира, по-видимому, в значительной степени основывалась на Эратосфене и прочих авторах, принадлежавших к совершенно иной школе, чем Страбон. Макробий также предположил, хотя и более уклончиво, чем Страбон, что Антиподы как часть суши могли существовать как в Северном, так и в Южном полушарии[114].

Вторая великая теория заключалась в том, что пространство Атлантики занимает обширная территория суши, оставляя относительно меньшую часть поверхности земного шара для промежуточного океана. Птолемей пренебрежительно упомянул расчеты своего коллеги-космографа Марина Тирского, стремившегося расширить границы Азии на восток за пределы, приемлемые для Птолемея. Исходя из этого, Пьер д’Альи предположил, что Антиподы могут быть не отдельным континентом, а прилегать к известной части суши. Д’Альи использовал ряд авторитетных источников, собранных Роджером Бэконом (1214–1292)[115], возможно, с некоторым искажением первоначальных намерений авторов, чтобы предположить, что бо́льшая часть поверхности земного шара покрыта сушей. Таким образом, неизбежным выводом, сделанным некоторыми читателями д’Альи, в том числе и Колумбом, оказалась «узкая Атлантика». Приписывая Аристотелю мнение о том, что «море невелико между западной оконечностью Испании и восточной частью Индии», д’Альи больше опирался на интерпретацию Бэкона, чем на самого Аристотеля, чей текст в данном вопросе двусмыслен и неясен. Но такой авторитет, однажды присвоенный или приписываемый определенной точке зрения, имел огромный вес. Во время своего третьего путешествия Колумб неоднократно цитировал этот текст в подтверждение того, что достиг Азии или вплотную приблизился к ней[116].

Теория узкой Атлантики культивировалась в кругу флорентийского космографа Паоло дель Поццо Тосканелли, чьи взгляды были выражены в письме от июня 1474 года, адресованном через лиссабонского каноника португальскому королю, а затем повторно изложены (хотя достоверность изложения сомнительна[117]) в письме, переданном Колумбу. Тосканелли оценил расстояние от Канарских островов до «Катая» примерно в 9000 километров. По его мнению, такое путешествие, хотя и не слишком благоприятное с точки зрения судоходства по меркам того времени, могло бы закончиться на Антилии (мифическом острове в португальской традиции) или в Японии, которая, по свидетельству Марко Поло, находилась на огромном расстоянии от Китая. Поскольку сохранились копии переписки Тосканелли, написанные рукой Колумба и вложенные в форзац одной из его книг, не может быть никаких разумных сомнений в его осведомленности об этих взглядах. Однако дата, когда они стали ему доступны, является спорной. То, что он получил их до 1492 года, можно считать вероятным, но не бесспорным. По крайней мере, они показывают, какие проекты витали в воздухе до отплытия Колумба, а также разнообразие взглядов на природу атлантического пространства[118]. Изображение Атлантики Тосканелли или его очень похожая версия вскоре стали достоянием космографов в Нюрнберге. Оно, лишь с небольшими изменениями, представлено на глобусе, изготовленном в этом городе Мартином Бехаймом[119] в 1492 году (см. карту 2). В следующем году Иеронимус Мюнцер написал королю Португалии, призывая исследовать западный путь в Азию[120]. К тому времени, по-видимому без ведома Мюнцера, попытка уже была предпринята.

Даже Атлантический океан Тосканелли был, с практической точки зрения, слишком широк для кораблей того времени. Колумб, однако, предложил теоретически уменьшить его, утверждая, что «этот мир мал». В сохранившихся трудах Колумба нет конкретных упоминаний о размерах земного шара до самого последнего времени. Впервые его видение этой проблемы записано в августе 1498 года[121]. Однако, исходя из массы косвенных свидетельств, справедливо предположить, что с гораздо более раннего времени он разделял склонность своих современников недооценивать размеры земного шара, а то и превосходил их в этом. Материалы, на которых основывались его расчеты, почти все были взяты из работы Imago Mundi Пьера д’Альи, которую он, вероятно, впервые прочитал в 1488 году – это самая ранняя из надежно датируемых заметок на полях, которую он или его брат сделали в тексте[122]. Когда он начал подробно излагать свои взгляды, то поддержал заниженную оценку, более грубо искаженную, чем любая из когда-либо зафиксированных: на 25 % ниже истинного размера и по меньшей мере на 8 % ниже даже самой низкой оценки, известной в его время. Общепризнанная основа для этого расчета была явно ошибочной: в недатированном примечании на полях книги Пьера д’Альи Колумб утверждал, что собственные сравнения наблюдаемых широт и зарегистрированных расстояний во время плавания в Гвинейский залив убедили его в том, что измерения «подтверждают мнение Альфрагануса: то есть что одному градусу соответствует 56 2/3 мили[123]. <…> Следовательно, мы можем сказать, что периметр Земли на экваторе составляет 20 400 миль[124]». Далее он утверждал, что его расчеты были подтверждены португальскими экспертами, в том числе известным космографом Жозе Визиньо[125].

Это последнее утверждение не совпадает с другими свидетельствами о мнении Визиньо, а остальная часть заметки вводит в заблуждение еще больше. «Мнение Альфрагануса», арабского космографа X века Аль-Фергани, было выражено в милях, намного бо́льших, чем у греческих и римских авторов. Колумб, получивший информацию из вторых рук от Пьера д’Альи, не предпринял элементарных мер по стандартизации единиц измерения. И даже если бы его цифры были верны, их нельзя было бы проверить так, как утверждал Колумб, то есть с помощью «квадранта и других инструментов». Недостатки данного метода определения широты в море так и не были устранены в XV веке, поэтому расчеты расстояний моряками выполнялись чрезвычайно приблизительно. Например, оценки кормчих Колумба во время его первого трансатлантического путешествия варьировались в пределах 10 %; и в любом случае Колумб не мог быть уверен, что его путь в Гвинею пролегал по большому кругу[126][127].

Поэтому было бы необоснованным предполагать, что Колумб сформировал свое представление о малости мира уже во время плавания в Гвинею, состоявшегося между 1482 и 1485 годами, причем скорее всего в последний год[128]. На его воспоминание об этом путешествии могли повлиять более поздние события, соответствующим образом его изменив. Например, было бы логично представить, что Колумб внимательно перечитывал Пьера д’Альи примерно в 1498 году, когда готовил подробное обоснование своего заявления об открытии короткого пути в Азию. Тогда он мог бы отнести ко времени путешествия в Гвинею зарождение взглядов, которых на самом деле придерживались позже. Тем не менее к 1492 году он, несомненно, уже ознакомился с какой-то теорией о «малости мира» или, по крайней мере, с теорией об узкой Атлантике (возможно, принадлежавшей Тосканелли) или сформулировал ее для себя. В противном случае его неоднократное отстаивание в трудах, которые могут быть датированы этим годом, близости Азии к Европе при путешествии на запад необъяснимо[129].

Очевидно, размышляя о путешествиях в Азию и к Антиподам, Колумб также имел в виду третью возможную цель. По крайней мере, по словам одного из первых и привилегированных биографов, он надеялся пополнить растущий список недавно открытых атлантических островов. Большая часть собранных им эмпирических данных о потенциале отдаленной Атлантики относилась только к неоткрытым новым землям. Хотя, например, потерпевшие кораблекрушение люди с плоскими лицами, которых, по его утверждению, он видел в Ирландии, должны были, по его мнению, прибыть непосредственно из «Катая», а различные обломки и коряги, выброшенные на берег Атлантики, ни о чем не говорили: они могли происходить из любой земли, лежащей к западу. Еще сильнее питали надежды на новые открытия, которые только предстоит сделать, собранные им сообщения о виденных моряками исчезающих островах (вероятно, то были просто облачные гряды) за пределами известных атлантических архипелагов. Работа картографом позволила ему досконально ознакомиться со сказочным путеводителем по Атлантике его коллег, так что при первом пересечении океана у него была с собой «карта островов», и он относился к ней с уважением, как к надежному источнику[130].

Таким образом, когда Колумб разрабатывал Атлантический проект и искал покровителей в 1480-х и начале 1490-х годов, он мог иметь в виду три возможных пункта назначения: Азию, Антиподы и еще не открытые острова. Историки и биографы, как правило, стремились приписать ему приверженность только к одному из направлений, следуя традиции, заложенной самим Колумбом, который, по-видимому, рассматривал постоянство как свидетельство богоизбранности. Однако объективные данные свидетельствуют о том, что он рассматривал все три направления в разное время, а иногда и одновременно, и отстаивал их по отдельности, обращаясь к разным аудиториям. В условиях королевского поручения, которое он, наконец, получил в Испании, в качестве его цели упоминаются «острова и материки», то есть охвачены все возможности; «Сомнение святого Августина» указывает на проект по открытию Антиподов, а традиционное утверждение, согласно которому его предложению в Португалии не хватило достоверности отчасти из-за «его фантазий об острове Чипангу», предполагает (если оно достоверно), что на самом раннем этапе поисков покровительства он рассматривал азиатское направление[131]. Вспомним, что Колумб мог заниматься исследованиями не ради них самих, а как средством личного продвижения по социальной лестнице – и сразу отпадает необходимость видеть его «непоколебимую» последовательность в отношении конкретных проектов. Его «уверенность» исчезает. Он был полон решимости отправиться в путешествие, но при этом в самых разных направлениях.

Ментальная картина мира Колумба, его географические идеи в целом сформировались между началом его самообразования в области космографии, вероятно в 1480-х годах, и периодом систематических работ в этой области, начиная с 1498 года. Если точнее, начало процесса приходится на время до 1484 года, когда он, как традиционно предполагается, впервые подал прошение португальской короне. А завершение процесса можно условно отнести к периоду до 1495 года, когда у него уже была репутация знатока космографии среди современников[132]. В любом случае лучше отбросить агиографическую традицию, согласно которой его идеи полностью сформировались до первого пересечения Атлантики, и оставить в стороне равную по интенсивности позицию недоброжелателей, полагающих, что Колумб, очевидно, получил готовую картину мира от какого-то неизвестного составителя. Тогда становится ясно, что процесс интеллектуального становления был долгим, охватывающим весь жизненный путь мореплавателя, и подпитывался опытом и наблюдениями, а также чтением. Как и религия, ученость была чем-то, что со временем становилось для него все более важным. На его отношение к прочитанному влияли собственные победы и огорчения. В результате географические идеи постоянно эволюционировали и иногда могли быть кардинально пересмотрены. Образ непреклонного Колумба, унаследованный нами от биографической традиции, нуждается в серьезном очищении. Несомненно, он был по темпераменту упрям и одержим, но мог с одинаковым упорством придерживаться разных идей.

Тем не менее, вероятно, можно считать 1480-е годы решающим десятилетием в формировании мировоззрения Колумба, когда он стал географом, а также практическим мореплавателем и когда он приобрел достаточно знаний, чтобы иметь возможность подкреплять проекты путешествий аргументами, почерпнутыми из письменных источников. По крайней мере, в тот период Колумб на какое-то время отказался от своей купеческой деятельности, занявшись торговлей книгами и составлением карт. Доказательством тому являются подтвержденные свидетельства Андреса Бернальдеса, хорошо его знавшего, и Бартоломе де Лас Касаса, имевшего доступ к его бумагам. Что касается карт, то сам Колумб хвастался, что Бог научил его искусству картографа и что он демонстрировал карты своим покровителям, когда молил их о поддержке[133]. Если эти свидетельства достоверны, то к этому времени Колумб приобрел определенную «книжную ученость», что, судя по заявлениям Бернальдеса и Лас Касаса, должно было произойти в начале второй половины 1480-х годов. С самого начала своей карьеры он имел привилегированный доступ к книгам. Предание о том, что его брат Бартоломео (Бартоломе Колон в испанском написании) присоединился к нему в Лиссабоне, где научился составлять карты, помогает объяснить смену профессии Колумбом и предположить, что начало их совместных занятий в области образования может быть датировано еще более ранним периодом, поскольку постоянное проживание Колумба в Лиссабоне закончилось после 1485 года.

В немногих сохранившихся книгах братьев заметки, нацарапанные на полях корявым и почти неразличимым почерком, являются нашим единственным свидетельством о формировании мировоззрения Колумба из первых рук. В последние годы они были тщательно проанализированы учеными[134]. Трудность датировки книг, которые, возможно, были читаны и перечитаны много раз в течение длительного периода, повышает опасность того, что мы отнесем к раннему периоду жизни Колумба убеждения и интересы, сформировавшиеся гораздо позже.

Некоторые из обнаруженных в них приоритетных интересов трудно вписать в убедительную картину развития мировоззрения Колумба. Например, его интерес к вопросам гидрографии очевиден, но, по-видимому, имеет отношение только к его деятельности картографа, а не исследователя. Он был явно одержим легендой об амазонках, принимая к сведению каждое упоминание о них. Более того, дважды во время своих исследований в Новом Свете ему казалось, что он столкнулся с такими существами или разминулся с ними. Но были ли поиски амазонок частью его «великого замысла»? Возможно, он интересовался ими просто как декоративным элементом для своих будущих карт? Или как источником лестных образов, приложимых к испанской королеве, считавшей себя сильной женщиной? Эти заметки также свидетельствуют о его интересе, почти наверняка сформировавшемся до 1492 года, к вычислениям возраста мира и, как следствие, к вычислениям даты наступления Тысячелетнего царства. С конца 1490-х годов милленаризм[135] стал одной из самых заметных навязчивых идей Колумба, а завоевание Иерусалима, которое, как утверждал, он предложил испанским монархам в качестве будущего проекта перед своим отъездом в Новый Свет, в его поздних трудах трактовалось как эсхатологический символ. Но означает ли это, что Колумб еще до 1492 года являлся фантазером-милленарием, вынашивавшим соответствующий «тайный план»? Разумно предположить лишь то, что ранние заметки указывают на тенденции в мышлении Колумба, которые, возможно, зародились рано и созрели поздно.

Из полудюжины книг, которые он прочитал наиболее внимательно и которые, возможно, оказали на него какое-то влияние, по крайней мере четыре должны были попасть ему в руки до 1492 года. Однако только в конце 1490-х годов Колумб начал (в сохранившихся трудах) объединять всю информацию в то, что можно было бы назвать систематической космографией. Было бы опрометчиво предполагать, что Колумб, например, в 1498 году просто суммировал идеи, которые последовательно развивал до 1492 года. Тем не менее книги, о которых идет речь, остаются бесценным путеводителем по широкому спектру идей, которыми располагал Колумб при разработке своего проекта. Они, по всей вероятности, легли в основу письменного сочинения в его поддержку, которое, как позже вспоминал Колумб, он представлял во время поисков покровительства:

«В нем цитировались труды многих заслуживающих доверия авторитетов, написавших исторические сочинения, в которых рассказывалось об огромных богатствах в этих частях света. И точно так же было необходимо присовокупить к этому высказывания и взгляды тех, кто письменно описал географию мира. И наконец, Ваши Высочества решили, что это должно быть осуществлено»[136].

Из этих основных текстов ни один не был более важен для Колумба и вообще для географии его времени, чем «География» Птолемея[137]. Заново открытый западными учеными в начале XV века, этот александрийский сборник II века объединил многие знания и идеи Античности. В Италии и Португалии, где Птолемей пользовался самой долгой и широкой популярностью, авторитет «Географии» был выше авторитета всех других текстов. Опираясь на Птолемея, Колумб узнал или подтвердил некоторые сведения, имеющие фундаментальное значение для разработки планов пересечения Атлантики. Во-первых, то, что мир представляет собой идеальную сферу, – наблюдение неточное, но в то время бывшее общепризнанной истиной, которое служило целям исследователя до тех пор, пока, как мы увидим, он не отказался от нее на основании собственных наблюдений в 1498 году. Во-вторых, Птолемей учил, что известный мир простирается полосой суши от западных оконечностей Европы до самых восточных пределов Азии и что между этими двумя точками лежит промежуточный океан. Это являлось общим местом в средневековой картине мира еще до нахождения труда Птолемея, но он авторитетно подтвердил, что теоретически возможно пройти из Европы в Азию через Атлантический океан. Последним пунктом, в котором сведения Птолемея совпадали с планами Колумба, было то, что к югу от известного мира существовали неизвестные земли: в зависимости от широты, которую он бы выбрал для путешествия, это давало возможность совершить новые открытия. Более того, Птолемей, в представлении большинства читателей, перекрыл восточный путь в Индию гипотетическими землями, окружающими Индийский океан. Нет никаких свидетельств того, что Колумб разделял эту точку зрения, но в то время к ней относились серьезно: в 1490 году Португалия отправила шпионскую миссию в Индийский океан именно для проверки гипотезы. Если бы маршрут вокруг Африки оказался недоступен, это стало бы дополнительной причиной для попытки прямого перехода через Атлантику.

Птолемей оказал поддержку Колумбу и как картографу, и как исследователю. Колумб перенял александрийский принцип построения карт на градусной сетке и фиксации расположения мест по координатам долготы и широты. Обещанная покровителям карта, на которой запечатлены его открытия в Атлантике, была задумана по принципам Птолемея, и попытки – всегда крайне безуспешные – определить долготу и широту различных мест сопровождают его рассказы о путешествиях. Поскольку не сохранилось ни одной достоверно подлинной карты, начерченной рукой Колумба, невозможно быть уверенным, насколько он на практике следовал принципам Птолемея. История создания его карты Нового Света представлена только нетерпеливыми требованиями испанских монархов довести работу до конца, что, скорее всего, означает, что она так и осталась незавершенной. Утверждалось, что карта, которая, вероятно, была создана по результатам работы Колумба, – турецкая карта 1513 года, составленная на основе захваченных испанских документов, – действительно имеет признаки копирования с карты, нанесенной на градусную сетку[138]. Однако поскольку Колумб плохо ориентировался в широтах и, подобно всем его современникам и последователям в течение более чем ста лет, никогда даже отдаленно не приближался к решению проблемы определения долготы, любые усилия, которые он мог предпринять, в лучшем случае предварительны.

В других отношениях принципы Птолемея были менее полезны для Колумба. По мнению Птолемея, которое разделяло большинство современников мореплавателя, известный мир занимал ровно половину окружности земного шара. Хотя Птолемей допускал, что неизведанный Восток может простираться и за этот предел, пересечение Атлантики потребовало бы плавания через половину земного шара – расстояние, наверняка недоступное ни одному судну того времени, особенно в относительно южных широтах, выбранных Колумбом. Более того, расчет Птолемеем длины земной окружности был, по мнению Колумба, слишком щедрым – примерно на 8 % больше той цифры, которой придерживался он сам. Тогда Колумб отказался от Птолемея и занялся поиском других авторитетов, обещавших более короткое путешествие. Сам Птолемей познакомил его с первым из них, Марином Тирским, превысившим оценку Птолемеевой протяженности известной в мире суши на 45°. Эта цифра сохранилась только благодаря тому, что Птолемей отказался от нее. Ближе к концу своей жизни Колумб утверждал, что доказал правоту Марина и неправоту Птолемея[139].

Отношение Колумба к Птолемею является любопытным свидетельством его умственных исканий и проблем научных исследований в то время, когда эксперимент начинал соперничать с традицией как источником научного авторитета. Колумб испытывал глубокое уважение к текстам и, вероятно, даже определенный трепет, что естественно для самоучки. Но знал, что они не способны удовлетворить его страстное желание познать «тайны этого мира», и позже, исходя уже из опыта, всякий раз, когда ему удавалось опровергнуть что-то из сказанного Птолемеем, откровенно ликовал. Он гордился тем, что, вопреки александрийскому мудрецу, смог засвидетельствовать во время путешествия к Золотому берегу, что тропические области пригодны для жизни (хотя, как и со многими наблюдениями Колумба, здесь не обошлось без ошибки: в то время он полагал, что находится на экваторе, тогда как на самом деле находился в пяти градусах к северу от него)[140]. Однако изучение и знание текстов, а также признание авторитета Птолемея, когда это соответствовало целям Колумба, оказали плодотворное влияние на зарождение его идей. Поскольку заметки Колумба о «Географии» Птолемея не сохранились, их нельзя использовать, как и заметки в других книгах, для получения четкого представления о ценностях и приоритетах Колумба, а также о его умственной работе. Однако будет справедливо отвести книгам и чтению первостепенное место в формировании его географических представлений.

Частичные коррективы в труд Птолемея можно было внести на основе путешествия к границам Азии, описанного в «Книге Марко Поло». Принадлежащее Колумбу издание этой книги 1485 года почти наверняка не было приобретено для его библиотеки до 1496 года, но его труды показывают, что к 1492 году он вполне познакомился с восточными топонимами в интерпретации Марко Поло. Текст путешественника был очень старым и тщательно изученным во времена Колумба, но его авторитет вызывал споры. Венецианцу особенно доверяли ученые Италии и Южной Германии, но в других странах и в среде более традиционных ученых к его книге отнеслись скептически. В Испании о книге, по-видимому, было мало известно. Средневековые люди наслушались слишком много басен о несметных богатствах и невиданных чудесах Востока, чтобы с готовностью поверить в истории, столь полные чудес, как рассказы Марко Поло. Расхожее название его книги Il Milione[141] воспринималось как ироничный намек на ненадежные россказни шарлатана. Текст не имел того авторитета, на который Колумб мог бы ссылаться при обосновании достоинств своего плана; но он не обладал критичностью к подбору доказательств и находил Марко Поло особенно полезным в трех отношениях.

Прежде всего, Колумб предположил, что путешествия венецианца по Азии, должно быть, завели его далеко за границы того, что Птолемей считал самым дальним пределом суши. Это само по себе уменьшило бы слишком большой, недоступный для плавания океан Птолемея. Более того, Колумб особо отметил сообщение Марко Поло, что у берегов Азии находится не менее 1378 островов. Это было равносильно обещанию высадиться на сушу еще до появления материка. Наконец, Марко Поло сообщил, что в 2400 километрах от Китая находится весь позолоченный, покрытый садами и обильными водоемами остров Чипангу. Это было первое и на удивление достоверное сообщение о существовании Японии, дошедшее до Европы, но поскольку оно ничем не подтверждалось, то вызывало сомнения. Марко Поло неправильно оценил расстояние до Китая и не дал приемлемых указаний на его местонахождение. Тем не менее Колумб ухватился за Чипангу, как за золотую соломинку посреди океана. Во время своего первого пересечения Атлантики, хотя изначально и не направлялся к этому острову, он изменил курс в надежде найти его. Находясь на Карибах, он часто искал остров и иногда думал, что нашел. Традиционное мнение, что его проект был отклонен португальским двором из-за того, что подкреплялся «фантазиями о воображаемом острове Чипангу», отражает тот факт, что в то время ссылка на Марко Поло портила репутацию мореплавателя[142].

Интерес Колумба к венецианскому путешественнику был, в лучшем случае, далек от научного. Его привлекали экзотические чудеса Востока. По собственноручным заметкам на полях книги Марко Поло можно сказать, что Колумб не проявлял никакого интереса к географии или этнографии и даже к богатству восточных царств. Скорее по ним можно судить о литературных вкусах исследователя, чем о его географических теориях. Марко Поло был по рождению купцом, случайно попавшим на службу. Описанные им путешествия были предприняты на службе у Хубилай-хана[143], который приказал ему предоставлять занимательные отчеты о своих наблюдениях, подобно Шахерезаде, только в мужском воплощении. Венецианец преуспел именно как рассказчик, умеющий развлечь аудиторию. Можно придумать и другие причины, помимо простого любопытства, для его описаний тибетского сексуального «гостеприимства» или воспоминаний об искусных приемах китайских проституток. Его искренние заверения о существовании людей с хвостами, людей с песьими головами и отдельных островов для мужчин и женщин, которые периодически встречаются для размножения, подтверждали репутацию обычного бродяги – рассказчика басен. Но, по крайней мере, Марко Поло действительно путешествовал по некоторым землям, которые так сенсационно описал. А вот другим писателем-путешественником, покорившим воображение Колумба, был печально известный Джон Мандевиль, который предавался еще более богатым фантазиям, чем у Марко Поло, не путешествуя при этом дальше ближайшего книжного шкафа. Что особенно привлекало Колумба помимо удивительных историй, так это списки редких товаров, отмеченных им на полях своего экземпляра книги: «специи, жемчуг, драгоценные камни, золотые ткани, мрамор», а также имбирь, сахар, шелка, копи серебра и ляпис-лазури, дома, утопающие в золоте, изобилие продовольствия и богатых товаров[144].

На первый взгляд, можно было бы надеяться получить больше информации об источниках влияния на географические представления Колумба из его экземпляра книги Пьера д’Альи Imago Mundi. Д’Альи был самым читаемым автором в его библиотеке. Отрывки из его книги и двух связанных с ней космографических и астрологических трактатов были вырваны из контекста, заучены наизусть, соединены в поразительные схемы и использованы в поддержку некоторых из наиболее спорных, даже причудливых, более поздних теорий Колумба. Например, начиная с 1492 года он утверждал, что открыл короткий путь в Азию, в 1498 году – что обнаружил земной рай, а примерно с 1500 года – что его открытия были предопределены Богом как предвестники наступления Тысячелетнего царства. Со страниц д’Альи Колумб почерпнул некоторые из своих предположений о существовании Антиподов и большинство аргументов в пользу малости мира и узости Атлантики, а также вычисление длины градуса Аль-Фергани. К этому же источнику относятся его заметки, которые свидетельствуют об интересе к методам предсказания даты наступления «Тысячелетнего царства». Кроме того, оттуда же он скопировал таблицу продолжительности солнечного дня в день солнцестояния по широте, которую, как увидим далее, использовал во время первого трансатлантического путешествия в качестве базы, пытаясь вычислять широту во время плавания[145]. Влияние д’Альи на Колумба настолько велико, что представляется особенно важным установить время, когда оно было оказано. Книга д’Альи у Колумба не датирована, но известно, что она была издана в 1480 или 1483 году. Хотя эта дата не может считаться окончательной, поскольку Колумб, возможно, имел доступ к более раннему тексту. Одна из заметок на полях относится к 1481 году и написана как будто в настоящем времени, но она может быть цитатой. Неоспоримым свидетельством первого прочтения книги Колумбом служит другая заметка, в которой говорится о событии «этого 1488 года». По крайней мере, примечание в том месте одного из приложенных трактатов, где д’Альи обсуждает астрологические методы предсказания даты конца света, было написано так, как будто 1489 год все еще был будущим. В следующем примечании упоминается «нынешний 1491 год» и март 1491 года рассматривается как будущий[146]. Но, поскольку эта работа, возможно, перечитывалась много раз в течение жизни Колумба, когда он просматривал ее в поисках новых «тайн этого мира», новых ключей к природе своих открытий и новых аргументов в пользу своих утверждений, – невозможно сделать какие-либо достоверные выводы о точной хронологии эволюции идей Колумба. То, что в 1480-х годах он с интересом размышлял о перспективе конца света, не означает, что он уже представлял себе ту роль, которую позже приписывал себе в ускорении данного долгожданного события. В этом отношении заметки на полях книги д’Альи дают возможность не столько проследить эволюцию мыслей Колумба, сколько очертить круг его приоритетов. Самое яркое общее впечатление от его заметок и примечаний – то, что в основе интереса к географическим проблемам, атлантическим проектам и астрологическим прогнозам лежит безграничная любовь к экзотике.

Наиболее испещренная заметками часть книги полна изображений чудес Востока и богатств Индии – золота и серебра, жемчуга и драгоценных камней, реальных животных и сказочных зверей. Тот же образ Колумба, привлеченного экзотикой и возбужденного картинами богатств Востока, возникает при чтении его заметок к географической книге папы Пия II Historia Rerum ubique Gestarum. Издание 1477 года, имевшееся у Колумба, было почти так же густо исписано замечаниями, как и книга д’Альи Imago Mundi (861 пометка у Пия II против 898 у д’Альи). Поля обеих работ испещрены рисунками маленьких кулачков с вытянутыми указательными пальцами, отмечающими места, которые представляют особый интерес или курьез. Они отмечают множество тем, но в подавляющем большинстве в той или иной форме связаны с богатством и разнообразием Востока. Помимо гидрографии, амазонок и экзотики, больше всего привлекали внимание Колумба судоходство на всех океанах, условия обитания во всех климатических областях[147] и вопрос о существовании Антиподов. Обсуждая первый из этих вопросов, Пий II продемонстрировал безоговорочную веру – или решимость верить – в судоходный маршрут между Азией и Европой через Атлантику.

Колумб отметил, например, его историю об индийских купцах, которые, по некоторым сообщениям, высадились на берег в Германии в XII веке. У папы-гуманиста была привычка сопоставлять текстовые данные с эмпирическими, то есть использовать практические результаты описанных плаваний и наблюдаемые свидетельства реальных путешествий, чтобы подтвердить или опровергнуть общепринятые утверждения. Колумб, не имевший образования, но претендовавший на огромный практический опыт мореплавания, порой бросал вызов научным авторитетам, исходя из накопленных знаний в этой области, хотя с течением времени все чаще прибегал к авторитетным письменным свидетельствам в качестве вспомогательных доводов. Возможно, в этом ему примером служил Пий II, или он просто использовал этот метод за неимением лучшего. Это придает его трудам некоторое наукообразие, совмещенное с частыми обращениями к практическому опыту. Можно сказать, Пий II побудил его воспринимать географию как захватывающую область новых открытий, в которой лишь немногие части имеющейся картины не вызывают нареканий, а весь мир открыт для исследований.

Дату прочтения Колумбом книги Пия II нельзя назвать с большей уверенностью, чем в случае с Imago Mundi. Его замечание к сообщению об измерениях широты, выполненных Жозе Визиньо во время плавания вдоль западноафриканского побережья, должно датироваться временем после 1485 года, а другой комментарий, содержащий дополнительную ссылку на первооткрывателя мыса Доброй Надежды Бартоломеу Диаша, – по меньшей мере 1488 годом. Кажущиеся убедительными упоминания о замечаниях, сделанных Пием II в так называемом дневнике Колумба о первом трансатлантическом путешествии, позволяют почти с уверенностью утверждать, что его книга была уже хорошо известна Колумбу до 1492 года. По крайней мере, некоторые ее части были свежи в его памяти, когда он совершал последнее путешествие в 1502–1504 годах[148]. Другие сохранившиеся книги с заметками на полях из библиотеки Колумба – «Естественная история» Плиния и «Жизнеописания» Плутарха. Это поздние издания, 1489 и 1491 годов соответственно, но они были доступны Колумбу до того, как он пересек Атлантику. Их влияние на планы Колумба кажется незначительным. Хотя авторы XVI века традиционно отводили Плинию ведущую роль в разработке планов Колумба, есть лишь одно, причем незначительное упоминание о нем в теоретическом плане, и почти все 24 заметки на полях представляют собой попытки перевести итальянский текст на испанский язык. Один комментарий, в котором упоминается Эспаньола, должен был быть написан после 1492 года. Если Колумб самостоятельно проявил интерес к средствам от глазных болезней, то по крайней мере одну заметку можно датировать периодом после 1494 года, когда у него во время исследования Кубы впервые появилось хроническое болезненное состояние глаз. Помимо лекарств, главным образом от камней в желчном пузыре, интересы Колумба в основном обращены на тот же круг предметов, отмеченных им в книге Марко Поло: золото, серебро, жемчуг, янтарь и «многочисленные диковины»[149].

В книге Плутарха, снабженной подробными комментариями, можно выделить больше навязчивых идей, постоянно занимавших Колумба. Из 437 заметок 99 посвящены предсказаниям, предзнаменованиям, а иногда и более мудреным формам гадания, таким как «заклинание демонов» Нумы Помпилия[150]. В данной области Колумб проявляет особый интерес к видениям и обращает особое внимание на «голоса в воздухе». Нетрудно обнаружить здесь свидетельство интереса, который, возможно, был вызван беседами со своими «голосами». Проявив невиданную широту взглядов, Колумб также отметил доводы Диона Кассия[151] против веры в видения. Следующая наиболее ярко представленная тема – обман как инструмент политики: Колумб отмечал каждый случай уловки политика или стратагемы полководца. Капитан, испортивший компас и подделавший вахтенный журнал, мог найти утешение в подобных примерах. Колумб также проявлял исключительный интерес к случаям крайней флегматичности и хладнокровия, особенно к таким героям, как Брут и Манлий Торкват, которые предали смерти своих сыновей, когда того требовал долг. Колумб никогда не проводил явной параллели с ними, но когда на Эспаньоле в 1500 году был вынужден казнить мятежника, он, оправдывая самосуд, заявил, что без колебаний поступил бы так же с собственным сыном в аналогичных обстоятельствах. Он восхищался бесстрастием Перикла, которого ничто не могло довести до слез, кроме страданий его сына. Колумб мог посочувствовать афинянину, потому что тот переживал за своих сыновей, особенно во время возвращения из первого путешествия через Атлантику, когда думал, что никогда их больше не увидит, и во время своего последнего плавания, когда видел страдания и стойкость младшего сына, который сопровождал его. Его заметки также посвящены видам «хорошей смерти» и вообще тому, как умирали герои древности. Некоторые из его навязчивых идей представлены странными заметками: упоминание жены Манлия как пример сильной женщины, постоянный интерес к местонахождению амазонок. Замечания к анекдотам и нравоучительным историям раскрывают некоторые литературные вкусы Колумба: например, ему понравилась история о краже львенка, который съел своего похитителя, или о двух римлянках, которые умерли от удовольствия, или о любви Нумы Помпилия к орлам, или об удивительном хамелеоне, который может принимать любой цвет, кроме белого. Скрупулезность, с которой он отмечал героев, подверженных «невообразимой похоти», заставляет удивляться, что никто до сих пор не написал книгу, утверждающую, что Колумб был геем[152].

Таким образом, хотя трудно, а то и невозможно составить связное представление о познаниях Колумба в географии на основе его круга чтения, можно получить некоторое представление о его вкусах – любитель книг, но не ученый, скорее читатель, причем с невзыскательным вкусом. Ему нравились и сенсационные, и банальные вещи, нравоучительные и непристойные истории. Он выделял примеры, которые перекликались с его опытом или связывались с собственными амбициями. В его заметках эти амбиции проявляются как материальные, по крайней мере в той же степени, что и научные: он интересовался Азией из-за ее «диковин» и богатства, с помощью которого можно продвинуться вверх по социальной лестнице. Его отношение к научным авторитетам представляет собой любопытную смесь раболепия и отрицания. Он собирал орешки полезной информации, как белка, и разгрызал их, как критик. На основании немногочисленных сохранившихся свидетельств возникает соблазн увидеть, как рос его интерес к научным достижениям с течением времени, и предположить, что его чтение сделалось более целенаправленным с 1498 года, когда он стал систематически обращаться к книгам в поисках аргументов для защиты своей карьеры. Но это не обязательно означает, что он не пытался научно обосновать изложение своих идей до 1492 года.

Действительно, к 1492 году Колумб приобрел достаточно книжных знаний, чтобы добавить качества географа-любителя к достижениям опытного мореплавателя. Однако неразрешимые проблемы хронологии не позволяют нам с уверенностью говорить о географических теориях, которые он отстаивал, и об основанном на них проекте. Заметки на полях в книгах – единственное имеющееся у нас свидетельство эволюции идей Колумба до 1492 года, при этом многие, а то и большинство из них, возможно, были написаны позже. Эти заметки подтверждают то, что он планировал плавание через Атлантику, есть также предположение, что он интересовался Азией, но из того, что сообщают нам эти источники, невозможно сказать, когда проект пересечения Атлантики стал соединяться в его голове с поисками Азии. До 1492 года он также подумывал о поисках таинственных Антиподов, а исходя из некоторых свидетельств, он мог бы довольствоваться просто открытием новых островов. Поскольку он колебался с выбором из трех возможных целей, казалось, что его не слишком занимает вопрос, что именно он хочет найти, скорее он полон решимости обнаружить что-то новое, неважно где. С учетом того, что высокое, возможно, даже первоочередное место на шкале амбиций Колумба отводилось повышению социального статуса, легко понять природу колебаний между географическими целями. Возможно, его меньше заботило, куда именно он направляется, чем то, что он получит от этого в социальном плане.

До 1492 года он все еще не посвятил себя чему-то большему, чем поиск «островов и материков», но именно в течение того года сосредоточился, судя по источникам, на надежде найти короткий путь к вожделенному Востоку. Это вытекало как из приготовлений, которые предпринял Колумб (он взял с собой переводчика, знающего восточные языки, и грамоты, явно адресованные правителю Китая, а также заверил своих покровителей, что «отправляется на восток через запад»), так и из рассказа о первом пересечении Атлантики, в котором он постоянно и очень убедительно настаивает на предпочтении азиатского направления. С момента отплытия Колумб никогда не упоминал о каком-либо другом возможном пункте назначения, а по возвращении, хотя не было недостатка в ученых мужах, которые объявляли, что он открыл Антиподы или просто ранее неизвестные острова, Колумб тщательно исключил из своих описаний все, кроме азиатских реалий, как он представил их себе. Если свидетельства эволюции его идей не помогут выяснить, когда и как произошло сужение фокуса, возможно, будет полезно обратиться за помощью к другому процессу, которым Колумб занимался в те же годы, – поиску покровителя.

3

«Перст Божий»

Поиск покровительства

Ок. 1484–1492 гг.

В двух эпизодах легенды о Колумбе сравнивается нищета одинокого путешественника, прибывшего в Испанию без гроша в кармане, с его кульминационным триумфом в 1492 году, «шесть или семь лет спустя»[153], когда, по словам самого Колумба:

«На второй день января месяца я увидел королевское знамя Ваших Высочеств поднятым силой оружия на башнях Альгамбры, которая является крепостью упомянутого города, и видел, как мавританский король подошел к воротам сего города и поцеловал царственные руки Ваших Высочеств и моего господина инфанта… и после этого, в том же месяце… Ваши Высочества, как христиане-католики и как принцы, любящие святую христианскую веру, а также как ее приверженцы и враги секты Мухаммеда и всех идолопоклонств и ересей, надумали отправить меня, Христофора Колумба, в регионы Индии… и Ваши Высочества приказали, чтобы я отправился не по суше на восток, как это принято, а скорее на запад, куда по сей день, насколько мы можем знать наверняка, еще ни один человек не отправлялся»[154].

Возможно, в данном случае легенда не слишком соответствует действительности, но проблема, представленная тут, достаточно реальна: как Колумб, который, по его признанию, ничего не мог предложить, кроме обещаний, которые «не были ни малочисленными, ни тщетными»[155], получил королевскую поддержку, положившую начало его великому делу и карьере?

Исследователи XV века, как мы знаем, не отправлялись в неизвестность без разрешения и поддержки какого-нибудь могущественного правителя. Колумб достаточно ясно указал причину: частное лицо могло совершить открытие, но не могло претендовать на владение им. Он не смог бы без королевской защиты сохранить свои завоевания от посягательства соплеменников или нападения со стороны какого-нибудь иностранного правителя. Когда в конце 1490-х годов Колумба обвинили в заговоре с целью отчуждения его открытий от испанской короны, его не слишком удачная защита заключалась в том, что он не мог обойтись без покровителя. Только государство имело право узаконить его приобретения и отпугивать желающих отобрать их. Будучи генуэзцем, Колумб был волен искать государственного покровительства повсюду, поэтому он, по-видимому, в разное время рассматривал свою родную Геную, папу римского и монархов Португалии, Испании, Франции и Англии в качестве потенциальных покровителей. На склоне лет ему уже стало казаться, что он отбился от энергичных соперников, претендовавших на его место, и что Господь отдал его проект Испании просто «чудом», совершенным «несомненно Божьей рукой», вопреки притязаниям англичан, французов и португальцев[156]. На самом деле проект Колумба вызвал лишь кратковременный интерес за пределами Испании, а покровительство Фердинанда и Изабеллы было завоевано благодаря долгим и неустанным усилиям.

Традиционное предание о том, что поиск спонсоров начался в Португалии в 1484 году, можно считать условно достоверным, хотя стоит иметь в виду, что не сохранилось прямых свидетельств обращения Колумба к португальскому двору до 1488 года, когда он уже перебрался в Испанию[157]. Португалия, безусловно, была подходящей страной для первоначального продвижения проекта. Все известные новые открытия в Атлантике с середины века были сделаны под эгидой Португалии, а опыт войны Португалии с Испанией на море в 1474–1479 годах в целом показал, что король Португалии мог преподнести исследователю самый лучший подарок: обеспечить защиту его открытий от притязаний соперников. Более того, король Жуан II был лично привержен развитию португальских исследований и расширению границ своего королевства вдоль предполагаемого маршрута к Индийскому океану, то есть вдоль западного побережья Африки. Он стремился поднять престиж африканского предприятия на родине и принял титул «господин Гвинеи». Он подчеркнул притязания Португалии на владения в Африке – несомненно, настороженно косясь на завистников-испанцев – и принял на себя миссию обращения африканцев в христианство, которая, как считалось, узаконивала такие притязания. Он руководил бесконечной круговертью первых и повторных крещений темнокожих вождей. Он построил впечатляющую крепость Сан-Жоржи-да-Мина недалеко от устья Вольты, чтобы стимулировать торговлю золотом, и централизовал торговлю с Африкой в Лиссабоне, в Каса-да-Мина, под королевским дворцом, где должны были регистрироваться все рейсы и складироваться все грузы. У Колумба вошло в привычку «подкалывать» испанских монархов намеками на энергию и целеустремленность этого короля[158]

Примечания