Сверкая золотом оснастки, мощный трёхпалубный лайнер величавой белой птицей скользил по засыпающей реке, тихо шелестя лёгкими волнами. Тёплый августовский вечер, поспешая за теплоходом, тоже покидал горизонт вместе с остывающим малиновым светилом. Мир наслаждался мгновениями, когда тьма ещё не наступила, но свет уже засобирался с земли.
В последние дни поездки, возвращаясь из Москвы, ни с того ни с сего Викентий Арсентьевич совершил для себя неожиданное открытие: он влюбился в эту пору загадочных мгновений смены дня и ночи. Завораживало, как золотой, жаркий час назад шар превращался в холодный малиновый, как всё вокруг замирало, и прямо-таки в загробной тишине он исчезал с глаз, казалось, навеки. Тогда, освобождаясь от мелочных занятий, художник переодевался в парадное и спешил на верхнюю палубу к заветному месту на кормовой скамье. Если везло, он блаженствовал в одиночестве, весь отдаваясь чувствам; завидя нашествие пассажиров, бежал на вторую палубу, где в эти часы на корме обычно никого не бывало: народ занимал места за столами в ресторане, готовясь к ужину. Удобно усаживаясь, художник замирал, забываясь и погружаясь в свои мысли, любовался красотой, открывающейся с высоты панорамы, сами собой приходили думы о вечном. Какой фантастически загадочной и даже пугающе-могучей становилась река! Словно гигантская первобытная змея, извиваясь в берегах хищным телом, прорывалась она к уже близкому морю. Громадина теплохода на серебряной шкуре этого чудовища ютилась мелкой чешуйкой, и Викентию Арсентьевичу становилось не по себе, а временами и страшно. От подползающей, всё заглатывающей тьмы хотелось к людям, к свету, к безмятежности и веселью. И он торопился в ресторан, где играла музыка.
Так и длилась бы в одиночестве эта чудная игра по вечерам, но со временем к Мерцалову присоединились старик и парочка. С библиотекарем Печёнкиным они сошлись сразу: он появился шумный, задиристый и тут же поскандалил с матросами, торопившимися убрать трап. Художник, оказавшийся поблизости, деликатно вмешался и уладил перебранку, встав на сторону новичка, чем быстро завоевал его дружбу. Парочка – спортивный парень и очаровательная брюнетка – объявились внезапно, будто свалилась с неба, и скоро тоже пристрастилась к верхней палубе, оккупируя её с наступлением лёгких сумерек. Знакомиться они не желали – как ни пытался Викентий Арсентьевич ненавязчиво затеять разговор, на его приветствия отвечали едва заметными кивками и отворачивались. Мерцалов к такому обхождению не привык, обиделся и перекочевал теперь уже совсем на вторую палубу. Такой же обструкции подверглись и попытки Печёнкина завязать дружбу с молодёжью, хотя он выведал, что спортсмена зовут Валентином, а имя женщины – Виктория. Но ехидный библиотекарь не сдавался и упорно мозолил глаза влюблённым. Ему было противопоказано солнце, дни он проводил в каюте с очередным детективом, которых у него в рюкзаке имелось с десяток, а к вечеру вальяжно фланировал по палубе, допекая занудством всех. Однако с призывами к ужину он исчезал: распорядок дня и диета были для него святой заповедью. Поначалу Викентий Арсентьевич тоже подчинялся зову желудка и лишь темнело, отправлялся следом за Печёнкиным, но потом махнул рукой: не хотелось разменивать чарующие минуты заката на суету у надоевшего ресторанного столика. И он задерживался, наслаждаясь удовольствием от последних лучей светила, оставляющего мир…
И в этот раз всё шло своим чередом. Исчез Печёнкин, дождавшись своего времени, почти опрокинулось солнце за горизонт, посылая прощальные лучи небу, но теплоход вдруг резко замедлил ход. Викентий Арсентьевич оставил заветное место на корме и двинулся по пустующей палубе к носовой части посмотреть, что застопорило плавание. Между тем шум двигателя смолк, и теплоход несло лишь течением. Впереди препятствий не наблюдалось, однако, когда Мерцалов добрался до цели, всё понял: теплоход двигался вдоль береговых островков, сплошь покрытых мощными зарослями камыша. Внутри этих джунглей в лёгких сумерках, призывая, мигал лучик электрического света, затем раздался стрекот подвесного мотора, и на речную гладь серой чайкой вылетела лёгкая шлюпка. В шлюпке прятались люди. Хватило нескольких минут, чтобы шлюпка лихо преодолела расстояние, разделяющее остров от теплохода и, описав на финише крутой вираж, нырнула под борт к середине судна.
Если поначалу Викентий Арсентьевич, не отличавшийся особым зрением, путался в догадках о намерениях «голопузых», как он окрестил для себя людей, ради которых остановился корабль, то, понаблюдав некоторое время, он до того разволновался, что его пробил озноб. Два голых по пояс мужика в шляпах, скрывавших лица, пытались выгрузить что-то на судно: один ловко поймал канат, брошенный сверху, подтянул шлюпку к борту, второй поднатужился и, рассчитанным рывком оторвав со дна шлюпки огромную металлическую флягу-бадью, вскинул её наверх. Пара крепких рук подхватила ёмкость, и она исчезла с глаз Мерцалова. Как тот ни перегибался через борт, пытаясь разглядеть участников получше, сделать это ему не удалось.
Следом за первой флягой последовала такая же вторая, стремительно перекочевавшая из шлюпки на судно. Сорокалитровые ёмкости с накидными крышками Викентию Арсентьевичу приходилось наблюдать у крикливых молочниц, когда ранними часами он выгуливал кучерявого Рекса, но не молоко же таким способом доставили на борт теплохода неизвестные дикари?
Викентию Арсентьевичу стало не по себе. Он отпрянул от борта, испуганно огляделся. Вокруг ни души, огней не зажигали, только на нижней палубе слышалась возня, и раздавались глухие голоса.
«Нет, во флягах что-то другое, – ужаснула Мерцалова лихорадочная догадка. – Это чёрная икра». До него, далёкого от прозаической жизни человека искусства, доходили слухи о спекулянтах, браконьерах, о сбытчиках красной рыбы и чёрной икры. Но всё это не задерживалось в сознании, пролетало. В памятные даты домработница Зинаида Никитична, накрывая стол для гостей, не забывала о каспийских деликатесах, но где она их доставала, его не интересовало.
«Конечно, во флягах это страшное и запретное! Ворованное и преступное!.. – трясся от страха художник. – И время специально выбрано, когда нет никого, все на ужине, темнота вокруг…»
Суета внизу стихла, зато отчётливо различался разговор двух мужчин:
– Как качество?
– Спрашиваешь! Гольд рашен!
– Проверим?
– Чучело! Запрещено.
– Не помешает.
– Ну, открой… попробуй.
И следом раздался резкий удар по рукам – похоже, вмешался третий.
– Ты чего, Иван! Больно же!
– Урод! Испоганишь всю партию! Рудольф башку оторвёт, если кто прикоснётся!
– Так я же свой…
– Уроет любого, кто сунется! А ты – шестёрка!
– Борис вот разрешил…
– Заткнись! И Борису несдобровать. Ишь, нашёл начальника!
– Проверить хотел. На берегу одному лоху чурбан, икрой обмазанный, втюрили. Турист и носом не повёл, а потом к ментам кинулся. Да куда там, те и палец о палец не ударили.
– То цыгане, аферюги, блефуют, а мы – фирма! Кумекай бестолковкой! Рудольф таких штучек не признаёт, он своего не пощадит! Сам накажет, ему в ментах нет нужды.
– Шикарно устроился…
– Лучше всех! За бабками к капитану он сам явится. Насмотришься.
– Нас туда не подпускают.
– И правильно.
Шлюпка отвалила, застрекотав мотором, полетела в темноту. С бурно колотящимся сердцем Викентий Арсентьевич спустился на палубу. Двигаться не мог, старался совсем не дышать. Прошло достаточно времени, прежде чем к Мерцалову вернулось самообладание, ему хотелось одного – броситься вниз, к себе в каюту, запереться и забыться, чтобы, проснувшись, ничего не помнить. Забыть напрочь виденное. Быстрей бы приплыть назад и оказаться дома…
Внезапный шум, но теперь уже не внизу, а над ним, на верхней палубе, вывел его из оцепенения и заставил напрячь слух. Голосов было несколько, выделялся визгливый, Печёнкина. Библиотекаря успокаивали мужчина и женщина, спортсмен и его подруга. Подумалось Мерцалову: «Когда же Семёныч успел возвратиться с ужина? Не замечалось раньше такого рвения. Народа, освобождающегося из ресторана, не наблюдалось, а бузотёр уже наверху и уже скандалит?» Викентий Арсентьевич не заметил, как тот проскользнул туда. Впрочем, удивляться нечему. Он сам только успел очухаться от происшедшего. До сих пор в себя не придёт. Хорошо, незамеченным остался…
А наверху неугомонный Печёнкин затевал настоящую склоку.
– Браконьеры чёртовы! – метал гром и молнии Семёныч. – Спекулянты! Знаю я вас! У трудового народа на шее сидите! Икру загрузили для московских туристов! Давить вас, гадов, надо!..
Его увещевали, успокаивали, но бесполезно.
– Я это дело так не оставлю! Милицию буду вызывать!..
Скандал разгорался.
– Надоело смотреть на это безобразие! Тюрьма по вам плачет! Остановите корабль, пока остальные на шлюпке не удрали!
Печёнкин не ошибался: люди на моторных лодках скрылись, теплоход, запустив двигатель, рвался вперёд, стремительно удаляясь от островов. Больших огней на нём по-прежнему не спешили зажигать.
– К капитану пойду! Пусть милицию вызывает! С поличным вас возьмут! – шумел наверху Печёнкин.
Ему угрожали мужские голоса, но смутьян не унимался, и по последним его решительным выкрикам можно было догадаться, что он засобирался идти к капитану.
На этом вроде затихло, начал успокаиваться и Викентий Арсентьевич – история, свидетелем которой он невольно стал, разрешилась без его вмешательства. Художник не был сторонником конфликтных ситуаций, более того, опасался их. Мирный по природе человек, он избегал лишних волнений, считая, что интеллигентная натура может себе позволить обходиться без склок и драк.
«Успокоился задира, – с облегчением решил Викентий Арсентьевич; оглядевшись, он заспешил к центральному трапу, чтобы встретиться с Печёнкиным, охладить его пыл, уговорить не поднимать шума раньше времени. – Кто знает, что в тех флягах? Он ближе был к шлюпке, но толком ничего не разглядел, мало что понял из разговора речных бродяг: домыслы и догадки. Стоит ли портить многим настроение? Завтра теплоход будет дома. На берег выбегут встречать радостные родственники и близкие. Музыка, цветы, улыбки. Теплоход вдруг задержит милиция, начнутся нервные разбирательства… Кому это надо?.. Портить отдых себе и другим! Чем ещё кончится?.. Если что и было, перекупщики сумеют перепрятать груз до подхода в порт, избавятся от него заранее».
Преисполненный этими соображениями, Викентий Арсентьевич, плутая в потёмках, продвигался по проходу к заветному трапу, но резкий звук, похожий на громкий короткий крик, остановил его. Похолодела спина, и сердце сжалось, остановив дыхание. «Стар я стал для таких переживаний. Как согласился на эту поездку? – закружились тревожные мысли. – Как меня, закоренелого домоседа, самые длительные путешествия которого составляли утренние вылазки с Рексом, соблазнило отправиться теплоходом в такую даль? Ведь упирался, не хотел ехать, но приятель из Костромы замучил телефонными звонками и уговорил, заморочив голову этюдами и пейзажами на воде… Будь они неладны!..»
Додумать не удалось. Ещё один громкий крик и всплеск воды у теплохода заставили его вздрогнуть всем телом. Переборов страх, художник бросился к борту: на тёмной поверхности воды разбегались тревожные круги волн от неведомого, только что сброшенного с верхней палубы. А корабль уже летел вперёд, лишь мелко дрожал поручень бортового ограждения в озябших руках Мерцалова да той же дрожью отзывалась под согнувшимися его ногами палуба. Викентий Арсентьевич мешком завалился на бок и надолго онемел…
Из дневника Ковшова Д. П.
Взволнованный рассказ Дынина о фантастических зелёных человечках на острове меня не удивил – мало ли что привидится деревенским мужикам спьяну глухими ночами. Известные симптомчики алкоголизма – «белочки». Я раскритиковал Илью и уже начал забывать его причуды, но на днях он примчался ко мне в прокуратуру области снова, весь не в себе с теми же тревожными инсинуациями, ещё более одержимый, и разубедить его отказаться от поездки мне не удалось. Я подпёр головушку кулаками. Илья, оседлав стул напротив, взирал на меня, как, наверное, в своё время Картер в погребальную камеру с золотой маской Тутанхамона: с тоской и трепетной надеждой.
Затея мне не нравилась, но Дынин только что не дымился и производил впечатление нарыва, который если вовремя не вскрыть, натворит бед. Несомненно, подогрели его фантазиями местные чудаки, давно я его таким не видел. Последним аргументом, свалившим меня наповал и решившим исход нашей перепалки, было его отчаянное заявление, что в случае моего отказа он займётся этим один. Памятуя о его печальных подвигах во время поисков «Гиблого места», я махнул рукой и сдался. Шут с ними, с моими вечными бумажками, что громоздятся на служебном столе, подождут лишних два дня, ничего особенного не случится…
Если заниматься всерьёз тем, о чём рассказал Илья, ехать следовало под четверг, чтобы к вечеру быть на острове, а в пятницу во всём разобраться… Отпрошусь у Колосухина, возьму отгулы в счёт отпуска и махну с этим сумасшедшим, заодно и порыбачу на природе. В водоёмах вобла уже несколько недель не даёт спать местному населению: рыба только на песок не выскакивает, лишь ленивый с удочкой на берегу не сидит. Расслаблюсь и я, отдохну от нервотрёпки и суеты.
Илья взревел от восторга, едва услышал моё согласие. Ситуация из мрачной начала приобретать радужные оттенки.
* * *
Морда у Фоньки, никогда не просыхавшего от самогона, сама по себе была землисто-зелёной, а сейчас она просто пугала отсутствием крови и жизни. Выпучив глаза, он шептал что-то пропитым голосом, тыча рукой в кромешную темень за бортом нашей лодки. Проснувшись, я подумал, уж не посетила ли его нечистая сила. Подобное происходило не только с ним одним. Рядом, почти перевалившись за борт, дёргался мой приятель Дынин, тоже сражённый чем-то увиденным. Агафон растолкал его, очевидно, раньше.
Проникнувшись волнением и суматошными телодвижениями спутников, я повертел головой, но кроме черноты, окружающей лодку, ничего разглядеть не удалось. Хотелось спать, не иначе за полночь устроил нам побудку взбалмошный бузотёр.
– Бред какой-то, – зевнул я и сладко потянулся. – Не горячка у тебя началась, Фоньк?
– А я что-то вроде видел… – подавленно прошептал Илья, плюхаясь на сиденье.
– Пьяные галлюцинации налицо, – подытожил я, укладываясь на мягких фуфайках, сбившихся под боком. – Слишком ты легковерный, Илья, задурили деревенские фантазёры голову сказками.
Дынин удручённо помалкивал.
– Хорошо, что рыбалка вчера удалась, а не то зазря сорок вёрст по воде отмахали, – добивал я его больше по инерции, нежели со зла.
– Ну как же? – принялся заступаться за Дынина несломленный Афоня. – Вон, левей моей руки! Там огни были! Мамой клянусь!
– Сиди уж, – махнул на него раздосадованный Илья. – Налетел, словно ошалелый. Чего орал-то? Сон попортил. Ляг, успокойся.
– Давайте подгребём ближе к острову, Илья Артурович, – не унимался, ныл Фонька. – Здесь туман видимости мешает, вон как стелется над водой…
– Да, ночка удалась, прямо смоляная. Ни луны, ни свечки. В такие ночи только и шастать нечисти… – вяло, уже в дрёме подытожил я.
Сладкое забытьё охватило меня. Лодка ласково покачивалась, удерживаясь на якорях. Голоса Ильи и рыбака становились неясными, глухими, прозрачными.
Нет, что ни говори, современная жизнь не терпит нелепостей и заморочек насчёт нечистой силы, а вот в глухих местечках без этого не обходится. Вроде пришли на смену упырям и кикиморам инопланетяне и пришельцы, уже в год моего рождения американец Кеннет Арнольд объявил на весь мир, что обнаружил летающие тарелки, однако таинственная и страшная нечистая сила не покидает мир. То тут, то там появляются очевидцы чудес, выделываемых ведьмами и лешаками, после танцевальных вечеров, покуривая на завалинках и пугая девчат, парни в сёлах рассказывают о коварных привидениях и вампирах, жадных до человеческой крови и подстерегающих за углом. Что греха таить, сам таким был. В детстве, бывало, начитавшись всякой всячины, на спор с такими же горячими головами ровно в полночь отправлялся в полнолуние через всё кладбище. С одного конца на другое. И назад. Чтобы не уличили в трусости и хитрости, в обозначенном месте ещё днём, загодя, оставлялся какой-нибудь предмет. С ним и надо было возвратиться к спорщикам. Подумать только! До чего умудрялась детвора! Приходили в голову и не такие изощрённые проказы. Шёл, бывало, словно сомнамбула через причудливо разросшиеся кусты к большому глинистому бугру за околицей. До первого креста и могилы духу ещё хватало – знал, сзади дышат в спину любопытные приятели – а как зайдёшь на кладбище поглубже, да не приведи случай, споткнёшься и упадёшь, ноги становились чугунными, спина ледяной, а душа металась, прячась от ужаса в пятки. Куст, вцепившийся колючкой, обращался в цепкие лапы покойника, вылезшего из могилы, блеск луны на белой краске креста казался зловещим оскалом зубов скелета. Всё обмирало внутри и…
Подбросило меня на ноги то ли от собственного крика, то ли рядом кто-то вопил. Едва не вывалившись из лодки и устояв на коленках, я вцепился в Илью и Агафона, топтавшихся посередине нашего судёнышка. Орал Фонька, дрожащей рукой он указывал на что-то впереди. Тьма усиливала панику, мы вполне могли перевернуть лодку и очутиться в воде.
В войну паникёров расстреливали, и я, не раздумывая, огрел Фоньку по спине так, что тот лязгнул зубами и свалился с ног на днище. Это нас и спасло.
– Там! Там! Гляди! – продолжал орать он, тыча рукой вперёд.
И действительно, далеко в кромешной тьме передвигались зеленоватые тени. Казалось, они танцуют в пространстве, вспыхивая время от времени огоньками.
Там и располагался таинственный остров, возле которого по указке деревенских бракашей накануне вечером мы устроили засаду.
* * *
Первым, как ни странно, пришёл в себя Агафон, видно, моя грубая затрещина оказалась не только спасительной для всех, но и вовремя привела его в здравые чувства. Не дожидаясь команды, он начал судорожно выбирать якоря и налаживать вёсла.
– Я же вам говорил… – причитал он при этом. – Там они, черти. По ночам шастают.
Мы с Ильёй бросились помогать Агафону, но за вёслами он оказался первым.
– Тихо к берегу подойдём, – шептал Агафон. – Я тут все места знаю. Не спугнуть бы их.
– Подожди! – дёрнул я его. – А как же остальные? Наши со второй шлюпки? Надо дать знать Аркадию.
– Конечно, – поддержал меня Илья, – надо их предупредить… Вместе сподручней действовать.
– Всё нормально, – Агафон мерно опускал вёсла в воду, делая аккуратные гребки. – На второй лодке Буксир с Халявой. Они мужики тёртые. Не задрыхнут, как вы, городские. Если я и проглядел нечистых, то мимо Буксира им не проскочить. Сейчас к берегу подгребём, глаз даю, Буксир уже лодку свою пригнал.
Мы замолчали. Едва плескалась река под крадущимися вёслами в руках Агафона. Ни звука вокруг, словно всё вымерло. Мы с Ильёй, затаив дыхание, не спускали глаз со странных мелькающих зелёных теней с огнями, становившихся всё ближе и ближе.
– Что бы это могло быть? – толкал меня в бок Дынин.
– Браконьеры рыбу разделывают, – больше в голову мне ничего не приходило.
– Зачем им в такую глушь забираться? – не принял версию приятель. – Да ещё в такое время? Они спокойно тёмные делишки днём успевают творить. Здесь, в этой глуши, ни милиции, ни рыбоохраны не сыскать.
– Не браконьеры это, – твердил своё Фонька. – Мы с Буксиром огни приметили с месяц. Я же вам, Илья Артурович, рассказывал. Тоже поначалу думали: чужаки, без спросу забрались в наши места. Хотели их сами проучить. Не одну ночь караулили, но не везло, пропадают, словно заговорённые.
Агафон замолчал, настороженно огляделся, поднял вёсла. Лодка продолжала двигаться по инерции.
– Что-то мне будто померещилось, – вдруг поднял он испуганные глаза на нас с Дыниным. – Не слышали? Вроде голоса? Может, Халява с Буксиром рядом? Наши?.. Малость до берега осталось.
– Нет, – так же шёпотом в тон Агафону, повертев головой, ответил Дынин. – Не слышно ничего.
Я тоже покачал головой. Ни звука. Только туман стал заметно плотнее. Хотелось пить. Я облизал пересохшие губы. Огоньки впереди преобразились в зловещие расплывчатые силуэты: они перемещались, пропадали и появлялись снова. Что бы это могло быть? Откуда огни? Почему они пляшут или мечутся? Ответа не находилось. Совсем невесело жались мы друг к другу в лодке… Неизвестность, тайна – хуже всего. Именно они порождали в первобытных дикарях страх и ужас. Я читал об этом в мудрствованиях какого-то учёного мужа. Хорошо ему, бумажному червю, при свете у теплого камина за книжками рождать научные теории… Его бы сюда!..
– Когда мы их второй раз накрыли, – Агафон опустил вёсла в воду, подрагивая, зашептал: – Буксир остерёгся их ночью брать. Думали, свой брат – ловцы, а сколько их – не знаем. Вдруг не одолеть? Решили до утра подождать, сонными повязать. А утром бросились – никого. Обшарили весь остров – ничего не нашли. Сюда ещё до войны со всех ближних сёл, с островов покойников свозили, умерших от заразных болезней, калек бездомных, умом тронутых. Так и образовалось кладбище, где крест, а где – совсем ничего, их в общие могилы закапывали. А потом кладбище забросили, а острова этого остерегаться стали. Народ – ни ногой! Слухи бабки распустили про нечистую силу. Вот мы ночью однажды и наскочили! Огни сначала заметили… а потом разглядели!..
Агафон перестал грести, поднял из воды вёсла, прислушался.
– Что же это было? – не выдержал я. – Как же никаких следов после огней не осталось? Чушь собачья!
– Осталось, – буркнул рыбак, – разрытая земля на кладбище…
– Могилы вскрытые?
– А кто их знает. Свежие ямы. Кресты порушенные. Может, и могилы кто вскрыл? Может, покойники сами оттуда выскакивали. Не будем же мы проверять. Как всё это увидели, так дёру дали. И больше ни ногой, никому ни гу-гу. Вот Илье Артуровичу решили открыться. Буксир доктора уважает…
Агафон сунул весло Дынину, сам обезьяной проскочил на нос лодки и вцепился в видимые только ему ветки кустов. Лодка замерла. Мы прибыли к таинственному острову.
* * *
Пока Агафон протаскивал лодку к берегу, лавируя между кустарником и низкими ветками прибрежных деревьев, я переваривал услышанное. Что-то подобное сообщал мне и Дынин, когда примчался в облпрокуратуру и начал звать в поездку. У Фоньки это звучало по-иному, без дынинских научных гипотез и обоснований. Поэтому доходчивее. Но тоже никакого просвета.
Когда наконец лодка ткнулась в берег, мы с Ильёй устало присели, замучившись защищаться от тычков ощетинившихся веток. Туман совсем пропал. Не успели мы перевести дух, как рядом появились знакомые тени Аркадия и Халявы.
– Как впечатления? – толкнул в плечо Аркадий. – Зарядились адреналинчиком?
– Да уж, – опередил меня Илья, выбираясь из лодки на твёрдую землю, – по самые уши…
– Браконьеры! – оборвал безапелляционно Дынина Аркадий. – Мои проводнички тоже лапшу на уши вешать начали. Определенно бракаши! Некому тут быть, оргии да вакханалии по ночам устраивать. Брать всех ряженых будем, командир?
Аркадий выглядел бодрым и свежим, будто и не провёл бессонную ночь, глаза его весело сверкали. Он оценивающе изучал спутников, переминаясь с ноги на ногу. Ну, прямо боец перед боем.
– Обдумать надо всё, – поняв гладиаторское настроение приятеля, попробовал я его остудить. – Как поговаривали в морской пехоте? Провести рекогносцировку на местности, взвесить силы противника…
– Не без этого, – согласился Аркадий. – Буксир, подгребай к нам.
Из темноты появился могучий верзила, чуть уступающий габаритами циркачу, и не спеша приблизился к нам. Военный совет начал заседание…
* * *
Прежде всего, мы не имели никакого представления о численности противника. Естественно – о его вооружённости. Нас было шестеро и одно ружьё. Сказать по правде, и ружьё-то хреновое. Старую, видавшую виды одностволку прихватил Буксир. Халява тут же объявил, что тот с ней никогда не расстаётся, так что палит без промаха, хотя ствол кажется чуть погнутым, но это однажды в большой сваре хозяин по пьяни ружьецом этим отоварил обнаглевшего мужика из соседней деревни.
Одним словом, начинать сражение с бухты-барахты оснований не было. Если же говорить серьёзно – мы даже толком не представляли, с кем имеем дело.
Весомые аргументы определили наше решение. Обошлось без голосования. Мнение было единым: необходима разведка. Идти жаждали все. Но оставалась нужда стеречь лодки, нам ещё предстояло возвращаться.
Аркадий осмотрел всех неласковым взором, выбрал меня и Буксира. У лодок за старшего оставили Илью, но заскулил Халява.
– Добровольцу отказать не имею права, – хлопнул коротышку по плечу Аркадий, и наша группа заскользила среди деревьев в глубину острова.
Была ли это настоящая боевая операция или что-то похожее на неё? Нет конечно. Но ружьё всё же Буксир не оставил ни Илье, ни тем более Фоньке. Прихватив с собой, он кинул его через плечо. До заброшенного кладбища и танцующих огней ещё надо было добраться. Что ждало впереди, никто толком не знал, но первым, по-кошачьи пригнувшись, крался Аркадий, а я замыкал четвёрку, и мне было спокойно.
* * *
Тому, кто идёт последним, как и опоздавшему на свадьбу, всегда отдуваться за всех. Увёртываясь от колючих веток, истязавших тело, я старался не отставать. Так мы мучились более часа, пока кустарник не начал редеть. Заметно затвердела и почва под ногами. Чётче проявились силуэты деревьев. Засветлело небо. Я расслабился и чуть было не свалил Буксира, в застывшую спину которого влепился со всего маху. Ружьишко его слетело с плеча и глухо бухнулось о землю.
Проклиная развалившиеся штиблеты и чугунную спину Буксира, я выбрался в авангард нашего отряда.
– Что случилось?
– Огней нет.
– Как нет?
– Так. Были и пропали.
– Не может быть.
– Как с нами в тот раз, – заныл Халява. – Буксир, глянь. Точь-в-точь всё повторяется!
– Один к одному. – Буксир тяжело дышал мне в плечо. – Пришли на место – и никого. Ни огней. Ни покойников.
Становилось совсем не смешно. Каждый переживал ситуацию по-своему. Я давно не курил, а здесь вдруг страшно захотелось. Халява прижался ко мне. Я чувствовал, как дрожало его тело. Видимо, своей тряской он достал и Буксира.
– Не дёргайся! – шикнул тот.
Малец замер. Лишь Аркадий оставался непроницаем, казалось, экстремальная ситуация действовала на него успокаивающе.
– Что же это могло быть? – не стерпел я.
Выражение лица друга я не видел, но догадывался.
– Фантасмагория?.. – осмотрелся я по сторонам на все триста шестьдесят градусов. – С пути сбились?..
– Какого пути? – процедил сквозь зубы Аркадий. – На огни шли. Похоже, уже недалеко оставалось и – на тебе! Исчезли.
– Затушили! – предположил я. – Живые же люди?
– Нет тут людей! И не было! – заверещал Халява, почему-то пригибаясь к земле, у него схватило живот. – Покойники это! В могилы сгинули!
– Цыц! – рявкнул Буксир.
– Тихо, – одёрнул его Аркадий. – Без паники. Люди это.
– Почём знаешь? – Буксир уже держал наготове ружьё.
– Потом скажу, если очень попросишь.
Я узнавал прежнего Аркадия. От разухабистого весёлого циркача ничего не осталось. Он пружинил на носках, напрягшись всем телом, готовый ко всяким перипетиям судьбы; только сейчас я обратил внимание на то, что в руках его увесистая дубина. Очевидно, заготовил по пути.
– Будем двигаться в том же направлении и порядке. Я, за мной малец, Буксир и ты, – Аркадий коснулся моего плеча. – Только без шума. Делай, как я, – и Аркадий скользнул к дереву.
Исчез Халява. Мимо проскочил Буксир. Я задержался, разглядывая небо, на котором блёклыми пятнышками редели звёзды.
– Не отставать! – донеслась команда Аркадия. – Попробуем догнать нечистую силу!
Теперь мы неслись сломя головы. Сперва я забыл про уставшие ноги и неудобную обувь, но вскоре мой обломовский организм сдал и уже готов был, как говорили во времена Потёмкина и Суворова, «просить пардону», как вдруг гонка кончилась. У первого креста. Он стоял один, словно из земли вырос. Огромный. Чёрный на фоне открывшейся большой поляны. Перед ним стоял Аркадий. Мы вывалились из чащи и едва не сбили командира с ног. Позади гигантского креста мельтешили вразномасть стелы, кресты помельче, плиты. Ударил в нос ещё не растаявший запах горелого. Наши лёгкие работали подобно лемехам, поэтому подумалось об одном. Но опередил всех Аркадий:
– Факелы жгли. С учётом погоды, минут двадцать-тридцать назад. Буксир, Халява, обойдите кладбище! Ищите остатки сгоревших факелов. Найдёте, не трогайте. Зовите меня.
Буксир ещё кое-как держался на ногах, на Халяву больно было смотреть, но и тот, и другой повиновались. Я поближе подгрёб к Аркадию – от чёрного огромного креста несло холодом и ещё чем-то несимпатичным. От Аркадия – теплом и жизнью.
– Есть соображения? – Аркадий провожал взглядом спины едва ковылявших друг за другом Буксира и Халявы.
– Дай отдышаться.
– Надо искать остатки факелов. Найдём, – возле них наш интерес.
– Ты полагаешь всё-таки?..
– Не пойму, чего им здесь понадобилось?.. Что искать в могилах?
– Да ещё ночью…
– Похоже, ищут то, что днём искать опасно.
– Это уже теплее…
– Но какой интерес в могилах?
– А может, вопрос поставить иначе? Что ночью прячут на кладбище?
– Тем более…
– Думай, Чапай.
– Тебе хорошо. Ты каждый день гирями балуешься, а я этот марш-бросок хватанул, завтра спину не разогну.
– До завтра, как говорится, ещё дожить надо. Включайся, аналитик. Мы имеем дело с непростыми людьми. Кумекаю я, хорошо, если не мы их спугнули. Неуютно будет, если они сейчас за нашими спинами в кустах прячутся.
Он выдернул из земли что-то. На фоне розовеющего неба отчётливо вырисовывался в его поднятой руке чёрный кол с полметра длиной. Мы оба, не сговариваясь, рванули к нему. Халява как чужеродное и противоестественное отстранил от себя находку. Аркадий осторожно её осмотрел, даже поднёс к носу и принюхался.
– Факел самодельный, – удовлетворённо протянул он мне кол. – Что и требовалось доказать. Вот, потрогай, куски смоляной несгоревшей обмотки остались. Они воткнули его в землю, когда сгорела верхушка. Буксир, как у тебя?
– Нет ничего.
В чаще за нашими спинами будто хрустнуло, и мы дружно присели.
– Ладно, – уже шёпотом продолжил после некоторого молчания Аркадий, поозиравшись по сторонам. – Хватит пока и этого. Все за мной.
Наш командир лихо развернулся, обогнул крест и исчез в лесу. Мы ринулись следом.
– Тихо, – встретил он нас за ближайшими деревьями. – Прилегли на траву. Больно уж из нас мишень хорошая. Буксир, как твоя пушка? Не врал насчёт охоты?
– Не понял? – буркнул обиженный верзила.
– Не одолжишь?
– Нужда появилась?
– На всякий случай.
– А я что? Промажу?
– Вот именно. Пальнёшь не туда, куда надо.
– Не пацан, – обиделся Буксир, но ружьё послушно протянул Аркадию.
– Ну вот. Считай полдела сделано, – подхватил оружие Аркадий. – А патроны?
– В стволе один и вот, прихватил тройку. Не думал, что сгодятся.
– А я и не говорил, что понадобятся, – Аркадий заграбастал патроны. – Теперь, мужики, замолчали, рассредоточились и расслабились. Лежать тихо. Я тут немножко поползаю.
– И я с вами, – затянул Халява.
– А вот этого нельзя, – Аркадий лёгким рывком надвинул кепку Халяве на его длинный нос. – В лесу волки могут быть.
– Откуда им? На острове… – скуксился Халява.
Но Аркадий даже не удостоил его ответом.
– Данила, за старшего! Проследи, чтобы не двигались. – И Аркадий бесшумно исчез в кустах.
Оставшись втроём, с полчаса мы добросовестно прислушивались к каждому треску и шороху в лесу. Разговора не получалось. Буксир с самого начала нашего знакомства производил впечатление тургеневского Герасима, а здесь совсем онемел. Халява, более насыщенная эмоциями натура, болтал много, но без толку. Как только пропали загадочные огни, его заклинило, а на кладбище совсем застопорило, и он, не стесняясь, жался то к Аркадию, то к Буксиру. Удобнее укладываясь на траве под деревом, я и не заметил, как Халява устроился между нашими с Буксиром спинами и скоро затих. Из всей троицы браконьеров-любителей, смутивших наши головы необычной затеей, солиднее всех выглядел Агафон, но сейчас он коротал оставшиеся ночные часы с Ильёй. Спокойненько там у них, кумекают вдвоём, покачиваясь на волнах в лодочке, наших бед и забот не ведая…
И я заснул.
Где-то мне встречались рассуждения академика Павлова о природе сновидений. Оказывается, сон – это необычная комбинация событий, участниками которых вам приходилось быть, или результат доставших до кишок раздумий. Можно поспорить, да не с кем. Однако то, что привиделось мне, схватило щупальцами сердце. Непередаваемое жуткое ощущение, должен сказать. И я проснулся в поту. Уже заметно рассвело, и солнечные лучи, несмотря на густую листву деревьев, щекотали глаза. Буксир храпел откровенным образом, раскинувшись на спине, под мышкой у него посапывал Халява, свернувшийся клубочком. Я выбрался на белый свет, огляделся. Зловещий вид кладбища и при дневном свете не прибавил мне настроения. Да ещё этот чёртов сон! Будь он неладен. Сейчас бы выкупаться в речке или вновь родиться.
Но сон не выходил из головы. Запомнилось последнее, что разбудило. Вроде настойчивый гулкий стук в дверь, и она открылась сама собой… медленно, со скрипом. Серая тень в длиннющей накидке до пят крысой шмыгнула в комнату. Всё обмерло у меня внутри, а она, склонив голову, скрытую капюшоном, зловеще заскользила вдоль стены, приближаясь. Преодолев себя, я сдёрнул капюшон и ужаснулся, – скалящийся скелет пожирал меня пустыми глазницами…
Привидится же такое! Даже здесь, на дневном свету, мне ещё было жутковато. Я нервно походил между крестами, а успокоившись, опустился на ближайший булыжник и, поджав ноги, с грустью посмотрел на свои штиблеты. Ничего не скажешь, – ходить теперь босиком… Разглядывая их, невольно перевёл глаза на случайное своё сиденье и подпрыгнул, словно ужаленный змеёй, – подо мной была могильная плита!.. На сером, вросшем в землю и опутанном травами булыжнике просматривался рисунок, цифры и надпись. Потребовалось напрячь зрение, согнуться в три погибели, чтобы с трудом разобраться в начертанном, которое когда-то выбила рука неизвестного каменотёса.
Верхний рисунок изображал крест. Под ним – четыре цифры: единица, восьмёрка и две девятки. Это, без сомнения, год установления камня. Для прочтения надписи мне пришлось порыться в карманах и прибегнуть к помощи перочинного ножа. Многие буквы были забиты землёй или повреждены временем. И всё же, ползая на пузе перед гранитным валуном, я прочитал: «Щедротам Твоим, Господи, несть конца».
Я вытер взмокший лоб и опустился на траву рядом с булыжником. Высокое, голубое, без единого облачка небо благодушно дышало покоем бытия и беспечностью ребёнка. Солнечный диск сосредоточенно начинал свой очередной рабочий день по небосклону. В траве звенели кузнечики, суетилась всевозможная живность: всегда целеустремлённые муравьи, непоседливые букашки и бестолковые бабочки. Мир жил и бесстрастно занимался своими делами. Окружающее здравствовало и ликовало, лишь я морочил себе голову мрачными загадками. Велик и мудр был человек, установивший этот камень мученикам, покинувшим суету живого с радостью и принявшим смерть как долгожданное избавление от страданий…
Голову и плечи припекало. Начинала парить роса на траве. Мирское требовало своего. Сзади послышались внятные голоса. Прибыл Аркадий, – мелькнула первая мысль, и я не ошибся. Вид его был взъерошенный и ничего хорошего не предвещал.
– Успехи есть? – не здороваясь, опередил он меня. – Нашли что-нибудь?
– Вот, – указал я на гранитный булыжник. – Привет с того света.
Аркадий нагнулся, изучая надпись на камне, туда же полезли и Буксир с Халявой.
– А ещё чем похвалитесь? – укоризненно оглядел он всех. – Дрыхли без задних ног?
Халява, подлизываясь, услужливо показал вчерашний огрызок факела.
– Это мы уже видели, – одёрнул его Аркадий. – Бездельничали?
Мы понуро опустили головы.
– А у тебя как? – прервал я нравоучения друга. – Нашёл следы?
Аркадий оглядел меня, потом навостривших уши Буксира и Халяву и медленно процедил сквозь зубы:
– Успели улизнуть, сволочи…
– Как?! – одновременно взвизгнул Халява и рявкнул Буксир.
– Следы двух лодок засёк, – это Аркадий сказал им, а мне добавил: – Есть над чем поразмыслить… Знаете, братцы, если мы приехали разобраться в этих заморочках, то давайте каждый делать своё дело добросовестно, а не спать! Теперь мы точно знаем – это люди. Правильно, я говорю, ребята?
– Надо продолжить это занятие, предстоит нелёгкая работёнка, – Аркадий загадочно усмехнулся, нырнул в лес и скоро вернулся с ношей, завёрнутой холщевиной. Когда он сбросил её к нашим ногам, все увидели пять лопат, лезвия некоторых хранили на себе остатки свежей земли.
– Не деревенские копалки, – сказал Буксир, приглядевшись к лопатам. – У нас мастерят со своего материала. Что подвернётся. Магазинные причиндалы, глаз даю…
– Ну, вот и хорошо, – наградил его дружески хлопком Аркадий. – Завязали, значит, с чудесами потустороннего мира. А, Халявчик?..
Халява застенчиво развёл руки:
– А я что? С живыми справимся, – он хитро подмигнул Аркадию, – но и вас они обчикали.
– Как это обчикали?
– Не удалось споймать-то?
– И на старуху бывает корявый сук.
Халява рассыпался мелким смешком. Буксир хмыкнул в кулак.
– Закончим утреннюю планёрку, – прервал веселье Аркадий. – Пока не запалила жара, надо облазить всё кладбище. Что искать – знаете. Разбежались.
И закипела работа. Пристыженные Буксир и Халява бросились наперегонки в разные стороны. Я попробовал задержать Аркадия, чтобы выяснить все детали его ночных похождений, но тот только махнул рукой:
– Потом всё расскажу, сейчас надо поторапливаться. Я со стороны леса обойду всё кладбище. Проверить хочу одну мыслишку насчёт всего этого…
Кладбище оказалось не таким уж большим для четверых рьяных искателей. Скоро все сошлись у одного места, похожего на две свежезакопанные могилы. К единому мнению не дал прийти сомневающийся Халява: не вписываются, мол, в общий план кладбища эти две могилы и располагаются несколько поодаль от размеренных рядов давних захоронений. Размяв в руке свежие комки земли и отбросив их, Аркадий поднял лопаты и молча вручил каждому.
– Начнём помаленьку, – подтолкнул он Буксира к одному клочку вскопанной земли, а Халяву – к другому. – Кому повезёт?
– Что искать-то? – первым возмутился Халява, тупо уставившись на Аркадия и, не дождавшись ответа, перевёл глаза на меня.
– Копай по рыхлой отметине, а там видно будет, – погладил его по щеке Аркадий. – Вкалывай, пока солнце не село.
Я занял позицию рядом и нажал на лопату. Она легко, без сопротивления провалилась в мягкую землю.
– Здесь совковой бы сейчас, – уразумел Буксир, – вмиг до дна очистим.
Он уже орудовал на второй отметине вместе с Аркадием.
– А на дне что? – не унимался Халява.
– Исчадие ада! – отрезал Аркадий.
– Я серьёзно, – обиделся Халява.
– И я не шучу. Выгребай землю из ям осторожно. Всё может быть под ногами, ясно? – Аркадий по колено уже зарылся в яму, с Буксиром у них сразу заладилось.
Я орудовал пока один, Халява всё ещё мучился сомнениями и ёжился от страха.
– Может, не стоит тревожить, – ныл он, – вдруг там покойник окажется?
– Надо, дружище, надо, – ободрял его Аркадий. – Если уж приехали, будем кончать с нечистой силой. Спать спокойней станешь.
– А вдруг больной какой! – не унимался его приятель. – Не заразимся?
– Я думаю, не успеем, – Аркадий поднял голову ко мне. – Как, Данила?
Я кивнул.
– Сюда бы Илью Артуровича, – продолжал нагонять тоску Халява, – посоветоваться.
– Цыц, говорю! – рявкнул Буксир, теряя терпение.
Халява враз прыгнул в яму, но к лопате не прикоснулся.
– Как только под лопатой звякнет что-нибудь, замри и подай голос, – скомандовал ему Аркадий.
– А у меня уже есть… – застыл и побледнел Буксир.
Все бросились к Буксиру. Тот извлёк на свет что-то блестящее. Аркадий выхватил из его рук находку. При ближнем рассмотрении она оказалась половинкой разбитой бутылки.
– Здесь, под ногами, везде битые бутылки, – продолжал копаться в земле Буксир. – А вот ящик здоровенный из досок!.. – и он поднял деревяшки наверх.
– Гроб это! – Халяву будто ветром вынесло из ямы, побросали лопаты и мы с Буксиром, не зная, что делать, лишь Аркадий сохранял хладнокровие, крепко сжав губы.
– Проверим, – наконец вымолвил он и пристально глянул на меня. – Мёртвые не кусаются, по этому поводу панику предлагаю прекратить. – Он подмигнул Халяве и исчез в яме с головой.
Скоро раздался треск отдираемой доски, и через некоторое время нашим глазам предстали вымазанные чем-то чёрным пальцы руки циркача.
– Икра чёрная, – отворачивая лицо, кривился Буксир. – Протухла вся. Её здесь – дна не достать.
– Осетровая икра? – не поверил я, протягивая приятелю платок. – Конфискат браконьерский милиция обычно сжигает… Не принимают его в торговлю. Может, он и закопан?
– Уж не знаю, конфискат, не конфискат, но икра пропавшая, – принял платок Аркадий. – Видать, сбыть не смогли, вот и решили закопать в глуши.
– Какой дурак икру закапывать станет? – таращил глазища Халява. – Покупателей на неё – только шепни кому. А если пропала, то в воду – и капец!
– Вот уж не знаю, – потянулся Аркадий за травой, чтобы лучше очистить руки. – Слишком много в двух ящиках, поэтому такое решение и приняли. Подальше от глаз людских выбрали они подходящее место, ничего не скажешь.
– Добро сгноили! – возмущаясь, ударил себя по коленкам Халява. – Паразиты! Ни себе ни людям!
– Значит, крепко на хвост кто-то им наступил, что на безлюдный остров свезли… – рассуждал Буксир.
– Да столько сгубить-то! – не унимался возмущаться Халява.
– Не впервой, значит, здесь ховают! – скрипнул зубами Буксир. – Добро портят, суки!
Они переглянулись между собой и отвернули головы в разные стороны.
– Мужики, – поднял на них глаза Аркадий, – сгоняйте за Ильёй. Фонька останется за лодками присматривать. А мы вас здесь подождём.
Я понял, что друг Аркадий хочет остаться со мной наедине. Впрочем, деревенские следопыты тоже это заметили, но вида не подали и послушно ретировались.
– Мигом только, – напутствовал их Аркадий в спины, – одна нога здесь, а вторая дальше.
Ожидая начала разговора, я упал мокрой спиной в тёплую траву. Хотелось выпить. На худой конец, воды. Но Аркадий начал без вступления:
– Данила, я не сказал тебе всего.
– Понял.
– Я их выследил.
– Не сомневался.
– Это работники милиции. И один из них, кажется, мне знаком…
Когда на улицу опасно выходить
– «Когда фонарики качаются ночные, когда на улицу опасно выходить…» – вместе с залихватской мелодией и нахальными словами из тёмного угла под мигающую на столбе подслеповатую лампочку фонаря выплыла парочка с гитарой, нещадно дымя папиросами. Поскучав недолго, они приостановились, ориентируясь на местности. Один из парочки, обезьяноподобный верзила с лапищами чуть не до земли, ужасно фальшивил, другой неумело бренчал. Певцы были неважные, зато заметно пьяны и искали приключений.
– Может, от греха зайдём в гостиницу, Валя? – прижалась к плечу молодого человека спортивного телосложения изящная женщина. – К чему лишние неприятности?
– Ты не права, Вика, – ласково отвечал кавалер. – Как раз это то, что нам необходимо. Сама судьба, как говорится…
Гитарист и подпевала продолжали горланить:
– «Я из пивной иду и никого не жду, а сердцу хочется кого-то полюбить».
Они вальяжно остановились, завидев посторонних.
– Гуляем? – прервал игру гитарист; угловатый с тонкой шеей и шилом вместо носа он напоминал пронырливого Буратино.
– Они прохлаждаются, – съязвил запевала.
В ответ промолчали.
– Неразговорчивые попались, – скривился первый задира.
– Не уважают нас, – подвёл черту приятель.
– А знаешь почему? – подал голос спортсмен.
– Порадуй, – сплюнул папироску под ноги женщине верзила.
– Поёте плохо. Да и играете хреново. Разреши-ка, я попробую. Расстроена гитара, – и молодой человек сделал движение к гитаристу, но тот увернулся, довольно трезво отскочил в сторону, застыв в стойке боксёра.
– Мирон, нас хотят обидеть, – пожаловался он здоровяку.
– Кто тебя собирается обидеть, дружок? – делано напрягся тот и затопал тяжёлыми ботинками, нарочито пугая женщину.
– Этот, – указал гитарой певец на спортсмена.
– Он пошутил, – верзила изобразил на физиономии сладкую мину, не предвещавшую, однако, ничего хорошего. – Ты пошутил, правда?
– Валентин, пойдём, – взмолилась женщина, пытаясь увести спутника. – Ребята, ну что вам надо? Мы вам не мешаем. Что вы пристаёте?
– Ой! Какой голосок, Сергунь! – удивился теперь уже Мирон. – Так бы его и слушал. Звоночек. По утрам бы будил у кроватки. Ну-ка, птенчик, спой для меня.
– Послушай, – загораживая спутницу, прервал его Валентин. – Мы сегодня прибыли в ваш город теплоходом. Нехорошо так встречать гостей.
– То-то у гостиницы отираетесь, – грубо оборвал его верзила. – Мы, может, тоже приезжие. Нам, может, тоже некуда положить головки. Если твоей крале на белую грудь?
Спортсмен дёрнулся к нахалу. Женщина повисла у него на руке:
– Валя!
– Брысь отсюда! – жёстче отчеканил верзила. – И благодарите Бога, что я сегодня в настроении.
– А, может, сыграем у него на рёбрах, Минь? – заканючил гитарист, не унимаясь.
Они миновали столб с фонарём, прошли и кустарники, но замерли, приметив в темноте кустов огоньки папирос. Прячась, здесь угадывалась группа парней, стерегущих кого-то.
– Вот это уже интересней, – шепнул женщине её спутник, – не оглядывайся, будто не заметила, а теперь давай сюда! – Валентин потянул женщину за собой, и они замерли за стволом раскидистой ветлы. – Понаблюдаем. Чую я, неспроста все они здесь оказались, ведь в гостинице Рудольф проводит встречу с капитаном теплохода.
Между тем на набережной появились огни приближающегося легкового автомобиля, и через минуту-две, заскрежетав тормозами, он лихо подлетел к освещённому подъезду гостиницы. В машине посигналили и, распахнув дверцу, из неё вылез необъятных форм шофёр, больше похожий на тяжелоатлета. Парочка с гитарой тут же подобралась к нему, поинтересовавшись куревом. Тот гостеприимно раскрыл створки портсигара. Скрываясь за деревом, Валентин и его спутница внимательно наблюдали за происходящим. Чувствовалось, руководило их поведением не простое любопытство, женщина уже не пыталась уговаривать кавалера не влезать в конфликты, она, устроившись несколько поодаль, осторожной кошкой не спускала глаз со сцены у подъезда. Угостив папиросками ночных просителей, шофёр, потолковав с ними, обошёл автомобиль кругом, видимо, кого-то дожидаясь, пинком проверил состояние передней шины, и посигналил второй раз, но не горячился, а скорее для того, чтобы подтвердить важной особе о своём прибытии. Затем, беспечно оставив дверцу распахнутой, он вальяжно развалился на переднем сиденье «Волги» и продолжал болтать с гитаристом и певцом, найдя общие темы.
– Кодла, что в кустах прячется, – шепнул Валентин спутнице, – точно заодно с той парочкой гуляк. Смотри, Викуль, они выслеживают кого-то, так что будь настороже, а шофёр – лопух, на крючке у них.
Женщина не подавала голоса, сжавшись в комок, она наблюдала за происходящим с не меньшим вниманием, нежели её кавалер.
А шофёр, продолжал болтать с парочкой, угощая их очередными папиросками. Гитарист начал что-то наигрывать из мотивчиков, подобных тому, с которым они появились у гостиницы, а верзила попытался даже открыть заднюю дверцу и взобраться на заднее сиденье, но после ленивой перепалки с шофёром остался стоять у задних колёс. Беспечное поведение шофёра нервировало Валентина; каждое перемещение одного или другого из парочки у автомобиля он комментировал, зло оценивая промахи беспечного водителя.
– Ну что творит, пентюх? О чём думает, раззява? Они же его спеленали! Смотри, Вик. Видишь? Громила сзади зашёл. А тот, Буратино с гитарой, веселит дуралея, а сам ему всю видимость закрыл.
– Вижу, вижу, Валя, – шёпотом сдерживала его женщина. – Ты только не горячись. У нас одни догадки. Возможно, эти бандиты и не Рудольфа поджидают. Мало ли в гостинице народу. Неизвестно, за кем приехал простофиля.
– Уж больно всё сходится, – не соглашался Валентин. – Рудольф там уже часа два-три торчит. Так? Помощник капитана с нашего теплохода и его дружок ещё раньше в гостиницу наведались и до сих пор носа не высовывают. Все собрались на разборку.
– Ну и что по-твоему?
– Рудольф с них деньги получает за те фляги, что на теплоход забросили его люди с острова.
– Слишком гладко всё…
– Система у них, Викуль, чётко отработанная. А завтра чуть свет теплоход тю-тю. В Москву пошпарит и груз с икрой увезёт.
– А эти? – женщина кивнула в сторону кустов.
– Кодла-то? Конкуренты Рудольфа! Проведали и решили подловить. Я исключаю фактор случайности, подходы у них продуманные: шестёрок подпустили, сами в засаде сидят. Бандитская стратегия.
– Значит, уверен?
– Давай подождём. Будь готова ко всему. Вступаешь в развязке при худшем варианте. Запомни! Только в провальном случае!
Валентин не прошептал, а отчеканил последние слова, повернувшись к напарнице и найдя её горящие тревогой глаза.
Обстановка на площади перед гостиницей действительно казалась гнетущей. Пустынно чернел асфальт. В кустах, перекидываясь блатными словами, притаились бандиты. На улице никого. И только возле остывающего автомобиля невпопад бренчала гитара… Внезапно дверь гостиницы распахнулась, из неё выпорхнул артистичный крепыш в светлом костюме, в распахнутой на груди белой рубахе. В руке он держал небольшой металлический чемоданчик. Это и был поджидаемый всеми Рудольф – хозяин бесчинствовавших у острова браконьеров. Мгновения хватило ему разглядеть со света на условленном месте поджидавший его автомобиль и шофёра, выскакивающего навстречу, и он сбежал вниз по ступенькам. Вот тут-то и началось то, что предчувствовал Валентин, скрываясь за стволом раскидистой ивы. Шофёр так и не успел покинуть автомобиль. Едва он высунулся наполовину и выкинул ногу на землю, Мирон одним махом накинул ему на шею тонкую металлическую проволоку и жестоким рывком стянул петлю, вывалив безжизненное тело вниз. Оно распласталось на земле. Пронырливый Буратино ужом скользнул к Рудольфу, не успевшему ничего понять, вырвал у него чемоданчик и бросился к кустам, откуда на помощь ему неслась вся кодла. Сделав два огромных прыжка, Рудольф настиг бандита и сбил с ног. Кувыркаясь через голову и визжа от боли, Буратино полетел в одну сторону, чемоданчик – в другую. Интересовал Рудольфа чемоданчик, и он кинулся за ним, хотя его почти настигала свора бандитов. Опасность подстерегала не только впереди. Покончив с шофёром, Мирон обрушился сзади на Рудольфа и, свалив его на землю, начал душить. Невероятным усилием тот вырвался из объятий верзилы, сам схватил его за голову и несколько раз ударил лбом об асфальт. Громила затих, но подоспевшая кодла набросилась на одиночку. Успев вскочить на ноги, тот свалил ударом ноги одного, врезался лбом в лицо другому, срубил локтем третьего, но очередной сумел сбить его, и сумасшедший клубок тел заметался по земле.
Между тем Мирон очухался и поднялся, оглядывая поле боя. Буратино, повизгивая от боли, прижимался к нему. В руках у него болтался заветный чемоданчик. В нескольких шагах кодла добивала Рудольфа.
– Кончайте его! – бросил им Мирон и тяжело зашагал от гостиницы. – Кончайте и сматываемся!
Буратино, крадучись, направился в другую сторону.
– Куда! – Мирон протянул руку к чемоданчику.
– Не дам, – воспротивился тот, – я добыл, я Мазуту и вручу.
Он оскалился, словно шакал, заблестели мелкие зубы, в руках появился нож.
– Гнида, да я тебя задавлю! – взревел Мирон.
Буратино прыгнул от верзилы в сторону, но застыл перед внезапно выскочившим из-за дерева и перегородившим ему дорогу Валентином.
– Осторожнее, Валя, у него нож! – заметив клинок, крикнула Вика.
Буратино, сломя голову, кинулся в кусты, унося с собой чемоданчик.
– Мирона я беру на себя! – скомандовал женщине Валентин. – Позаботься о том, кто с чемоданом!
Дикой кошкой метнулась тень за убегающим Буратино. Мирон осклабился, нож сверкал в его руке:
– Не послушался ты моего совета… Загостился у нас…
– А ты, я вижу, – на этом свете, – в тон ему ответил безоружный Валентин.
– Нравятся мне отчаянные, – вроде потерял интерес к противнику Мирон и блеск в глазах погасил, – жалко мне их, гибнут раньше времени… – Оборвав речь, он бросился с ножом вперёд.
Маневр был стремителен и коварен, но желанного не дал: словно артиллерийский снаряд пролетел бандит мимо увернувшегося Валентина, получил удар в низ живота и, завывая, свалился наземь. Нож уже был в руках стоявшего над ним противника.
Невразумительный стон послышался в ответ вперемежку с ругательствами и угрозами.
– Больно? – зло посочувствовал Валентин и жёстко ударил Мирона рукояткой ножа по затылку. Верзила ткнулся в асфальт и затих. Валентин огляделся и, как нельзя, вовремя. Оставив безжизненное тело Рудольфа, кодла рванулась к нему. Но это была уже не та орава, а её поредевшие ряды. Двое так и лежали на поле боя, недалеко от бесчувственного владельца чемоданчика, третий силился подняться, но это ему не удавалось. Лишь два активных бойца приближались к Валентину с увесистыми металлическими прутами в руках.
– Не можете без железок, – пристыдил он нападавших, но оба лишь зло оскалились.
Гибкое тело Валентина пролетело, избежав размашистых ударов и один из нападавших рухнул, тяжело охнув. Больше он не двигался. Второй замер от неожиданности и страха, отпрянул назад, но не рассчитал. Его достал мощный удар ноги, и это было последнее, что он видел.
Рудольф задвигался, застонал и открыл глаза, когда Валентин и Вика перенесли его к машине, смыли кровь с лица водой, бутылку с которой нашли в багажнике.
– Чемодан! – вскрикнул избитый и уронил голову, но через минуту уже осмысленно открыл глаза. – Где чемодан?
Валентин молча подтолкнул чемоданчик. Рудольф судорожно приподнялся на локте, обхватил его двигающейся ещё рукой, прижал, словно великую драгоценность.
– Кто будете? – спросил, тяжело дыша.
– Случайно оказались… Проходили мимо, – безразлично ответил Валентин.
– Милицию вызывали?
– Не подумали как-то…
– И не нужно.
Люди реки
Конечно, сподручней было бы с аквалангами. Немного хлопот и ещё меньше денег, чтобы купить их у моряков; смех один – ящик водки, и те сами воздух в баллоны накачают. Сорокалитровые фляги волочь по дну реки под водой, к тому же руку вытяни, – ничего не видно в жёлтой мути. А брешут, будто в Волге вода самая чистая! Но это ещё полбеды, потом, дождавшись катер, эти же фляги на дне отыскивать и тянуть на поверхность! Ласты и акваланг облегчили бы эту занудную тяжёлую работу, но Рудольф и слушать не желает. Так, как мать родила, почти нагишом, безопаснее. Они – люди реки, никакого внимания не должны привлекать, не стоит излишними аксессуарами раздражать аборигенов. Но разве это мелочи? Сорокалитровые фляги, наполненные икрой, это далеко не мелочь! Впрочем, попусту рассуждать, Рудольфа всё равно не переубедить. Если он что-нибудь втемяшит в голову, пустое спорить…
Так возмущался один из двух полуголых молодцов, выгружающих здоровенные алюминиевые фляги с намертво привинченными крышками из лодки, опуская их осторожно под воду, на песчаное дно. Дно было неровным, фляги неуклюжие, занятие под жарящим солнцем проклятущее. Философ был атлетически сложён, загорел и юн. Второй, заметно постарше, молча внимал недовольному бормотанию товарища, но, видимо, думая о своём, даже не кивал в ответ. И тем не менее работу нелёгкую оба выполняли умело и споро, хотя заметна была их усталость.
– Валентин, – окликнул товарища молодой, – ты бы хоть курил, что ли.
– Устал?
– Почему это сразу устал? – взъярился молодой. – Я без передыха могу всех этих свиней к месту доставить. Хочешь, на спор?
– А куда торопиться, Лёнь? – успокоил приятеля Валентин. – Нам Рудольф задачу поставил… Время обозначил… Мы спокойненько вписываемся. И к ужину как раз вернёмся. Не клятые, не мятые.
– У тебя на всё присказки.
– Жизнь научила.
– Много живёшь?
– Сколько отмерено.
– Чего же познал?
– Немного, но хватает.
– Поделись.
– Каждый сам постичь должен.
– Накручиваешь ты… Мудрого из себя корчишь. Ну, скажи что-нибудь, чтобы я проникся.
– Не к месту здесь. Да и боюсь, не готов ты ещё уразуметь.
– Что? Опять молодостью укорять будешь?
– Ну, слушай. Для начала запомни три заповеди и постарайся им следовать. Уяснил?
– Уяснил.
– Никому не верь, никого не бойся, ничего не проси. Хватит с тебя для начала. Усвоишь, ещё расскажу.
– В тюрьме научился?
– В местах тех никогда бывать не приводилось.
– Что-то похожее слышал я от Циклопа.
– А он что же, привлекался?
– Отец рассказывал, Циклоп не одну ходку на зону сделал.
– А зачем же Рудольф таких берёт? Лицо марает…
– У него спроси. Только отчитываться не любит. Кто ты для него?.. Директор рыбзавода с ним советуется. – Леонид хмуро покосился на Валентина. – Сам-то как к нам попал? У папаши так просто не проскочишь. Менты слово замолвили?
– Они замолвят, жди…
– Чем же ты отцу приглянулся? У нас есть некоторые по их рекомендации, – Леонид презрительно сплюнул, – только отец их приручил быстро. Деньги платит вдвое-втрое больше, кроме того навар приличный. А фарт какой!
– Я – особый случай.
– За твоей спиной и про новую повариху чего только не болтают.
– Вот и пора пришла вспомнить о первой моей заповеди. Не верь!
– Как ты всё лихо подвёл! – криво усмехнулся Леонид.
– А вот и черёд о второй задуматься, – заглянул в глаза парню Валентин. – Не бойся!
Леонид замолчал и больше не затевал разговоров. Валентин, по своему обыкновению, занят был только тем, что делали его руки. После пятой фляги они решили перекусить, но Леонид нетерпеливо вскочил на ноги, спрыгнул с лодки и поплыл к острову.
– Я покупаюсь у берега, – крикнул он беспечно и весело, уже забыв про философствование со старшим товарищем.
– Какое купание? – попытался остановить его Валентин. – Здесь не нанырялся?
Но тот даже не обернулся.
А Валентин, раскинувшись на корме лодки, блаженно закрыл глаза. С тех пор как он встретился с Рудольфом и его компанией, минуло больше месяца, а крепко заснуть и всласть выспаться, не вскакивая среди ночи от малейшего шороха, шагов поблизости или звука голоса, не удавалось. Спать он, конечно, ложился, но отдыхало лишь тело, а голова не знала покоя. После непродолжительного гостевания в квартире Рудольфа, оказавшись здесь, в рыбацких местах, он почти не виделся с Викой, на рыбнице к нему прилепился сынок хозяина, Леонид, и ни на минуту не оставлял одного. Даже спали рядом: то в каюте, то на палубе рыбницы, то на острове в просторных пологах. Что это значило? Поручение Рудольфа сыну приглядывать за ним? Или его, собственная, разыгравшаяся подозрительность? Валентин не находил объяснений. Он и Вика – пока чужеродные тела в этой компании. Рассчитывал ли он на иное обхождение? Нет. Следовало благодарить случай, что всё сложилось, как нельзя лучше. Не будь той засады и нападения бандитов на Рудольфа, неизвестно, как обернулись бы их дела. В чемоданчике, конечно, были большие деньги. Но ни Вика, ни он не попытались открыть его, чтобы убедиться, хотя время и возможность были. После того, как они привели избитого до полусмерти Рудольфа в чувство, тот потребовал перенести его в машину. Валентин и Вика тащили его волоком и кое-как свалили на заднее сиденье. Рудольф оказался крепким мужиком, ни разу не застонал, лишь кусал губы, хотя походил на капризного артиста. От его светлого костюма и белой рубашки ничего не осталось: рвань, грязь и кровь да чемоданчик, который он не отпускал от себя, прижимая к груди. Свалившись на сиденье, первое, что он сделал, приоткрыл его и довольный, тяжко вздохнул. Валентину, проследившему за его действиями, бросились в глаза доллары.
По команде Рудольфа они загрузили в багажник убитого водителя. Мертвец был опрокинут в бензинную вонь на запасное колесо, запчасти и какие-то железки. Рудольф сунул Валентину пачку денег и приказал:
– Довезёшь до дома!
Валентин отрицательно покачал головой:
– Мне удирать надо. Извини, друг.
Тогда тот угрожающе прохрипел:
– Я – Рудольф Астахин. Слыхал про такого?
Валентин отмахнулся:
– Я не здешний.
– Видишь деньги? Здесь много. Дам вдвое, если отвезёшь, куда скажу.
– Нет. Мокрухи много. А мне с ментами встречаться нельзя. Эти мертвяки решётку обеспечат надолго.
– Выручай, брат! Век не забуду! – кривясь от боли, Рудольф попытался поднять голову.
– Я и водить-то как следует не умею… – вяло отказывался Валентин. – Может, Вика…
– Баба твоя?
– Она умеет.
– Зови её, за деньгами дело не станет.
Вика села за руль, Валентин рядом, автомобиль уже было тронулся, но с заднего сиденья донеслось:
– Слушай, брат, тебя как звать-то?
– Валентин.
– Последняя просьба, Валентин… Я ещё накину, не сочти за труд?..
– Что надо?
– Пошарь у них в карманах. Не обижайся, брат. Так надо. Деньги найдёшь, себе бери, а документы или бумажки – мне.
Валентин чертыхнулся, но просьбу выполнил. Вылез из машины, вернулся к месту драки. Ни денег, ни паспортов у бандитов не оказалось. У Мирона болтался на запястье занятный брелок редкой формы, Валентин им и довольствовался, резко оборвав цепочку.
– Вот всё, что имелось приметного, – протянул он брелок Рудольфу.
– Не густо, – буркнул тот, кивнул женщине, и машина помчалась.
– Вы дорогу указывайте, – подала голос Вика, как только они отъехали от гостиницы.
– Правь по главной улице, докатишь до первого светофора, скажу, – ответил Рудольф и, обращаясь к Валентину, спросил: – Значит, не местные, говоришь?
– Так точно.
– Военный, что ли?
– Служил.
– И чего?
– Под сокращение попал.
– А мне почудилось, вы наши. Что у гостиницы ошивались?
– Места ждали. Работу ищем. На сейнер хотели устроиться, в море пойти.
– Какая сейчас рыба? Раньше думать надо было… Но не беда. Что-нибудь придумаем. А в море-то бывал сам?
– Приходилось, на Сахалине служил.
– Жена?
– Не понял?
– Жена за рулём-то? Кстати, как её имя?
– Виктория, – мягко ответила женщина.
– Рудольф. Вот и познакомились. Спасибо, вы с мужем спасли меня. Я долги плачу.
– Не женаты мы, – буркнул Валентин. – Вместе приехали… работу искать.
– Родственники, что ли?.. – не то засмеялся, не то захрипел от боли Рудольф.
– Подруга, – оборвал его Валентин.
– Извиняй, брат, – скривился Рудольф, автомобиль тряхнуло на кочке. – Отбили у меня эти уроды вместе с рёбрами и всё остальное. Особенно, видать, башку. Соображаю плохо. Простите, Викочка.
– Прощаю, – подала та голос.
Валентин промолчал. Через полчаса подъехали к двухэтажному дому, тёмному и тихому.
– Нам на первый этаж, – ткнул рукой Рудольф на металлическую дверь. – Помогайте, братцы, ещё немножко я на вас покатаюсь.
Они перенесли его в однокомнатную квартиру. Жильём здесь не пахло, от мебели несло казённым духом.
– А с ним что делать? – спросил Валентин, имея в виду труп в багажнике.
– Не твоя забота, – глухо ответил Рудольф изменившимся тоном и потянулся к телефону у дивана…
* * *
Было за полночь, когда к дому подлетели две легковые машины. Крутоплечие парни заполнили комнату, где приходил в себя их вожак. Валентин и Виктория ретировались на кухню и не высовывались, но каждый новый человек после общения с Рудольфом, заглядывал, будто невзначай на кухню, здоровался и внимательно оглядывал обоих. К утру все разбежались, унесли и Рудольфа. На столе в комнате, где он лежал, осталась солидная пачка денег и обрывок листка с телефонным номером и напутствием хозяина: «Живите здесь. Никуда не высовывайтесь. Сам навещу».
Неделю они жили в ожиданиях. Он появился внезапно. Рано утром, один и на своих ногах. Следы побоев на лице скрывали чёрные очки, аристократический костюм – остальное. Он заметно прихрамывал, как ни пытался скрыть. Вошёл без звонка и стука, своим ключом открыв дверь. Валентин лежал с открытыми глазами, не двигаясь, проснувшись, лишь только началась возня у двери. Рудольф прошёл в комнату, где спала Вика, постоял недолго и заглянул к нему на кухню.
– Чего тут мучаешься? Баба-то рядом! – вместо приветствия зло хмыкнул он.
– Я же тебе всё объяснил, – буркнул Валентин.
– Что? И не трогал ни разу? – изумился тот.
– Я её мужа хорошо знал. Служили вместе. Погиб он. Утонул.
– Чего же за собой её таскаешь?
– Сам не знаю.
– Как так?
– Трясло на Камчатке часто, слышал небось… Вот в одной такой катавасии он и погиб, спасая детей в интернате. Всех, нас, военных, тогда туда бросили… Разбираться стали, что, да как? Я – в отставку, вчистую. – Валентин поднялся, прибрал постель. – Потом поехал к его отцу с матерью всё рассказать. Спрашиваю их, где жена-то? А она с другим давно. С неделю я у стариков пожил. Они ко мне привязались. Я им вроде как за сына погибшего. Сам-то детдомовский, тоже спешить некуда. Но потом одумался, завод у них чахлый, профессии моей нет, а я привык на воде… Выпил, уезжая, стою на вокзале и зло стало. Витька, дружка, вспомнил. Зачем ехал-то? Его нет давно, а я жене – ни слова. Пойду, скажу всё, что о ней думаю… расскажу, как погиб…
– Ну? – заинтересовался Рудольф, подталкивая замолчавшего Валентина: – И что в ответ услышал?
– Случилось всё, как и не думал. Разревелась она на первом моём слове и убежала.
– Что так?
– А вот так!.. Вернулся к старикам. Ещё день-два прокантовался. Она сама прибежала, упала мне в ноги… оказывается, знала уже всё, старики ей с моих слов поведали… Укатил я до Куйбышева. А там на теплоход и сюда по Волге к вам в Астрахань. Надумал на сейнер пойти. Платят хорошо. С харчем – полный галс… Как-то утром выхожу на палубу… А она встречает!..
Рудольф округлил глаза, хлопнул себя по коленкам:
– Вот бабы! Шекспир отдыхает!
– Вот так и приехали… – закончил Валентин.
– Втюрилась?
– Договорились ехать вместе. Она в ресторане раньше работала, готовит здорово. Могла бы коком пойти или в помощницы.
– Уж больно баба видная, достанут её матросы.
– Она строгая.
– Слушай, а возьму-ка я вас к себе. Пойдёшь? Плачу хорошо.
– Сам платишь?
– Да нет, конечно. Рыбзавод. Всё честь по чести. С трудовой книжкой. Но порядки у меня свои. Кто пашет, того не обижаю. Уедешь отсюда на «жигулях».
– Мне главное деньги и воздух свежий.
– Вот это как раз и обещаю.
– А что делать-то?
– Рыбу будешь ловить. – И, помолчав, добавил: – Но какую рыбу!
Рудольф сам взял их паспорта, трудовые книжки и исчез. Позвонил через несколько дней, велел написать автобиографии. За бумажками прислал Леонида. Тот явился с фотоаппаратом, объяснил, что в управление кадров требуются фотки.
– Мы сами-то что? В ателье не дойдём? – завозмущался Валентин.
– Я мигом отпечатаю, а вам приказано не высовывать носа, милиция шмон подняла из-за бузы у гостиницы, – буркнул Леонид и умчался.
К середине второй недели приехал сам Рудольф, уже заметно оздоровившийся, чёрные очки – на лбу, только рот старался открывать реже: зубы ещё ждали своей очереди у стоматолога. Объявил с порога, что с работой всё улажено, усадил обоих на заднее сиденье «Волги» и покатил по городу. Возил он их до вечера и после этого ещё несколько дней по разным многолюдным местам. Из машины выходить не разрешал. Валентин запомнил барахолку, несколько восточных рынков, рыбный базар. Искали Мирона и Буратино, но ни Валентин, ни Виктория среди мелькавших подозрительных рож колоритных физиономий гитариста и запевалы не приметили. С десяток фотографий Рудольф принёс в пакете. Морды там были явно уголовные, не хватало лишь подписей: «осуждённый Петров», «осуждённый Сидоров»… Но и здесь их ждала неудача.
На этом суета прекратилась, и их привезли в рыбацкие края, где Валентин сразу потерял Вику из виду – её Рудольф определил к себе. От Леонида Валентин скоро дознался, что та занимается поварским делом и готовит для отца. Валентин тянул сети, учился новому ремеслу. Леонид от него не отходил, подсказывал ненароком, помогал, остерегал от злого глаза или зуботычины, впрочем, вскоре оказалось, что в этом его подопечный не нуждался, так как первого же зарвавшегося наглеца проучил жестоко, но беззлобно. Стычка была короткой, однако многим запомнилась.
Потребовалось время, чтобы Рудольф постепенно приблизил Валентина к себе, и он оказался на рыбнице, совсем близко к кормприёмщику Астахину: без каких-либо объяснений ночью Валентину был вручён нож, которыми орудовало несколько ловких мужиков под командованием Матвеича, правой руки Рудольфа, и его научили, как следует разделывать осетров и белуг при свете луны, пробивать на грохотке икру и, посолив, укладывать во фляги. Валентин усваивал всё быстро, лишних вопросов не задавал. Несколько ночей он занимался только этим. Рядом кромсал брюхи огромным рыбинам Леонид. На десятки километров вокруг лишь вода да чакан. Безразлично взирали луна да звёзды. Отсыпались днём.
Валентин ждал серьёзного разговора с Рудольфом, с Матвеичем, с Леонидом, но не находилось повода. Рудольф последние дни где-то пропадал, появился внезапно, один на один вручил деньги, вызвав в каюту рыбницы. Денег было слишком много. Столько сразу Валентин не видел. Многозначительно глянув на него, Рудольф ждал.
– Что про Викторию не спрашиваешь? – Когда пауза затянулась, буркнул неприязненно: – Быстро забыл?
– Нет интереса, – нахмурился Валентин, стал считать деньги, сбился, сплюнул на пальцы, повёл новый счёт.
– Успеешь сосчитать, – попробовал остановить его Рудольф. – Жмота из себя не корчь, не похож. Да и не поверю я, чтоб ты такую бабу забыл. Не за этим вёз.
Валентин лишь невнятно огрызнулся, не прекращая занятия.
– Дурачка валяешь? – зло процедил сквозь зубы Рудольф. – Ну, давай, валяй! Только знай: стычку с Циклопом я организовал, чтобы тебя проверить. Подговорил громилу проучить болезного Сыча, который к Вике твоей, как телок прицепился, а ты враз и влез. От Сыча-то тебе никакого урона нет, уродец к любой юбке льнёт, по матери, поварихе прежней, тоскует, а Циклоп, хоть и безобразен, но мужик настоящий. Он ради бабы любую пакость совершит. И не думай, что укорот ему дал в прошлый раз, ты врага себе серьёзного нажил.
– Увидим, – сунул деньги в карман Валентин. – Друзей-то здесь не наблюдается, соглядатаев приставил, принюхиваешься ко мне?
Астахин слушал, ухмыляясь.
– А разговор ты пустой затеял, я думал, что ты о настоящем деле калякать станешь.
– Ну что ж! – Рудольф хлопнул его по плечу. – Давай о настоящем… Завтра с Леонидом займёшься задачкой посерьёзней. – И подмигнул: – Но и подороже.
– А что ж завтра? – хмыкнул в ответ тот. – Готов и сегодня, время – деньги.
Рудольф оценивающе оглядел его не без ехидства:
– Ты сменил бы робу-то. А то ходишь оборванцем. Вон, бери пример с моего Леонида. Тот себе ни в чём не отказывает. Веселись, пока живётся, гуляй, пока деньги есть, люби, пока…
Рудольф оборвал фразу на слове, махнул рукой и ушёл своей лёгкой артистической походкой. Валентин заказал Леониду спортивный костюм, который видел на юнце. Тот как раз собирался в город навестить мать.
* * *
Задание, о котором говорил Рудольф, оказалось действительно непростым. К этим делам Астахин подпускал людей проверенных, таких, как Матвеич. Валентину и Леониду следовало прятать фляги с икрой под воду в укромных местах, а затем в нужное время погрузив на катерок, буксировать ночью поближе к городу; оттуда их переправляли на туристические теплоходы.
Вот этим делом и занимались только что Валентин с Леонидом, пока молодой не убежал купаться.
Валентин пошевелился в дрёме, лениво подставил солнцу другой бок. Припекало. Слабый крик донёсся до него. Что за незадача? Он открыл глаза. Приподнялся на локте. Вдали на берегу кричали, размахивая руками, два человека. Рядом с Леонидом Валентин узнал Сыча.
– Что орёте? – вскочил на ноги Валентин. – Пожар?
– Повариху бесчестят! – выкрикивал Сыч. – Драка на рыбнице! Убивают друг друга!
Как был, в одних плавках, Валентин бросился головой в воду и, судорожно работая руками, поплыл к острову. Через минуту втроём они неслись по песчаному берегу к рыбнице.
Уроки благодарности
Вика спиной вжалась в сетку «рабица» и замерла от страха. Циклоп, одноглазый гигант, отчаянный, не признающий никаких авторитетов, пожирал её безумным единственным глазом, потрясая кулаками на середине импровизированного ринга. Он праздновал только что одержанную победу и жаждал овладеть прелестной жертвой. Вика обмерла, в ужасе закрыла глаза руками…
С час назад началось это безумство, которое она восприняла как дурной сон и только теперь начала осознавать всю глубину трагедии собственного положения. Пьяная бесноватая рвань ворвалась на кухню, где, ничего не подозревая, она занималась у плиты, выволокла её на палубу и, вознеся над головами, на руках протащила на берег к месту, отгороженному металлической сеткой. Здесь, словно жертвоприношение, она была брошена к воздвигнутому на бочках деревянному подиуму, на котором восседали старшины во главе с Матвеичем. Не понимая, она ещё с надеждой вглядывалась в хмельные физиономии, отыскивая единственного – их хозяина, Рудольфа. Она ещё верила – он придёт и защитит, спасёт её, положив конец всей этой безумной вакханалии. Да и могло ли быть иначе! Лишь пользуясь его отсутствием, думала она, зверьё решилось на бесчинства. Отмщением грозился ей Циклоп, получив отпор от Валентина. Увы, тот урок прошёл даром чудовищу, а Валентина куда-то отослал Рудольф и сам пропал. Но он дознается, он сурово накажет всю эту мразь, верила она, сцепив колени руками и сжавшись в комок…
Внезапно знакомый голос прервал её мысли. Расталкивая старшин, на подиум ворвался Астахин. Она вскрикнула, вскинула к нему руки, призывая к защите, но крик застрял в горле. Словно не замечая, Рудольф ткнул в неё пальцем и рявкнул в толпу:
– Вот вам приз! Довольны?..
Руки её обломились. Вон оно что!.. Значит, все эти грязные надругательства над ней организованы им! Рудольф устроил гнусное подобие гладиаторских боёв с той лишь разницей, что в древности дикари дрались за собственную жизнь, а здесь – за обладание ею!
– Кто устоит на ногах, тому и достанется! – завершил призыв Астахин. – Есть желающие?
«Он сошёл с ума! – других объяснений его поведению она не находила. – Обкурился наркотой или залил разум водкой. Но при чём она? Догадавшись об их взаимоотношениях с Валентином, Рудольф, ревнуя, задумал разрушить их союз? Но дикая выходка не пройдёт безнаказанной. Был бы рядом Валентин… Что с ним? Куда упрятал его Астахин? Жив ли он вообще?..» Она не смела поднять глаза на орущего в середине круга Циклопа. Избитого до полусмерти соперника унесли, и Циклоп поглядывал на Рудольфа, ожидая обещанного. Толпа, поорав, примолкла, новых желающих вступить в бой с громилой, не находилось.
– Нет смельчаков? – раззадоривая толпу, Рудольф поднялся с полупустой бутылкой и, допив до дна, отбросил в сторону, его заметно качнуло, но верный Матвеич успел поддержать вожака.
– Неужели среди вас… – начал снова Астахин и прервался.
К удивлению притихшей публики в круг вышел неуверенной походкой неказистый мужичок. Он заметно уступал Циклопу в размерах и в силе, но, как оказалось позже, знал тайны бокса. Вроде ничего особенного не делал, но пытаясь попасть в него убийственным кулачищем, Циклоп каждый раз падал или пролетал мимо, воя от досады и злости. Зрители, нисколько не сомневавшиеся в успехе одноглазого, первые его промахи встретили недоумением, весёлым смехом и шутками. Некоторые принялись делать ставки на то, с какого удара окажется на спине удививший всех запьянчужка, многие потехи ради открыли счёт неудачам громилы, но на цифре «восемь» оставили пустое занятие. Время шло, а ожидаемый результат не наступал. Когда Циклоп, промахнувшись в очередной раз, на полном ходу врезался в сетку и, ударившись головой в металлический столбик, распластался рядом с Викой, её обдало смердящим жирным потом страшилища. Циклоп выплюнул на песок к её ногам окровавленные зубы, больше похожие на клыки дикого животного; её стошнило и затрясло.
«Может, случится чудо и отважному босяку удастся победить одноглазое чудовище?» – мелькнула мысль. Что произойдёт далее, её не заботило, она не смела думать об этом; противный гнилостный запах из пасти Циклопа угнетал её сознание.
Но чудо не произошло. Циклопу всё же удалось подняться сначала на колени, а потом уже и на ноги. Он долго раскачивался и мотал головой, приходя в себя, а, очухавшись, злобно бросился на обидчика. Один-единственный раз ему повезло всё же попасть, и смельчак отлетел в толпу, откуда его уже не вынесли.
Зрители обсуждали случившееся, когда на середину круга выпрыгнул, словно молодой тигр, Леонид. Они только что подбежали вдвоём с Валентином. Сыч безнадёжно отстал, а Валентин замешкался в толпе, и Леонид его опередил. Яростно сверкая глазами и играя бронзовыми мускулами, юноша был красив, какими бывают молодые и здоровые, вступая в пору своего расцвета. Толпа зачарованно любовалась им, она явно не желала, чтобы Циклоп – это грязное дикое животное, превосходящее в размерах отчаянного юнца-красавца, сотворило подобное, что только что разыгралось на их глазах. По толпе прошёл гул недовольства, все головы повернулись к вожаку, ожидая его решения. Никто не верил, что бой будет начат, слишком явно было неравенство сил. Да и какой отец позволит!..
– Из него вырастет лев! – рявкнул Рудольф, помедлив минуту и любуясь сыном.
Недовольный ропот толпы он прервал взмахом руки и повелительным окриком:
– Бой продолжается! Правил никаких!
Циклоп недоумевал и раздумывал, как себя вести, что делать с прыгающим перед ним в боксёрской стойке юнцом, ведь это был не простой боец из рыбаков, а сын вожака! Но вожак сам дал команду?! Он вертел головой, ища единственным глазом ответ в толпе, рыскал среди старшин, а Леонид уже подскочил к нему и нанёс несколько ощутимых ударов. Словно медведь, Циклоп отмахнул лапой, но юнец проскочил под ней и уже ощутимее потряс челюсть соперника. Ему везло и в дальнейшем, удача сопутствовала какое-то время отваге и молодости, к тому же сызмальства отец обучал его боксу, а потом даже отдал в спортивную школу известному тренеру, но сын скоро заартачился, ему не нравились жёсткие требования учителя, и он бокс забросил, увлёкшись книжками…
Циклоп почёсывал места, куда сыпались удары, пробовал дурачиться, подставляя дубовый лоб, мол, бей сюда, воробушек, но словив одну за другой несколько ощутимых оплеух, рассвирепел, прекратил игру и, изловчившись, угодил в мальчишку. Этого и хватило. Леонид свалился с ног, словно подкошенный, покатился по песку и затих. Толпа ахнула и бросилась на металлическую сетку, привстал и Рудольф, не говоря ни слова. Леонида унесли при гробовой тишине, руки его безвольно касались песка, но он шевелил губами и пытался приподнять голову.
– К воде его! – сухо скомандовал Рудольф.
Вот тогда вышел на середину Валентин. Сверкая каплями воды в волосах, поджарый и босой, он казался вдвое меньше Циклопа.
– А, любовничек! – взревел тот от восторга и бешенства. – И ты тут оказался!
Валентин обошёл его кругом, настороженно изучая.
– Зуб я на тебя наточил! – не унимался Циклоп. – Душа скучала без утехи!
Молчание противника бесило громилу:
– Размажу я тебя сейчас!
Валентин собрался, ожидая нападения.
– Размажу и сожру! – Циклоп бросился на него, но Валентин сдвинулся чуть в сторону, пропуская противника, и неуловимым движением ноги заставил того, потеряв опору, взлететь вверх. Просвистев как снаряд в воздухе, Циклоп грохнулся о землю так тяжко, будто качнулось всё вокруг. Валентин нагнулся над лежащим и шепнул что-то на ухо. Тот замычал невразумительно, оторвал тело, шатаясь на четвереньках и ловя кровоточащим ртом воздух. Валентин крутанулся вполоборота и жёстко ударил его пяткой в мерзкое, измазанное грязью и кровью лицо. Циклоп издал звук лопнувшего пузыря и ткнулся носом в землю.
Вика вскрикнула, Леонид криво усмехнулся, Рудольф зябко повёл плечами. Не поднимая глаз, Валентин спустился к берегу сквозь расступившуюся толпу, не оглядываясь, зашёл в воду и поплыл. Рудольф вскочил на ноги, спрыгнул с подиума, бросился было за ним, но остановился и махнул рукой.
Боронин по обыкновению вяло поздоровался, не поднявшись, не подав руки, кивнул вошедшему Максинову на ближний стул и снова ткнулся головой в бумаги. Нежелателен ему был внезапный визит генерала милиции, весь его вид подчёркивал это.
– Ну что опять как с пожара? – буркнул он, морщась. – Чем огорошишь?
– И не говорите, Леонид Александрович, – живо отозвался генерал, будто всего этого не замечая, – по пустякам беспокоить не стал бы.
– Вечно ты с проблемами.
– Виноват.
– Докладывай, чего уж, – первый секретарь обкома партии тяжело поднял невыразительные, мёртвой мутью затянутые глаза. – Конечно, виноват, раз сам справиться не можешь.
Когда-то генерал ему был симпатичен, бывали времена, даже радовался: удачлив, заряжал надеждами и бодростью, которая била ключом. Боронина к таким людям тянуло, он будто черпал энергию и оптимизм от таких молодцов – права природа, действует закон о единстве противоположностей. Но это было давно, перед назначением генерала на должность начальника областной милиции. Тот как раз из-за границы вернулся, где обрёл лоск международного спеца, йеменскими кривыми ножами да бронзовыми бляшками кабинет обвешал и поражал знакомством с военными людьми высокого положения. Других кандидатов на вакантную должность, конечно, не нашлось. Одним словом, поразил всех боевой генерал; он, первый секретарь обкома, вопреки собственным принципам, даже начал подумывать сойтись с Максиновым поближе. Председатель областного Совета, его замы – всё не то, мелочь, а генерал привлекал неограниченными возможностями. Во-первых, он знал обо всех похождениях вертящихся вокруг секретаря «шишек», был в курсе всех затевающихся интриг и вовремя упреждал его, а главное – держал язык за зубами, был чрезвычайно предан и за мелочовкой к Боронину не бегал, умело решая проблемы сам, не в пример облисполкомовским ябедникам и лизунам. У Боронина к тому времени закавык накопилось, скрывай не скрывай, а уже и в народе о них поговаривать стали. Сыновья от рук начали отбиваться, у самого глаз не хватало, а жену балбесы с малолетства не признавали. Особенно старший, Николай. Учиться не хотел, настоящего дела знать не желал, а повзрослев, вообще запьянствовал, по кабакам с дружками шастать начал. Чего только не выдумывал, какие хитрости не предпринимал Боронин – как об стенку горох! Из ресторанов и кафе сына полуживым привозили тайком; отчаявшись, жена начала скрывать от него мерзкое поведение сынка. Вот и решил он отдать пакостника в железные тиски милицейского генерала. Там дела пошли на поправку, но скоро донесли ему молву, что и на службе недоразумения начались, прогуливать стал сынок: уходил в запои, в медвытрезвителях гостил, но генерал всё скрывал…
Из-за этих бесовских выходок детей Боронин сам угодил бы под влияние Максинова, вовремя из Москвы старые товарищи подправили, подсказали: с милицией дружбу водить нельзя, даже с закадычными друзьями; обязательно влипнешь в грязную историю. Сами по уши в дерьмо залезут и тебя потащат. За примером далеко ходить не надо. Вон, у Генсека, у самого Леонида Ильича неприятности с чего начались?!. Министр внутренних дел Щёлоков подкузьмил. Тот его из мухосранского Днепропетровска в столицу вытащил, в хоромы Кремля ввёл, в высший, так сказать, государственный и политический эшелон власти, а он в ответ Леониду в шляпу наклал! Только так ситуация и выглядит!.. Боронин передёрнул плечами, будто у самого по спине это самое дерьмо потекло: лишь ленивые теперь не ехидничают по этому поводу в верхах, а внизу, в толпах людских – пересуды да анекдоты. Теперь уже про вражду Щёлокова с Андроповым, председателем КГБ, сплетни загуляли, министр сразу дал повод – лишь переехал в столицу, вселился не куда-нибудь, а в дом на Кутузовском проспекте, где жил Генеральный секретарь ЦК, ни один выезд на охоту с Брежневым не пропускал, а Андропов весь больной, ему не за кабанами гоняться и водку хлестать, из больничных палат не вылезал, но в ответ раскопал уголовное дело на Галину, дочку Генсека, заподозрил её с любовником-цыганом в хищении бриллиантов у знаменитой дрессировщицы!.. Это при живом-то муже, заме Щёлокова – Чурбанове!.. Тот, конечно, чурбан чурбаном и есть, подол за ней только и носил, но он же зам-министра всей милиции страны!.. Как тут анекдоты не сочинять?!.
Думая о своём, Боронин слушал генерала вполуха, тот, хотя и примчался с неизвестным чепэ, а начал с обычной околесицы – рассыпался по поводу очередного снижения преступности, липового, конечно, но бросал дифирамбы проведённой недавно партийной конференции, активу и другим партийным мероприятиям, будто это и спасло…
«Изменился генерал, – молча наблюдал за ним секретарь, – засосала его чиновничья гниль, куда делись пыл и смелость называть вещи своими именами, выворачивать на вид недостатки, враньё в работе подчинённых?.. Или сам начальником стал, поэтому вынужден их прятать?.. Раньше не был таким… А теперь веру потерял… Случилось это не сразу, с того трагического случая…»
Боронин вспомнил зимний ненастный день, кажется, выходной, когда сообщили ему о происшествии на дороге – разбились в автоаварии два брата Максиновых, один – гражданский чиновник, второй – начальник областной милиции. Сообщил ему об этом прокурор области Игорушкин, он и послал своих людей вести следствие.
– Живы? – только и спросил Боронин.
– Один, – Игорушкин заметно волновался. – Евгений Александрович от госпитализации отказался, а брат скончался по дороге в больницу.
– На охоту ездили? – зло выкрикнул Боронин. – Напились в зюзю, наверное?
– Возвращались с подлёдной рыбалки. На двух «Волгах».
– Оба за рулём?
– Неизвестно, – тише ответил прокурор. – Вот, посылаю своих на место.
– Поторопись. Доложишь, как ясность будет. Прикажи, чтобы звонили сразу…
Но милицейские всё же обогнали прокурорских; когда прокурор-криминалист прибыл на «тарантайке», так, посмеиваясь, называли повидавшую многое машину передвижной лаборатории, грузный следователь милиции, заканчивая писать протокол, подтрунил:
– На санях надо было, по льду. Тогда бы прилетели как на крыльях.
До конца следствия так и держалась версия: возвращаясь, братья затеяли гонки на скользкой дороге, оба трезвые, Максинов за рулём не сидел, управлял шофёр. И в суде шофёр всё взял на себя – брат генерала решил обогнать их машину, но занесло на гололёде и закувыркалась его машина с бугра, покойником вытащили. Максинов клялся Боронину в том же, но народу рта не запечатать, подчинённые генерала и разболтали, что решили братья погоняться сильно выпимши, поэтому ни тот ни другой не справились с управлением, Максу повезло больше: хотя и его машину перевернуло, он уцелел. Из Москвы понаехали с проверками, но приговор суда состоялся, быстренько осудили шофёра условно, а генерал позаботился о семье погибшего. Боронина тоже посетили, поинтересовались его мнением насчёт генерала. Тот сослался на приговор – точка поставлена правосудием, а по службе Максинов показателями славен, в министерстве об этом известно без него.
Вот после этого Боронин и остыл к генералу. Приказал, чтобы бегал к нему меньше, поскольку занят первый более важными делами, да и генерал не дурак – почуял затаённые неприязнь и недоверие. Долго переживал Максинов. Словно загнанный зверь, обложенный капканами, ждал коварного удара, знал – Боронин привык верить людской молве, червоточину скрыть так и не удалось, а обманувший раз навсегда терял доверие секретаря. Боронин перестал ходить в Управление милиции на итоговые совещания, что прежде себе никогда не позволял, свалил все криминальные проблемы на плечи секретаря помельче, а затем вовсе на заведующего административным отделом Вольдушева. Тот мужик крепкий, понятлив с полуслова, справлялся…
Боронин оторвался от бумаг. Максинов заговорил о серьёзных вопросах, оценивая работу милиции по охране рыбных запасов. Сыпал цифирью: сколько задерживается расхитителей и браконьеров, сколько изымается тонн рыбы и икры…
– А икру-то куда деваете? – перебил секретарь и напрягся.
Генерал оживился: «Слушают его всё же в ставшем неуютном кабинете», – но почему-то побледнел, что не скрылось от секретаря.
– Вы же знаете, Леонид Александрович! – продолжал генерал как можно непосредственней и с явной обидой. – Из-за того, что столичные санитарные службы не дают заключений о возможности реализации изъятой икры населению, уничтожают её мои ребята. Сколько тонн за сезон губим! И никто ответственности на себя не берёт дать разрешение продавать её в магазинах! Перестраховщики чёртовы! Головы бы им оторвать!
– Что так?
– Мои ребята в один голос твердят, что икра хорошая. Вполне съедобная. Браконьеры ею торгуют. И население наше, и туристы московские пользуются, ни один не умер, не заболел. Ну пронесёт того или другого иной раз. Так у нас понос и дизентерия сплошь и рядом. До сих пор водопроводов в отдалённых районах как не было, так и нет…
– Ты о своих проблемах больше бы беспокоился, – тихо, но жёстко осадил говоруна секретарь. – Обком партии и облисполком решают эту задачу, и население отдалённых мест области скоро забудет о временных неудобствах.
– Виноват, Леонид Александрович! – опомнился Максинов. – Увлёкся. Санитарная служба проклятущая в башке сидит, не поддаётся на уговоры. А икру губят.
– Уверен, что уничтожают её твои хитроумные работнички?
– Актируют. Всё, как положено. Комиссионно оформляют с понятыми и с теми же санитарными врачами. Без их заключения ни-ни! Закапывают в землю подальше от населённых пунктов. Жгут. Да я же вам докладывал, – генерал забеспокоился.
– И жгут даже? – не заметил его замешательства секретарь.
– В печах.
– Горит?
– Кто?
– Икра-то?
– Ещё как!
– Проверял?
– Не понял? – опешил генерал.
– Проверял, говорю, икру действительно твои работники уничтожают?
– Нет, – растерялся генерал.
– Проверь. Тогда знать будешь. Сними на фотоплёнку, а потом доложишь, – голос Боронина бил в самое сердце генерала. – А то опередят тебя.
Максинов позеленел, обмяк на стуле:
– А вам откуда известно, Леонид Александрович, о проверке?
– Не дремлем.
– Мне на днях доверенный человек из главка сообщил, – мямлил Максинов, потерявшись, – а вам, оказывается, давно всё известно…
– Голову не ломай попусту, – перебил Боронин, – откуда, да почему? Тебе какая разница? Выкладывай, зачем пришёл?
– Ну как же, Леонид Александрович… – заёрзал на стуле Максинов. – У меня оперативная информация. Я толком-то ничего и не знаю. Источник доложил, что послана в область проверка. Тьфу! Что я говорю! Может, в другой кабинет перейдём, Леонид Александрович…
– Что?
– Удобно ли у вас в кабинете?.. О таких вещах?
– Вот она милицейская душа! – выругался Боронин. – Себе давно верить перестал и нас подозреваешь! Нет прослушки у меня в обкоме партии! Не было и нет!
– Я не сомневался, Леонид Александрович, – смутился генерал. – Я так… Насчёт иной… свободной обстановки…
– Какая ещё тебе иная обстановка понадобилась! Ты чего мелешь? – Боронин сорвался, хотя никогда не позволял истерик, наоборот, все знали, чем пуще был его гнев, тем тише становился голос. Ужасные слова провинившемуся: «Сдай партийный билет», – он произносил почти шёпотом, в мёртвой тишине. И все цепенели.
Бледный генерал подскочил на ноги, а Боронин вцепился обеими руками в стол так, что выступили жилы.
– Виноват, товарищ первый секретарь обкома партии! – почти выкрикнул генерал. – Неправильно выразился.
– Совсем свихнулся, – после длительной паузы, встав и отходя к окну, буркнул Боронин. – Забываешь, где находишься.
– Виноват, товарищ первый секретарь!
– Что заладил одно и то же?.. Садись… Продолжай… Откуда, говоришь, весть?
– Из ведомства Андропова, – заёрзал на стуле тот. – По старым каналам.
– Не будет у тебя скоро никаких каналов. Ни старых, ни новых, – резко оборвал его Боронин. – Андропов – это тебе не Семичастный, про пустые проверки, заканчивающиеся показушными хвалебными рапортами да застольными пьянками, забудь! И на меня не надейся. Другие люди в главк пришли, в ЦК партии тоже ералаш, да и не собираюсь я твоих шельмецов защищать!..
Генерал не поднимал опущенной головы, лишь скрежетал зубами.
– Ну как же, Леонид Александрович, – едва выдавил он. – А Думенков? Иван в Москве позиции имеет…
– Забудь про Ивана. Андропов и носа не даст ему сунуть в эти дела. Тем более сейчас, когда завязалась эта катавасия. Про операцию «Океан» наслышан?
Генерал вытянулся, качнув головой.
– На личный контроль Андропов взял и расследование дела на заворовавшегося директора нашего рыбзавода! – топнул секретарь ногой. – Я в дурацкой ситуации оказался: партбюро назначил, готовился сам лишить партбилета прохвоста, а Андропов опередил, в каталажку его законопатил вместе с партбилетом. Дал понять, что обрубит руки всем, кто защищать вздумает или дорогу перебегать. Когда это было, чтобы арестовывали таких людей с партбилетом в кармане?! Будь ты трижды чекист?.. А ты на Ивана в Москве надеешься… он же хозяйственник… путёвку тебе за границу достать сможет, а в остальном… – Боронин вяло махнул рукой. – Поезд ушёл. Ты лучше откройся, чего сам перепугался?.. Что натворил, генерал?
– Проверка секретная, Леонид Александрович.
– А какой же ей быть?
– Ну… Никто ничего в нашем министерстве толком не знает.
– Ещё бы! Станет Андропов докладывать Щёлокову?.. Так и скажет, что полез дерьмо выгребать у его подчинённых? Ну, ты, брат, фантазёр, оказывается! Или идеалист? Проверься у своих лекарей, – и опять махнул рукой. – Впрочем, у них правды не найти, у тебя там все – кто брат, кто сват…
– Виноват, Леонид Александрович, – буркнул генерал. – Разберусь.
– Поздно разбираться. В другом месте пожар, а ты не заешь, где и как тушить.
Максинов подавленно переминался с ноги на ногу.
– Сядь, – скомандовал секретарь. – Что конкретно известно о проверке? От кого?
Максинов замялся, опустил бегающие глаза.
– Говори, говори. Я сравню со своими данными. Ты же понял, что мне звоночек тоже был, но не из деревни Сукино.
– По распоряжению Андропова сформирована специальная бригада отборных чекистов, – неуверенно начал генерал. – Их задача внедриться в милицейские подразделения и выявить лиц, связанных с расхитителями рыбы ценных пород и чёрной икры.
– Давно пора. С коррупцией только так.
– Мелкие их группы отправятся контролировать провоз икры теплоходами и поездами…
– Свои на своих пошли! – взвизгнул генерал. – Это же война начнётся!
– Заблуждаешься, – хмыкнул секретарь. – Андропов давно объявил войну вашему министру. Пощады не ждите. И ты забыл, что ваши балбесы сами начали, вспомни – на железной дороге майора КГБ отправили на тот свет. Кто ж такое простит?
– По пьянке там всё получилось, да и сурово наказал всех министр, – оправдываясь, затараторил генерал.
– Ложь! – ударил ладошкой по столу секретарь обкома. – Всё к тому шло, распустил Щёлоков вашу братию и вы хорошо это знаете. Чуткие носы у крыс! – Боронин поморщился и резко сменил тему. – Ты мне скажи, были какие-то происшествия на туристических теплоходах?.. Задержания с икрой в поездах?..
– Такого добра хватает, – уныло опустил глаза генерал. – Десятки задержаний за сутки только на поездах.
– Икра?
– И рыба, и икра.
– А на реке?
– Здесь больше, но недавно случай был, – запнулся генерал. – Не успел вам доложить. Пропал пассажир с теплохода на подходе к городу, а чрез несколько дней его труп обнаружили близ острова Безымянный.
– Это ж дикий пляж, – возразил Боронин. – Никак до него руки не доходят, а ведь там весь город, считай, купается.
– Труп сброшен с теплохода, – тише добавил генерал. – Обнаружены признаки насильственной смерти. Ударили старика по затылку.
– Проверяем… Пока нет ничего, но команда этого теплохода уже попадалась с провозом икры. Судили отдельных…
– Разбирайтесь! – Боронин нервно дёрнулся. – Да подгони своих с убитым. Астраханец?
– Похоже, турист. К нам ехал. Загвоздка в том, что ни вещей, ни документов в каюте не обнаружено, а человек пожилой по описанию. К тому же шум был на верхней палубе, откуда и сбросили тело. Есть подозрения, что прознал каким-то образом потерпевший про делишки команды. Но теплоход перевернули вверх дном мои ребята, однако ничего найти не удалось. Если и везли икру, то успели сгрузить где-то на берег, прежде чем в городе причалить.
– Лично докладывай мне о розыске! И ежедневно!
Боронин снова тяжело встал, опять отошёл к окну, распахнул его. Горячий воздух, ворвавшись в кабинет, не освежал. Засиделся он с этой бестолочью, а ведь когда-то казался тот мудрым и с виду – седой весь, мундир в орденах, слепят блеском, сияют… В висках стучало, словно от удара, разболелась голова, и Боронин начал ладонями массировать затылок. В спину генерал твердил о мерах, предпринимаемых по розыску, о рейдах по пресечению провоза запрещённого продукта на теплоходах и в поездах…
«Что он орёт-то? – подумал Боронин. – Раньше за ним не замечалось… Нет, с трибуны он всегда орал, его жесты, жёсткие реплики, резкие хлопки ладонями в нужных местах на совещаниях когда-то нравились. Стакан с водой вздрагивал, начальники райотделов под столы лезли, так никли их головы, менялись лица высоких приглашённых. Боялись генерала… Но это тогда и там, на разносных докладах, а здесь?.. У него в кабинете?.. Чего он долбит монотонным голосом?.. Почему все милицейские и армейские чиновники все орут, словно с глухими общаются? Вот прокурор области Игорушкин никогда в этом не замечался. Ведёт себя ровно в любой ситуации, даже когда о неприятных вещах говорит. Наоборот, понижает тон… О чём бубнит генерал?..»
– Насколько точны ваши догадки? – перебил его Боронин. – На чём базируются вообще ваши версии? Не улавливаю мысли.
– Были показания художника, подружившегося с ним на теплоходе. Тоже старика. Меняет он их то в одну, то в другую сторону. Боится или ещё чего… прока никакого.
– Плохо!
– Сообщение к нам значительно запоздало, – начал оправдываться генерал.
– Вполне возможно, что люди Андропова, эти, как вы их назвали, «группки» уже у нас в области. – Боронин костяшками пальцев постучал по подоконнику. – У вас под носом, генерал. На вашем месте я бы поторопился воспользоваться другими каналами.
– Не понял?..
– Слетай к Юрию Михайловичу, – металл прорезался в голосе секретаря обкома, – пусть замолвит за тебя министру, а то и тестю поклонится.
– Вы о Чурбанове?! – округлил глаза генерал.
– Думаю, пора, – невозмутимо продолжал Боронин. – Ничего зазорного нет. Зря, что ли, ты их поил, кормил? Свеж в моей памяти приезд самого министра к нам, надеюсь, не забыл и ты его выступление на партактиве области?.. – он ухмыльнулся. – А Чурбанов, слышал я, регулярно тебя посещает… Сдружился с ним?
– Что вы, Леонид Александрович! – замахал руками генерал. – Злые языки! О каждом его визите я вас регулярно информирую. Да вы, Леонид Александрович, сами его встречали.
– В последний визит он ко мне не заехал, – резко возразил Боронин.
– Так сразу по колониям махнул. Я не стал вас беспокоить. А в другой раз вас в области не было. Вы в Москве занимались, я звонил…
– Не помню…
– Точно, Леонид Александрович. Карагулькин подтвердить может. Я через него ваш телефон в Москве отыскал.
– Возможно. Забыл.
– Так как же, Леонид Александрович? – осмелел генерал.
– Ты о чём?
– О людях… из Москвы… О проверяющих… Лететь мне в столицу?
– А чего испугался? Самому давно надо было тайную проверку среди своих работничков провести. Повыгонял бы дураков, жульё и крохоборов. Мы бы орден тебе дали. На повышение пошёл бы. О Москве-то мысли не появлялись? Небось приглашал Чурбанов в столицу? Или Щёлоков к себе звал?.. Не скучно у нас в провинции-то?.. Не засиделся?..
Не сказав больше ни слова, Боронин не повернулся от окна, молчал сердито, пока за генералом не закрылась дверь. Все прощальные слова, обещания и заверения генерала принял в спину. Это был удар ниже пояса с его стороны. Он его сделал сознательно и вполне решительно, и генерал покрылся липким потом…
Провинциальные забавы
Игривый солнечный лучик, умело управляемый ловкой рукой кучерявого шалуна из окна второго этажа, выхватывал смазливые личики среди бегающего внизу во дворике персонала женского пола и жалил глазки избранным. Одни смущённо прыскали в кулачки и, отворачиваясь, спешили убежать. Другие откровенно жеманничали и грозили в ответ пальчиками. Поумней не торопились увёртываться и обнадёживающе кокетничали. Было с кем! Секретарь обкома Михаил Карагулькин, явно засидевшийся в холостяках красавец, с утра развлекался зеркальцем помощницы Оленьки, усевшись в расстёгнутой до чёрных волос на груди белоснежной рубашке на подоконнике собственного кабинета.
– Ну что вы, Михаил Александрович, – капризничала за спиной игривым голоском бледнолицая длинноногая Оленька. – Отдайте зеркальце. Как вам не стыдно.
– Стыдно, если завидно, – дразнил её неугомонный баловник, смеясь. – Какая красота за окном, Оленька, жить-то как хочется! Бери пример с девчат!
– Закатит тебе Борона штаны за твои проделки, Михаил, да всыплет по первое число! – На пороге кабинета стоял вечно хмурый Лев Вольдушев. – Не исправить тебя, старый ловелас.
Зав административным отделом бесцеремонно плюхнулся на кожаный диван и полез в карман за сигаретами.
– Бороны сегодня весь день не будет, – беспечно болтал ногами Карагулькин. – Я вчера перед вылетом из столицы звонил, он меня предупредил. По колхозам отправился. С молоком, говорит, проблемы начались в хозяйствах. Думает бюро обкома собрать, как вернётся.
– Вчера прилетел?
– Ага.
– Как в столице?
– Обычная свистопляска.
– Ты сколько там был?
– Неделю почти торчал.
– Везёт…
– Не скажи. Что задумал сделать – всё впустую. Не выгорело.
– Что новенького разнюхал?
– Гудит мегаполис… Но вы и без меня всё знаете не хуже.
– Не скромничай.
– После смерти Суслова и Цвигуна Ильич с койки так и не подымается. Кириленко с Черненко тоже в больницы упаковались. На носу пленум по продовольственной программе, ребята в ЦК с ума сходят, доклад готовят вслепую…
– Ну, доклад сварганить – беда небольшая, они ж этим всегда занимались, – не унимался Вольдушев. – Ты мне откройся, действительно Цвигун застрелился сам или брешут, как обычно. У нас тут такое трепят!
– Застрелился, Лёвушка, застрелился сам, – беспечно откликнулся с подоконника приятель. – А куда ему деваться было? Он же с главным поручением Лёни не справился; следил, следил за похождениями его дочки да так и проглядел, старый пердун, а ещё партизан, книжечки про тайную слежку пописывал! Его страх пробрал, бросился он к «серому кардиналу» за советом, только и дедушка Суслов в штаны навалил, не хватило смелости за Галину перед Андроповым заступиться. Вот и кончились оба – Цвигун шлёпнулся из пистолета, а Суслов за неделю на койке отошёл.
– А за ними Брежнев в лёжку?
– Ильич слёг по другой причине. Накануне в Узбекистане вручал республике орден за хлопок, узбеки его второпях сколоченный авиационный завод смотреть уволокли. Тот, как чуял, отнекивался до последнего, но от Рашидова разве отвертишься, вот и рухнули на Ильича стропила, не выдержав забравшихся на них любопытных. Если бы охранник не прикрыл собой, каюк бы нашему Генсеку.
– Да, дела… – поёжился Вольдушев. – Ты языком треплешь, а у меня всё нутро захолонуло.
– Все там будем, – отмахнулся приятель. – Только в разное время понесут, да и отлегло у меня уже, хотя скребло поначалу… Откуда толпе известно становится, не пойму. Андропов, когда Цвигун застрелился, запретил милицию вызывать. Чекисты занимались проверкой сами. Но как ни скрывали, наружу прорвалось. Столица гудит, слухи грязные… После Цвигуна Георгий Карпович Цинёв стал первым заместителем председателя КГБ, раньше он отвечал за 9-е управление – охрану членов политбюро, генерал армии, близкий друг Брежнева, вхож в его семью, но тяжко и ему. Андропов в своих руках все нити держит. Каждый у него, как петрушка вертится, только дёрнет.
– Неужели всё так плохо?
– Хуже не придумать.
– А наши вопросы?
– Какие, Лёвушка? – ухмыльнулся Карагулькин, лицо у него вытянулось, стало похожее на лисью мордочку. – Не понял тебя.
– Ну, не прикидывайся, Михаил.
– Нет. Просвети. О чём ты? – Карагулькин не спускал с приятеля глаз.
– Ладно, – отмахнулся тот, – не хочешь, не говори. Максинова ещё не видел?
– Докладывала секретарь, что звонил генерал. Не до него мне.
– Рвётся. Мне надоел, просил, чтобы организовал встречу с тобой.
– Прижало, значит, его.
– Да уж, – горько вздохнул Вольдушев, – набралось…
Вольдушев был одногодком весельчака-приятеля, но выглядел на десяток лет старше. Курагулькин в обкоме командовал многим, но прежде всего рыбной промышленностью, а Вольдушев отвечал за милицию, прокуратуру, суд и другие силовые структуры, занимавшиеся преступностью и прочей нечистью, поэтому один был до бесстыдства розовощёк, а у второго постоянно чернело под глазами, не отмывалась никотинная желтизна на пальцах, раньше времени морщины избороздили щёки. Как ни пыжился Лев, как ни старался выпячивать грудь, втайне от всех притащив в кабинет десятикилограммовые гантели, вид его был измождённым. Но его уважали в отличие от Карагулькина, хотя тот никого не обижал, не подсиживал, не лизал задниц начальству.
– Слушай, Лёва, у вас с Каряжиным, с нашим отцом парткомиссии, приятные дела бывают?
– Горьки твои шутки, аки слёзы, но правдивы.
– Что это ты по-монашески заговорил?
– Порою завыл бы от забот.
– Вот так всегда, – спрыгнул на пол секретарь, застегнул рубашку, накинул пиджак. – Не успеешь в кабинет войти, а тебя с порога лопатой норовят. Оленька, нам бы со Львом Андреевичем кофейку!
Оленька уже стояла в дверях с подносом, белели чашки с кофе, желтел сыр на тарелке, темнели сухарики.
– Может, покрепче чего? – хмуро дёрнулся на диване Вольдушев.
– Что это ты с утра, Лёвушка? – ладошкой погнал помощницу Карагулькин. – Большие неприятности?
– Больше некуда.
– А Леонид Александрович мне ничего не говорил.
– Скажет.
– Что же случилось?
– А ты не догадываешься? Небось в столице раньше нас разведал.
– Ну, Лёва… – поднял руки вверх секретарь. – Ты же меня знаешь. Я лукавить не люблю.
– Будто бы…
– Ну, хватит, – посерьёзнел Карагулькин. – Давай по существу. Выкладывай, что тут без меня стряслось? Борона ни слова, ты допрос устраиваешь. Окстись!
– Может, махнём куда-нибудь до вечера, – тоскливо затянул Вольдушев, – раз уж Леонида Александровича не предвидится, потолкуем на природе.
– Ты что! Рабочий день как-никак. Знаешь, сколько бумажек и дел накопилось? Борона постарался, нагрузил. На встречу с ветеранами в район надо съездить.
– Да шут с ними, с ветеранами. Пошли за себя кого-нибудь. А мы с тобой посидим на речке, за ушицей, а?
– Умеешь ты уговаривать, Лёва…
– Устал, тебе бы с моё.
– Хорошо. Убедил, но часок мне понадобится для организации всей затеи.
– Валяй. Только это…
– Что ещё?
– Ты знаешь, Михаил, хотелось бы поскромнее уголок… уединённей, без лишних глаз.
– О чём речь? Организую лучшим образом. Никого с собой не берём?
– Я же сказал.
– А девчонок?
– Лишнее.
– Ну и ладушки.
– Тогда я к себе. – И Вольдушев направился к двери.
* * *
Через час с небольшим белая, сверкающая ободами «Волга» неслась по шоссе, разгоняя легковушки, грузовики и прочую мелочь, спешащую из города на провинциальный простор.
– Ты мне так ничего толком и не объяснил, – докуривая сигарету и выбрасывая окурок в окно, повернулся с переднего сиденья секретарь к Вольдушеву. – Что случилось?
– Ничего особенного, – многозначительно кивнув на шофёра, буркнул тот. – Устал. Всю прошлую неделю пахал как проклятый и в выходные штаны протирал в кабинете.
– Сам виноват, страдает организация в твоём отделе, Лев Андреевич, – пожурил его приятель. – Открою секрет. Перестраиваться надо, избавляться от нервотрёпки, от вредного и ненужного. История с нашим генералом?.. Нужна она тебе? Пусть у него голова болит!
И больше до самого конца пути они не разговаривали. Только когда впереди заблестела гладь реки, Карагулькин заёрзал от восторга и оповестил всех о зверском аппетите.
– Как, Стёпушка, – потеребил он шофёра, – не забыл удочки-то?
– Что вы, Михаил Александрович, – степенно отвечал водитель, – я на местных не надеюсь. У меня и спиннинг немецкий, и закидушки. Полная сбруя.
– Век живи, век учись! – хлопнул его по плечу Карагулькин и, открыв дверцу, выпрыгнул из автомобиля, когда тот плавно и аккуратно подкатил к первым деревьям небольшой рощицы на берегу Волги.
Гостей встречали красивая молодая женщина в облегающем стройную фигуру платье и огромного роста рыбак, напоминающий громилу в резиновом комбинезоне.
– Жив, Матвеич? – простецки улыбаясь, протянул ему руку секретарь, с любопытством оглядывая женщину.
– А шо нам станется, Александрыч? – громыхнул рыбак, обхватывая обеими лапищами протянутую ладонь секретаря. – Живём на воле, долг свой исправно несём, начальство не обижает.
– Представь красавицу, – игриво склонился к женщине секретарь, слегка коснувшись её крутых бёдер, – не замечал раньше.
– Повариха наша новая, – хмыкнул Матвеич.
– Вика, – симпатичная получилась улыбка у женщины, досталась она и секретарю, и Вольдушеву, высунувшемуся из-за плотной спины Карагулькина.
Она слегка повела грудью, впечатляя секретаря, но тот сдержался от комплиментов, хотя манеры и глаза брюнетки притягивали его и рождали волнительные надежды.
– Томка-то рожать собралась, – не унимался обстоятельный Матвеич. – Вот Рудольф её и отправил в этот?.. Как его, шут возьми!.. Декрет!
– А где сам-то? Почему не встречает?
– Не возвратился ещё из города. Но обещал быть. Вот Валентина прислал с поручением, – рыбак показал на парня в спортивном костюме. – Озадачил встретить по высшему разряду. Пожалуйте на борт, люди добрые, – он развернулся к судну, покачивающемуся на волнах.
– Погоди, Матвеич, – заупрямился секретарь, – как так нет Рудольфа? Я же с ним по телефону разговаривал? Приказал быть на месте, нас ждать.
– Не могу знать, Александрыч, – твердил своё тот, – наше дело маленькое. Нам велено – мы сполним. Что приказано, всё готово. Стол накрыт. Банька натоплена, вас дожидается.
– Я же сказал, что буду к одиннадцати, – секретарь глянул на ручные часы, – двенадцатый час уже…
– Значит, скоро будет, – успокоил его рыбак.
Сгладила назревавший конфликт повариха. Она подхватила под руку Карагулькина, как-то по-особому заглянула ему в глаза, и тот затанцевал за ней, словно под гипнозом. Вольдушев, давясь сигаретой, замыкал процессию.
По шаткому настилу они добрались к рыбнице. На палубе Карагулькин успокоился, сбросил пиджак на руки Матвеичу, тот бережно передал одежду Валентину, и пиджак был унесён, как драгоценность.
– Не приходилось общаться с народом вот так, по-простецки, Лёвушка? – усаживаясь с видом аристократа в услужливо подставленное Валентином плетёное кресло, ухмыльнулся Карагулькин.
– Да брось дурака валять! Есть хочется, – оборвал его Вольдушев. – И выпить не мешало бы.
– Не спеши, дружище. Здесь свои правила, свой, так сказать, ритуал.
– Бывал я у рыбаков… И уху ел. Ничего особенного. Как говорят, рыба слаще, когда водки больше.
