30 свиданий, чтобы забыть

Глава 1

Ха, он думает, что научился меня обгонять. Счастливый такой, лыбится. Козырек перекинул назад, чтоб обзор ничто не затмевало, и руками вцепился в руль. Сосредоточен. А я еду на расслабоне. Специально поддаюсь. Сегодня такая ставка, что мне хочется проиграть. Вот за килограмм зефира вчера я билась насмерть.

Августовский ветер совсем теплый, как будто напитался солнцем за лето и теперь разносит его по улицам, чтобы люди успели насладиться остатками зноя. Небо в красном закате, а улицы полны людей и машин. Все куда-то несутся. И мы со Славой мимо них, стремглав, на самокатах.

Разумеется, он приезжает первым к памятнику. Тот стоит посреди круглого сквера. Вокруг деревья и кусты. Несколько скамеек пустует. А по тропинкам мимо снуют гуляки компаниями и семьями.

Я доезжаю спустя полминуты, даю ему прочувствовать собственное торжество. Из десяти гонок для вида я выиграла лишь две, чтобы он не думал, типа я не стараюсь.

– Ты должна мне восемь поцелуев, – Слава скалится.

Да хоть миллион. Я же вся твоя. Дурак, еще этого не понял.

Не могу не улыбаться, глядя в эти зеленые глаза с золотым ореолом.

– В любое место, – он грозит мне указательным пальцем, но смотрит заискивающе – еще раз спрашивает разрешения.

– Дааа, – протягиваю лениво, слезая с самоката. – Мы же договорились.

Он свой уже оставил у памятника. Я свой ставлю рядом. Слава хватает меня за плечи и разглядывает внимательно всю фигуру, как хищник добычу, в поисках самого лакомого куска. Облизывается при этом, будто правда сейчас меня съест. В последнее время я часто вижу в его глазах нездоровый аппетит. Мне от этого одновременно страшно и приятно. Аж зудит внутри, непонятно где. Такая странная жажда просыпается, неудовлетворимая.

– Блин, не знаю, с чего начать, ты такая везде вкусная, – он высовывает язык и медленно движется кончиком по верхней губе, а глазами спускается с лица на шею.

Я слежу за ним пристально, затаив дыхание, и сглатываю. Что-то острое. Слава очень близко. Волны от ударов его сердца бьют мне в грудь. Заводят и мое до бешенства.

Здесь тихо. Мы окружены деревьями. Если что, меня никто не спасет. От меня же самой. Во мне в последнее время тоже постоянно борются мелкие демоны. Их голоса, все отчетливее и громче, становится трудно игнорировать. Они требуют плохого. Но разум пока еще побеждает. Я судорожно выдыхаю.

– Ладно, пойдем от малого, – Слава чмокает меня в щеку, совсем рядом с губами, почти на подбородке, и считает. – Раз.

Не отрываясь, переходит на другую сторону и целует там.

– Два.

Влажные губы мягко скользят к моему уху и касаются мочки. Даже не целуют ее, а кусают. Я поднимаю плечи в попытке сжаться, чтобы не вырвалось… неистовство. И тихо смеюсь от напряжения.

– Три.

Слава перекидывается на другое ухо. И с ним делает то же самое. У меня сердце вот-вот взорвется.

– Четыре.

Затем впивается в шею, как беззубый вампир. Я невольно ахаю. Увожу голову в сторону. Спиной упираюсь в гладкий мрамор памятника.

– Пять, – его губы ползут по шее вниз, а пальцы аккуратно оттягивают мою футболку, раскрывая ключицу и плечо. Слава целует туда, в самую круглую часть. – Шесть.

Седьмой поцелуй приходится на второе плечо, а восьмой – в губы. Мы оба голодны. Присасываемся моментально. Я даже вздох не успеваю сделать. Втягиваюсь в него вся. Слава держит меня за затылок и поясницу. Обхват становится все крепче, а наши тела все ближе, уже вжимаются друг в друга.

– Восемь, – выдыхает Слава, упираясь в меня лбом. В голосе я слышу легкую досаду. Испытываю то же самое.

– Ты мне тоже должен два поцелуя, – и снова захватываю его губы.

Он расходится. Скручивает футболку за моей спиной, задирает ее слегка и обхватывает ладонью голую талию. Мне пора его остановить. Он стал часто забываться и лезть, куда не следует. Я кладу слабую руку на его плечо, хочу сжать, чтобы прекратить это, но пальцы не слушаются. Как и Слава. Залезает под футболку и целует еще напористее.

Ах…

Он касается моей груди. Буквально захватывает ее, маленькую, в свою здоровую ладонь. И жмет.

Ах… Блин!

Приятно даже сквозь боль. Меня словно током прошибает, таким мощным сгустком удовольствия, которое застревает где-то внизу, и все во мне… уплотняется.

Нас спасает вибрация и пиликающий звук. Это мне пришло сообщение. Я отпихиваю Славу, пользуясь этим моментом отрезвления, и хватаюсь за телефон в заднем кармане шорт.

На экране блокировки высвечивается сообщение от Валентина: «Я прошел на подготовительные курсы в РГИСИ!» и много счастливых смайликов.

Вау! Я нажимаю, чтобы сразу ответить. Хочется разделить его радость.

– Ну, конечно. Валентин же не подождет, а я потерплю, – бурчит Слава и отходит, перекидывая бейсболку козырьком вперед.

– Слав, ну он мечтает туда поступить. Там даже на подготовительные курсы дикий конкурс, – улыбаюсь. Мне нравится его ревность. Пусть тоже помучается, не все же мне изводиться.

И скорее печатаю сообщение, чтобы вернуться к Славе и нашим поцелуям. Но он уже не дается. Стоит в двух шагах от меня, сложив руки в карманы спортивных штанов, а сам смотрит так… с извинением. Или что это за странный взгляд? Он так обычно смотрит, когда накосячит.

– Я ведь тоже поступил, – говорит и тут же зажевывает губы. Не понимаю, что в этом такого? Я в нем и не сомневалась. Улыбка сохраняется на моем лице. – В Москву.

– Что?

Сердце останавливается. Легкие не дышат. Нутро сворачивается.

Как это? Как в Москву? Он же в Питере только подавался… Выходит, обманул?

– Надо ехать через неделю, – Слава добивает меня спокойным тоном.

В глаза уже не смотрит. Чешет шею. Сглатывает.

Предатель.

Я тоже не могу на него смотреть. Чувствую, как сердце отваливается по кускам. Это конец. Мы… расстаемся?

Мир тускнеет. Прямо гаснет, как свет в театре после третьего звонка. Только что был ясный августовский день, а теперь тугая декабрьская ночь. Золотое свечение в любимых глазах тоже бледнеет. Я застываю, словно меня замуровывают в стену вечной боли и тоски.

– Почему ты только сейчас об этом говоришь? – выжимаю из горла последние усилия, чтобы это произнести.

Слава поджимает губы и опускает голову. Кивает виновато. Согласен, что неправ.

– Не знаю. Не хотел… То есть боялся…

Наверное, в моих глазах сейчас вся печаль этого мира. Наткнувшись на мой взгляд, Слава морщится, как от собственной боли, и смотрит на меня снизу. То есть, на самом деле, сверху, но таким заискивающим взглядом, что я кажусь самой себе выше его.

– Думал, что просто поставлю тебя перед фактом, и тогда…

– Ага, конечно, – мой голос вдруг наполняется силой, набирает веса, становится тяжелым. – Решил облегчить себе задачу. Бросить и свалить без оглядки.

– Да какой бросить, Лер?! – Слава психует и хватает меня за плечи, словно я могу убежать. У меня ноги уже в бетоне. Я вросла в эту плитку.

Там, за кустами, визжит малышня и кричат на них родители. Ветер шелестит между кронами тополей. Остатки пуха летают в воздухе.

– Я и не думал, что поступлю туда. А вот, повезло, – он пытается улыбнуться, но напарывается на мое лицо и стягивает рот вправо. Не знаю, какой у меня вид, наверное, сердитый и жалкий одновременно. Я не знаю, что изобразить – обиду, злость, презрение. Но мне в первую очередь больно.

Бархатов предал наши мечты. Ведь обещал остаться в Питере. Чтобы вместе. А сам при первой же возможности валит в Москву. Даже хуже. Он обещал не создавать такую возможность и создал. Видимо, это были только мои мечты.

– Да тут на Сапсане четыре часа, – звучит неубедительно. Разумеется, он и сам сомневается.

Врал ведь неспроста. Зачем?

– Знаю, тупо получилось. Я просто не хотел тебя лишний раз напрягать. Думал, не поступлю, и фиг с ним. А если поступлю, то…

– Фиг с ней, да? – выплескивается из меня с усмешкой. Я жмурюсь и стискиваю зубы, чтобы не разреветься. Весь год этого боялась. Как чувствовала.

– Ну, блин, Лерыш, ты что такое говоришь? – он тыкается носом в мою щеку, гладит до самого подбородка, ищет губами мои губы и улыбается. Как это жестоко. Не будь я замурована в собственной боли, я бы его отпихнула от себя. – Мне на тебя никогда не будет пофиг.

Слава жмется ко мне губами, закусывает мою нижнюю, щупает кончиком языка верхнюю.

Блин! Мне должно быть противно. Он же предатель!

Но я сдаюсь. Не могу перед ним устоять. Бархатов, гад, это знает и активно пользуется. Всегда так вымаливает прощения. Сначала наделает приятностей, чтобы расплавить мою бдительность и критичность. Только тогда признается в содеянном и сразу обнимает, игнорируя все мои потуги вырваться. А потом лезет целоваться, прижав к чему-нибудь.

Мои лопатки упираются в памятник. По бокам колючие кусты. Спереди Слава. Целует меня жадно, вдавливая в себя. И очень долго. Высасывает мою обиду. Но в этот раз не поможет. Она только копится и закипает.

– Хватит! – я не выдерживаю собственного накала и отталкиваю его за плечи.

Слава мотает головой и отходит. Ветер задувает под футболку. Охлаждает мою вскипевшую кожу. Сердце так бьется, что я боюсь умереть. Хотя, кажется, это единственное, что мне остается. Как без него жить?

– Зачем ты врал тогда? Мог бы сразу бросить, если уж хотел, – я заправляю футболку в шорты и шмыгаю носом.

Слезы на подходе. Надо бы уйти с достоинством.

– Потому что не хотел, Лер! И сейчас не хочу. Ты мне очень нравишься. Сама не видишь… – он машет на меня рукой, будто это что-то доказывает, и, хватаясь за наушники на шее, поднимает лицо к небу. – Именно этого я и боялся. Потому что ты сразу сказала, что, если я уеду, мы расстанемся.

– Ну да! Это же очевидно! Как мы будем встречаться в разных городах?

– Люди же как-то встречаются. Сапсан, скайп, телега. Да мы можем общаться двадцать четыре на семь.

– Да мы даже здесь двадцать четыре на семь не общаемся! – я скрещиваю руки и отворачиваюсь. – Ты же вечно музыкой занимаешься.

Не хотела я этого говорить, укорять его… Знаю, как для него это важно. Я ведь тоже обещала не обижаться, но... У него музыка, друзья, семья, а у меня только он. Мы видимся-то не каждый день. Какие двадцать четыре на семь? Мне мало, дико его не хватает. Всегда. А теперь особенно. Сердце уже скулит. Сочится тоской.

– Лер, пожалуйста, – Слава делает на меня шаг, а я вжимаюсь в мрамор. – Там крутая программа, как раз то, что я искал и не нашел здесь. С возможностью стажировки за рубежом. И друг позвал в ночной клуб диджеить. Нельзя упускать такой шанс. Пойми.

– Еще и стажировка? За рубежом? – я выдавливаю истерический смешок.

– Да она всего полгода, на старших курсах, – он отмахивается, будто это пустяк.

Видимо, для него так и есть. Я – пустяк. Меня легко променять на стажировку и столичный ночной клуб. Глаза сами закрываются. Хочется просто закрыть эту реальность. Вернуться на десять минут назад, где мы со Славой еще вместе и счастливы. Теперь, кажется, что этого не было. Целого года просто не было. Он мне врал все это время. Как минимум с мая, когда впервые заикнулся о Москве. Уверял ведь тогда, что останется в Питере по-любому, что там ловить нечего. А сам втихаря подсуетился. И объявляет об этом теперь так. За неделю. Тупо ставит перед фактом. Обманщик.

– Лер, давай хотя бы попробуем, – Слава хватает меня за голову и заглядывает в глаза глубоко.

Он убежден и уверен. Ни толики не сомневается. Все давно решил. Без меня. Даже спрашивать не стал. У него и выбор не стоит: я или Москва. Москва однозначно, а я так… Соглашусь, и хорошо, не соглашусь – ну, печалька. Долго горевать не будет точно. Там наверняка много красивых и хороших девушек. Аркгх!

Я его толкаю что есть силы, но Слава упирается и прижимает меня к себе. Сразу обхватывает руками. Они у него, блин, крепкие. Никогда не могла вырваться. С моими-то силенками.

– Отпусти меня! – остается только орать и привлекать внимание прохожих.

– Не отпущу! Не хочу тебя отпускать!

Его частое дыхание горячими волнами накрывает мою шею. Сердечный ритм басит, как электронный бит из его последнего трека. Я вслушиваюсь, пытаюсь успокоиться, переварить то месиво чувств, которое внутри бурлит, но не могу. Просто не могу. Всего слишком много. И навалилось так внезапно. Только бы не разреветься.

А Ксюня почему молчала? Она-то не могла не знать. Они оба меня предали. Как все бесит!

– Отстань. Ты уже показал, как тебе на меня плевать!

Я снова пытаюсь вырваться. Слава откидывает корпус назад и вжимает руками мои плечи в мрамор. Глазами ищет мои, а я их специально прячу, потому что они наверняка уже красные. И слезятся.

– Лер, хватит фигню нести. Ты прекрасно знаешь, как мне на тебя не плевать.

– Нет, не знаю! – уже воплю. Слезы все-таки прыскают. И я смело смотрю Славе в лицо. – Почему ты врал мне? Ты же обещал!

Он то раздвигает брови, то сдвигает. И кусает нижнюю губу. Держит меня уже не крепко. Глазами бегает по моему лицу, словно хочет зацепиться, а не за что.

– Прости. Я хотел… как лучше.

– Ну, очевидно, тебе без меня лучше. Хотел – получай.

Я сбрасываю его руки с плеч и ухожу. Сама не знаю, в какую сторону, просто вперед. Когда приду в себя, соображу, как добраться до дома.

Успеваю сделать лишь несколько шагов, Слава хватает меня за руку и разворачивает к себе.

– Лер… Остынь, и завтра поговорим. Хорошо?

Какой наглец! Еще думает, что после такого сможет меня уломать? Это самое настоящее предательство! Такое не прощают!

– Нет, – хочу ответить твердо, но выходит ломано. Лицо тоже отворачиваю, насколько позволяет шея. – Раз мое мнение для тебя ничего не значит, зачем я тебе вообще? Не буду мешать тебе жить.

– Да блин! Че за бред, Лер?! – Слава взмахивает обеими руками, отпуская меня, и разворачивается по оси. – Почему ты так реагируешь? Ты даже понять меня не пытаешься! Может, я тебе не нужен, на самом деле? И ты только рада от меня избавиться, а?

Он подходит ближе и глядит в упор.

– Может, это я мешаю? Вам с Валентином?

– Чтоо?! – я так морщусь, будто гнилую рыбу съела. Аж тошно становится от такого обвинения. Да как? – При чем здесь Валентин вообще?

– Ну, как всегда, ни при чем.

Слава отшагивает в сторону, сжимая кулаки. Почти пыхтит, как бешеный бык. Я только рот раскрываю в возмущении. А выдавить ничего не могу. Да какой Валентин? Давно проехали эту тему. А он все не угомонится.

– Не переводи с больной головы на здоровую! – наконец, нахожу, что сказать. – Мы с Валентином дружим. Я тебе не давала повода... Валентин вообще порядочный, прекрасно знает про нас с тобой и к тебе относится, между прочим, хорошо. Не то, что ты к нему.

– Да, да, он идеальный, – Слава закатывает глаза и отворачивается. Хватается за козырек, потом за наушники и снова за бейсболку. – Когда я уеду, он, конечно, будет рядом.

– Конечно! – реву уже не своим голосом, а потом всхлипываю и продолжаю обессиленно. – Конечно, ты уедешь… А я останусь. Какая же я дура. Мечтала о нас с тобой. Напридумала себе…

Блин, зачем я все это говорю? Просто льется. Душа порвана, мысли вытекают. Вместе с ними боль, неуемная боль.

Слава смотрит на меня молча огромными глазами. Они все равно кажутся мне очень красивыми. И он весь тоже. На него всегда приятно смотреть, что бы ни было. От этого еще паршивее. Не только мне ведь приятно. Да за ним тут полшколы бегало. А там вообще… Боюсь даже представить красавиц, которые там водятся. Коростылева им в подметки не годится, наверное. Ахах, и он боится оставить меня тут с Валентином.

Силы все же находятся. Обида меня подстегивает. Я двигаюсь на выход из этой тесноты, ореола Славиного обаяния, пузыря нашей любви. Или только своей любви.

– Лер!

Я не откликаюсь, потому что слезы уже текут так, что их даже под ливнем не спрячешь.

Глава 2

Всю следующую неделю я не нахожу себе места. Хожу мумией, отмалчиваюсь, много слушаю МакSим и еще больше Билли Айлиш. Проклинаю Бархатова. Ни один человек в мире, кажется, не может доставить мне одновременно столько счастья и столько страданий.

Мама с папой косятся на меня и шушукаются между собой. После ссоры со Славой я вернулась домой в паршивом настроении и в пылу накричала на них, попросила меня больше не беспокоить. Вот они и боятся. Так лучше. Не хочу им рассказывать, что Слава меня бросил. Не сейчас. Позже. Когда это и так станет очевидно.

С Ксюней мы практически каждый день видимся в школе. Перед началом года Марина Антоновна попросила нас разгрести коморку. Мы выносим мусор, убираемся, красим мебель. Из всего драмкружка нам помогают только Валентин, Кузьмин и Еловская.

Ксюня оправдывается.

– Я ему говорила, что надо сразу тебе сказать, – ворчит она, пыхтя. – А он такой, типа, все равно не поступлю, так поссоримся впустую. Типа, если поступлю, тогда и решим.

Мы вместе тащим дубовую тумбочку на улицу, чтобы покрасить.

Летом мы с Ксюней почти не виделись, потому что она ездила в языковой лагерь на Мальту. Столько впечатлений оттуда привезла, а еще розовые волосы и золотой загар. И вымахала сразу сантиметров на десять, кажется. Наверное, росла весь год, но я как-то не замечала. А через два месяца разлуки это резко бросилось в глаза. Похудеть – не похудела, но, вытянувшись, стала казаться стройнее. Теперь чертовски привлекательна. Я обзавидовалась. Потому что я вот ни на сантиметр не выросла. Все такая же низкая и тощая. А у Бархатовых красота, очевидно, в генах.

– Ага. Решим, – обида теснится в груди слишком плотно, все слова сами выдавливаются. – Он сам все давно решил. Меня даже не спросил.

Ксюня смотрит на меня с сочувствием. Спасибо, конечно, но это не обезболивает.

– Он просто надеялся, что, если поступит, то ты поймешь. Ну, раз шанс такой выпадает, типа надо пользоваться, – говорит она осторожно, когда мы ставим тумбу на землю, и утирает пот со лба.

– Типа куда я денусь, да? – я выпрямляюсь и смотрю Ксюне в глаза. Она их прячет. – Да дело даже не в этом. Не сейчас, так мы потом расстанемся. По-любому. Он сам не заметит, как его там какая-нибудь стерва охомутает. А я – страдай?

Я поднимаю лицо к небу. Оно хмурится. Тучи кучкуются, как перед грозой. Ливануло бы уже. Смыло бы меня с этой чертовой земли.

– Будто так ты не страдаешь, – цокает Ксюня и разворачивается обратно к школе. Нам надо вернуться за красками.

Я вздыхаю. Да, она права. Я и так, и так страдаю. Мне просто без Славы плохо, где бы то ни было. Но я уверена, что будет гораздо хуже, когда узнаю, что у него завелась новая девушка, а я – с глаз долой, из сердца вон. Лучше заранее. Я хотя бы не буду изводить себя ненужной ревностью.

– Ну он, видимо, хочет полной свободы. Раз не удосужился со мной даже обсудить. И пожалуйста. Пусть покоряет Москву. Его успехам я все равно буду радоваться искренне.

В пустом коридоре моя обида звенит гораздо отчетливее. Разносится эхом по каменным стенам. И снова вонзается в меня, как бумеранг. Ксюня мотает головой и через паузу говорит:

– Но там реально больше возможностей. Универ крутой. И подработка сразу нашлась.

Она поглядывает на меня то и дело, но я специально не реагирую, смотрю в пол, переплетая ноги едва-едва. То ли тумбочка слишком тяжелая, то ли преждевременная тоска по Славе высасывает из меня все силы.

– О будущем же тоже надо думать, – продолжает Ксюня. – Он ведь для вас обоих старается. Ты же сама потом будешь кайфовать, что он успешный и хорошо зарабатывает. Тебе тогда не надо будет работать. Будешь в шоколаде.

Я привыкла к Ксюниной мудрости и часто с ней соглашаюсь. Но сейчас мне хочется бастовать. Против всего. Доводов никаких нет, а что-то внутри меня яростно жаждет поспорить.

– Ага, только обузой ему буду. Мне не надо, чтобы меня держали в шоколаде. Я хочу, чтобы со мной считались! – на нервах я очень громко хлопаю дверью. Все стены дребезжат.

Блин, надо унять свой псих.

В мастерской Валентин, Кузьмин и Еловская лупят на нас во все глаза. Испугались. Кузьмин даже костюмы уронил. Марина Антоновна выныривает из-за стеллажа и тоже впивается в меня недоуменными глазами.

– Все в порядке?

– Извините, – бурчу я, не поднимая ни на кого глаз, но всем лицом ощущаю на себе жалость Валентина. Он ничего не говорит, а смотрит так… Выть хочется от собственной никчемности.

Мы с Ксюней берем банку краски и кисточки под столом. Они уже использованные, вчера только красили стол.

– Газеты возьмите, пригодятся, – кричит нам вдогонку Марина Антоновна, вынося кипу бумаг к двери.

Я хватаю первые несколько разворотов и скрываюсь за Ксюней в коридоре.

– Вот Дегтярев твой и шага без тебя не может сделать, – мне хочется выговориться, поэтому, как только мы оказываемся наедине, я продолжаю. – Он даже в армию идет с твоего разрешения.

– Потому что я ему ничего не запрещаю и не угрожаю расставанием за каждый шаг, – Ксюня закатывает глаза, неся банку краски, как реликвию, на вытянутых руках.

– Я ему тоже не запрещаю! Ему попробуй запрети! Он все равно сделает по-своему.

– Ну, да. Слава такой, – она вздыхает. – Папа ему тоже ничего запретить не может. Кажется, наконец, это понял и перестал бороться.

Во мне последняя надежда обрывается. Грохается на дно души шлаком.

Да, на пути к мечте Слава не видит препятствий. Даже отца переборол. А меня просто выкинул, как мусор, чтоб не вякала.

– Ну, вы хотя бы поговорите перед его отъездом. Нельзя же так, – зеленые глаза Ксюни округляются, больше умоляют, чем приказывают.

Я вглядываюсь в ее улыбчивое лицо. Вижу Славины черты и сжимаюсь внутри от тоски. Как его забыть? Его сестра будет мне постоянным напоминанием. И эта школа, и эта улица. Да весь город будет мне вечно о нем напоминать!

Пиликает смартфон. Я смотрю на экран. Слава пишет: «Лер, я завтра уезжаю. Хотя бы трубку возьми». Он мне всю неделю названивает, но тоже не без гордости. Позвонит раз в день, напишет и больше не тревожит. Наверное, мне хочется, чтобы мой телефон разрывался от его звонков, и смски падали одна за другой, не переставая, с мольбами простить и вернуться. А еще лучше, чтобы он караулил меня у подъезда с букетом из тысячи тюльпанов, которые я люблю, и не давал прохода, пока не отвечу «да». Но нет. Слава не такой. Я не отвечу, и он уедет. Спокойно, гордо, без всяких истерик и скандалов. И я его больше никогда не увижу.

Слезы хлещут из глаз. Ксюня сразу меня обнимает. И мы долго так стоим. Я стараюсь не реветь, зажимаю себе рот рукой, тихо хнычу, заливая слезами Ксюнино плечо. Она гладит меня по голове и ничего не говорит. Что тут сказать?

После этого мы молча красим тумбочку. Вся эта возня в мастерской меня всегда отвлекала. И сейчас работает. Я успокаиваюсь. Даже ни о чем толком не думаю. Слежу за мазками краски, которые создаю жесткой кистью, чтобы все хорошо прокрасилось, и защищаю тумбу от насекомых, норовящих сесть на блестящую поверхность. Концентрируюсь на этом процессе максимально, чтобы в мыслях даже фоном не мелькнуло нигде лицо Славы. А сердце все равно ноет. Наверное, пора к этому привыкать. Кажется, так будет теперь всегда.

Глава 3

Домой я возвращаюсь ближе к восьми. После драмкружка еще катаюсь на самокате, пока не замерзаю. Ксюня и Валентин предлагали составить мне компанию, но смысл? Их утешения мне помогают держаться, дают моральную опору – я не одна, но по факту делают только хуже. Не хочу быть настолько жалкой.

Мама с папой на кухне готовят ужин. Папа, как обычно, что-то с чувством рассказывает. Наверное, новую выставку посетил. А мама охает и ахает, постоянно удивляется. Им так интересно друг с другом, что порой мне бывает обидно. Я далеко не всегда могу поддержать их беседу о высоком искусстве, или политике, или бог весть чем еще. Но сейчас мне это на руку.

– Лерок, надеюсь, ты голодная. Мы почти приготовили очень вкусное ризотто, – кричит мама с кухни, не выглядывая. Папины волосатые ноги я вижу под открытой дверцей холодильника.

– Нам еще минут десять, Лерок. Не торопись, – добавляет он, что-то жуя.

Я заглядываю в проем, чисто поздороваться, потому что аппетита нет. К тому же после драмкружка мы с Ксюней слопали по сэндвичу. Мама в шелковой пижаме пританцовывает у плиты и мешает деревянной вилкой жижу в сковороде. Папа в шортах и футболке захлопывает холодильник и выкладывает на стол уже натертый сыр.

– Ты с ночевкой сегодня? – спрашиваю у него, хватая из миски горстку.

В последнее время папа уходит домой только ночевать, и то не всегда. И они думают о покупке квартиры побольше, чтобы, наконец, съехаться и выселить меня в отдельную комнату, хотя мама еще за эту не закрыла ипотеку. С папиной помощью дело идет быстрее, но у него то густо, то пусто. Картины могут долго не продаваться, а потом сразу несколько за раз. И он любит шиковать, правда, недолго. Потом опять приходится ужиматься. Никакой стабильности и практичности. Я даже удивляюсь, что маму это не беспокоит. Она же всегда расчетлива. В общем, своей комнаты я отчаялась дождаться.

– Я не планировал, но если ты настаиваешь, – он скалится, отчего все лицо испещряется морщинами. Мама смеется.

– Да как хотите, голубки.

Иногда мне кажется, что это у них первая любовь, а не у меня со Славой. Они такие милые друг с другом, аж приторно. Мне всегда хочется закатить глаза, когда они сюсюкаются за столом. Мама с ним совсем другая. Я к папе, которого у меня шестнадцать лет не было, привыкла быстрее, чем к «новой» маме. Ее до сих пор странно такой видеть.

– Приятного аппетита, – говорю, разворачиваясь.

– А ты что, не будешь? – мама вытягивает шею вслед за мной.

Я отвечаю уже из коридора.

– Я не голодна.

И пропадаю в ванной. Хочется расслабиться. Наваляться в горячей воде, наиграться с пенкой, наслушаться Славиных треков. Они не подходят для моей депрессии, и тем больше мне нравятся. В памяти кружатся воспоминания, весь прошедший год. Силикон, из-за которого все началось, кроссовок, из-за которого мы познакомились, первое свидание, которое подстроила Ксюня. Тогда оно таковым не было, но для меня до сих пор остается самым теплым и ценным воспоминанием о Славе.

Все встречи, ссоры, примирения перекручиваются в сознании. Я вылавливаю май, последний звонок, когда Слава обещал, что будет учиться в Питере. Потом сразу вспоминаю его выпускной. Точнее, день до, когда мы случайно перешли грань и посмотрели то, что не должны были. Хорошо, что папа тогда заявился невовремя, но очень кстати.

Даже сейчас от одного воспоминания об этом я краснею и хихикаю непроизвольно. Хочется опять в его объятия, окунуться в его нежность, провалиться в собственном блаженстве.

И я решаюсь.

Плевать, что он уедет. Пусть забудет меня. Я хочу, чтобы первый раз был с ним. По любви. Я уверена, что больше ни с кем и никогда у меня такой любви уже не будет. Не могу его так отпустить. Хотя бы оставлю себе самое лучшее воспоминание о нем.

Душа вспархивает, как бабочка, аж щекотно. Я сразу поднимаюсь и начинаю приводить себя в полную готовность. Мы с Ксюней уже обсуждали это, что надо быть гладкой в первый раз, хорошо пахнуть и надеть красивое белье.

Я примерно представляю, как это происходит, по кадрам из фильмов, но дьявол ведь всегда в деталях. Наверное, получится неуклюже. Впрочем, все равно, главное, со Славой.

Белья красивого у меня нет. Просто надеваю хлопковый комплект, который смотрится более-менее прилично. Грудь у меня все еще не того размера, какого бы мне хотелось, но Слава меня убедил, что я все равно красивая. Мне странно, а ему все нравится. Иногда, когда мы вдвоем, он подолгу смотрит на меня, разглядывает, гладит руками и глазами, облепляет своим восхищением.

Блин, никто больше на меня так смотреть не будет… Сердце опять утопает в тоске.

Умру медленно. И хотя бы не девственницей.

Я надеваю свое лучшее платье – голубой сарафан в горошек, и распускаю еще мокрые волосы. Поеду так, по дороге высохну. Мама с папой гремят посудой на кухне и смеются. Не замечают моих шорохов.

Обувшись в балетки, я хватаю кожаный рюкзачок, подаренный Славой на Восьмое марта, и аккуратно прикрываю входную дверь, чтоб не шуметь. Сама не знаю, почему скрываюсь. Мама меня без проблем отпускает к Славе с ночевкой, то есть не к нему, а к Ксюне, на самом деле. И для их родителей я тоже ночую всегда в Ксюниной комнате, хотя сама ночью перебираюсь к Славе. Мы болтаем часы напролет, а под утро я возвращаюсь к ней. Благо, Ксюня понимающая, нас никому не выдает.

Да мы ничем таким со Славой и не занимались. До выпускного. Целовались только и обнимались. Он сам боялся меня трогать лишний раз. А в ту ночь нас обоих прорвало.

И вот я уже у его дома. Самокат паркую рядом с лавочкой у подъезда. Защелкиваю замок, выпрямляю плечи и вздыхаю глубоко-глубоко. Кажется, смелости во мне прибавляется. Я смотрю на часы – уже десять. Знаю, что Бархатовы так рано не ложатся, но мне все равно стыдно за поздний визит.

Ладно, обстоятельства исключительные ведь.

На домофон отвечает Елена Анатольевна. Она удивляется мне, явно не ждала, но открывает дверь. Бархатовы живут аж на пятнадцатом этаже. Приходится подниматься на лифте. От волнения я дергаю замок рюкзака туда-обратно, открывая-закрывая карман. Такое ощущение, будто собираюсь сделать нечто невероятное, типа Эверест покорить или с парашютом спрыгнуть. Хотя… секс – это ведь обычная вещь, да? Все люди этим вроде занимаются. И все равно… в первый раз это жутко волнительно.

Может, Слава вообще меня прогонит? Это почему-то приходит мне в голову, только когда я уже из лифта выхожу. Дверь в их квартиру приоткрыта. На пороге меня встречает Ксюня в домашнем костюме с рисованным зайцем на груди.

– Молодец! – она светится улыбкой. Это добавляет мне уверенности.

Я киваю и вхожу в квартиру. Здесь, как всегда, чисто и аккуратно. Все светлое: стены, полы и мебель. Просторный коридор ведет сразу в несколько комнат. Славина дверь – последняя. Сбоку ванная – там журчит вода.

– Слава в душе, – кивает туда Ксюня.

Из арочного проема кухни выходит Елена Анатольевна, высокая и полная женщина с изящным лицом. Я всегда вижу ее в льняных платьях и тапочках, усыпанных стразами.

– Лера! Как здорово, что ты пришла. Проходи скорее. Чай с зефиром?

Бархатовы всегда радушны и щедры. Угощают меня любимой сладостью. Мне от этого неловко, даже спустя год уверений Славы и Ксюни. Для них это мелочи, а для меня значит много.

– Спасибо, я не голодна. Я подожду Славу в комнате.

– Как хочешь. Если что, ты знаешь, где все найти, – Елена Анатольевна улыбается искренне и заглядывает мне в лицо… с какой-то надеждой, что ли.

– Спасибо.

Я оставляю балетки на коврике и прохожу по холодной плитке к самой дальней двери. В проеме кухни замечаю сидящего за столом Олега Михайловича. Он жует пирог и читает деловой журнал, но поднимает на меня улыбчивый взгляд.

– Здравствуй, Лера. Я уж боялся, не придешь.

Слава с Ксюней говорят, что у них строгий отец. Он заставляет их хорошо учиться и убираться по дому, а на работе у него, якобы, вообще репутация страшного босса, но я всегда вижу его расслабленным, в спортивной одежде и с улыбкой на лице. Трепет он внушает только своим могучим телосложением – высоким ростом и широкими плечами. Кажется, Слава будет таким же.

– Здравствуйте, – улыбаюсь. Больше мне сказать нечего. Я сама боялась, что не приду.

И мне почему-то стыдно перед ними, всеми. Они ведь не знают, зачем я на самом деле явилась.

Господи, я сейчас сгорю, так Славы и не дождавшись.

Ксюня провожает меня в его комнату и оставляет там, подмигивая, а сама скачет по коридору с криками: «Мам, мам, заплети мне косички. Хочу кудри».

Несмотря на кучу оборудования, расставленного и развешанного повсюду, в Славиной комнате много свободного места. Максимум нас здесь помещалось человек пятнадцать, правда, теперь плохо представляю как.

Первым в глаза бросается огромный чемодан, приставленный к шкафу, уже собранный. Не хочу об этом думать и перевожу взгляд на огромное фото Славиного покойного бульдога Боба, состоящее из пяти тысяч пазлов. Он рассказывал, как эта мозаика помогла ему пережить горе. Слава собирал ее неделю и все это время рыдал. Выплакал всю боль, зато собрал памятную картину, и после этого полегчало. Я вот теперь тоже думаю распечатать Славину фотку, разбить на пять тысяч пазлов и пересобирать до бесконечности. Потому что, кажется, эту боль я выплакать не смогу. Хоть будет смысл как-то существовать дальше. Мда.

В широком окне днем полгорода видно. Но сейчас темно. Все сплошь чернота, только окна горят, как звезды. Славина кровать стоит в углу. Одеяло скомкано, подушка приставлена к стене, простыня свисает на пол. Посередине валяется смартфон. Я сажусь сперва в кожаное кресло, в котором люблю валяться, пока Слава что-нибудь рассказывает, или показывает, или создает музыку.

Мне нравится наблюдать за ним во время творческого процесса. Он становится таким важным и увлеченным. Из него, кажется, искры сыпятся от идей и вдохновения. Угомонить его почти невозможно, если он войдет во вкус.Будет сутки не спать, пока не создаст идеальный бит. Потом занимается аранжировкой, подгонкой, прокруткой и чем-то еще. Я до сих пор плохо в музыке разбираюсь.

Разглядывая детали интерьера, я мысленно с этим прощаюсь. Вспоминаю, как и что здесь менялось за год. От постеров Билли Айлиш остались отрывки скотча на обоях. Слава демонстративно их сорвал при мне, когда я устроила ему скандал, потому что он честно признался, что поцеловался бы с ней, если бы она предложила. Да, теперь мне кажется это глупостью, но тогда меня сильно задело. Я вообще ревнивая. И сама мысль, что он будет где-то далеко в окружении суперкрасавиц, приводит меня в бешенство.

Аргкх!

Я падаю в кресло в бессилии и замираю. Вдруг понимаю, что Слава скоро вернется из душа, а я не готова. Не знаю, что делать. Надо, наверное, как-то красиво встать или, наоборот, лечь. На кровать. Как ему намекнуть, что я… хочу? Не говорить же напрямую… В кино я видела, как девушки молча раздеваются перед парнями, и те сразу на них кидаются со страстью. Интересно, со Славой тоже сработает?

Судорожно обегая глазами комнату, я останавливаюсь на кровати и иду туда. Хватаюсь за подол сарафана и, только начинаю его поднимать, слышу крики из коридора. Это Ксюня что-то спрашивает у отца. Но я пугаюсь и опускаю сарафан. Через минуту предпринимаю еще попытку, но уже сама себя обрываю.

А вдруг Елена Анатольевна заглянет? Чай, там, предложит? Или еще хуже, Олег Михайлович, а я тут в одном белье. Мало мне позора в жизни, что ли?

И я просто сажусь на кровать, сдвинув коленки друг к другу и сложив на них руки. Все дрожит. Сердце чечетку отбивает, а в голове – вихрь мыслей, плохих и хороших.

Наконец, дверь открывается, и я вскакиваю, будто меня за веревочки потянули.

Слава застывает на пороге. С темных волос стекает вода по длинной шее на мускулистые плечи и широкую грудь. Он в одном полотенце на поясе. Розовый от горячей воды. Мне мерещится, что от кожи идет пар. Зеленые глаза не моргают, смотрят на меня с изумлением. Я все еще держусь за подол сарафана и жую губы.

– Привет, – выдыхаю. Звучу очень неуверенно, оттого тихо. Хочу увести глаза, чтобы спрятать собственный стыд, но не могу. Черные зрачки расширяются, а золотой ореол вокруг них светится ярче, разгорается, манит меня блеском.

– Привет, – Слава медленно заходит внутрь и аккуратно закрывает дверь, держа узел полотенца одной рукой. Наконец, его губы растягиваются в улыбку, правда, слабую. Он смотрит с вопросом, словно не верит тому, что видит. – Ты пришла.

– Я… только… – останавливаюсь на каждом слове зачем-то, не знаю, как это сказать и что говорить, на самом деле. В груди все уже взрывается по цепной реакции. Началось с сердца. – Не думай… я только хотела… Только это…

Не знаю, что на меня находит, но я срываю с себя сарафан и встаю перед Славой прямо, расправляя плечи и выпячивая грудь. Одежда падает к ногам, а руки я кладу на пояс, не зная, куда еще их пристроить.

Что демонстрирую? Сама не понимаю. Хочется треснуть себя по голове. Но утешаюсь тем, что Слава привык к моему кринжу.

– Вот… – опускаю голову на выдохе.

Слава таращит глаза и открывает рот. У самого полотенце тоже спадает. Под ним белые боксеры с хот-догами. И длиннющие ноги с каменными мышцами. Отец его каждое утро гоняет по городу на велосипеде.

– Не понял? – выдает он, прокашлявшись, аж голос потерял, и поднимает на меня огромные глаза. Зрачки в них перекрыли весь золотой ореол, кажется. Все теперь черное.

– Что непонятного? – я провожу руками сверху вниз вдоль своего тела, затем левой хватаюсь за лямку бюстгальтера, а правой – за резинку трусиков. – Давай сделаем… – вдыхаю весь воздух, который могу захватить, чтобы произнести то, чего больше всего боюсь, – …это.

Слава сглатывает и улыбается наискосок. Господи, обожаю. Таю, как… безумная фанатка. Век бы на это смотрела. Но он не позволит. Завтра уедет. Оставит меня навеки одну с неумолимой тоской.

– Блин, так все внезапно, – он чешет шею и смотрит куда-то вниз и в сторону. – Я не готовился.

– Я тоже, – вру, я ведь выбрила на себе все, до куда смогла достать. Даже в интимной зоне.

Мы оба бегаем глазами друг от друга по кругу, но украдкой касаемся взглядами. Слава краснеет, улыбаясь. Поднимает полотенце и аккуратно кладет его в кресло, вставая ко мне спиной. Я разглядываю его выпирающие позвонки на шее, рельефные крылья, острые лопатки, впалый позвоночник, узкую поясницу. Все такое вроде родное и в то же время неведомое, зато жутко притягательное. Смотрю на него и почти не узнаю. Плечи за год разрослись, и к росту, наверное, полголовы прибавилось. Я для него теперь совсем коротышка. Все это время не обращала внимания, как он меняется. Пока он был постоянно рядом.

– Ты уверена? Я ведь уезжаю, – он оборачивается резко и смотрит мне в самое нутро, я аж тушуюсь и стягиваю плечи.

– Именно, – отвечаю шепотом. Но в комнате так тихо, что Слава должен все отчетливо слышать.

И он слышит. Идет ко мне решительно и хватает за голову обеими руками. Наклоняется и дышит судорожно. Ментоловое дыхание охлаждает мои румяные щеки. Сердце в огне. Вся кровь кипятком изнутри меня шпарит. А внизу скапливается желание. Становится таким тяжелым, довлеющим. Особенно, когда Слава так близко и водит носом по моему лицу, почти не касаясь. Очень нежно.

– Спасибо, Лерыш, – шепчет у самых губ.

Я не выдерживаю первой и целую его со всей страстью, которую успела накопить, пока его ждала. Мы валимся на кровать. Слава вжимает меня в пружинистый матрас, оттягивая руки наверх, а сам целует шею и ключицу. Уже не нежится, а хватает жадно. С каждым поцелуем словно откусывает часть меня. И я только рада ему отдаваться. Хочу насытить его собой дополна.

Поцелуи снижаются. Лифчик летит на пол. Следом и трусики. И Слава свои снимает и вдруг отлипает от меня, тяжело дыша.

– Папа строго наказал мне пользоваться презервативом, – объясняет и тянется к тумбочке. Выдвигает нижний ящик и достает оттуда целую упаковку в пленке. Долго не может ее открыть. Я слежу за ним на приподнятых локтях, раздвинув ноги. Само собой получается. Только когда Слава бросает туда взгляд, между, вспыхиваю и сжимаюсь. Мы оба краснеем и отводим глаза.

– Ты невероятно красивая, – он нависает надо мной. В глазах зажигается золотое свечение и одаряет меня своим теплом.

Я не выдерживаю первой и целую его со всей страстью, которую успела накопить, пока его ждала

Под утро мне кажется, что я уже все пережила и перечувствовала, и все равно нам обоим не хочется это заканчивать. Хочется продлить эту ночь. К ней бы подошла песня МакSим – «Лучшая ночь».

Глава 4

Слава будит меня прилипшим чмоком в щеку. Смеется и бурчит, не отрывая губ, как будто из скафандра со мной разговаривает, но я разбираю четкое «Лерыш» и «вставай». Мне хочется понежиться, потому что мозг еще в отключке. Не знаю, сколько, но спала я однозначно мало.

Воспоминания о прошедшей ночи накрывают меня далеко не сразу, поэтому я сперва ворчу, отпихивая Славу, и только спустя пару минут все осознаю, словно просветление испытываю. Тогда обхватываю его обеими руками и валю на кровать. Мы оба хихикаем заговорщически – теперь у нас есть общий секрет, самое сокровенное, разделенное на двоих.

– Лерыш! – Слава пытается отбиваться, чтобы встать, но я знаю его слабые места и щекочу там. У него очень чувствительные бока. Он брыкается и хохочет в полный голос. – Блин, Лерыш, ахахах, садюга, перестань. Ахаха. Я щас разнесу тут все.

Слава дрыгает ногами наотмашь – реально разнесет. Под нами кровать опасно щелкает и скрипит. Даже во время секса так шумно не было.

– Сам виноват, разбудил лихо, – я кладу его на лопатки полностью и сажусь сверху победительницей. Тянусь, зеваю. А Слава замер и смотрит. С застывшей улыбкой на губах и в глазах. В ней много грусти. Меня мигом наполняет тоска.

Точно. Он же сегодня уезжает.

Я каменею и опускаю руки на его грудь. Мы долго смотрим друг на друга – запоминаем. Пока тишина не становится настолько оглушительной, что разрывает душу. Слава сглатывает и заправляет мне волосы за ухо.

– Я буду скучать, – его голос ломается, становится более низким, заряженным печалью.

– Я тоже, – сама едва говорю и перехожу на шепот. – Даже если ты – предатель.

Он корчится от досады.

– Блин. Прости. Я просто… очень хочу туда. И тебя очень хочу.

– Туда, очевидно, больше, – я опускаю плечи и отворачиваюсь к окну. Там виден утренний город, его разноцветные многоэтажки и зеленый густой парк вокруг. Сплошная зелень закрывает горизонт. Солнце бьется в стекла жаркими лучами.

– Просто… возможности сюда не приедут. А мы ведь можем не расставаться.

Слава аккуратно поворачивает мое лицо за подбородок пальцами. Они теплые, и мне приятно. Я повинуюсь, а взгляд все равно прячу. Не даю себе пропасть в этих зеленых глазах с золотым свечением. И упрямо молчу.

– Ты ведь тоже можешь туда поступить. Нам всего год протянуть. Время же ваще летит. Я буду часто приезжать.

– Не хочу я в Москву! Мне и здесь хорошо, – руки на груди не скрещиваются, а скручиваются.

Слава вздыхает.

– Деготь вон непонятно, где служить будет. Они целый год не увидятся. Но Ксю обещала его ждать, – особенно последнее предложение звучит с претензией.

Он меня еще укоряет? Что я не хочу жить без него?

Я мотаю головой и жмурюсь.

– Лерыш, давай хотя бы попробуем, а? Я буду звонить тебе каждый день. А через месяц приеду на выходные. Посмотрим, как мы продержимся этот месяц, хорошо? И там решим.

Ох, уж эти ложные надежды. Я-то по-любому буду тебя ждать. Буду жить от звонка до звонка. А ты там тусить и знакомиться с новыми людьми. Неизбежно. Новый город, универ, общага – и везде толпы красоток. Да у тебя будет тысяча причин обо мне не вспоминать! Это у Дегтя в армии никаких соблазнов. Конечно, Ксюня его туда легко отпускает.

– Лерыш, – Слава смотрит так жалобно, выглядит очень милым. Глаза большущие, губы – в линию, брови сдвинуты. Господи, как его не любить? – Пожалуйста, Лерыш, ответь, когда я позвоню из Москвы.

Я вскидываю лицо к потолку и хватаюсь обеими руками за шею.

– Ты сначала позвони, а я решу, отвечать или нет, – мне хочется звучать гордо, а получается обиженно. Все надулось внутри, ни лопнуть, ни пробить. Очень плотно, оттого невыносимо.

– Ладно, – Слава вздыхает и опускает тяжелый взгляд.

Дурак, конечно, я отвечу! Всегда отвечала и буду. Я ведь живу только ради твоего взгляда, всегда жажду твоего внимания, обожаю тебя, как бога.

И кажется, это неправильно…

Слава смотрит – и солнце восходит, уводит глаза – и снова ночь. Как это в себе перебороть?

Я мотаю головой отчаянно и слезаю с него.

Мы одеваемся и выходим из комнаты. Слава, держа за руку, ведет меня за собой на кухню, откуда слышны голоса остальных.

Я с каждым шагом краснею на один тон больше, потому что понимаю, что не перебегала в Ксюнину комнату, и его родители наверняка все поняли. Но Слава улыбается широко. Кажется, его ничто не смущает. А мне страшно… Одного строгого взгляда Олега Михайловича хватит, чтоб сердце остановилось.

У меня ноги подкашиваются, когда мы подходим к кухне, и я крепче хватаюсь за Славину руку. Он смотрит на меня подбадривающе и входит. Все трое на нас оборачиваются. Ксюня глядит с хитринкой, едва держит ухмылку в узде, а родители… на удивление спокойны. Улыбаются приветливо, никакого осуждения в глазах.

– Наконец-то проснулись! – восклицает Елена Анатольевна и встает из-за стола, чтобы наложить нам еды. – Лера, ты чай будешь, как обычно?

– Ага, – я киваю ошеломленно. Все еще красная, наверняка. И откидываю волосы назад – даже не собрать, ведь резинку не взяла. – Спасибо.

Славина мама тут же достает френч-пресс и сыпет туда черные листья, заливая смесь кипятком. В их семье чай пьют только гости, но всегда есть упаковка наготове. Я сперва сопротивлялась, а потом привыкла, что каждый раз чай Елене Анатольевне приходится заваривать специально для меня.

– А я кофе буду, – добавляет Слава и тянет шею в мамину сторону. Я знаю это хитрое выражение лица – он надеется, что она и ему приготовит.

– Скажи громче, Алиса1[1]не расслышала, – смеется Елена Анатольевна, кивая на умную кофемашину, которая управляется голосовым помощником и которая пока не способна сама добавлять кофе в лоток.

Я хихикаю.

– Блин, – Слава вынужден подняться со стула, в котором уже так удобно расположился, и добавить ингредиенты для кофе самостоятельно.

– Лер, ты же с нами поедешь провожать Славку? – Ксюня намазывает на черный хлеб белый сыр и на меня не смотрит. – У него поезд через два часа.

Я еще об этом не думала, потому стопорюсь на секунду. Тут же ловлю Славин настойчивый взгляд. Именно такой. Он давит на меня глазами, прям требует, чтобы я кивнула, и я киваю.

– Отлично, – улыбается Ксюня и кладет поверх сыра помидор и салат. – Нам же потом еще в драмкружок. Вместе тогда и поедем.

Мне остается только согласительно промолчать. Поняв, что домой я попаду только вечером, я разблокирую смартфон. Мама, не дозвонившись, еще вчера написала в мессенджере: «Ты у Славы?». А еще через полчаса: «Хоть Ксюня мне отвечает. А ты пропащая», и смайлики. Игнорируя все предыдущее, я предупреждаю, что вернусь вечером.

И все-таки хорошо, что Марина Антоновна запрягает нас в мастерской. У меня будет меньше времени скулить по Славе. И Ксюня рядом не даст мне размазывать сопли.

Слава садится сбоку уже с кофе и делает первый глоток. Весь расцветает от вкуса, а потом целует меня в щеку. Просто так. Я невольно расплываюсь в улыбке и тоже его чмокаю. Родители стараются на нас не смотреть, а Ксюня слишком увлечена бутербродом.

– Пожалуйста, – Елена Анатольевна ставит передо мной горячий чай. – Лер, не стесняйся, бери, что хочешь.

– Спасибо большое.

Я оглядываю яства на столе. У Бархатовых всегда пир горой, по сравнению с тем, как питаются в моей семье. С папой, конечно, еда стала разнообразней. Он, оказалось, неплохо готовит и даже стряпает, но рацион все равно скудный, если сравнить со здешним. Куча закусок, отечественных и заморских, разные хлеба, сыры, шикарные блюда с интересными приправами и добавками. Елена Анатольевна вообще отлично кулинарит и по профессии повар, правда, практикует только дома.

Я на ее «щах» даже поднабрала и округлилась. Бабушка этим летом заметила. Она видит меня раз в полгода и всегда удивляется моим изменениям. И все равно я до сих пор мелкая и почти без груди. А в Москве сисястых и длинноногих красоток, наверное, пруд пруди. У Славы глазки разбегутся.

Акргх! Хватит себя накручивать!

Я жмурюсь на секунду и делаю глоток успокоительного чая.

– А ты посмотрел, где общага-то находится? – Олег Михайлович ставит чашку с черным кофе на стол и смотрит на Славу требовательно или с легким беспокойством.

– Да, на Студенческой, – Слава выдает смешок. – Это и метро, и улица так называется. Не окраина, и не центр. Норм.

– Надеюсь, там нет клопов, – вздыхает Елена Анатольевна и подвигает мне пиалу с зефирными шариками поближе. Видимо, заметила, как я тяну к ним нос.

Я хватаю сразу три и откладываю на край тарелки, наполовину уже забитой драниками и рыбой.

– Да нормальная там общага, – вступается Ксюня, откидывая косички назад. – Я фотки посмотрела. Вполне прилично. Даже прачечная есть и тренажерка.

Олег Михайлович одобрительно кивает.

– Тренажерка – это хорошо. Славун, занимайся там, не бросай. В нездоровом теле и дух нездоровый.

– Да буду, буду.

Я замечаю, как Слава, сильно опустив голову, закатывает глаза, и улыбаюсь. Знаю, как он будет. Если бы не отец, он бы с микшером спал в обнимку. Уверена, ничем кроме музыки, Слава там заниматься не станет. Хоть бы учился. Я, кстати, даже не знаю, на какую специальность он поступил, и решаю сразу его спросить. Вдруг потом не представится возможность.

– Программа называется «Управление в аудиовизуальных индустриях». Только в московской Асишке2[2]такая есть, – у Славы аж глаза загораются. – Короче, это на стыке музыки и видео, фестивали всякие крутые смогу устраивать. «Тумороулэнд»3[3]будет нервно курить в сторонке, когда я выпущусь.

Мы все втроем смеемся. Дальше Слава много рассказывает об этой программе и мечтает о перспективах, которые его ждут. Он, действительно, сильно воодушевлен. О Питерской программе он так не отзывался. Только почему-то со мной Слава не делился своими мечтами. То есть мечтами как раз делился, а реальными планами – нет. Мне даже обидно. Я ведь думала, что достигла с ним близости на уровне семьи, а, оказывается... Все это знали, а я даже не слышала.

Целый час уходит на завтрак. Родители допрашивают Славу по учебе и всяким бытовым вопросам, проверяют, все ли он собрал, дают указания, как действовать в Москве, чего опасаться, о чем позаботиться в первую очередь.

Я за Славу не переживаю. Он ответственный, коммуникабельный, уверенный в себе – точно не пропадет, точно не в Москве, где миллионы жителей. Мне кажется, из любой передряги его вытащит либо язык, либо талант, либо харизма. Родители тоже наверняка это знают, но, видимо, не могут не беспокоиться.

После завтрака, оставив грязную посуду на столе, мы все быстро собираемся и выдвигаемся к вокзалу. У Олега Михайловича большая машина, вместительная. Даже втроем, я, Слава и Ксюня, мы на заднем сидении помещаемся вольготно. Едем недолго, но я ловлю каждую минуту, чтобы успеть наобниматься со Славой. Липну к нему, как жвачка. И вдыхаю поглубже его аромат «Love is», чтобы запастись, хотя бы ненадолго. Он целует меня в голову и гладит по руке. Мы друг на друга не смотрим, но у меня стойкое ощущение, что все равно видим друг друга. Странное и приятное чувство.

Поезд уже ждет на пути, когда мы приезжаем на вокзал. Слава идет первым и останавливается у своего вагона. Отправление через пять минут.

На перроне висят старинные часы с фигурными стрелками и римскими цифрами. Я отсчитываю секунды, как будто жду взрыва. Или конца света.

Да, так и есть. Слава, мое солнце, вот-вот зайдет в темный вагон и пропадет за горизонтом, погрузив меня в долгую ночь. Даже в Заполярье не так уныло, как у меня внутри.

– Ну все, – Слава произносит это легко и с улыбкой, а мне слышится судейский приговор к смертной казни. – Не скучайте тут.

Он оглядывает всех по очереди, на мне останавливается и вздыхает. Ксюня первой кидается его обнимать.

– Ты там без нас не скучай.

Слава крепко ее обхватывает и приподнимает. Оба смеются. Потом Елена Анатольевна закутывает его в свои материнские «крылья» и целует несколько раз в щеку.

– Давай, сынок. Устройся там хорошо. Документы держи при себе. От вокзала на такси езжай. Не таскайся с чемоданом по метро.

– Да, конечно, – Слава улыбается.

Мама еще долго не выпускает его из объятий. Глаза краснеют. Когда Слава отходит к отцу, она незаметно утирает слезинки.

– Ну, Славун, хорошего пути тебе, – говорит Олег Михайлович, стискивая Славу. У него руки мощные, и переломать могут, но Слава сам уже крепок и широк, держится, хоть и ворчит:

– Па, задушишь.

– Терпи. Что нас не убивает, делает нас сильнее. Твоя музыка же закалила мой слух, – басит Олег Михайлович, но в голосе есть нотки шутливости.

Елена Анатольевна с Ксюней смеются. А я молча соглашаюсь. Наверное, это прощание со Славой меня не убьет, значит, сделает сильнее.

– Да вы только и ждали, когда я уеду, – Слава отпихивает отца и отворачивается к поезду.

– Разумеется, хоть спать теперь будем нормально, – подхватывает Елена Анатольевна.

Все улыбаются. А я не могу. Сжимаю губы до боли, кажется, сейчас раздавлю, и брызнет кровь. Но это все равно не перекрывает тоску, которая вырезает во мне дыру. И та все ширится и ширится. Чем ближе отправление поезда, тем больше во мне пустоты.

Наконец, Слава обращает и на меня внимание. Золотое свечение в его глазах гаснет. Уголки губ опускаются. Ничего не говоря, он хватает меня за голову и целует. Неприлично страстно, недопустимо долго. Гремящий голос просит провожающих покинуть поезд. У нас очень мало времени остается, но мы не можем оторваться друг от друга.

Боже, какой он сладкий и нежный. Когда теперь я смогу насладиться этим вкусом? И снова испытать то, что познала этой ночью.

Всю грудь от этого щемит.

– Я позвоню, как доеду. Сразу, – шепчет Слава, не отрывая губы от моих. – Только ответь, пожалуйста.

– Все, Славун, пора, а то поезд без тебя уедет, – торопит его Олег Михайлович.

Я делаю судорожный вздох и киваю, глядя в родные глаза.

– Я тебя люблю, – очень тихо произносит Слава, чмокает меня в кончик носа и улыбается.

В шоке я не успеваю ему ответить. Сквозь слезы вижу, как он запихивает чемодан в вагон и прыгает следом. Из двери махает нам рукой, счастливый.

Внутри меня все расцветает и искрится. Радуется и грустит одновременно.

Поезд трогается. И вместе с ним по рельсам со скрипом ускользает моя любовь, первая и последняя. Я в этом убеждена.

Глава 5

Я рыдаю всю дорогу до мастерской. Ксюня понимающе молчит и иногда поглаживает меня по плечу. Мне даже не стыдно перед людьми: в метро, в автобусе, на улице. Все оборачиваются на мой рев, но пофиг. Я не могу держать это в себе. Хорошо хоть при Славе не разрыдалась, дала ему спокойно уехать.

– Да вы через месяц уже встретитесь, – наконец, Ксюня решает заговорить, уловив заминку в моих рыданиях.

Мы проходим по школьному двору. Я вытираю слезы подолом платья, потому что больше нечем. Пора уже успокоиться и взяться за работу. Марине Антоновне мое нытье не нужно.

– Посмотрим, – мне все кажется таким зыбким.

Хотя Славино признание вселило в меня надежду. Он впервые именно так сформулировал – люблю. Мы такие громкие слова вслух еще не говорили.

– Тем более, вы же это… да? Ночью? – в Ксюниных огромных глазах снова искрят хитринки, с которыми она встречала нас за завтраком.

Я смущаюсь и слабо улыбаюсь.

– Так и знала! – она аж подпрыгивает на радостях, а потом прижимается ко мне сбоку, хватая за плечи, и шепчет по-шпионски. – И каково это? Больно было?

Приятные воспоминания немного приглушают тоску, и я охотно делюсь с Ксюней впечатлениями от первого раза. Она краснеет и хихикает, но слушает внимательно.

– Я решила, что перед Ваниным уходом в армию тоже сделаю ему подарок, – она накрывает пол-лица ладонью и поджимает плечи к голове. – Только Славе не говори.

Мне смешно, но я с пониманием закрываю рот на невидимый замок.

В мастерскую я прихожу, уже не плача. А за работой и вовсе отвлекаюсь. Все-таки покраска мебели требует концентрации. Я стараюсь думать только о настоящем моменте, чтобы никакие другие мысли в голову не лезли, хотя бы не выходили на передний план. И Ксюня меня развлекает разговорами о сериале, который сейчас смотрит. Там такие страсти кипят, что я невольно заслушиваюсь. Даже хочется самой посмотреть, но не интересно, когда полсезона уже знаешь со слов. Меня в Ксюне это бесит: так увлечет чем-нибудь и заспойлерит все, а я потом страдаю. Но сейчас я ей благодарна.

Через пару часов Марина Антоновна нас распускает, чтобы мы не дышали краской слишком долго. Просит прийти завтра опять. И мы разбегаемся. Ксюня торопится на свидание с Дегтяревым, и нам приходится прощаться у калитки. Ваня уже ждет ее на углу. Мы с ним обмениваемся вялыми взмахами рук.

Зато Валентин меня настигает, не успевает Ксюня добежать до своего парня.

– Ты как? – спрашивает он с тревогой в голосе. Редко его вижу таким взволнованным. Васильковые глаза всегда кажутся мне холодными, но сейчас в них тепло – жалость, которая меня пристыжает.

Я провожаю Ксюню и Дегтярева за угол и увожу взгляд в асфальт. Там ползают муравьи по одному. Мне даже любопытно, куда.

– Нормально, – отвечаю нехотя, потому что лгу.

– У тебя глаза до сих пор красные.

Блин. Выворачиваю шею, чтобы он больше не смотрел. Вижу его самокат на парковке под деревьями. Вспоминаю, что свой оставила у Ксюни. Надо его забрать и укатить далеко. Не хочу быть с кем-то, когда Слава позвонит. Буду ездить по улицам в одиночестве и ждать его звонка. Проветрюсь заодно.

Валентин касается моего плеча осторожно и заставляет обернуться на себя.

– Ты домой? – спрашивает типа непринужденно, а сам так смотрит на меня, в упор, как будто специально ждет, когда я опять разрыдаюсь.

– Нет, мне туда, – и показываю в сторону дома Бархатовых.

Мне не хочется сейчас разговаривать. Я даже рада тому, что надо возвращаться за самокатом и не придется идти с Валентином, терпеть его жалость.

– Отлично, и мне туда.

Ну, что за?

Я кошусь на него неодобрительно, пока Валентин этого не замечает, но прогнать его напрямую мне не хватает смелости, поэтому я плетусь вперед с понурой головой. Он отстегивает самокат от парковки и ведет его за собой, идя рядом.

– Слава уехал, да? – спрашивает через паузу.

Я киваю. Опять ком застревает в горле – говорить не получается. Зря я вообще Валентину проболталась.

– И как вы… дальше? – он поворачивает ко мне вопросительное лицо и долго ждет ответа, которого у меня нет.

Я молча пожимаю плечами. Валентин вдруг останавливается и разворачивает меня к себе за руки. Смотрит так проникновенно в глаза, которые я широко раскрываю от удивления.

– Выговорись! – заявляет он с чувством. – Тебе полегчает.

– Да что с тобой? Нормально все, сказала же, – я пытаюсь высвободиться, но Валентин крепко меня держит за локти, а через секунду выдыхает и опускает плечи.

– Просто… хочу тебя поддержать. Не люблю, когда ты такая.

Он смотрит вниз и плющит губы в недоулыбке. Я выдавливаю смешок. Сколько его знаю, а Валентин все равно кажется мне странным. За последний год мы сдружились сильнее, чем за пять лет до этого. Теперь и он со мной откровенничает, рассказывает про своих родителей, у которых тоже куча загонов. Там вся семья кринжовая, Валентин – лишь верхушка айсберга. И мне его жаль. Он бы, может, и хотел быть другим, но уже не будет. И кажется, потому именно в актерстве и нашел себе отдушину. На сцене он идеален и четко знает, как действовать.

– Спасибо, Валя. Это очень мило, – я кладу руку ему на плечо и улыбаюсь.

– Ну, правда, выскажись. Так же работает психотерапия. Само проговаривание проблемы уже помогает с ней справляться. У тебя сейчас много плохих эмоций. Нужно дать им выход, – Валентин, как всегда, рассудителен. – Я тебя выслушаю. Ты же меня слушаешь.

– Да брось, ты мне за это ничего не должен, – меня даже пробивает на смех, искренний. Валентин забавен.

Я пытаюсь двинуться дальше, но он хватает меня за запястье и выдает запальчиво.

– Должен. И хочу это отдать. Тем более, мне тоже плохо, когда тебе плохо.

Ооо, как это… трогательно. Мне даже самой хочется поддержать Валентина. Он так жалостливо поднимает брови и такие глаза делает, что невольно умиляешься. Редко я вижу его таким… уязвимым, что ли. То есть, я знаю, что он всегда слаб, на самом деле, но носит защитную маску с напускной крутостью. Оттого моменты без этой маски получаются совсем теплыми.

Я обнимаю его. Самой тоже хочется немного утешиться. Почувствовать, что кому-то не все равно. Приятнее вдвойне, что на остальных Валентину как раз плевать, а я ему, действительно, стала другом. Чуть расслабившись, я даже кладу голову ему на плечо. Он гладит мои волосы.

Вдруг чувствую притяжение. Валентин сжимает меня крепче и одной рукой касается моего лица. Я только успеваю поднять голову, как он чмокает меня в губы. Первую секунду я в ступоре. Не шевелюсь. Даже глаза не открываю.

Че происходит?

Но когда он пытается поцеловать по-настоящему, я толкаю его со всей силы.

– Ты офигел?! – возмущение из меня бьет фонтаном. Я вытираю губы тыльной стороной ладони. Не то чтобы Валентин противный, но это было мерзко. – К-какого черта?

Меня так распирает злость, что я даже на месте стоять не могу ровно, делаю полшага назад, потом вперед, налево и направо, хожу, как заведенная.

– Валя, что это было? Я же Славу люблю!

Валентин жмурится и накрывает лицо ладонью. Ничего не говорит и застывает так. Я хожу туда-обратно, положив руки на пояс. Дышу тяжело. Остужаю возмущенную душу и разбитое сердце.

Господи, да что со мной не так? Слава оказался прав. Я, как последняя дрянь, побежала утешаться в объятия Валентина. Не зря он к нему придирался. Блиин!

Обежав настороженным взглядом улицу и школьный двор, убеждаюсь, что никого рядом нет. Сейчас еще каникулы. Драмкружковские все давно разошлись по домам. Ксюне с Дегтяревым точно не до меня.

– Короче, Валя, нам не надо общаться, – я выставляю стоп-жест рукой и разворачиваюсь, чтобы уйти, пусть и в другую сторону, главное, отсюда. Доберусь до Бархатовых окольными путями.

– Нет-нет, подожди, – Валентин догоняет и хватает за руку. Смотрит круглыми глазами. – Прости, пожалуйста, я… плохо поступил. Этого не повторится.

– Валя, это дичь! Мы со Славой не расстались. Он просто уехал. А ты сразу… Я думала, мы – друзья! – каждое мое слово звучит громче и четче, с нажимом и претензией, вбивает Валентина в землю, словно кувалдой. Он вздрагивает и закусывает губу. И пусть. Теперь мне совсем его не жалко. Заслужил.

– Да, Лер, прости. Глупо получилось. Просто… – Валентин сжимает мою кисть почти до боли. – Ты мне нравишься ведь. Очень.

Вот что он так смотрит? Чего хочет от меня? Да как это вообще в его голове укладывается? Слава еще до Москвы доехать не успел, а я уже его должна полюбить? За одну обнимашку и готовность выслушать? Да он чокнутый!

Блин, я же знала, что Валентин странный. Капец ситуация. Вселенная, когда тебе уже надоест надо мной измываться?

– Я обещаю, что больше не буду, – Валентин не дает мне вырвать руку и, кажется, сейчас расплачется. Только этого не хватало. – Я же весь этот год хорошо держался. И еще продержусь. Только давай общаться. Как раньше. Пожалуйста.

Моя жизнь – сплошной трэш. Хочется просто свалиться в кровать лицом в подушку и задохнуться уже.

– Ладно, все. Окей. Отпусти только.

Я, наконец, одергиваю руку и резко разворачиваюсь, чтобы поскорее отсюда смыться.

– Так мы общаемся? – слышу в спину.

Сейчас у меня нет моральных сил на Валентина. Завтра, может, найдутся. Короче, потом поговорим. Достало все. Я молча ускоряюсь и быстро сворачиваю за здание.

Блин, Слава позвонит, а я буду в паршивом настроении. Надо же так. Аркгх!

Но Слава не звонит. Проходит день. Проходит ночь. Неделя. Месяц. Год.

Глава 6

Оказывается, без Славы можно существовать. Вполне себе. Даже смеяться иногда и залипать на красавчиков в школе. Правда, быстро терять к ним интерес, поняв, что они – не он и даже не похожи.

Подготовка к ЕГЭ и поступлению помогают мне держаться. Папа весь год учит меня азам рисования и другим необходимым художнику знаниям для вступительного испытания. Оказывается, выводить четкие линии на бумаге или в фотошопе4[4]не так-то просто. Ненабитой рукой выходят только дрожащие каракули. Зато с цветом и композицией дела идут гораздо лучше. Папа говорит, что я интуитивно чувствую эстетику, и гордится собой, типа мне от него перешло, вместе с генами.

Учеба – отличная терапия. Мозг набивается кучей новой информации. Плохие мысли сами собой вытесняются. Я почти уже не плачу по ночам, когда думаю о Славе и мучаюсь вопросом, почему он не позвонил тогда.

Мне долго казалось, что дело могло быть в моем поцелуе с Валентином. Хотя нас никто не мог там видеть, вроде как. И Ксюня об этом ничего не знает. И я Валентина сразу отшила. Если бы Слава узнал, он как минимум спросил бы меня обо всем, и я бы ему рассказала правду. Но он даже не захотел спросить, значит, я была ему не важна. В конце концов, он получил от меня все, что мог. Я ведь полностью ему отдалась. Наверное, прибыв в столицу, понял, сколько красавиц упускает, и решил просто слиться. Даже объясняться не пришлось. Удобно.

Мне достаточно знать, что он благополучно добрался до Москвы и успешно прошел первый курс. Ему так понравилось, что он даже на лето не стал возвращаться, а остался там диджеить в ночном клубе. По крайней мере, семье он именно так объяснил свой неприезд. Поэтому Бархатовы, все втроем, ездили к нему в Москву на пару недель, как ездили и на Новый год. Слава сам за год в Питере ни разу не появился. Или я об этом не знаю. Мне теперь не положено.

Я тоже Ксюне запретила говорить ему обо мне, хотя уверена, что он и не интересовался. Мы уже с полгода его не обсуждаем. Или больше. Вообще никак не упоминаем то, что было. Мне до сих пор больно, а ее достало. Первый месяц она пыталась заставить нас со Славой созвониться. Но он игнорировал все ее просьбы и легко распознавал уловки. А я тупо смирилась с тем, что Слава не хочет меня ни слышать, ни видеть. Утешаюсь только тем, что поговорить он со мной не захотел, потому что ему все-таки стыдно.

Но гештальт остался. И мне требуется его закрыть. Поэтому я поступила в тот же вуз, на тот же факультет, только выбрала другую программу, куда смогла сдать вступительные: «Дизайн и современное искусство». Не думала, что пройду творческое испытание, боялась, что моя инсталляция из пенопласта и ваты будет выглядеть потешной, но мне повезло. И вот я тоже еду в Москву.

Мама не хотела меня отпускать, но папа ее уломал. Больше меня никто в Питере не держит. Бабушке в принципе без разницы, откуда я буду к ней приезжать.

Проницательная Ксюня сразу разгадала мой план.

– Конечно, ты по несчастливой случайности поступила в тот же универ, – усмехается она. – Сам-знаешь-кто тут совсем ни при чем. Тебе же так на него пофиг, что мне теперь и имя его всуе произнести нельзя.

Я давно заметила, как в Ксюне укореняется сарказм. Да она вообще язва в последнее время! Не говорит, а жалит. И сразу по сердцу.

– Да. При чем, – выжимаю из себя с задетой гордостью и кидаю камушек в пруд.

Это наша последняя покатушка перед моим отъездом. Я Ксюне немного завидую. У нее еще целый год прежней жизни, без перемен, переездов и отчаяния. А мне страшно. Здесь – все, а там – ничего. Один Слава, который не хочет меня знать.

И все же Ксюня безусловно права. Я еду туда именно из-за него. Просто хочу уже поставить точку, чтобы больше не мучиться неизвестностью. Надоело гадать, почему Слава меня бросил. Хочу услышать от него, даже если это будет обидно.

Пусть специальность не совсем та, что я хотела. На реквизиторов, вообще, оказывается, мало где учат. А тут хоть что-то близкое. И престиж. Пол-ляма за год обучения. Такие деньги мы втроем, мама, папа, я, кажись, за пять лет бы не заработали. А за счет государства можно и поучиться. И папа похвалил содержание программы. Говорит, не стандартная для классических живописцев, там я смогу свои бутафорские навыки развить и не только.

– Наконец-то, призналась, – Ксюня закатывает глаза. – И на что ты надеешься?

– Ни на что, – я взмахиваю руками. – Просто хочу, чтобы он мне в лицо все сказал. А то свалил и забил, трусливое динамо.

– Вообще, загадка, конечно, какая кошка между вами пробежала. Слава обычно так себя не ведет. Мне кажется, это ты его чем-то обидела.

– Да чем? – я тут же вспоминаю Валентина и тот гадкий поцелуй, но мысленно встряхиваю голову. Ксюня до сих пор не знает. Никто не знает. Мы с Валентином общаемся, как общались, когда Слава еще был здесь. Он сдержал слово, больше не приставал ни разу. Но мне все равно стыдно, поэтому хочется отогнать от себя подозрения. – Ты просто брата защищаешь. А он, очевидно, как все – поматросил и бросил.

В конце концов, спустя год тишины это больше походит на правду, чем обида на один дурацкий поцелуй.

Ксюня фыркает. Устала от моего нытья. Я сама от него устала. Не хочу больше гнобить себя обидой. Я, наверное, почти его простила.

Мама говорит, что в восемнадцать лет у парней гормоны, сперматоксикоз и просто ветер в голове. Что лобные доли, которые делают нас сознательными и ответственными взрослыми, окончательно формируются только к двадцати пяти годам, поэтому молодежь такая безбашенная. А папа добавляет, что вообще только к тридцати пяти нагулялся. Типа парням нужно попробовать много и разного, чтобы найти то самое. Он и мне советовал не ограничиваться одним Славой, что в мире достаточно хороших людей, что тоже надо пробовать и выбирать.

Я решила, что так и сделаю. Вот приеду в Москву, получу от Славы отворот-поворот в лицо и пойду пробовать новых.

– Не смей ему ничего говорить, – грожу Ксюне пальцем.

– Да он и слушать не станет.

Я сникаю и выдергиваю пучок травы из газона. Не знаю, чем мне этот сорняк не угодил. Наверно, слишком на меня похож – такой же ненужный.

Несколько минут мы молчим. Вода всегда завораживает. Обычная рябь, блики заката на поверхности, фиолетовое небо в отражении, а смотрится эффектно. Природа эстетична по своей сути, говорит папа, просто не каждому дано это видеть. Он сам и в луже найдет красоту. Наверное, это талант и есть. Я учусь у него смотреть на мир глазами художника. Стараюсь подмечать детали, которые вроде на поверхности, но так обыденны, что не замечаемы. А у папы всегда найдется нестандартный ракурс. Мама этим восхищается.

– А у него там… есть… девушка? – я спрашиваю тихо, будто боюсь Ксюню спугнуть.

Она смотрит за горизонт и не поворачивает ко мне головы.

– Не знаю. Славка не рассказывает. Он вообще какой-то скрытный стал.

– Что, за две недели ни одна девчонка не засветилась?

– Да рядом с ним всегда какие-то девчонки. Но это ничего не значит же. При мне, по крайней мере, он ни с кем не целовался.

В голосе Ксюни слышится раздражение. Ей надоело быть медиатором между нами. Я ее прекрасно понимаю и затыкаюсь.

– Приедешь, разберешься сама, – Ксюня поднимается и отряхивается. – Погнали, еще прокатимся, пока не стемнело.

Я охотно соглашаюсь. Хочется очистить мысли перед долгой дорогой.

Прощаемся мы тоже без соплей – Ксюня такое не любит. Хорошо хоть позволяет себя наобнимать вдоволь. Я ее, наверное, минут десять держу в тисках перед тем, как навсегда отпустить.

Такой подруги у меня, наверное, тоже уже никогда не будет.

Да встретимся ведь еще, – смеется она, отпихивая меня за плечи. – Все, пока, счастливого пути. Созвонимся, когда там устроишься.

Я только киваю, и то осторожно, чтоб не выронить слезинки, которых уже много накопилось.

Папа настоял на том, чтобы отвезти меня в Москву на автомобиле. Специально арендовал вместительный джип, куда влез здоровенный чемодан, пара спортивных сумок, ноутбук и даже самокат.

– Да я бы на поезде нормально доехала, – ворчу перед тем, как сесть в машину.

– Ага, а как бы ты это тащила?

– Да взяла бы просто меньше вещей. Зачем мне столько?

Я оглядываю недовольно груду наваленного в багажнике.

– Все пригодится. Неизвестно, что там в общежитии есть и в каком состоянии, – мама скрещивает руки на груди, и папа закрывает заднюю дверцу.

Ох. Я даже не уверена, что у меня в комнате будет место, куда все это распихать. Ладно, если что, балласт выброшу.

– Нам пора, – говорит папа и подходит к маме, чтобы ее чмокнуть.

Она с самого утра не в настроении. Все дергает резко, роняет предметы, ругается.

– Вот что тебе так в Москву приспичило? – опять начинает. Все лето слышу одну и ту же шарманку.

Здесь тоже много качественных вузов. Есть интересные программы. Не надо жить в общаге. И не придется расставаться с друзьями. И семьей.

– Ма, – укоряю ее взглядом. Ну, договорились же вроде. Что опять?

– Ладно, ладно. Ты уже взрослая. Делай что хочешь. Не жалуйся только потом, как тебе там одиноко и тяжело.

Мама вздергивает подбородок.

– Мне жалуйся, – смеется папа.

Я первой иду на примирение и обнимаю маму крепко. Понимаю, что долго ее не увижу и даже по этому ворчанию буду скучать. Глаза слезятся. Мама быстро оттаивает и целует меня в голову, стискивая лопатки.

– Ох, Лерок. Люблю тебя, солнышко мое.

– И я тебя, мам. Не переживай. Все будет хорошо.

– Если не понравится, бросай все. Здесь будешь учиться. Учебу мы оплатим.

Папа активно кивает в поддержку.

– Вы ипотеку сначала закройте, – смеюсь и отлипаю от мамы, такой родной и теплой. Тут же хочется обратно под ее крыло, но жизнь должна течь в одном направлении. Это все-таки естественный процесс. Птенцы рано или поздно покидают родительское гнездо. Мое время настало. Не о чем жалеть.

Я машу маме рукой на прощание из окна автомобиля, пока мы не теряем ее из виду. Она так и смотрит нам вслед.

Ехать долго, но с папой не заскучаешь. Он рассказывает о том, как сам когда-то уезжал от родителей в Москву учиться, о своем студенчестве, всех при- и злоключениях, годах мытарства после, возврате в родной Новосибирск и о многом еще, просто так и не в тему.

В пути я успеваю насмеяться до боли в животе, поспать, пару раз поесть и даже пофилософствовать под музыку в стиле ретро.

На подъезде в Москву меня будит мамин звонок. Мы еще не доехали, а она уже переживает. Приходится ее в очередной раз успокаивать и обещать позвонить уже из общежития. Мама не забывает мне напомнить, что всегда есть возможность вернуться домой.

Ну, что за?

Вот Бархатовы Славу спокойно отпускали. Даже отец его ни в чем не упрекал. А моя, блин. Им с папой же даже лучше. Квартиру ведь они так и не купили. Я не буду мешать им наслаждаться друг другом. И свою личную жизнь буду здесь налаживать. Все в плюсе.

– Ну, маму тоже можно понять. Ты ведь единственный свет в ее окошке, – оправдывается папа.

– Хм, – я кошусь на него с ухмылкой. – По-моему, уже два года ее свет в окошке – это ты. А я так, лучик в форточке.

Он смеется, широко раскрыв рот.

– Разумеется, нет. Мама мне весь мозг за ночь выела о том, как страшно отпускать тебя одну, в целую Москву.

Я гляжу из окна на окраины столицы. Пока все, как обычно. Даже глазу не за что зацепиться. Да, пространство шире, многоэтажки выше и кучнее, но, в целом, все как дома. Мне-то представлялось, я сейчас, как увижу волшебную страну и замру от восторга. Но нет. В Москве ничего неординарного. Многое в кино я уже видела.

Питер даже красивее и приятнее, потому что компактнее. А здесь широкие проспекты, автомобильный поток плотнее и стремительнее, зданий целое нагромождение по обоим бокам дороги и людские толпы погуще. Но меня ничто не впечатляет. Наверное, я уже выросла. Это, считай, мое первое путешествие, а я спокойна, как удав.

– Ну, ты же здесь как-то выживал целых семь лет, – я смотрю на высокие здания со стеклянными фасадами.

– Это была прекрасная пора, – папа улыбается и тоже присматривается к городу. – Давно здесь, правда, не был. Как бы нам с тобой не заплутать.

Он просит меня посмотреть по навигатору адрес социального отдела университета, куда нам надо сначала заехать со всеми документами, чтобы получить место в общежитии. И я веду его по шумным московским улицам, а сама озираюсь по сторонам.

Москва как будто расширяется к центру, так удивительно. Архитектура меняется, комбинируется, перемешивается. Не Питер, конечно, но старинных каменных зданий хватает. И советских, и современных тоже. Сити виден издалека. Чувствуется теперь, что мы в столице. Почти как в голливудских фильмах. Прям мегаполис.

Социальный отдел находится в непримечательном здании из желтого кирпича в три этажа. Тут много других департаментов, судя по золотой табличке на входе. Нужный нам кабинет рядом с входом, сразу за углом. Там очередь из новоиспеченных студентов и их родителей. А я боялась, что буду одна такая несамостоятельная. Оказывается, все приперлись с мамами и папами, кто-то даже с бабушкой.

Отстояв в очереди час, я наконец получаю направление в общежитие на Студенческой. Я хорошо запомнила, куда заселился Слава, потому что много раз искала на карте Москвы это общежитие и смотрела фотографии местности, надеясь увидеть на них случайно проходившего мимо Славу. Ксюня сказала, что он до сих пор там и живет.

Осталось только с комендантом договориться и заселиться на его этаж, чтобы наверняка. Папа о моих коварных планах и не подозревает, поэтому в кабинет коменданта я его не пускаю. Прошу подождать в холле возле поста охраны.

Здесь строгая система – вход и выход по пропускам. Прихожий холл просторен, даже есть кресла посидеть. Все облеплено дешевой плиткой. Охранник на посту играет в тетрис. За ним небольшой коридор с офисами, а с другой стороны – лестница, видимо, на жилые этажи. В холле стоят автоматы с едой и напитками. Стеклянная дверь ведет в буфет, больше похожий на магазинчик «24 часа», где продают кофе 3-в-1 и готовые сэндвичи в пластиковых боксах.

Я заворачиваю в коридор, обшитый полосатыми обоями. На первой же двери висит огромная табличка «КОМЕНДАНТ». Постучавшись и услышав недовольное «да», я осторожно вхожу.

– Здравствуйте, – киваю полной женщине в темно-зеленом спортивном костюме и в круглых очках с толстыми стеклами. Она пьет из огромного стаканчика жидкость болотного цвета. Это даже на сок не похоже, что-то перемолотое, типа смузи, хотя так и просится на язык «слизь».

– Здрасьте. Садись. Документы на стол, – и голос у этой Жабы неприветливый.

Я поджимаю челюсти – вероятно, договориться с такой будет сложно, но послушно сажусь на стул с истертым сиденьем и выкладываю документы из папки по одному. У меня там все в кучу – для общежития, для обучения, для себя.

– Не мешкай. У меня таких, как ты, тут сотни, – Жаба пучит глаза, которые под лупами кажутся вообще огромными. Жуткое зрелище. Квакает по-человечески она неплохо, очень разборчиво.

Это ворчание только тормозит меня. Щеки заливаются жаром. Особенно от ее противного взгляда. Мерзкая женщина, ни больше, ни меньше. Может, в коменданты специально таких набирают, чтоб студентам жизнь медом не казалась? Папа про свою комендантшу мне по дороге всякого понарассказывал. Тоже была ходячей грозой в их общаге. Они над ней издевались креативно.

– Это не надо, это не надо. Справка ноль восемьдесят шесть где? – она уже не квакает, а ревет.

– Щас, – дрожащими руками я роюсь в папке с кипой бумаг. Нахожу нужную и скорее выбрасываю ее на стол, словно обжигаюсь.

А сама луплю на комендантшу во все глаза. Боюсь моргнуть лишний раз в ее присутствии. Господи, мне здесь четыре года жить.

Она дает мне толстые своды правил и техники безопасности. Ознакомиться. Там чтения лет на пятьсот. А в обществе этой кикиморы секунда идет за три. Я подписываю все, не глядя. Жаба довольно хмыкает.

– Так, есть места на втором, пятом и девятом этажах, – она смотрит в квадратный монитор, сдвинув перманентные брови. – И еще на седьмом.

Блин, мне надо спросить про Славу. А Жабе, кажется, чисто моя рожа не нравится, так тянет толстые губы – вот-вот плюнет в меня своей слизью. Но вместо этого она делает еще глоток, смакует по щекам и проглатывает. И я решаюсь.

– А можно спросить, где Бархатов Мирослав живет?

Перманентные брови раскладываются на лбу, как разводные мосты. Жаба приспускает очки и ухмыляется.

– А че это? Кто он тебе? – одним глазом она косится на мои документы. – Фамилии у вас разные, явно не сестра.

Сообразительная амфибия попалась. Ну и пусть. Я знала, что это будет очевидно.

– Неважно. Просто хочу на его этаж.

– Ха, – теперь точно похоже на «ква». – Этот какафонщик у меня в печенках сидит. А ты к нему подселиться хочешь?

– Да, – заявляю твердо и выдерживаю тяжелый взгляд. Убеждаюсь в ее косоглазии. Левый реально глядит куда-то в сторону, вроде и на меня, и все равно мимо.

Жаба ржет, как лошадь, раскрыв пасть, и резко прекращает, стукнув зубами. Господи, со всех сторон «приятная» женщина. Впервые таких карикатурных персонажей встречаю. Москва – колоритна, папа не обманул.

– Я желания за просто так не исполняю, – она ухмыляется.

Другого и не ожидала. Я достаю из поясной сумочки купюру в пятьсот рублей. Это много, но мне хочется поскорее уйти отсюда.

– Хм, мелочь меня не интересует.

Мелочь?! Просто за то, чтобы ты мне этаж назвала? Вот жаба!

– Тысяча? – деньги прячу обратно в сумку.

– Полторы, – отрезает комендантша и захлопывает картонную папку с моими документами, как судебное дело судья, который только что вынес безапелляционное решение.

Я хмурюсь, но торговаться пока не умею. И с этой Жабой даже не хочется. Надеюсь, мне в будущем не придется с ней сильно контактировать.

– Ладно.

К пятистам добавляю еще тысячу и кладу на стол.

– Он на втором этаже живет. Тебе повезло, как раз есть койка с ним через стенку, – Жаба облизывается и выдает мне ключи от двести седьмой комнаты, а с ними магнитную карту.

Отлично! Внутри меня что-то просыпается. Забытый трепет, что ли? Я даже улыбаюсь комендантше и от души благодарю. Выскакиваю в коридор довольная. Папа удивляется моей радости.

– Тебе номер люкс выдали? Здесь вообще такие есть?

Он оглядывает потолок и стены, вымазанные синей краской неряшливо. Я только смеюсь.

Хоть лифт работает. Я тащу спортивную сумку и ноутбук, а папа все остальное. Приходится делать это этапами. От лифта на этаж ведет железная дверь. Я ее придерживаю, а папа перетаскивает вещи.

Этаж блочный, то есть все комнаты расположены вокруг общих мест: туалетов, душевых и кухни. Дверей я насчитала восемь, по четыре с каждой стороны. Все закрыты. Приглушенно раздаются голоса и смех. Еще музыка. В душевой журчит вода. И громкий блогерский голос доносится из туалета.

Двести седьмая комната слева от входа, следующая за угловой. Интересно, в какой Слава: двести шестой или двести восьмой?

Я подхожу к своей двери – тонкой, ДСПшной, бежевого цвета. Серебристое покрытие ручки стерлось до медной основы. Изнутри я слышу бодрые биты и легкий скрип. Соседка, очевидно, на месте. Однако дверь закрыта, и я вставляю ключ. Открыв, замираю.

Прямо напротив кровать. На ней двое голых. Грудастая брюнетка сверху. Так и застыла с открытым ртом. А снизу… Слава. Держит ее за бедра, насаживает на себя и смотрит на меня ошарашенно. Золотое свечение в зеленых глазах мгновенно гаснет. И во мне все тушит.

Вселенная, ты надо мной специально угораешь?

Глава 7

На перезагрузку сознания уходит несколько секунд. Пока операционка настраивается, я даже не моргаю. Стою с открытым ртом. Краснею. Интимный все-таки момент. А я вторглась без стука.

– Ой, извините, – наконец, речевая функция восстановлена.

Я отшагиваю обратно в коридор и захлопываю с размаху дверь. Чтобы стереть этот кадр из памяти. Жалко, мозг – не жесткий диск. Shift-delete5[5]не поможет.

С закрытыми глазами все внутренние ощущения становятся отчетливее. Сердце жжет, словно его в горячий песок засунули. И такой же песок застревает в горле. Сухо. Режет. И никак не избавиться от ощущений.

– Лерок, что случилось? – папа напряжен.

Я смотрю на него, плотно сжимая губы. Все-таки речь работает с перебоями. И вообще, вся голова глючит. То глаза меня не слушаются, то конечности. Папа только сильнее хмурится и уже порывается открыть дверь, чтобы заглянуть, но я хватаюсь за ручку первой и останавливаю его жестом.

– Там девушка… Ей одеться надо.

– Аа… оо.

Недоумение быстро сменяется смущением. Папа отходит от двери и прислоняется к стене коридора. Мои вещи закрывают проход. Благо все сидят по комнатам, либо где-то ходят.

– И еще там… Слава, – добавляю, чтобы папа был в меньшем шоке, когда сам все увидит.

– Что? – он от удивления даже подбородок вжимает в шею. – Как?

– Вот так, – кроме как пожатием плеч, мне это нечем объяснить. Я лыблюсь, как идиотка. Не рассказывать же, что я полтора косаря отдала, лишь бы увидеть, как Слава занимается сексом с новой подружкой. В моей комнате.

Жаба, верни мне деньги, я на такое не подписывалась!!

Хочется лопнуть. Прям как шарик. Надуться от злости и порваться. Пусть мои ошметки тут и затопчут. Господи, что я натворила в прошлой жизни? Когда перестану расплачиваться?

– Не придавай этому значения, – предупреждаю я папу, слыша, как скрипит ручка двери с той стороны.

– Можно заходить, – улыбается брюнетка в открытом проеме.

Бархатов прячется где-то в глубине комнаты.

Девица напялила на себя спортивный топ и велосипедки в обтяжку. Красный ей не идет. Однозначно. Кожа смуглая, такого грязного цвета, как… как… как белый изюм. Жалко, что не сморщенная. Фигуристая, конечно, не отнять, но рожей не удалась. То есть удалась бы, если бы не эти раздутые губищи. Господи, как подпортился у Славы вкус.

– Ты моя новая соседка, очевидно? – она заглядывает мне в лицо, чуть наклоняясь.

Хочет унизить меня этим, типа я для нее коротышка? Не выйдет.

– Очевидно, – с гордо поднятым подбородком я оглядываю комнату.

Тесновато. Оконце двустворчатое – почти во всю ширину помещения, хотя большим его не назовешь. Две кровати стоят вдоль противоположной от двери стены. Между ними только тумбочка. Одна на двоих, что ли?

Сбоку от входа худой шкаф. Из-за него торчит круглый столик с грязной посудой. Заглядываю глубже. Там и холодильник прячется. И письменный стол, пустой. Второй такой же стоит у ее кровати, почти у двери, завален одеждой и косметикой. Обои – серые, линолеум – зеленоватый в пятнышках, потолок – белый. Интерьер сильно отдает советчиной. Наверное, тогда и делался.

Осмотрев все, останавливаю взгляд на Бархатове. Он уже в белой футболке и синих спортивках. Вымахал за год. Подкачался чутка, но все равно кажется стройным и вытянутым. Шевелюра теперь спадает на глаза, волнистые локоны разбросаны в стороны.

Блин, хорош. Слишком. Только лучше стал. Мужественнее, сильнее, харизмы прибавилось. Смотрит теперь так… Жестко, что ли. Удивлен, но чует подвох, первым не накидывается, анализирует сперва.

Как я интересно выгляжу? После половины суток в пути… Аргкх! Не так я себе это представляла!

– Меня Катя зовут, очень приятно, – брюнетка снова переманивает мой взгляд. – А это Славик, мой парень.

Славик. Хм.

Он не двигается, только пилит меня прищуром, пряча кулаки в карманах штанов. Совсем другой стал. Не узнаю. Даже жутко.

– Извини, неловко получилось, – Катя закидывает волосы через плечо вперед и плетет из них косу. Они насыщенно черные, густые и шелковистые, как в рекламе шампуня. Не то, что мои три волосинки без цвета.

– Лера. Бывает, – я пожимаю плечами и оборачиваюсь на папу, который до сих пор в коридоре ждет указания. – Па, заходи.

Он тащит за собой чемодан и первым делом здоровается со всеми.

– Добрый день, – Бархатов отвечает так, будто впервые его видит. – Я к себе пойду.

Кивнув своей подружке, он проходит мимо нас. Я специально опускаю взгляд, чтобы не напороться на его глаза. До сих пор любимые. Оркх… Сейчас заскулю.

Папа откашливается, когда за Славой хлопает дверь соседней комнаты.

– Ну, что ж, давай располагаться.

Теперь я очень благодарно папе, что он все-таки настоял на своем и довез меня до сюда. Я хотя бы сейчас не одна. Так бы не выдержала. До сих пор в груди жжет.

Зато, полагаю, гештальт официально можно считать закрытым.

Папа помогает мне разложиться, распихать все сумки и запихать самокат под кровать. Она пружинистая, скрипучая, проваливается.

– Надо тебе реечное дно купить, а то со спиной потом проблем не оберешься, – наказывает он перед тем, как уйти.

Катя сидит на своей кровати и следит за нами. От этого жутко неловко. Вроде смотрит доброжелательно, но она меня одним своим существованием бесит. Если бы не Славик, я бы к ней со всей душой. Однако теперь она априори мне не нравится.

– А ты тоже первокурсница? – спрашивает у нее папа. Видимо, устал от неловкости.

– Нет, уже второй, – и зубки-то у нее все белые, ровные, виниры, по-любому. Слишком идеальные. – У меня соседку отчислили. Она вообще третьекурсницей была.

Мы с папой мычим и киваем. Как-то неинтересно нам обоим про соседку. Мы пытаемся впихнуть чемодан в угол между столом и стеной – больше его некуда здесь девать.

– А ты из какого города? – спрашивает Катя, вытягивая шею. Что там хочет разглядеть? Меня ей плохо видно?

Мда, я настолько бледная, что, наверное, сливаюсь тут со стенами.

– Из Петербурга, – почему-то мне хочется подчеркнуть свою принадлежность к культурной столице.

– Вай, мой Славик тоже, – она загорается улыбкой.

Это «вай» звучит очень приторно, кажется, даже в аниме милашки ведут себя естественнее.

Не знаю, стоит ли ей рассказывать, что мы встречались. Он сделал вид, словно вообще меня не знает и не хочет. Наверное, пока не буду ничего говорить. Надо оно мне? Лезть еще в их отношения.

Может, удастся договориться с Жабой опять за полторашку, и она меня переселит?

Я изображаю жуткую обеспокоенность состоянием своей спортивной сумки, которая немного испачкалась в пыли, повалявшись тут во всех коридорах. Папа подхватывает и помогает мне стряхнуть грязь. Катя замолкает и утыкается в телефон.

Самокату находится место только в коридоре. Мы оба надеемся, что его не сопрут и что он здесь никому особо не мешает.

С вещами мы расправляемся быстро и прощаемся уже в холле, отойдя поближе к окнам и подальше от поста охраны. Папа решил отоспаться в хостеле, а в ночь поехать обратно.

– Держи, это тебе на шалости, – он сует мне незапечатанный конверт. – Только маме не говори. Это моя заначка.

Я заглядываю внутрь.

– Вау! Спасибо! – там несколько пятитысячных – для меня огромные деньги.

Папа радуется моему восторгу, а потом спрашивает вкрадчиво.

– Как ты? Я про Славу, – у самого глаза все еще на лбу, никак не спустятся.

Я стою с опущенной головой. И сердцем.

– Да нормально. Уже год прошел. Все давно… кончено, – отмазываюсь неестественной улыбкой.

Папа вздыхает.

– Кажется, сама судьба вас сводит. Очуметь, вы теперь соседи. Не верил, что такое случается.

Он смешной. Над ним судьба вообще конкретно поиздевалась. Мытарила, мытарила, а потом бац и свела с мамой опять, спустя семнадцать лет.

– Ну, так вы с мамой отличный пример, – я хлопаю его по плечу и получаю в ответ ухмылку.

– Как сказать. Я, вообще-то, чуть ли ни каждые полгода в Питер мотался, постоянно придумывал себе поводы по работе и не только. Все надеялся, что где-нибудь пересечемся. А потом и вовсе переехал. Правда, уже почти отчаялся.

– Да ладно?! – теперь и у меня глаза на лбу. Этого я не знала. Мама, интересно, в курсе? – Ты ее все это время искал?

– Ну, не прям искал. Там искать-то нечего было. Имя да лицо по памяти. Я ее и узнал-то не сразу при встрече, на самом деле.

Я в шоке! Вот это любовь! Семнадцать лет! И после короткого курортного романа! А мы со Славой почти год встречались, и он меня уже на следующий день забыл. К черту его! Найду себе настоящего парня, который будет меня любить до конца жизни. Есть же такие, как папа.

Мне так приятно об этом узнать, что настоящая любовь существует, и не где-то в кино, а прям рядом, буквально у моих родителей, и я кидаюсь папу обнимать. Сжимаю его крепко, особенно когда осознаю, что все. Он сейчас уедет. И я останусь здесь одна-одинешенька. С новой девушкой бывшего парня, которого, несмотря ни на что, еще люблю.

И что я здесь забыла? Будущее на кон поставила ради тупой идеи фикс – закрыть гештальт. Какая же я все-таки дура. В настолько тупую ситуацию я себя еще не загоняла. Однако прогрессирую.

В глубине души я, конечно, надеялась на другой результат. Что Слава, как я, весь этот год сидел затворником в комнате и жалел обо мне под депрессивные песни Билли Айлиш. Но нет. Слава не такой. И я это прекрасно знала.

Блиииин! Хватит сопли распускать. Я же взрослая. Я за этим сюда и приехала – получить от Бархатова прямой отказ. Прямее некуда, блин. Достало быть нюней. Славу надо забыть. Окончательно. Живу дальше. Все.

Глава 8

В комнату возвращаться я даже побаиваюсь, вдруг Бархатов с Катей там опять развлекаются. Как часто, интересно, у них это происходит? И неужели всегда в ее комнате? Не хочу приходить с учебы и наталкиваться на их страсть. Мне только реалити порно не хватало. С бывшим в главной роли.

Но идти мне больше некуда, поэтому я плетусь в комнату номер двести семь.

Мама сказала, что я могу в любой момент вернуться… Хм…

Подумаешь, бюджетное место потеряю. В колледж поступлю в Питере, а высшее образование как-нибудь потом получу, когда уже работать начну. А? Зря с папой сумки распихивали.

Ладно. Сама себя в это вписала, теперь расхлебывай. Мама бы так и сказала. Знай, она все мотивы моего поступления в Москву, точно бы обратно домой меня не пустила. Чисто чтоб было уроком, заставила бы все это пережить и усвоить.

Сжав кулак, я вхожу в комнату. Катя за столом что-то смотрит на ноутбуке. Перекачивает фотографии в соцсети. Мой наметанный глаз сразу подмечает счастливую рожу Бархатова, а Катя за ним, на спине, довольная до неприличия, растянула губищи и смеется во всю пасть. Даже у комендантши улыбка приятнее, серьезно.

– Думаю, нам надо договориться, как мы будем вести быт, – Катя оборачивается на меня. – Мы с предыдущей соседкой были очень дружны и все делали вместе.

От меня не дождешься. Ни дружбы, ни вместе.

– Порознь. Полностью. Я ни с кем ничем не делюсь, – притворяться мне не хочется, поэтому я оставляю голос как есть, грубым и раздраженным. Пусть кумекает, чем она мне не понравилась. – Уборка по графику, готовка отдельно. Что там еще?

Я почитала в интернете, как выживать в общаге.

– Аа, ясно, – разочарованно кивает Катя. – Как хочешь. Просто вдвоем легче. И выгоднее. Обычно.

Ее чистые карие глаза лучатся надеждой. Столько в них невинности и добродушия. Меня сейчас стошнит.

Только сев, я вскакиваю. Шугаюсь звука собственного телефона. Катя хихикает.

– Ты в порядке?

– В полном.

Не глядя на нее, я достаю телефон и гляжу на экран. Ксюня пишет: «Ну как ?Встретились?».

«Встретились. Гештальт закрыт. Я свободна».

«Так че он сказал?»

«Ничего. Сделал вид, будто мы не знакомы. И меня подселили в комнату к его девушке».

Я специально делаю паузу, чтобы Ксюня проржалась. В чате сыпятся смайлики, один за другим, целая сотня, не меньше. Наконец, телефон перестает вибрировать.

«Лерка, да по твоей жизни ситком6[6]можно снимать».

Ага, смешно. Я даже слышу этот фоновый зрительский хохот.

«Ты ее видела, интересно? Губастая такая, брюнетка?».

Мне хочется сфоткать Катю тайком и выслать Ксюне на проверку. Может, за две недели, пока они семьей тусили здесь, эта Катя мелькала при них. Или тупо напрямую у Кати спросить, как давно они встречаются. Но еще рано. Первый день друг друга знаем, вряд ли она будет секретничать.

Пока соседка увлечена печатанием сообщения в телефоне, я быстро ее щелкаю и скидываю Ксюне.

«Нет, не помню такую. Реально губастая. Слава с этим встречается?». Она высылает эмодзи с приподнятой бровью.

«Ага». Я ухмыляюсь. Все-таки мы с Ксюней – родные души. Обожаю.

«Ох, уж эти братья. Без меня даже девушку нормальную не может найти».

«Он вообще какой-то… другой», – вспоминаю Славин холодный взгляд. Кажется, он на меня еще никогда так не смотрел. Даже в самую первую встречу, когда застал за нюханьем своего кроссовка.

«Да, мы тоже заметили, – Ксюня вздыхает грустным смайликом. – Ладно, держись там, подруга. Я в ноябре приеду. Буду Ваню из армии встречать».

«Дожить бы» – молю руками небеса. Ксюни мне очень не хватает.

Я снова падаю на кровать со скрипом, проваливаясь. Пружина совсем мягкая, вообще не держит. Спать придется, как в гамаке.

Экран не успевает потухнуть, как звонит мама. Точно, я же обещала ее набрать, как заселюсь. Не хочу говорить при Кате, поэтому выхожу в коридор, а оттуда через кухню на пожарный балкон.

На улице свежо. Солнце уже зашло, оставило после себя лишь лиловые брызги на облаках. Смотрю на это и успокаиваю себя. Пытаюсь подготовиться к разговору с мамой. Папа наверняка ей все уже доложил. Даю себе пару секунд на вдох-выдох и поднимаю трубку.

– Вот чего тебя в Москву-то потянуло! – мама, как обычно, начинает без церемоний. Голос пока низок, но очень натянут. – За Славой, который тебя бросил! Валерия! Ну, надо же иметь женскую гордость. То за Валентином пять лет таскалась, то за Славой этим.

Наверное, не специально, но мама бьет по болевым точкам, очень метко. Мне сразу и стыдно, и обидно, и противно. Да, теперь я понимаю, что сглупила. Но… Даже оправдаться, не знаю как.

– Мам, да, ты права. Молодец. Но мне от этого не лучше, – давлю обиженно и обхватываю ржавые перила рукой.

Сломать бы что-нибудь.

Она вздыхает. Сразу становится мягче.

– Понимаю, Лерок, прости.

За короткую паузу я успеваю проклясть себя до седьмого колена. Пусть мои потомки тоже расплачиваются за грехи какого-то нашего очень далекого и, очевидно, натворившего делов предка.

– Ох, глупышка моя, – в мамином голосе теплится улыбка. – Ну, правда, хватит за парнями гнаться. Учись жить своей жизнью. В конце концов, настоящая любовь сама тебя найдет.

– Ага, через семнадцать лет, – мне тоже хочется ее задеть. – Ты вон от папы, наоборот, сбежала. Тоже так себе вариант, по-моему.

– Да, мы все ошибаемся.

Снова пауза. Я гляжу на закат. Впервые ведь встречаю его за пределами Ленобласти. Становится веселее от этой мысли. Хоть мир увижу. Поживу в другом городе, да еще в столице. Завтра меня ждет первый день в университете. Интересно познакомиться с однокурсниками. И в общежитии на этаже я пока никого не видела. Тоже любопытно, с кем соседствую. Жизнь продолжается. Много чего классного, я надеюсь, меня здесь ждет. Раз уж приехала…

– Я не жалею, – заявляю маме уверенно. – Москва красивая и реально огромная. И возможностей здесь, наверное, много. И хороших людей должно быть больше. Может, прям завтра свою настоящую любовь и встречу.

Она смеется.

– Мне нравится твой настрой.

– С ним теперь точно покончено. Могу двигаться дальше. Наверное, мне именно это и было нужно, – оправдываю себя.

– Хорошо, если так. Хотя мне все очевидным казалось еще год назад.

– Наверное, всем это было очевидно, кроме меня, – жмурюсь и корю себя за наивность.

– Так всегда. Но, думаю, каждому надо такое именно прожить, чтобы понять. И каждый это проживает. Разочарования неизбежны. Часть жизни.

– Угу, – киваю, а внутри так не хочется с этим соглашаться.

– Покажи хоть общагу, комнату. Как там у тебя все?

Я слушаюсь и включаю видео, чтобы показать маме виды моих апартаментов. Вожу ее по коридорам этажа, быстренько, стараясь не задеть камерой соседку, показываю комнату, потом возвращаюсь на балкон и хвастаюсь видами. Ничего необычного – типичный двор с детской площадкой и деревьями, окруженный похожими хрущевками.

Мы с мамой болтаем еще час. И звонок я завершаю с улыбкой, полная вдохновения на новую жизнь.

Вернувшись в комнату, понимаю, что первым делом мне надо в душ. Смыть дорогу, усталость и… чужой секс, которым тут до сих пор воняет.

Скинув грязную одежду вплоть до трусов, я решаю идти в одном полотенце. Не понимаю пока, прилично это для здешнего общества или нет, но душевые там неудобные. Один крючок и все. Даже одежду сложить негде. Мне брезгливо. А полотенце вроде все закрывает.

Коридоры по-прежнему пусты. Кажется, во всем блоке живет немного людей. Очевидно, по два в каждой комнате. Это хорошо. А то мама пугала меня утренними многочасовыми очередями в туалет. Здесь вроде много кабинок. И душевых целых две. На шестнадцать человек, наверное, достаточно.

Кабинки здесь – не совсем кабинки, по крайне мере, не как в общественных туалетах – коробки на железных ножках. То есть между душевыми настоящие стены. И двери тоже нормальные. Все плотно закрыто. С туалетами так же. Вполне цивильно.

Меня обдает паром из кабинки. Кто-то только что мылся. Пахнет лавандой и хозяйственным мылом. В решетке слива вижу кружок белых волос. Их немного, а все равно неприятно. Мама вот меня заставляет за собой даже волосинку убирать. Но в целом здесь прилично.

Едва переступаю порог душа, меня запихивает туда тяжелая рука и захлопывает за нами дверь. Я даже вскрикнуть не успеваю, как меня разворачивают и накрывают ладонью рот.

– Тихо, это я, – шипит Бархатов. Его огромные глаза смотрят в упор. Кажется, ресницами сейчас до моих достанут.

Что происходит? Я и испугаться не успеваю. И ничего не понимаю. Зато чувствую, как полотенце скатывается по телу на пол.

Блин! Только не смотри вниз. Не смотри вниз. Не смотри вниз.

И Бархатов, конечно, смотрит. Я на мгновение закрываю глаза, чтобы перебороть смущение. Краснею, как в сауне. И дышать так же тяжело.

– Ты… повзрослела, – замечает Бархатов, поднимая брови.

А глаза вот никак не поднимет. Бегает по моей голой фигуре. Вот наглец! Ну, это уже возмутительно.

Я мычу в его ладонь и пытаюсь отпихнуть от себя за грудь. Он – теперь гора, фиг сдвинешь.

– Да тише, тут стены картонные, – ворчит и упирается лопатками в дверь. Головой почти достает до верхней планки косяка.

Я отскакиваю к другой стене. Тут вся кабинка – метр на метр. Куда ни встань, вдвоем везде, считай, впритык. От этого я еще сильнее краснею.

Слава… рядом…

Господи, как я истосковалась по этой улыбочке наискосок. Так засматриваюсь, что даже полотенце поднять забываю. Он мне помогает.

Блин, я же вообще без трусов. Не бритая, потная, грязная после дороги.

Стыдоба-то какая!

– Наоборот. Поводов для гордости тут явно прибавилось. – Бархатов скользит по мне нахальным взглядом. Хотя на щеках зреет румянец.

Я что, вслух это сказала?

– У тебя девушка за стенкой, а ты!.. Ты че вообще здесь делаешь? – резко выдергиваю полотенце из его рук и окутываюсь им потуже. Уши скоро отсохнут от такого жара.

– Пришел задать тебе тот же вопрос, – он вдруг становится серьезным. Опять щурится и смотрит холодно, с подозрением. – Не сваливай на случайность. Не прокатит. Я в такие совпадения не верю.

– Ага, в призраков ты веришь, а в совпадения – нет? – язвлю на автомате. Обида все-таки во мне еще теплится.

– Вероятность встретить призрака и то выше, чем тебя здесь. В Москве. В моем вузе. В моей общаге. На моем этаже. В одной комнате с моей девушкой. Как ты меня выследила? – он все ближе с каждым словом. Наваливается тенью.

Блин, с такими темпами роста я скоро ему в пупок дышать буду. Невольно втыкаюсь в стену спиной и затылком. Маневренности никакой. Бархатов собой все пространство занимает.

– Почему ты думаешь, что мир вертится вокруг тебя? Я знать не знала, что ты здесь учишься и живешь. Москва-то большая, – мямлю, лишь бы что-то мямлить. – Оказалось, я настолько невезучая. И тоже не рада такому совпадению.

– Что ты вообще в Москве забыла? Ты же не хотела?

– А вот… – блин, мозг, генерируй вранье быстрее. Пожалуйста.

Бархатов пользуется моей заминкой и ухмыляется.

– За мной приехала, – он отходит и скрещивает руки на груди. – Фанатизмом опять заболела? На что ты рассчитывала? Что я брошусь к твоим ногам, как послушный песик?

Моя любимая улыбка наискосок становится злорадной, до нервного зуда.

– Поздняк метаться. У меня давно другая девушка. Можешь валить обратно в свой ненаглядный Питер.

Какой у него неприятный тон. И лицо все такое… искажено злостью. И смотрит с презрением. Как это… жестоко. Нет, не настолько прямой отказ я хотела услышать. Даже не верю, что это Слава мне говорит. Это точно не мой Слава, мой добродушен и деликатен. Откуда столько ненависти?

У меня обрывается все. Висело на ниточках весь этот год, и вот рухнуло, наконец. Сама напросилась.

Мама говорит, я сильная, значит, выдержу. Главное, не показывать ему свою слабость. Пусть думает что хочет. Бархатов всегда страдал манией величия. Но я больше не его фанатка. После таких слов я отсюда точно не свалю.

– Да сдался ты мне сто лет?! – вкладываю в голос всю силу своей обиды. – Я не за тобой приехала. У меня тоже другой парень, ясно? Я из-за него сюда поступила.

Бархатов меняется в лице, хмурится, опускает руки.

– Как зовут? Я его знаю?

– Да откуда мне знать? Мы с ним тебя не обсуждаем. У нас много других интересных тем для разговоров.

– Как фамилия? Какой курс?

– Не твое дело! Вообще вали отсюда!

У меня даже силы находятся выпихнуть его из душевой. Но Бархатов успевает сунуть тапок между дверью и косяком.

– Погоди, – волосатая голова влезает в проем.

Бархатов утыкается мне в лицо. Совсем близко. Теплое дыхание ложится паром на мои щеки. У меня сердце долбится в грудную клетку, как сумасшедшее. Тело замирает.

– Кате не говори... что у нас было, – он кивает на меня. Я даже проверяю, на месте ли полотенце. – Она ревнивая. Будет на мозг капать.

– Ой, да надо оно мне, – отмахиваюсь от него ручонкой, которой едва шевелю от волнения. – Было бы, о чем говорить.

– Хм, действительно, – и Бархатов сам захлопывает дверь с другой стороны.

Я стукаюсь об нее лбом и судорожно дышу. Вся система теперь сбоит. То там болит, то здесь. Непонятно где, но очень ощутимо.

Ненавижу себя. И Бархатова ненавижу! И Катю его новую. И Жабу эту заодно. Всех ненавижу.

Мамочка, забери меня домой.

Глава 9

В университет я приезжаю на самокате. От общежития ехать всего минут пятнадцать. Удобно. По тротуару в тени деревьев. Свежий ветерок в лицо, еще не холодный, но уже не теплый. Бодрит, в общем. Первое сентября выдалось ясным.

Учебный корпус выглядит современно. Почти хай-тек, хотя для Москвы, кажется, это привычно. Стеклянный фасад перемешан с кирпичной кладкой. Все здание похоже на футуристический готический замок. Арочные окна на фасаде, две башни по краям, непонятно куда ведущие лестницы то там, то тут. Все ограждено черным забором с острыми пиками. Сочетание странное, но эстетичное.

И хоть спала я ужасно, ворочаясь и скрипя на этой железной кровати, чувствую себя полной сил. Любопытство и новые надежды дают мне энергии. Только желудок недоволен тем, что пуст. Ужинала я дошираком, который купила в общажном буфете, а на завтрак ничего себе не купила.

Потому первым делом, припарковавшись, я забегаю в булочную напротив университета. Запах манит меня еще с перекрестка. На витрине румянится стряпня. Я долго облизываюсь, не зная, что взять. А очередь ползет быстро. И вдруг застревает, только я определяюсь с выбором.

– Да вы охренели? Наличкой никто уже не пользуется! Мир на биткоин давно перешел, а вы! – ругается парень передо мной и невольно приковывает к себе взгляды всех в очереди.

Я тоже на него смотрю с упреком. Походу, какой-то мажор. Одет модно и дорого: свитшот от Balenciaga, экстравагантные кроссовки от Nike и джинсы, хоть и выглядят обычно, но наверняка не с блошиного рынка. На кожаном рюкзаке сверкает значок с логотипом АСИ.

Бедная девушка за кассой от его громогласного крика вжимает голову в плечи.

– Терминал, видимо, сломался. До вас все работало, – пищит она.

– Мои, что ли, проблемы? – ревет мажор. – Мне кофе сейчас нужен! Он остынет, пока мы тут припираемся. Не можете принять плату, отдайте так.

– Мы можем принять плату, но только наличными.

Хм, девчонка молодец. Не сдается. И правильно, нефиг этим мажорам уступать. Они ругаются дальше. Парень злится и стучит ладонью о стойку с кассой. Аж мелочь в горшочке для благотворительности звенит. Я поглядываю на часы – до начала собрания первокурсников осталось пять минут. Мне еще актовый зал найти надо. А этот мажор тут всю очередь застопорил. Кофе, видите ли, ему не отдают. Но двигаться как-то надо, поэтому я решаю вступиться.

– Давайте, я оплачу наличкой, а вы мне переведете по телефону, – предлагаю мажору.

Он смотрит на меня свысока. Тоже длинный, почти как Слава. Тут все такие? Московский климат на них влияет? Может, и я за год подрасту?

Кассир смотрит на меня с благодарностью.

– Хм, ну давай, – соглашается мажор. – Диктуй номер.

Назвав все цифры, я обращаюсь к девушке за кассой:

– И зефирный торт, пожалуйста.

Как круто быть самостоятельной. Можно есть на завтрак торты, никто и ворчать не станет.

Она кивает с улыбкой и достает с витрины мое лакомство в коробке. А затем и кофе. Я жду, когда мне на телефон придет уведомление о переводе. Но мажор не торопится. Уже зашел в банковское приложение и ввел номер, но пока не подтвердил. Косится на меня с ухмылкой.

– Интересная форма подката, однако. Хитро.

И взгляд такой, торжествующе-высокомерный, будто я у него в ногах уже ползаю. Да что за?

– Ты нормальный? – хмурю брови. – Деньги переведи. И разойдемся. Я на собрание опаздываю.

На всякий случай я страхую свой залог – накрываю кофе ладонью. Даже через крышку жарит кожу. Кассирша переводит взгляд с пятисотки, которую я пока держу, на мажора и обратно. Несколько человек в очереди устало вздыхают.

– Ага, потом будешь доставать меня своими интимными фотками, – мажор скалится, разглядывая меня сверху вниз. – Я уже устал от таких назойливых девчонок.

– Чтоо?!

Он вообще чокнутый?! Возмущение прет из горла вместе с кашлем. Мы с кассиршей переглядываемся, она пожимает плечами. В очереди кто-то смеется. Кринжа в моей жизни было достаточно, чтобы привыкнуть, но я все равно заливаюсь стыдом.

– Давайте быстрее, тут всем на пары надо, – голосит девчонка в самом хвосте.

– Знаешь что, извращенец? Обойдешься! – я оставляю купюру в специальном лотке и забираю свой кофе и десерт.

– Эй! Это я заказал! – мажор срывается за мной.

С кофе бежать не очень удобно, но шагать я стараюсь максимально широко и быстро. Жалко, ножки короткие. Этот напыщенный страус быстро меня нагоняет.

– Отдай мой кофе! – он пытается вырвать у меня стаканчик, а я уворачиваюсь, прокрутившись по оси.

– Гони мои деньги!

К моей удаче загорается зеленый на пешеходе, и я несусь туда. Благо стаканчик с крышкой. Вся жидкость остается внутри.

– Ах ты, мелкая!

Выбегая на пешеход, я даже успеваю обернуться и показать наглецу язык. Совсем оборзели. Думает, раз носит Balenciaga, все перед ним пресмыкаться должны?

Мажор хватает меня за локоть уже на другой стороне улицы. Кофе в стаканчике бултыхается, но крышка качественная – ни капли не проливается.

– Я за него заплатила, сама и выпью, – говорю ему в лицо. Держу мину максимально твердой, а взгляд – упертым. Не на ту напал. Я больше не та замухрышка, которую каждый задавака может обидеть.

В подтверждение своей решимости я открываю специальное отверстие и пью из стаканчика. Кофе не люблю, но сейчас смакую глоток, будто божественней нектара не пила.

– Эй! Слюней твоих только в моем кофе не хватало, – мажор выцепляет напиток ловко. Сама не понимаю, почему разжимаю пальцы. Молочные капли капучино летят в стороны.

– Это мой кофе! Либо гони двести пятьдесят рублей, – я порываюсь забрать свою собственность, но мажор, блин, высокий, поднимает руку, и мне уже не достать.

Какая же я жалкая все-таки.

– Угомонись, Зефирка, тут без шансов, – он смеется весело, вытягиваясь в длину, аж на цыпочки встает, хотя это лишнее. Я и так бы не допрыгнула.

– Сам ты Зефирка!

– Оо, хочешь сказать, я такой же сладкий, как ты? – он наклоняется ко мне и ухмыляется глаза в глаза. Они темно-карие, точнее, красно-янтарные. Небольшие, но глубокие. Густо обрамлены черными ресницами. Я бы себе такие хотела.

Блин, бесит! Что происходит опять?

Даже не знаю, как реагировать. Капец тупость. Фортуна точно повернулась ко мне попой, огроменной такой задницей, которую мне за жизнь не обойти.

– Отвали, придурок! – я отпихиваю его рожу ладонью. – И кофе верни. Или деньги.

– Хорошо, Зефирка. Я верну тебе кофе. Завтра в это же время в этом же месте, – он подмигивает и отходит спиной к университету.

Серьезно?

– Какой дешевый подкат! – отрезаю и сама иду вперед, демонстративно мимо него. – Оставь себе. Главное, больше на глаза не попадайся.

Связалась на свою голову. Опять. Вот решишь сделать доброе дело, трижды аукнется.

– Ты первая ко мне подкатила, – мажор быстро оказывается рядом, глотая кофе на ходу.

Мои, блин, двести пятьдесят рублей сейчас канут в его бездонной глотке. Москва реально дорогая. Я тут за первые сутки целую тысячу семьсот пятьдесят рублей на ветер выбросила. Только проблем себе новых купила. Аркгх!

Походу, лучший способ отвязаться от этого кофемана – игнорировать.

Не отвечая, я захожу во двор университета. Толпа сгущается, все спешат на пары. Среди прочих я цепляюсь взглядом за торчащую у парковки с самокатами голову в наушниках. Хоть в этом Бархатов не изменился. Меня он не видит. Проходит к крыльцу, не поднимая головы. И к лучшему. Еще с ним препираться – сил нет.

Внутри корпус как будто слизан с американских колледжей. По крайней мере, у меня сразу возникает такая ассоциация. Светлые коридоры с большущими, почти панорамными, окнами. Подоконники широкие и очень низкие, потому облеплены студентами. В таких удобно сидеть целой компанией. По углам цветы в толстых вазах. Длинные пуфы стоят везде, где много пустого пространства. Холл разбит тяжелыми колоннами. А потолки метра три, не меньше. Но даже маленькой мне в таком огромном помещении приятно находиться. Комфортно, светло, уютно.

На стенах висят информационные стенды, доски почета, фотографии с университетских мероприятий и какие-то дипломы.

Мне некогда вчитываться. Я и так опаздываю. Аж на целых пять минут. Мажор, скотина! Легок на помине, он пробегает мимо, оборачиваясь на меня. Кофе еще пьет.

– Зефирка, наличку завтра на всякий прихвати.

Гаденыш сверкает самодовольным оскалом и пропадает за матовыми дверьми, ведущими к лестнице. А я даже не знаю, на каком этаже актовый зал. Возвращаюсь к входу, там вроде был план всего здания. Не ошибаюсь – справа от гардероба висит щиток с расположением кабинетов. Актовый зал на первом. Ну, хоть.

В коридоре тихо. Студенты разбежались по аудиториям. Такое ощущение, что во всем корпусе, где, вообще-то, учится несколько факультетов, я одна опаздываю.

Торт приходится буквально жрать на ходу, голыми руками из коробки. Последний кусок еще жую, когда подхожу к актовому залу.

Он находится за двумя высокими дверьми со стеклянным верхом. Я осторожно их открываю и сперва приглядываюсь, что там вообще творится.

Ряды сплошняком забиты студентами. Взрослые, наверное, родители, стоят по бокам. Их гораздо меньше, все в один слой вдоль стен помещаются. В центре, не на сцене, а перед, стоит широкая женщина в оранжевом платье по колено. Каблуки делают ее гигантской. Наверное, это и есть наш декан. Она с улыбкой на лице что-то говорит, но я слишком занята изучением обстановки, чтобы вслушиваться. Вобрав побольше воздуха, решаюсь войти. Надеюсь, что из-за моей бледноты и низкого роста, декан меня тупо не заметит. Пусть думает, что дверь ветром случайно открылась. Или полтергейст.

– Ага, вот на примере и посмотрим, как мы боремся с нарушителями дисциплины, – голос декана разлетается на весь зал и попадает прямо в меня, останавливая.

Все оборачиваются, как роботы по команде.

– Здравствуйте. Извините, – лопочу, сглатывая комок торта с зефиром.

– Вы как раз пропустили самую важную часть, – деканша улыбается так мило, как будто сейчас медаль вручит, а не штраф влепит. – Как ваше имя?

– Лера. Палкина, – сдаюсь и встаю, как на казни, готовая принять свою кару.

– Очень приятно, Лера, а меня Елена Демьяновна, – деканша мне кивает и жестом приглашает куда-нибудь сесть. Я вижу только одно свободное место поблизости – на краю последнего ряда. И иду туда. – Повторю для вас. В нашем университете не принято опаздывать. Опоздание может караться отчислением. Если вы свое время не уважаете, хотя бы уважайте время ваших однокурсников и преподавателей. У вас, Лера, первая засечка уже есть. Надеюсь, впредь вы будете пунктуальны.

Улыбка у нее, конечно, дьявольская. Но злюсь я на мажора. Из-за этого придурка схватила сразу отсечку. Наверное, уже глупо спрашивать у вселенной. Она, кажется, мое невезение на автопилот поставила: что ни день, то новая пакость.

– Концлагерь. Куда мы попали? – улыбается мне соседка по ряду, прикрывая когтями рот. Реально, у нее когти, как у росомахи. Только крашены в черный. А сама милая: веснушки, голубые хвостики на плечах, розовые тени. Она явно высокая, потому что даже сидя выше меня на целую голову, зато сильно сутулится.

Мда, чувствую себя здесь лилипутом.

– Не говори, – поддакиваю шепотом, а сама с опаской гляжу на деканшу. Наверное, здесь и шептаться, пока преподаватель говорит, нельзя.

– Меня Фрося зовут, – только я порываюсь представиться, как она меня перебивает. – Лера, я слышала.

– Очень приятно.

Фрося хочет что-то еще сказать, но я ловлю взгляд деканши и замираю, все внимание направляю на нее, строю из себя послушную студентку. Елена Демьяновна улыбается нарочито и переводит взгляд на другого несчастного. Дальше я не отвлекаюсь, но в душе радуюсь, что уже нашла приятельницу. Хотя бы будет с кем на парах сидеть и обсуждать строгие правила этого заведения.

В целом, собрание ни о чем. Нам объясняют всякие оргмоменты, которые можно было бы, в принципе, одним файлом всем на почту скинуть, и не тратить два часа. Они сами не уважают ни свое время, ни наше. Еще нас делят на группы, выбирают старост, представляют кураторов-второкурсников, трех милых девушек, рассказывают, как строится учебный процесс и все такое прочее. Многое из этого я читала на сайте, еще когда выбирала, куда поступать. Поэтому слушаю вполуха.

После общекурсового собрания староста собирает нашу группу в углу зала, чтобы взять у всех контакты и создать групповой чат в телеграме. Староста, кстати, симпатичный блондин и не дылда, как все здесь. Зовут Степан. Я к нему присматриваюсь внимательнее, пока он записывает мой номер, и улыбаюсь широко, но, ловя мой взгляд, он шугается и быстро уводит лицо в сторону, к Фросе, чтобы записать и ее номер.

Мда, соблазнительница из меня, конечно… Как мне вообще нового парня найти? Со Славой мне так-то Коростылева помогла. Без нее, может, я бы до сих пор была нецелованной. Надо загуглить пикап курсы для девушек.

Остальные парни в группе меня ничем не зацепили. Справедливости ради это абсолютно взаимно. Зато все внимание на себя перенимает мускулистая рыжуха в спортивном костюме. Она, очевидно, всю жизнь в спортзале провела. Мышцы – твердь. Стрижена коротко, по-пацански. И сама вся такая, сзади я бы точно не приняла ее за девушку. Внимание она привлекает громогласным хохотом, который один сойдет за ржач целого табуна. Дружки из того же теста. На улице я бы приняла их за чистых гопников, но на факультете дизайна они косят под хипстеров. Че они вообще здесь забыли, все трое?

Рыжуха опаснее Коростылевой в разы, ей дорогу переходить точно не стоит. Поэтому я тут же прячу глаза, когда она смотрит на меня. Только такой проблемы мне не хватало.

В целом первый день проходит неплохо. Мы с Фросей обедаем после собрания в университетской столовой и делимся основной информацией друг о друге. Она из Омска, но родители переехали вместе с ней в Москву, поэтому живет не в общаге. Я ей даже завидую. Может, стоит маму с папой подговорить новую квартиру здесь купить? Но тут цены наверняка скотские. Маму точно жаба задушит.

Я понимаю, что Фрося не из бедных. Впрочем, богачкой ее тоже сложно назвать. Но на выражение себя через татуировки, пирсинг и всякие дурацкие мелочи, типа значков с любимыми анимешными героями, она явно денег не жалеет. На ней столько побрякушек, что можно распродажу на месяц устроить. Зато она милая. И прямая, как Ксюня.

– У тебя парень есть? – такой личный вопрос меня напрягает немного.

С другой стороны, чего нам, девчонкам, стесняться?

– Уже нет, – отвечаю с прискорбием. – А у тебя?

– А у меня вообще никогда не было, – заявляет Фрося с радостью, и думаю, это правильно. Нет парня – нет проблем. – Но я в активном поиске.

Ох, девочка, ты выбираешь путь страданий…

– Тебе из однокурсников кто-нибудь приглянулся? – спрашиваю первой.

– Знаешь, я ожидала большего, – Фрося и куксится мило. Ну точно сошла со страниц манги. – Староста – самое приличное, что есть.

– И мне так показалось.

Смеюсь про себя.

– А в общаге? Там наверняка куча красавчиков с других курсов и факультетов.

– Да я буквально вчера вечером заселилась. Еще ни с кем не познакомилась.

– Я слышала, именно в твоей общаге постоянно вечеринки проходят. Какой-то парень из ваших устраивает. Пригласишь меня?

Я даже знаю, что это за парень. Интересно, от кого она успела услышать? Мы тут первый день. Очевидно, есть знакомые старшекурсники.

– Конечно. Как объявят, позову.

Хотя я пока сама не определилась, хочу ли на общажную вечеринку. Наверное, это хороший повод со всеми затусить и подружиться. Надо же мне тут с кем-то общаться, заводить новых друзей, ну и парня, наконец. Захапаем с Фросей самых красавчиков.

– Мне сказали, в эту субботу собираются. Типа в честь начала учебного года.

– А, ладно. Тогда приходи.

– Отлично, спасибо! – Фрося трясет кулачками радостно.

Видимо, мне надо будет как-то договариваться с охраной, чтобы ее пропустили, раз там по пропускам? Ладно, охранник вроде не жаба, надеюсь, сговорчивый.

Мы с Фросей прощаемся у ворот университета. Она идет к метро, а я качусь на самокате. Опять с ветерком.

Войдя на этаж, я натыкаюсь на Бархатова. Он сбоку от входной двери запихивает самокат в какую-то кладовку. Ничего себе. Тут кладовка есть. А я-то голову ломала, куда самокат пристроить. Только он почему-то закрывает ее на ключ.

– Постой, а кладовка не общая? – я вытягиваю руку, будто могу его остановить.

Бархатов не слышит. В наушниках, разумеется. Приходится подойти ближе, чтобы привлечь внимание. Только в двух шагах он меня, наконец, замечает и отходит на инстинкте.

– Привет, – выдает ошеломленно и косится то на меня, то на самокат.

– Это что, твоя личная кладовка? – я сразу с претензией, чтобы, не дай бог, не подумал, будто ищу тут опять с ним точки соприкосновения.

– Общая, но платная, – Бархатов ухмыляется и звенит ключами. – Два косаря в месяц за доступ.

– Сколько?! – я офигеваю от московских расценок. Да само проживание здесь три стоит. А кладовка… Капец.

Бархатов понимает мое возмущение и кивает.

– Да, у Жабы тут своя мафия.

– Жабы? – я хохочу в голос.

Я не одна такая наблюдательная. Ну, очевидное сходство же!

– Ладно, ставь свой самокат.

Он открывает кладовку и рукой подгоняет меня. А я не тороплюсь.

Нет, это все тот же Слава. Опять добр. Просто так.

– Тут завал, конечно.

Он проходит внутрь и тянет за собой мой самокат. Я только тогда решаюсь заглянуть в кладовую. В ней нет никакой мебели, лишь всякий хлам. Несколько самокатов, пара велосипедов, ролики, какая-то техника, краски, инструменты и много разного. Пройти вглубь можно только шага на три, но для моего самоката место находится. То есть Слава его выскребает, двигая тяжеленные штуки, которые уже запылились за годы хранения здесь.

– Прикроем этим, – он достает моток серых обоев и закутывает в них самокат, а сверху накидывает пустую коробку на руль. – А то Жаба периодически устраивает рейды по своим владениям.

Зачем-то после него я поднимаю коробку, поправляю руль и накрываю обратно. От неловкости, наверное. Дверь кладовки со скрипом медленно закрывает нас в этом тесном помещении.

– Я знаю твоего парня, – говорит Бархатов с усмешкой. – Это мой одногруппник.

– Что?!

У меня сразу вихрь мыслей. И ураган желаний. Пропасть, провалиться, взорваться, уничтожить вселенную. Понять, с чего он это взял.

– Видел вас утром, у кофейни, – отвечает он на мой немой вопрос.

Блииииииииииииииииииииин!

Мда, никогда не бывает так плохо, чтобы не было еще хуже.

У меня все отказывает. Даже глаза. Веки опускаются, как кулисы в театре. И в голове крутится видеомем с титрами: Directed by Robert B Weide7[7].

Глава 10

Я набираю воздуха в грудь, точнее, заглатываю пыль в легкие, и пару секунд держу дыхание, чтобы паника поутихла. И сердце снизило темп до жизнеспособного.

– А ты еще не веришь в совпадения, – выжимаю из себя вместе с выдохом.

– Странно, – Бархатов щурится, как детектив. – Где вы познакомились? Он же москвич.

Пофиг уже. Иду напропалую.

– Кхм-кхм. В интернете, – совершаю кривую попытку посмотреть ему в лицо, но тут же тушуюсь и опускаю глаза.

– А неделю назад он с другой девчонкой целовался.

Бархатов так скалится, будто раскусил меня. Черта с два!

– А мы неделю назад и не встречались, – адреналин мне помогает храбриться. Я выпрямляю плечи и вскидываю подбородок. – Мы весь год просто общались. И я поняла, что он – тот самый, кто мне нужен. Решила за ним приехать сюда. И вуаля. Теперь мы – пара.

Походу, на рандеву у кофейни мне все-таки придется явиться.

– Хм, – Бархатов поправляет бейсболку и отворачивается в сторону двери, которая уже плотно вошла в проем, и щели не осталось. – Какая ты отчаянная.

Клаустрофобией я никогда не страдала, но сейчас меня охватывает жесткий нервяк. Я вся наэлектризованная стою, крепко сжимая рукоять руля.

– Ради настоящей любви я на многое готова, – сама не понимаю, зачем это говорю, просто хочу на чем-то закончить, и двигаюсь к выходу. Здесь душно. И грязно.

Бархатов остается в кладовой, а я с тяжелым сердцем иду в комнату.

Надеюсь, там хотя бы не будет Кати, но, естественно, мне не может так повезти.

– Привет, Лера! Как первый день? Вас уже напугали строгой дисциплиной?

Она всегда светится?

– Да. И у меня уже засечка.

Катя хихикает и махает рукой. В другой у нее кружка с торчащей ниткой от чайного пакетика. Немного жидкости расплескивается на пол, но она не обращает внимания. И явно не будет это вытирать. Оглядев комнату и особенно Катин уголок, понимаю, что не так меня мама готовила к жизни в общаге. Она меня заставляла убирать за собой, все мыть тщательно, быть тихой и уважать чужое пространство. Тут такая стратегия проигрышна.

– Ничего. Тут у всех засечки, – отсмеявшись, добавляет Катя.

– А сколько надо, чтобы отчислили? Твоих знакомых отчисляли за опоздания? – внезапно разговор становится мне интересен.

– Ну, вот, соседку мою предыдущую, – Катя кивает на мою кровать, и мне жутко. Может, койка проклята? Жаба меня еще и на проклятую койку подселила? – Пять засечек за семестр хватило. Она постоянно опаздывала. Я удивлялась, как вообще до третьего курса дожила. Это из-за работы. Возвращалась поздно и не высыпалась.

Катя вздыхает с сожалением и глядит на мою койку с тоской. Ей только фотографию соседки в рамочке не хватает повесить. Может, посоветовать мозаику собрать, как у Славы с бульдогом?

Ладно, у меня с опозданиями проблем не было. Не самое страшное, что мне здесь грозит.

– Я слышала, тут, – я вожу указательным пальцем по кругу, словно колдую, – у нас в общаге, вечеринки постоянно проходят, правда?

Катя снова озаряется счастливой улыбкой, несмотря на чай, который пьет. Господи, сколько же у нее поводов для радости. Блаженная. Она ставит кружку на стол и скорее сглатывает, чтобы ответить.

– Да! Славик устраивает. Он же диджей. В холле, на первом этаже. Вся общага туда сгребается потусить. И необщажные приходят тоже, с универа.

– А как знакомого пропустить?

– Ой, это тот еще геморр, – Катя водит глазами по кругу. – Жаба тут порядки такие навела. На каждый чих нужна справка.

Неудивительно.

– Надо прошение ей подать, указать ФИО, паспортные данные и причину визита. Причем за день! Типа по факту не прокатит. Гостя просто не пропустят. Но мы специально зовем необщажных, чтобы она сама же в своей бюрократии увязла, – Катя смеется от души. – За день до вечеринки ей прилетает десятки прошений. Она их разгребает сутки. Сама наворотила. Но отказать она нам не может. Как минимум все прошения она обязана рассмотреть и выдать письменный ответ.

Блин, что за общество? В универе – концлагерь, здесь – колония строгого режима. Где студенческая свобода, о которой мне рассказывал папа?

– Жаба поэтому Славика не любит. Он с ней постоянно воюет, – Катино хихиканье начинает меня бесить. – Но он упертый. Это уже стало делом принципа, говорит.

Она опять хватает чай и булькает громко. А я понимаю, что до сих пор стою посреди комнаты, даже не разделась и рюкзак не скинула с плеч.

– Он все лето один на этаже жил. Все ж разъехались по домам. Так Жаба от скуки каждый день ему мозг выносила. Обычно она хотя бы свой яд равномерно распределяет.

Кажется, Катю забавляет все. Даже страдания других людей. Или страдания особенно. Она, как маленький ребенок, смотрящий «Ну, погоди», – искренне смеется, когда кому-то больно.

Зато теперь понятно, почему с семьей Слава ее не познакомил. Она просто уехала на все лето.

– А вы давно встречаетесь? – не знаю, почему я решила, что сейчас лучший момент для такого вопроса.

Пока снимаю платье через верх, лицо скрыто. Удобно.

– Через пару месяцев будет год. Хочу ему сюрприз приготовить.

Я скидываю одежду на кровать резче, чем хотела.

– Какой? – наглею, но мне, правда, любопытно. До нашей годовщины мы с ним вот не довстречались.

– Я сейчас учу танец живота, – она закусывает указательный палец. Вся первая фаланга пропадает между пухлыми губами. – Уже три месяца. Станцую для него в нашу ночь.

Катя подскакивает и двигает бедрами вслед за плавными руками. Висюлек только не хватает для эффектности. Она грациозная. Кажется, не только восточными танцами занимается. Я невольно гляжу на себя – палка, что внешне, что внутренне. Никакой гибкости.

– Хороший сюрприз. Уверена, ему понравится.

Внутренне я потихоньку смиряюсь со своим поражением.

– А на каком ты факультете? – я приглядываюсь к танцующей у зеркала Кати. Она трясет бедрами, прямо как Shakira8[8].

– Юридическом.

Опа-на. Вот это поворот. Надо запомнить ее ФИО, чтобы никогда потом к ней не обращаться.

– Все почему-то удивляются, – опять хихикает.

– Интересно, почему, – я даже не скрываю сарказма в голосе, но Катя не разбирает. Блаженным можно.

Она дальше танцует, а я переодеваюсь в пижаму. Мама мне специально купила целых три комплекта для общаги из рубашки и штанов. Фасон один, а расцветки разные. Сегодня у меня настроение коалы. Хочу лежать и ничего не делать.

– Кстати, сегодня же посвящение новичков этажа в наше общажное сообщество, – Катя подбегает к моей кровати, все еще пританцовывая. – Ты обязана посвятиться! Это будет весело.

– Что еще за посвящение?

Мне сразу вспоминаются ужасные издевательства в английских студенческих братствах, которые я видела в молодежных комедиях. Пить из чьего-нибудь ботинка или жевать червей я точно не соглашусь.

– Это традиция нашего этажа. Для новеньких мы организуем вечеринку. Все скидываются на пиццу и собираются на кухне.

Пока звучит неплохо.

– Славик придумал вам испытание, – а это уже настораживает.

Упершись затылком в стену, я кошусь на соседку. Она все никак не остановится. Шаг влево, три вправо, потом обратно. Руки ходят волнами. Волосы, как в рекламе, крутятся за ней блестящим веером.

– Несложное. Не бойся. В прошлом году нас тоже посвящали.

– И какие вам дали задания?

– Мы должны были явить миру свой талант. Поэтому я танцевала под Славину музыку, а Мила показывала акробатические трюки. Нас трое новеньких было. Вас двое в этом году.

Хм, талант.

– Я могу еды из пенопласта наделать. Издалека не отличишь от настоящей.

Катя смеется.

– Серьезно? Ты поделками увлекаешься?

Поделки. Как звучит. Но я соглашаюсь. В принципе, недалеко от истины.

Мы с Катей обсуждаем наши хобби. И это на удивление не скучно. Я невольно загораюсь ее воодушевлением. И даже жду вечера, когда начнется вечеринка и само посвящение.

А что? Неплохой повод со всеми познакомиться. Найти новых друзей. Помимо этой сладкой парочки. А то я тут точно на стены выть начну.

Глава 11

После восьми все стягиваются на кухню. Она огромная, на самом деле. Человек двадцать тут спокойно поместятся. Помимо необходимого минимума: плиты и моек, в углу, ближе к балкону, стоит овальный стол, похожий на те, за которыми ведут серьезные переговоры. За ним полукругом прижимается к стенке кухонный диванчик, больше скамейка. Люстра одна, но очень яркая.

Мы с Катей приходим последними. Все уже сидят и обсуждают, какую пиццу заказывать. Бархатов во главе стола с ноутбуком. А вокруг него столпились остальные.

– Всем привееет! – тянет Катя, махая обеими руками, словно чирлидерша.

Толпа на нас оборачивается синхронно, как единый организм. Я просто поднимаю ладонь и слабо улыбаюсь. Столько разных лиц – не могу ни на ком сконцентрироваться. Бархатов любит подобные сборища. В школе мне тоже приходилось с ним тусить в больших компаниях. Но я всегда чувствовала себя не очень комфортно. Слишком много внимания. Моя скромная персона не выдерживает. Здесь с ним буду звездить уже не я, разумеется. И все равно неловкость колит в самые нервы.

Я подмечаю такого же неуверенного в себе – парня в клетчатой пижаме с маленькими очками, почти прозрачными. Мы встречаемся взглядами и сразу признаем друг в друге новеньких. Я улыбаюсь и получаю то же в ответ.

– Так, щас с пиццей разберемся и познакомимся все, – командует Бархатов, не выныривая из толпы. – Лавэ9[9]на стол. Либо мне на карту.

Я вижу кучку купюр с другого края стола и кладу в общак свой взнос. Катя сказала, что напиток каждый приносит свой. Я взяла сок из буфета в холле, а все остальные пьют что-то посерьезнее. Стол завален алюминиевыми банками и стеклянными бутылками. Катя держит в руке пивной бокал с красноватой жидкостью и пузырьками.

– Давай, пока все заняты, я тебе обрисую кто есть кто, – шепчет она заговорщически. Мы стоим возле плиты, упираясь в нее, кто чем. Катя может присесть сверху попой, а я только поясницей прислоняюсь. – Справа от Славика – Гоша, его сосед. Странноватый паренек, но безобидный. В играх никогда не участвует, зато всегда наблюдает. Учится вроде на лингвиста.

Я изучаю худого и длинного, как жираф, парня за Бархатовым. У него впалые щеки, оттого выпуклые глаза. Да, выглядит он тоже необычно. И безобидно.

– Вон те в углу девчонки из двести шестой, наши соседки через стенку. Одна магистрантка, вторая выпускница бакалавриата. Хорошие, мы с ними переговариваемся иногда через розетку. Всегда можно попросить соли.

Я смотрю на тех, на кого она указывает. По девушкам видно, что они уже взрослые. Одна в махровом халате похожа на барыню, ее Катя зовет Милой, вторая в спортивном костюме с отливом, Ульяна.

– А эти из двести четвертой, две Маши, с ними Витя из двести третьей. Тусят обычно втроем. К ним всегда можно присоединиться.

Она скалится довольно, будто не раз пользовалась возможностью. Я смотрю на ребят. Они, действительно, выглядят максимально открыто и дружелюбно, громко смеются и разговаривают. Девчонки хохочут над тем, что парень надел футболку наизнанку.

– Это ботанша Люба с бизнес-информатики. Вечно жалуется, что у них самая задротная учеба. Она из двести второй. Ее соседка Даша почти в общаге не появляется. Даже не знаю, где учится и на каком курсе.

На ботаничку Люба не похожа. Обычная девушка, даже волосы распустила. Сейчас смеется вместе с Ульяной и Милой.

– Деловой Евген с эконома, нынче выпускник, – Катя косится на парня рядом с Бархатовым, который указывает, какие пиццы лучше заказать. Он вроде расслаблен и одет в домашнее, но все равно выглядит строго и холодно. Коротко стрижен и гладко выбрит. Наверное, на экономе действует дресс-код. – Но в принципе нормальный. Может и похулиганить. Второй новенький к нему попал.

Катя махает на них рукой и быстро переключается на пару.

– Всеволод и Настя из двести первой. Они специально поженились, чтобы жить в одной комнате, – ей почему-то смешно. – Часто ссорятся на весь этаж. С ними живем, как в «Доме-два», но все привыкли.

Всеволод кажется невозмутимой горой, а Настя – явно горячая штучка. Озорство в каждом жесте и взгляде. На меня она щурится с любопытством.

– А от этого лучше держись подальше, – Катя тычет пивом в крашеного блондина с зачесанной назад пышной челкой. – Рустам тот еще абьюзер. Он меня как-то за задницу лапнул. Прикинь?!

Я впервые вижу в Катиных глазах возмущение, причем острое, оскорбленное.

– Ни с того, ни с сего! Прямо здесь, на кухне. Хорошо, что Славик увидел и заступился за меня, – злость мгновенно исчезает, и губастое лицо снова становится блаженным. – Этот хлюпик испугался и больше никого не трогает.

Мда, от Славы другого и не ожидала. Он всегда был борцом за нравы.

– А я потом ему в благодарность роллов наделала. Филадельфию. Стала его периодически подкармливать, так и приручила, – хихикает Катя, поглядывая на Бархатова, который спорит с Евгеном из-за «Гавайской». – Но влюбился в меня он после танца.

Бесят меня ее мечтательные глаза и широченная улыбка. Губы расплываются по лицу, как жирные червяки. Как такие вообще целовать не противно?

– Славик в то время все слушал одну песню сопливую. Врубал на весь этаж, вгонял нас всех в тоску.

– Сопливую? – я невольно перебиваю. Пульс учащается. Смотрю на Бархатова, он смеется, как обычно, с широкой пастью, без всякого стеснения. Что за песня, интересно? – Билли Айлиш?

– Да не, попсу какую-то русскую. Я не знаю, – Катя сперва отмахивается, торопясь продолжить, а потом стопорится на секунду. – Стой, а ты откуда знаешь, что он Билли любит?

Упс. Не ожидала я такой сообразительности.

– Да просто у Билли все песни сопливые, вот и предположила. Сама ее слушаю, – пожимаю плечами невинно, а глаза увожу в сторону.

Этого хватает, чтобы убрать подозрения. Катя расхмуривается и продолжает с улыбкой.

– Короче, мне надоела эта депрессия, и я ворвалась к нему в комнату, когда Гоши не было. Станцевала Славику очень страстный танец, – она ничуть не смущается, когда рассказывает об этом, наоборот, в глазках горят огоньки гордости. Или самовлюбленности. – Песня еще не закончилась, он на меня уже набросился.

И заливается счастливым смехом. Я обхватываю собственное запястье крепко. Еще болит. Блин.

– В общем, если что, говори Славику. Он Рустама опять прижучит, – заключает Катя.

Бархатов как раз объявляет, что пицца заказана.

Все рассаживаются за столом, кто на диване, кто на табуретках. Кроме новеньких. Нас Бархатов выставляет в центре кухни и просит представиться.

– Лера, рада со всеми познакомиться, – кланяюсь головой. Почему решила, что так принято? Насмотрелась корейских дорам. – Поступила на «Дизайн и современное искусство». Из Петербурга.

– Оо, Барх, землячка твоя, – парень, который тусит с двумя Машами, кажется, Витя, трясет указательным пальцем в мою сторону.

– У меня их пять миллионов, земляков, – отшучивается Бархатов и кивает на второго новенького.

– Паша, из деревни в Оренбургской области. Учусь на пиарщика.

– Круто, – тянут две Маши синхронно.

– Ну, отлично, – Бархатов хлопает в ладоши, и все ему вторят. – Так, теперь вам надо выполнить задание. Причем успеть до приезда пиццы. Еще целых полчаса.

Все смотрят под потолок над мойками. Там, оказывается, висят часы, белые, круглые, с фигурными цифрами.

– Задание простое. Нужно отключить пожарку на нашем этаже. Пульт управления на посту охраны, – Бархатов скалится, а все охают и смотрят на нас с Пашей так, будто уже хоронят. А мы переглядываемся, но никак друг друга не подбадриваем.

Ничего себе простое. Хорошо хоть с Жабой не связано.

– Кому-то из стареньких придется пойти с молодняком, – Бархатов вытягивает руку с перевернутой бейсболкой, в которой валяются скрученные бумажки. – Разбирайте. Кому попадется крест, тот невезунчик.

Все тянут жребий. Каждый облегченно вздыхает, раскрывая записку. Остается последняя для самого Бархатова.

– Да ладно? – он с досадой цокает. Все уже поняли, что крест достался ему. Развернув бумажку, Бархатов это подтверждает недовольной гримасой. – Блин.

Остальные смеются.

– Ладно. План такой, – Бархатов делает голос строгим и сам весь собирается, натягивая бейсболку козырьком назад. – Ты, раз пацан, полезешь по канату через балкон. Будешь отвлекать охранника. А мы с ней пойдем отключать сигналку.

– По канату? – Пашины брови запрыгивают на лоб. У него руки не толще моих, силенок там немного.

– Да, канат уже привязан. По нему и заберешься обратно.

Бархатов открывает балконную дверь и выходит. Мы с Пашей за ним, а за нами толпа. Остальные вроде должны быть в курсе, но смотрят с любопытством.

Балкон открыт и обрамлен железными перилами. К одной из решеток прикован железным карабином настоящий канат. Мы в школе на физкультуре по такому лазали. Бархатов скидывает канат вниз. Высота в один этаж не особо смертельная, но мне было бы стремно. Я Пашу прекрасно понимаю. Он обреченно выдыхает и встает у самых перил.

– Не дрожи, канат крепкий. Вся общага по нему лазает, – успокаивает его Бархатов, хлопая по хрупкому плечу.

Паша смотрит вниз и сглатывает, но, красавчик, не возражает, не визжит и не идет на попятную. Я бы бросила все и убежала в комнату. Придумал тоже задание.

– Твоя задача – найти черный «Киа Рио» с номером двести сорок один и по моему сигналу пнуть колесо так, чтоб сигнализация заработала. Я напишу в телеге когда.

Они обмениваются контактами.

– Держи кофту с капюшоном, мало ли, камеры засекут. Не пались там сильно. Запищит, сразу мотай сюда, под балкон. Там в кустах, если что, можно укрыться.

Бархатов снимает с себя толстовку и передает Паше. Он все послушно принимает и перелезает через перила. Гоша и Евген помогают ему спуститься. Те две минуты, пока Паша ползет вниз, все внимательно за ним следят. Он благополучно спрыгивает на землю и лыбится, точно в лотерею выиграл.

– Ну все, беги. Жди моего сообщения, – кричит Бархатов с балкона.

Я оглядываю двор. Пусто. Только бомж храпит на скамье возле детской площадки. Все провожают Пашу глазами.

– Ладно, пошли на пост охраны, – говорит мне Бархатов и, не оглядываясь, идет к выходу.

Я оборачиваюсь на Катю, не знаю зачем. Ищу хоть какой-то поддержки. Она кивает.

– Вы справитесь! – держит за нас кулачок Ульяна. – Мы в вас верим.

Улыбнувшись, я плетусь за Бархатовым. Волнуюсь опять сильно. Ладони потеют. Не знаю, чего боюсь больше: спалиться или остаться со Славой наедине.

– А зачем пожарку отключать? – спрашиваю, нагоняя его на лестничной клетке.

Бархатов прикладывает палец к своим губам и отвечает шепотом.

– Чтоб кальян покурить.

Почему я должна в этом участвовать? Я кальян курить точно не буду. Это же вредно. И наверняка никакого кайфа. Ох уж это посвящение…

– А если нас заметят? Что тогда?

Мы спускаемся по лестнице на цыпочках. Лестница сразу ведет в холл.

– Ну… выговор вставят. Могут отчислить, – Бархатов спокоен, как удав. А я таращу на него глаза. Не хватало еще отчислиться из-за такой фигни. Засечек мне мало.

В такой ситуации даже не побеситься. Приходится молчать в тряпочку. Затыкать себя. А то выйдет дороже.

Мы спускаемся до последней ступени, и Бархатов останавливает меня рукой, а сам выглядывает осторожно из-за стены. Пост охраны в самом начале холла. В проеме я вижу кулер и автоматы с шоколадками.

– Давай туда. Только быстро, – он тычет в угол между стеной и кулером. – Пошла.

И я, пригибаясь, почти на корточках, заползаю за кулер. Бархатов выжидает еще несколько секунд и прошмыгивает за мной. Нам двоим здесь места не хватает. Приходится жаться плечами.

Бархатов опускает ко мне лицо и шепчет:

– Сейчас я подам Паше сигнал. Когда хлопнет дверь, бежим к посту. Там справа от входа висит такая коробка металлическая с кучей кнопок. Каждый этаж подписан. Нажмешь на наш и введешь код: один-пять-три-пять. Запомнила?

Слава смотрит огромными глазами. Я в них погружаюсь против воли. Давно в них не глядела так глубоко. Хочется насладиться золотым ореолом вокруг зрачка. Он всегда манит своим волшебством.

– Один-пять-три-пять, – повторяет Бархатов, чуть скашивая рот вправо. – Не ошибись. Иначе нас прямо тут четвертуют.

Я моргаю, чтобы выбраться из золотого омута, и повторяю вслух:

– Один-пять-три-пять.

– Молодец, – наконец, на его суровом лице появляется улыбка. – Я на шухере, у турникета.

Кивнув, я тоже улыбаюсь. Не знаю, от чего. Рефлекторно, наверное.

Блин, надо бороться с собой.

Бархатов выглядывает из-за кулера и хватается за телефон. Через минуту с улицы доносится вой сигнализации. Пищит так, словно над головой. Окна в холле, оказывается, открыты. Звук влетает мощным потоком. Быстро заполоняет весь первый этаж.

– Ехарный-бабай! – вопит охранник и вылетает пулей.

– Давай! У нас минута.

Слава выталкивает меня из-за кулера. Я несусь к посту, а Бархатов – за мной к турникету. Следит за охранником и входом. Железная дверь громко хлопает.

А я теряюсь. Блин, столько кнопок. Бегаю глазами по ним, все цифры расплываются. Наконец, догадываюсь, что здесь все этажи идут по порядку, и внизу нахожу наш, второй. Нажимаю кнопку и на панели справа ввожу код. Один-пять-три-пять. Но ничего не срабатывает. Кнопочка этажа горит красным, как горела до этого. Неужели цифры перепутала? Ааа! Блиин!

Так стремно, что кажется я сейчас рожу собственное сердце.

– Че там? – подбегает Бархатов. – Один-пять-три-пять?

Киваю, пуча на него глаза. Они залиты страхом. Все размывается в перспективе.

– А че тогда? – он за секунду осматривает панель, которая светится желтым, и, озаряясь догадкой, жмет на Enter.

Блииин! Вот я дурында! Стукаю себя ладонью по лбу.

– Семеныч, чего там опять? – слышится из коридора, когда сигнализация на улице стихает.

– Жаба! – шипит Бархатов, хватает меня и тащит за диван, который стоит посреди холла.

Я даже понять не успеваю, что нам нужно укрытие, как мы уже там оказываемся. Он прижимает меня к себе за плечи и держит палец у губ. Моих. Чтоб не пищала. Аромат «Love is» будит во мне все чувства разом. Замираю, чтобы себя утихомирить.

– Семеныч! – Жаба уже в холле. Тяжелые шаги и вздохи разносятся на весь зал. Шуршит одежда.

И мне кажется, что шум моего сердца тоже отчетливо слышен. Бархатов смотрит на меня в упор отчаянно. Чувствую себя героиней боевика.

– Если спалит нас, притворимся, что уединились для утех, – шепчет он едва различимо и ухмыляется наискосок.

В смысле? Поцелуемся, то есть? Я вспыхиваю.

Жаба, ко мне! Мы тут, Жаба! Иди сюда!

Но она проходит мимо дивана и идет к выходу, зовя Семеныча.

Может, чихнуть, типа случайно?

Аркгх! Угомонись, наивная душа. Не стоит один фиктивный поцелуй со Славой отчисления.

Я опускаю плечи и выдыхаю через нос.

– Че случилось? – у Жабы гнусавый голос, будто соплей наелась. Кстати, жижа, которую она пьет, похожа на сопли. Фииии!

У меня лицо само морщится от этой мысли. Бархатов поднимает брови в недоумении, но улыбается. Буквально секунду, потому что отвлекается на голос запыхавшегося охранника.

– Да тачка моя засигналила. Чуть не угнали. Хулиганье какое-то.

– Ой, да кому нужна твоя развалюха.

– Мне нужна. Я за нее еще кредит не выплатил.

Трещит турникет. Жаба смеется.

– Пошли, покурим, – предлагает она. – Остынешь.

Охранник молча соглашается, и железная дверь снова хлопает.

– Фух, пронесло, – выдыхает Бархатов и говорит уже вполголоса. – Думал, обратно не выберемся.

Он вскакивает и, схватив меня за руку, ведет к лестнице. Я лечу за ним шлейфом, едва переступая ногами. Кажется, и пола не успеваю касаться.

На плато между этажами мы можем отдышаться. Бархатов освобождает меня, словно ему жжет, и сразу отходит к стене. А я хватаюсь за место прикосновения. Хочу сохранить его тепло.

– Дурацкое испытание, – ворчу. – Нафиг такие риски? Ради гребанного кальяна!

– Тсс. Они щас вернутся, – он оглядывается вниз и прислушивается. Из холла ничего не доносится. Хлопок двери мы бы точно услышали. Бархатов поворачивает ко мне уже улыбчивое лицо. – Весело же. Добро пожаловать в студенчество.

Мне не нравится эта улыбка. Мне не нра-вится э-та улыбка! Мне ничего в нем не нравится! Он мне дав-но ни-кто.

Приходится глаза закрыть, чтобы не поддаться его обаянию.

– И вообще, они разве потом не заметят, что сигналка отключена? По-любому же просекут, что мы отключили. Что нам за это будет?

– Ну, в прошлом году не просекли. И мы весь год спокойно курили кальян. Летом, видимо, только проверка какая-то была. Опять включили.

– Что? А как же… безопасность? – я выпадаю в осадок. То есть мы теперь от пожара не защищены. Отлично, сработано!

Бархатов только пожимает плечами.

– За год ничего не случилось. Если что, мы на втором этаже всего лишь. Из окон повыпрыгиваем, – Бархатов выдавливает короткий смешок.

А я взорваться готова и устроить тут пожар.

– Очень смешно.

– Не бесись, все позади.

Он подталкивает меня за лопатки к ступенькам, и я послушно иду.

На этаже сразу у двери все нас встречают, как героев. Я замечаю самодовольного Пашу в толпе. Катя кидается Бархатову на шею и целует его в губы, в засос, никого не стесняясь. Я отшагиваю и отворачиваюсь, чтобы не наблюдать это отвратное зрелище вблизи. Они слишком долго целуются, но никто их не останавливает, пока Бархатов сам не прекращает.

– Яху, заряжаем кальян! – провозглашает он победоносно и ведет за собой гурьбу на кухню.

Катя, счастливая, с томным взглядом, жмется к нему сбоку. Бэ.

Я иду последней.

В ожидании пиццы Бархатов во всех красках делится нашим коротким приключением. Так подробно все описывает, нагнетает. По шагам показывает, как Жаба кралась к нам, но так и не заметила. Паша тоже делится, как уматывал от машины охранника и как прятался за торцом здания, а потом на адреналине на балкон второго этажа чуть не запрыгнул. Все слушают и смеются.

– Хочешь пива? – звучит сбоку. В общем гаме я не сразу определяю, что обращаются ко мне. Поворачиваю лицо влево. Там Рустам. Я сразу настораживаюсь. Помню, что говорила о нем Катя.

– Нет, спасибо, – и специально пью «ФрутоНяню».

Рустам смеется, но как-то неискренне, как мерзкие злодеи в старых фильмах. Наверное, я предвзята. Все-таки не стоит судить о человеке по чужим рассказам. Но он тут же доказывает мне обратное и обнимает за плечо.

– Детка, ты забавная. Если кто тебя будет здесь обижать, обращайся.

Ага. Если кто меня и будет здесь обижать, то это, видимо, ты.

Только я хватаю его за руку, чтобы скинуть с плеч, как Рустам сам отшагивает. Смотрит на Бархатова. Я смотрю туда же. Катя мне улыбается. А я мотаю головой и ухожу в другой угол, поближе к двум Машам.

Не нужна мне опека.

Маши и Витя увлекают меня разговором, точнее, расспросами, кто я, что я, как мне здесь. Разговор быстро перетекает во что-то абстрактное и смешное. Распространяется на всю компанию.

И я разряжаюсь, расслабляюсь, вливаюсь в коллектив. Смеюсь над их шуточками, внимаю их забавным историям, посвящаюсь в правила здешнего мира. Много разговоров о Жабе и ее тирании. Каждый находит, как ее высмеять, но у Бархатова получается лучше всего. Опять он своим вайбом заполняет все пространство. Я так по этому соскучилась. Почти забываюсь, возвращаюсь в счастливое прошлое. Только Катя мне напоминает о суровой действительности. Льнет к Бархатову по-кошачьи, а он и рад. Чмокает ее в голову и обнимает за талию.

Мда. Если ад есть, то он такой. Я заслужила.

Глава 12

Наутро я просыпаюсь тяжело. Едва разлепляю глаза. Но страх получить вторую засечку за два дня поднимает меня. Я почти взлетаю на адреналине.

Это все из-за посвящения. Тусили до двух ночи. Во все игры переиграли, кажется. Зато было весело. Удалось вроде со всеми подружиться.

Собираюсь я на автомате, завидуя Кате, которой ко второй паре. Она и вчера дрыхла.

Завтраком опять жертвую. Надеваю вчерашнее платье и джинсовку. Кидаю в рюкзак одну чистую тетрадь. Сегодня у нас две лекции по одному предмету. Наконец, иду за самокатом. И только, подергав ручку кладовки, понимаю, что ключа у меня нет. Он у Бархатова. Приходится стучаться в двести восьмую комнату.

– Доброе утро, – удивляется Гоша, открывая мне дверь.

Бархатов стоит у кровати ко мне спиной, натянув до локтей красный лонгслив, но сразу оборачивается.

– Привет, – я улыбаюсь Гоше, а сама вытягиваю шею, чтобы посмотреть на Бархатова. – Мне ключ от кладовки нужен.

– Да, точно.

Гоша отходит в сторону, а Бархатов идет на меня, на ходу одеваясь. Рельеф мышц играет на ярком утреннем солнце. Я засматриваюсь. Не против воли. Когда он стал таким… секси?

Бархатов хватает связку ключей с полки стеллажа, который стоит сразу за дверью, и выходит за мной в коридор. Лонгслив, к моему удовольствию, не спешит спускаться до конца и оставляет пресс открытым. Сбоку я вижу четко выпирающие косые мышцы. Не думала, что это может быть настолько эстетично.

Просто красивая анатомия. Это чисто профессиональный интерес. Как художник, любуюсь.

То ли почувствовав мое нездоровое внимание, то ли сам по себе, но Бархатов опускает лонгслив до пояса. На меня смотрит только для того, чтобы пригласить в кладовку.

– Я сделаю тебе копию сегодня, – он показывает ключ.

Сняв коробку с самоката, я оборачиваюсь и смотрю на него со стыдом.

– Спасибо, но… не надо, – мне хочется показать свою независимость и избавиться от этой жалости. – Не думай, я могу потратить две тысячи на кладовку. Я куплю себе доступ.

Ужмусь в еде, в конце концов. Не буду больше завтракать тортами в кофейнях. Вообще, налажу быт и опять стану экономной. И потом папа мне подкинул нехилую сумму. На шалости. Не пропаду.

– Ты тоже не думай. Я не ради тебя это делаю, – Бархатов закатывает глаза. – Чисто Жабе назло. Пусть подавится.

Помню, как он раньше всегда мне помогал, зная о моей бедности, но никогда не акцентируя на этом внимания. Просто чувствовал, когда мне было стыдно признаться, что я не могу себе это позволить, и как-нибудь оригинально обыгрывал свою помощь, типа она вовсе не из жалости. Или делал так, чтобы я как будто сама себе помогала. Как было с нашим выступлением в метро после покатушек.

И вот снова.

– Если так хочется потратить лишнюю пару тысяч, зефирок себе накупи.

Он еще помнит мое любимое лакомство. Что это значит? Ай, разумеется, ничего. Цепляюсь за каждую мелочь, лишь бы… дальше страдать по нему. Хватит.

– Ладно, – дергаю самокат резко, но колесо за что-то цепляется. Поднять сил не хватает.

Бархатов отодвигает меня и вытаскивает самокат, держа над собой. Так и тащит его в коридор, только там ставит на пол.

– Спасибо, – я краснею почему-то и мнусь на месте.

– Пожалуйста.

Его взгляд выдавливает меня с этажа. Я подчиняюсь. Разворачиваюсь и выкатываю самокат на лестничную клетку.

Припарковавшись, я несусь к кофейне. Очень надеюсь, что тот мажор вчера был серьезен и реально ждет меня. Сама толком и не представляю, что ему сказать и как заставить подыграть, но шагаю решительно. На месте что-нибудь придумаю, обычно получается.

Дверь в кофейню я открываю дрожащей рукой. Все-таки нервничаю. Глупая ведь ситуация. Этот мажор надо мной только посмеется, наверное. Переступив порог, я почти разворачиваюсь, чтобы уйти, но слышу сбоку:

– Зефирка, ты опаздываешь.

Мажор сидит у окна на высоком табурете и лыбится. Перед ним два кофе в картонной подставке и коробочка, в такие обычно кладут десерты. Он хватает все это со стойки и идет мне навстречу.

– Неужели сомневалась? – парень приподнимает черную бровь, которая и без того гнется острым домиком.

– Я бы не пришла, но меня вынудили обстоятельства.

Мы выходим из кофейни. Краем глаза я ловлю улыбку кассира. Сегодня работает вчерашняя девушка. И меня прошибает стыдом. Больше ничего здесь покупать не буду.

– Какие обстоятельства? Влюбленность? – мажор всовывает мне стаканчик и коробку. Я медленно поднимаю на него взгляд. Хочу выразить скепсис, но его не смущает. – Знаю, я хорош. Таких не упускают.

Господи, второй Бархатов. Как два таких огромных эго выживают в одной группе? Да что там, в университете.

– Нет, – мне хочется быть предельно суровой. Для меня этот вопрос сугубо деловой и жизненно важный. – Мой бывший думает, что мы с тобой встречаемся. И я не хочу его в этом разубеждать.

Мажор останавливает стаканчик на полпути ко рту и сдвигает брови-домики к центру.

– Не понял.

– Подыграй мне. Пожалуйста, – предложить что-то взамен мне по-прежнему нечего, поэтому я тупо надеюсь, что он согласится просто так. В кармане на всякий случай лежит пятитысячная купюра, если будет набивать себе цену, но мне очень не хочется ее доставать. – Он твой одногруппник, Бархатов.

– Что?! Охохо.

Мажор заливается злодейским смехом, а потом делает сразу несколько больших глотков. Смакуя кофе, смотрит мне в глаза со странным ликующим блеском.

– Охренеть! Надо же так. Попал на его бывшую, – он торжествует, поднимая стаканчик, как кубок, и резко наклоняется ко мне с ухмылкой. – Ооуу, детка, как ты по адресу!

Теперь я ничего не понимаю. И хлопаю глазами. Рефлекторно стягиваю пальцами стаканчик. В нем горячий напиток, обжигает. Коробочку чуть продавливаю. Там что-то мягкое внутри.

– Что все это значит? – я мотаю головой, убеждаюсь, что все реально и происходит все еще со мной. Блин.

– Ничего. Просто с радостью тебе помогу, Зефирка. Да я жениться на тебе готов, лишь бы Бархатова побесить.

Он опять по-злодейски хохочет. Ненормальный. На что я опять напоролась?

– Что Бархатов тебе сделал?

– Неважно. Главное, что наши с тобой интересы совпадают, – мажор хватает меня за плечи и, прижимая к себе, ведет по дорожке к пешеходу. – И так, какая у нас легенда?

Я отпихиваю его локтем в бок. Он сгибается на мгновение и смеется.

– Познакомились в интернете год назад. Просто общались. Я типа специально поступила в твой вуз и приехала в Москву, и тогда мы стали встречаться.

– Кхм, – мажор чешет подбородок и глотает кофе. – Интересно. А на самом деле? Ты че, ради Бархатова сюда приехала?

В голосе жирная усмешка. Фиг с ним. Подумаешь, еще один угорающий надо мной человек. Я давно сбилась со счета, сколько таких.

– Разумеется, нет. Я приехала сюда учиться, а тут он…

– А кто кого бросил? – эти лукавые брови-домики раздражают. Они такие подвижные, будто приклеенные или вовсе нарисованные.

– Никто никого не бросал. Просто расстались.

– А зачем тогда его бесить? Хочешь заставить его ревновать? Вернуть?

– Господи, ты слишком много болтаешь.

Загорается зеленый, и я топаю через дорогу. На ходу делаю глоток. Кофе уже не жжет, но еще горячий. Кстати, вкусный. Двести пятьдесят рублей, еще бы был невкусный.

– Я твой союзник, Зефирка. Должен ведь знать нюансы, – он первым перебегает на ту сторону и разворачивается ко мне лицом. – Нам бы вообще неплохо всякие детали обсудить и познакомиться поближе.

Мажор подмигивает. А меня бесит его бесцеремонность. Но он прав. Нам надо сверить показания хотя бы, чтобы не проколоться. Хотя я почти уверена, что Бархатов не будет устраивать ему допрос с пристрастием. Однако подстраховаться все же надо.

До начала пары осталось три минуты. Вторая засечка мне точно не нужна.

– Есть здесь укромное место, где мы можем все обговорить? – произношу тихо, озираясь.

Бархатов обычно в наушниках, никого не видит и не слышит, но все равно стремно. Вчера же он нас засек как-то.

– Давай в библе10[10]. Барх туда точно не зайдет.

Действительно. Как я сама не додумалась.

– Хорошо. А когда?

– Сколько у тебя пар?

– Две.

– Давай тогда после второй.

Мы входим в здание. Мне надо на третий этаж. Хоть номер аудитории заранее посмотрела.

Мажор пьет кофе, и я за ним повторяю, а самой неловко. Мы вроде обо всем договорились, а теперь как-то надо распрощаться, но нам, кажется, по пути.

– Тебе куда? – он, наконец, сминает паузу.

– На третий.

– А мне сюда, – показывает на кабинет в конце коридора.

Я выдыхаю с облегчением.

– Тогда увидимся, Зефирка, – мажор притягивает меня за плечи и чмокает в щеку.

Надо тренировать скорость реакции. Я и возмутиться не успеваю, а наглец уже пропадает за дверью. Только хлопок меня отрезвляет и заставляет поторопиться на лекцию.

В аудиторию я вбегаю минута в минуту. Фрося махает мне из среднего ряда. Как здорово, когда есть приятельница. Я несусь к ней. И только моя попа касается стула, входит преподаватель.

Фух. Новых засечек – ноль. Жизнь продолжается.

Какие эти пары долгие. Два урока подряд без перерыва. Особенно под нудный голос лектора, да еще когда ты не выспался, это пытка. Учиться я никогда не любила. Думала, хоть в университете не будет ненужных предметов, только важные. Но мы зачем-то опять проходим историю, начиная с самых зачатков цивилизации.

Всю перемену мы это с Фросей обсуждаем.

– А что там у тебя? – она тычет пальцем в коробочку, которую мне дал мажор.

Я сама не знаю, потому что до сих пор ее не открыла. Было не до этого. А там торт. Зефирный, который я вчера брала. Хм. Странная теплота просыпается в груди.

– Мое любимое лакомство, – отвечаю с улыбкой.

– Ты тоже сладкоежка? – Фрося снова загорается.

И теперь мы обсуждаем десерты.

После пар, проводив Фросю до самого гардероба, я несусь в библиотеку, которая на втором этаже. Зал огромный, как актовый, только заставлен стеллажами с книгами. На входе административная стойка, за которой студентов встречает пожилая женщина очень интеллигентного вида. Она не улыбчива, но максимально вежлива. Мне приходится потратить целых пару минут, чтобы сделать читательский билет и пройти внутрь.

Там между стеллажами есть столы для работы, с компьютерами и без. В левом крыле выделена специальная зона для проектора с удобными диванчиками. Рядом стоят флипчарты с не затертыми до конца надписями и кресла-мешки валяются просто так.

Свет из окон бьет по узким коридорам между стеллажами с обеих сторон. Весь пол покрыт ковролином. Я шагаю словно по воздуху, совсем беззвучно.

– Зефирка, я здесь, – голос мажора раздается на весь зал громким эхо. Потолки здесь высоченные.

Я не сразу понимаю, откуда звук, и кручусь по оси. Людей здесь немного, все молча работают. Только клавиши стучат. Черная фигура расположилась в правом крыле возле стеллажа с книгами об истории искусств. Уютное местечко он выбрал: круглый столик, рядом два кожаных кресла. Перед ним опять стоит картонный стаканчик, наверняка с кофе.

– Какая крутая библиотека, – говорю я, все еще осматриваясь по сторонам.

Мажор только хмыкает на это.

– Как тебя зовут хоть? – спрашивает, поставив напиток со стуком на столик.

– Лера, – наверное, ему надо знать и мою фамилию, чтоб не облажаться на допросе у Бархатова. – Палкина. А тебя?

– Дима. Киров, – он смотрит с ухмылочкой на меня, потом на смарт-часы и предупреждает. – У меня есть пятнадцать минут до следующей пары. Рассказывай, что у тебя за ситуация.

Я тушуюсь и увожу взгляд подальше от его колющих красно-янтарных глаз. Сама чувствую себя на допросе. Надоели мне уже такие ситуации, ложь, притворство. Но блин. Не позориться же перед Бархатовым теперь. Пусть не думает, что я из-за него сюда приехала. И без того большого мнения о себе.

– Короче, мы встречались в школе. Потом он поступил в Москву, уехал, мы расстались. А я случайно, – нажимаю на это слово, чтобы точно никаких сомнений не возникло, – поступила в тот же вуз. И попала в ту же общагу. Еще и в комнату к его девушке.

– Че?! – Киров чуть не плюется кофе, который пьет, и разражается смехом. На весь зал.

Библиотекарь делает нам замечание.

– Извините, пожалуйста, – отвечаю за обоих, потому что мажор еще досмеивается.

– Вот ты влипла.

И без тебя знаю, придурок.

– Бархатов не верит в такие совпадения и думает, типа я из-за него сюда приехала. Но это не так!

Киров кивает, якобы все понимает, и пьет дальше свой кофе. Я кошусь на него с подозрением. Пофиг, верит или нет. Главное, чтобы подыграл.

– И я ему наврала, что у меня другой парень. Ну, просто, чтобы он отстал от меня, – я сникаю и открываю кармашек на рюкзаке. От нечего делать. Закрываю обратно и снова открываю. Там звенит мелочевка. – А он увидел нас с тобой вчера и решил, что ты и есть мой парень. В общем, – вздыхаю, – если он там спросит вдруг, просто подтверди, что мы встречаемся. Не бойся, вряд ли мы будем сильно пересекаться, так что притворяться тебе много не потребуется. Чисто на словах подыграй.

Я смотрю на Кирова жалостливо. Надеюсь, это поможет его убедить. Хотя он вроде как уже согласился. Но в его глазах зажигается коварство, красное с янтарным блеском.

– Погоди, Зефирка. Мне на словах неинтересно, – он кладет оба локтя на стол и становится ближе. Я рефлекторно откидываюсь назад, в кресло. – Мы договорились его бесить. Так что при каждой возможности будем демонстративно любить друг друга. Пусть жалеет, что бросил тебя.

– Да не бросал он меня! – от нервов повышаю голос и тут же ловлю недовольный взгляд библиотекаря. Продолжаю опять шепотом. – Я сама его бросила, когда узнала, что он поступил в Москву. Ясно?

– Да, все предельно ясно, – Киров пожимает плечами и допивает кофе. Никак не избавится от ухмылочки. И глазки щурит с ехидством. Кажется, снова не с тем связалась. Вселенная, я смирилась. Уже не возмущаюсь.

– А у тебя с ним… какая ситуация?

Я слежу за ним настороженно. Не знаю, чего боюсь и какого подвоха жду. Просто надулась и сижу.

– Никакая. Не нравится он мне. И все.

Хм. Я ему тоже не верю.

– Девушку у тебя увел, что ли?

– Че? – Киров морщится так, словно я ему говна отведать предлагаю. – Барх? У меня? Детка, ты, видно, плохо разбираешься в жизни. Познавшая настоящего мужчину на сопляка уже не взглянет.

Он зачесывает высокий ежик назад. Волосы не поддаются и остаются торчать, как торчали. Мне смешно. Этот Бархатова легко перепонтует.

– Со мной ты ему вряд ли отомстишь, – выдыхаю с поражением. – Ему плевать на меня давно.

Киров приближается ко мне через стол и заглядывает снизу в лицо.

– Ну, вот и проверим.

Прижав рюкзак к груди, я вжимаюсь в спинку кресла. Сердце бьется учащенно. Неловко.

– А ты симпотная, – он хмыкает и наконец отодвигается назад. – Инициативная. Бойкая. Ты мне нравишься.

Я краснею непроизвольно, хоть и понимаю, что признание не настоящее. Этот мажор женским вниманием точно не обделен. Типажный красавчик, а-ля bad boy11[11]. Мужественное лицо, даже воинственное, с большим носом и высокими скулами. Щеки и подбородок покрывает легкая щетина. А наглый и острый взгляд пронзает до нутра. Он явно умеет цеплять девушек. До Славы я бы в него встрескалась с первого взгляда, наверное. Но теперь в моем сердце зияющая дыра. Там негде поместиться новым чувствам. А старые кружат обломками, как космический мусор.

– Давай договоримся на берегу, – чтобы придать себе уверенности, я еложу попой в кресле. – Мы не встречаемся по-настоящему, только делаем вид, когда рядом Бархатов. Никаких поцелуев и ничего такого.

– Боишься втюриться в меня? – Киров щурится опять. Янтарь в его глазах сверкает красным огоньком. – Не сопротивляйся, Зефирка. Это все равно неизбежно.

Нет, этому нарциссу я в фанатки точно записываться не буду. Бархатов, по сравнению с ним, скромняга конченый.

– Не боюсь. Просто не наглей, – стараюсь выжать всю жесткость, на которую способна. – Месяц попритворяемся, потом, думаю, Бархатов успокоится и перестанет обращать на нас внимание.

Я на это очень надеюсь.

– Зефирка, я настроен серьезно, – Киров опять кладет полкорпуса на стол. – Чмоки и обнимашки – это не убедительно. Надо показать ему страсть. Чтобы Барх закипел от ревности.

– Да не будет он, – глаза у меня сами закатываются.

– Все ревнуют бывших. Барх – не исключение, – он резко хмурится, сохраняя ухмылку. – Вы хоть спали вообще?

– Спали. Но какое тебе дело?

Говорить об этом все равно стеснительно. Уши горят. Спрятаться бы от его всепронизывающего взгляда. Да тут негде.

– Отлично, – Киров играет бровями и сдавливает пустой стаканчик в руке.

Мне теперь не терпится узнать, что Бархатов ему сделал. Раз дело не в девушке, тогда в чем? В музыке? В учебе? В силе?

Ай, гадать бессмысленно. Мало ли причин ненавидеть. Меня это не должно касаться. Мне на руку его неприязнь. Не придется платить за этот спектакль. Хоть в чем-то повезло.

Внезапно раздается мой рингтон. Я поднимаю телефон. На экране незнакомый номер.

– Это я. Запиши, – поясняет Киров и скалится. – Хочешь, шли мне интимные фотки в телеге. Теперь можно.

Так бы и стукнула. Но вместо этого сохраняю его номер в контактах. Называю Наглой Мордой.

– Если пришлешь мне свой дикпик12[12], наш уговор мгновенно отменяется, – угрожаю ему указательным пальцем.

Киров смеется, поднимаясь.

– Я свой член показываю только вживую. Он все равно нефотогеничный.

– Неужели у мистера Совершенства нашелся изъян?

– Проблема не в моем члене, а в камере, которая не может передать всю его красоту.

Я фыркаю, а у самой лицо плавится от стыда. Как я докатилась до такой пошлости?

Пока мы выходим из библиотеки, Киров просит меня рассказать о себе самое важное, что ему стоит знать. И я говорю, на кого учусь, откуда приехала, кто мои родители, какую музыку слушаю, какие фильмы смотрю. Информации немного. Ровно к выходу моя краткая презентация заканчивается.

А пока мы идем по коридору до холла, он вещает о себе. Я узнаю, что Киров слушает рэп, любит фантастику в любом виде и не может без кофе. В Москве живет с рождения. Отец у него бизнесмен, держит сеть ресторанов, баров и самый крутой ночной клуб, а мать – заведует последним.

– Твой Барх, кстати, там диджеит.

– Да ладно?! – я не скрываю удивления. Как тесен мир. А говорили, Москва большая. Капец. Мне вспоминается, что Славу пригласил на подработку какой-то знакомый. Неужели это был Киров? Но как? Они еще до универа друг друга знали? – Это ты его туда устроил, получается?

– Нет, мой старший брат. Он тоже диджей. Какое-то время жил в Питере. Там с Бархом и познакомился. Зазвал его сюда. И на программу нашу тоже, где мы учимся. И меня подбил.

Киров поджимает губы. Мне кажется, что он крепко жалеет о своем решении.

Да уж, у судьбы очень тонкие и прочные нити.

– Ну, что Зефирка, прощаемся, – Киров разворачивает меня за плечи прямо посреди коридора. – Барх, кстати, смотрит на нас. В конце, у окна. Так что не сопротивляйся.

Я только успеваю бросить взгляд в тот самый конец, как Киров хватает меня за голову и целует в губы. По-настоящему.

И почему это не противно, как было с Валентином?

Целоваться он умеет. Не ожидала от такого наглеца нежности.

Сразу после поцелуя я смотрю на Бархатова. Он стоит в наушниках, упираясь плечом в стену. Смотрит вниз. В руке сжимает толстый учебник, а вторую прячет в кармане джинсов.

Киров прав, мне хочется Бархатова задеть, чтобы ему было так же неприятно, как мне вчера, когда они с Катей сосались на глазах у всех. Простые чмоки такого эффекта не дадут.

– Смотри, закипает, – шепчет мне на ухо Киров.

Бархатов, не поднимая лица, разворачивается и бьет кулаком в учебник. Не сильно. Как будто от нечего делать.

Я знаю, как он закипает. У него тогда пар из ушей идет. Это точно не тот случай.

– Увидимся, Зефирка, – Киров треплет мне волосы и уходит в конец коридора к одногруппникам.

Все ревнуют своих бывших.

Хм. Надеюсь, так и есть. Даже если я Бархатову не нужна, позлить его хочется. Месть, говорят, сладка.

Глава 13

В пятницу у нас целых четыре пары. И все нудятина. Мы с Фросей специально садимся за последнюю парту. Кумар нас накрывает обычно к середине лекции. Так хоть за головами более прилежных студентов можно спрятаться и подремать. Или поболтать, что Фрося любит. Наши беседы в основном похожи на ее монологи. Она рассказывает все о себе, своей семье, своих подружках, которых я никогда не увижу, но о которых знаю даже больше, чем они сами. В принципе, это ненапряжно и развлекает. Зато есть с кем ходить в столовую.

– Девчат, можно к вам? – староста Степан с подносом встает сбоку от нашего стола. Он уже третий раз за неделю к нам подсаживается.

Мы с Фросей переглядываемся. На ее лице я считываю огромное «SOS» и только вскидываю брови. Мне ее не спасти. На меня Степан никак не реагирует. Я пыталась ему понравиться и даже в прошлый наш обед задавала вопросы, на которые он отвечал с явной неохотой. Зато с большим вниманием слушал Фросю.

– Конечно, садись, – она мило ему улыбается и пересаживается на соседний стул.

– Спасибо.

Степан доволен. Ставит поднос и раскладывает все блюда из комплексного обеда. Он степенный и правильный. Все-то у него по порядку и аккуратно. Сидит всегда на первых партах. Каждое слово за преподавателями записывает. Я конспектировать не успеваю, а он еще маркерами подсвечивает важные мысли, выделяет цветными ручками заголовки и на отдельном листке выписывает вопросы, которые всегда задает лекторам после пары. Сдается мне, именно этим он Фросе и не нравится. Ей с таким скучно. Признаюсь, мне тоже, но мы почему-то терпим его общество. Наверное, слишком вежливые.

– Вы уже начали писать реферат по истории? – Степан так воодушевлен, хотя мы не похожи на отличниц, выполняющих домашние задания загодя.

Я уверена, что буду готовить реферат в ночь перед сдачей. Раньше просто смысла нет браться. Пока попу не подпалит, я не рыпнусь.

– Конечно, нет, – Фрося отвечает за нас обеих.

Рядом внезапно возникает Рыжуха. Слишком внезапно для своих габаритов. На этот раз без братков и тоже с подносом. На перекличке она отзывается на фамилию Стрельцова.

– И мне можно? – басит. Я все гадаю, сидит она на тестостероне или нет.

Мы с Фросей в шоке. Рыжуха в первый раз к нам подходит. Непонятно, почему к нам вообще. Я невольно озираюсь – в столовой полно ребят с нашего курса. Хипстеров ее не видно.

– Конечно, – отвечаю уже я и тоже пересаживаюсь к окну. Мне не хочется ее злить лишний раз. Один обед пересидеть не страшно.

Рыжуха гремит посудой и косится на Фросю, а вот на Степана смотрит с улыбкой. Господи, Санта-Барбара начинается. Я перекрещиваюсь. Хоть здесь пронесло. А Фросе не завидую. Ей с этой кобылицей, походу, придется бодаться за Степана. Который ей даже не интересен. Видимо, я не одна такая невезучая.

Первую минуту мы молчим. Я активно поглощаю пасту карбонара, хлюпая соусом. Фрося перемешивает вилкой «Цезарь», не поднимая ни на кого глаз. Степан тоже увлекся супом. Всем неловко после появления рыжухи.

– Степа, у нас завтра в общаге дискач намечается. Приходи. Я выпишу тебе пропуск.

Что?! Она с моего общежития? Хорошо, что с другого этажа. Я почти готова поверить в свою счастливую звезду. Все-таки у меня есть ангел-хранитель. Недаром говорят, все познается в сравнении.

– Оо, – Степан смотрит на Стрельцову растерянно, потом на меня, затем на Фросю. Она по-прежнему мила и улыбчива.

– Лера меня тоже пригласила.

Я киваю. Прошение еще вчера подала, чтоб наверняка. Пришлось ждать Жабу целых полчаса в коридоре, пока она по телефону с мамой поговорит.

– Да? – тень сомнения исчезает с лица Степана. – Здорово. И я приду.

Рыжуха косится на Фросю с презрением. Сейчас вдарит. Я тихонько отодвигаюсь к окну. Под такую горячую руку попасть – гарантированная инвалидность.

– Ты тоже на Студенческой живешь? – спрашивает Стрельцова.

Я не сразу понимаю, что это мне вопрос.

– Аа, да, – киваю и поскорее заглатываю пасту, чтобы забить рот.

– А на каком этаже?

Блин, как бы соврать так, чтобы не попасть в ее этаж. Пока пользуюсь тем, что жую, и улыбаюсь глазами. Стрельцова терпеливо ждет. К своему плову пока не прикасается.

– А ты на каком? – спасает меня Фрося.

– На девятом, – бурчит Рыжуха.

Фух! Спасибо, ангел-хранитель!

– А я на пятом, – вру легко, даже не краснею.

На этом разговор иссякает. На целую минуту. Его возобновляет Степан. Начинает нудить про Месопотамию. Мы с Фросей больше не поднимаем голов. Доедаем скорее, что взяли, и отмалчиваемся. А Рыжуха внимательно Степана слушает. Даже поддерживает беседу. Хотя уверена, ее учеба интересует не больше нас.

Любовь, однако, зла.

В общагу я возвращаюсь с ветерком. Лето еще длится несмотря на сентябрь. И солнышко уже не жарит, а греет. Я забегаю в комнату счастливой, и все мое настроение разбивается о Бархатова с Катей, которые танцуют и смеются в нашей комнате.

– О, Лера, привет, – Катя отталкивает Бархатова на свою кровать и окружает меня волчком.

Он приветствует меня взмахом руки. Я стараюсь на него не смотреть. Катя останавливается позади и хватает меня за плечи.

– А ты же в Москве до этого не была?

– Нет, – отвечаю настороженно. Катя что-то задумала.

– Отлично. Значит, мы тебе все покажем. Как раз собрались погулять. Давай с нами.

Мы с Бархатовым переглядываемся. Он тоже в растерянности, но реагирует первым.

– Да у нее парень москвич. Наверняка все уже показал.

– Правда? – Катя загорается сильнее, а потом резко угасает и смотрит на Бархатова с подозрением. – А ты откуда знаешь?

Он поджимает губы – сдерживает досаду. Сам виноват, разболтался тут.

– Это мой одногруппник. Киров.

– Правда?! Тот самый? – у Кати уже не глаза, а две огромных лупы. Она их закрывает от смеха. – Ничего себе, как попало.

Видимо, она в курсе, что парни не ладят.

– Ну, и отлично. Зови его. Устроим двойное свидание, – Катя улыбается по очереди то мне, то Бархатову. – По-моему, это отличный повод для перемирия.

Она дальше кружит по комнате. Я укоряю Бархатова взглядом. Вот кто его за язык тянул? Нафиг о парне заикнулся? Короче, сам напросился.

– Шикарная идея! – я копирую Катин энтузиазм. – Дайте мне час. Приведу себя в порядок и погнали.

Взглядом я показываю Бархатову, что ему пора валить. Он поднимается и сверлит меня глазами, проходя мимо.

Испортила ему свидание? Ха, терпи меня теперь. И Кирова вдобавок. Весь вечер впереди. Бесить Бархатова одно удовольствие.

Переодевшись, я выбегаю на пожарный балкон и набираю Наглую Морду.

– Скучаешь по мне, Зефирка? – притворно жалобно произносит Киров без всяких приветствий.

– Ты мне нужен для дела.

– Какого?

– Через час у нас двойное свидание с Бархатовым и его девушкой.

– Не рановато для свингер пати13[13]?

– О чем ты?

Киров смеется.

– Забей.

Я решаю потом загуглить новое слово. Наверняка пошлятина очередная. Другого от него не жду.

– Так что, ты пойдешь?

– Конечно, Зефирка. Надо же утолить твою жажду по мне. Со вторника не виделись.

– О, ты считаешь дни нашей разлуки? Как это мило, – какие-то навыки со школьного драмкружка у меня остались. Приторно-сладкий голосок получается.

Киров секунду молчит. Ага, растерялся. Приятное торжество колется изнутри. Я тоже могу его в краску вогнать.

– Не могу дождаться нашей встречи, любимая, – он тоже растягивает слова в сироп. – Готовься усмирять мою страсть. Бархатов будет страдать.

Я улыбаюсь. Не знаю, от злорадства ли.

– Наша общага рядом с метро Студенческая, – начинаю, но Киров меня перебивает.

– Да я был там не раз. На тачке все равно. Подъеду к общаге.

– Хорошо. Через час, – едва успеваю сказать это в трубку, звонок завершается.

Мне приходится сообщением ему дописывать, чтобы при Кате не выдавал нас с Бархатовым.

«Я помню, ты живешь с ней в одной комнате», – смеется он в ответ.

Бархатову назло я хочу выглядеть сногсшибательно. Никогда у меня это не получалось раньше, но стремиться к идеалу надо. Поэтому я напяливаю свое лучшее платье – красное в белый цветочек с запахом. Распускаю еще мокрые волосы – на ветру они пушатся естественным образом и чуть завиваются. И начес делать не надо. Макияж наношу яркий, под стать платью. Моему бледному лицу идут алые губы. По ресницам я размазываю чуть ли не пол флакона туши. Зато они становятся черными, плотными и длинными. В школе я всегда стеснялась так ходить, но теперь можно.

– Вау! Ты красавица! – Катя восхищается совершенно без издевки. Меня это почему-то пристыжает.

Я румянюсь и поправляю волосы.

– Спасибо. И ты супер, – это я тоже без сарказма говорю, но с завистью.

В кожаных легинсах и белом топике с круглым вырезом до середины груди Катя шикарна. И платье никакое не нужно. Ходячий секс. У нее длинные и скульптурные ноги. И живот идеальный, как раз для восточных танцев.

Может, тоже записаться? Очевидно, полезно для фигуры.

– Макияж как профессиональный, – Катя хватает меня за щеки и вглядывается в ресницы, в губы, в скулы. – Научи меня тоже.

– Хорошо, – щебечу как цыпленок, потому что она плющит мне рот в клюв.

– Класс, спасибо.

Катя отпрыгивает и натыкается на Бархатова в открытой двери. Он ловит ее за талию, и оба смеются.

В памяти автоматически появляются кадры, как раньше Слава меня ловил, подкидывал на руках и кружил в воздухе. Ему нравилось, что я такая маленькая и легкая, а он со мной – большой и сильный.

Дыра у меня не только в сердце. Каждое воспоминание выбивает пробоину то тут, то там. Прошлое вытекает наружу – не вернуть.

В настоящее меня возвращает взгляд Бархатова, который я теперь не могу понять. Когда-то легко считывала его мысли и желания, а теперь гляжу, словно в стену изо льда и камня. Бьюсь, бьюсь, только шишки набиваю.

– Идем? – зовет меня Катя.

Они уходят вперед в обнимку, а я закрываю комнату на ключ и плетусь следом.

Хоть Киров уже на месте. Недолго мне одной их терпеть. Катя с Бархатовым обсуждают, куда пойти гулять, в парк или по улицам города, какую конечную цель выбрать, в какое кафе зайти поесть по пути.

А я ужасаюсь про себя, на что согласилась. Весь вечер наблюдать, как они мило любят друг друга. Мне будто посвящения не хватило. И вообще, каждый день с ними сталкиваюсь. Катя все время говорит о Славике, готовит для него, придумывает, куда его сводить. Аркгх! Я, оказывается, мазохистка в десятой степени, мне еще на свидание с ними приспичило.

На улице пока светло, но вечер близится. Солнце уже низкое. Зато тепло. И ветра почти нет. Я вдыхаю всей грудью плотный воздух.

Киров выходит из белой «Инфинити» с распростертыми объятиями.

– Зефирка! Как я соскучился!

Секунду я торможу.

Соображалка совсем тугая. Это же он мне. Мы же типа встречаемся.

Мысленно я бью себя по лбу и несусь к Кирову на крыльях любви. Он закутывает меня в объятия и целует. Действительно, страстно. С напором и долго. Рукой ползает по моей ягодице. Чуть задирает платье. И не выпускает. Только я хочу оторваться, он прижимает меня сильнее.

Блин, не борщи!

– Мы можем вам не мешать и пойти своей дорогой, – раздается спасительный голос Бархатова.

Киров отлипает от меня, облизываясь, и смотрит через мою голову, щурясь.

– Извини, Барх, просто у меня такая девушка классная. Не оторваться, – он разворачивает меня за плечи для демонстрации. – Сам себе завидую.

Я стою уже вся красная. Катя улыбается, разглядывая по очереди меня и Кирова. Может, Катя знает, из-за чего конфликт? Она с Кировым здоровается спокойно, без представлений, давно его знает. Бархатов смотрит на него с усталой злостью.

– Вы где гулять-то собрались? В этой жопе мира? – Киров оглядывает двор.

Района за домами и не видно. Деревья густо растут вокруг зданий. И сами хрущевки плотно стоят. Кругом сплошь жилые дома разных эпох. Местность совсем нетуристическая.

– Боишься отбросить свои люксовые копыта в этих трущобах? – Бархатов косит взгляд на золотые кроссовки Кирова. Выглядят они, на самом деле, дешево и безвкусно, настолько, что сразу понятно – высокая мода. Стоят наверняка состояние.

Катя хихикает и стукает своего парня кулачком в плечо. Тот не реагирует. А у Кирова натягиваются скулы и пробегают желваки. Опять растерялся.

– Да, – отвечает просто. – А то ты их подберешь и будешь носить.

Я тоже выдавливаю смешок. Бархатов втягивает щеки.

– Не бойся, твои козлиные копыта мне не подойдут. Анатомия у нас слишком разная.

Я чувствую жар от Кирова. И атмосфера вокруг накаляется.

– Ребят, ну хватит, – Катя выставляет обе руки вперед и мило хлопает глазками. – Сегодня у нас мирный вечер.

Я тоже решаю разрядить атмосферу и глажу Кирова по плечу для успокоения. Он расслабляется, выдыхает и переводит взгляд с Бархатова на нас с Катей.

– Барышни, вам решать, куда пойдем. Я предлагаю красивый центр с массой уютных кафешек. Прокатимся заодно.

Киров кивает на «Инфинити». У него и «карета» люкс. Не знаю, насколько, но выглядит впечатляюще. Мощно и изящно одновременно.

– Какая красивая! – Катя рассматривает машину во все глаза и хватает Бархатова за руку. – Славик, давай в центр.

– Девчонкам нравится, – ухмыляется Киров и открывает заднюю дверцу для Кати.

Она, взмахнув ручками по-дамски, проходит в салон и томно вздыхает.

– Зефирка, – меня он приглашает за руку на переднее сиденье, и я ведусь. Тоже хочется покататься в люксе. Все-таки принцессой я не перехотела быть. – А ты, Барх, прыгай в багажник.

– Еще чего. Я девчонок с тобой наедине не оставлю, – игнорируя хозяина, Бархатов садится в салон.

– Боишься оргию пропустить? – Киров играет бровями и подмигивает Кате.

Она смеется, не прикрываясь, а я в ступоре. Все никак не привыкну к уровню пошлости, который тут, кажется, повсеместен.

– Пока я здесь, никакой оргии не будет. Девчонки, не благодарите. Мой долг защитить вас от этого извращенца, – Бархатов нарочно громко хлопает дверью.

– Нежнее, Барх, – без особого раздражения говорит Киров, садясь за руль. – Катя, он с тобой так же обращается?

– Нет, со мной он ласков, – она гладит Бархатова по груди.

Ласков. Кхм.

И произносит это таким тоненьким голоском, обласканным.

Бархатов озирается и морщит нос в отвращении.

– Не прикасайтесь ни к чему лишний раз. Он наверняка весь салон уже обдрочил.

– Я предлагал тебе багажник. Там пока чисто, – Киров скалится в зеркало заднего вида. Его ухмылку полноценно видит только Бархатов. Тот закатывает глаза.

Мда, это двойное свидание – со всех сторон плохая идея.

– Достали препираться. Катя же объявила перемирие, – я осаждаю их взглядом.

Оба мотают головами, но молча соглашаются. Мы с Катей переглядываемся и выдыхаем с напряжением.

Глава 14

Тишина длится недолго. Бархатова не устраивает «отстой», который звучит из колонок. Он требует включить что-нибудь нормальное, а Киров нормальным считает только рэп.

– Пусть девчонки выбирают музыку, – сдается Бархатов после долгой перепалки.

– Классику включи, – бурчу я. – Универсально.

– Я не буду спорить, – на взгляд Бархатова Катя вскидывает ладони. – Меня устраивает.

Киров просит меня найти в приложении подходящую подборку. И я включаю топ сто самых классических композиций.

Фортепианные звуки заполняют салон и разрывают невидимые тучи, которые нагнали парни. Чтобы отвлечься, я гляжу в окно.

Уже неделю здесь, а видела только пару улиц от общежития до университета. Киров везет нас по другим улицам. Они тоже ничем особенно не примечательны, но картинки новые. Я прочитываю вывески магазинов и ресторанов, названия автобусных остановок, рекламные слоганы на билбордах. Изучаю витрины и фасады офисных зданий. Заглядываю в окна жилых квартир. И пытаюсь понять, скучаю ли по дому.

Пока не было времени даже задуматься об этом. Бархатов, учеба, Бархатов, посвящение, Катя, Киров, лекции, Бархатов. В общем, голова стольким забита, что некогда рефлексировать. Я даже толком пожалеть еще не успела, что приехала сюда.

И сейчас не успеваю. Мы быстро добираемся до центра. Не такая уж и жопа мира, наша Студенческая. Киров паркуется в небольшом переулке, оттуда мы выходим на здоровый проспект, который оказывается Новым Арбатом. Я так восхищаюсь видами, что и желудок подключается – урчит на всю улицу. Ела я в последний раз в университете.

– Ой, моя Зефирка проголодалась, – Киров гладит меня по животу, а я заливаюсь краской, особенно когда ловлю взгляд Бархатова. – Предлагаю сперва перекусить, а потом идти гулять.

– Поддерживаю, – Катя поднимает руку по-пионерски и улыбается мне.

Киров оглядывается.

– Как раз недалеко ресторан моего отца.

– Мы туда не пойдем, – упирается Бархатов.

– Не переживай, я угощаю. Твой кошелек не пострадает, – Киров распахивает руки и ухмылку.

Вот мажор, даже меня бесит. У Бархатова уже глаза искрят, но я не даю ему раскрыть рта.

– Заколебали. Мы идем сюда, – и показываю на ближайшую шавермашную, то есть по-московски шаурмичную.

Схватив Катю под локоть, я веду ее в кафе. Она смеется и жестом показывает парням следовать за нами.

Московские закусочные от питерских ничем не отличаются. Так же тускло, душно, не гигиенично и уютно. Мы садимся на кожаные диваны вокруг квадратного стола на одной ножке. Каждая пара отдельно. Пьем морс в ожидании, пока нам накрутят шаверм.

– А как вы познакомились? – неожиданно в разгар тишины спрашивает Катя и смотрит на меня с любопытством.

– В интернете, – отвечаем мы с Кировым синхронно, чем заставляем ее засмеяться.

– Какие вы милые.

– Это была любовь с первой фотки, – продолжает Киров, и я сразу смотрю на него с предупреждением, чтобы не наговорил лишнего. Он только лыбится. – Я ей свой дикпик. Она меня в бан. Пришлось менять подход. Писать стихи, слать цветы. Целый год ее добивался.

Киров чмокает меня в висок. Я уже так спокойно реагирую на его прикосновения, что сама себе удивляюсь. Знаю его всего неделю, а мы как будто, правда, встречаемся. Хотя он слишком много себе позволяет. Или я ему позволяю…

– Вау, – Катя подпирает лицо кулачками с обеих сторон, приготовилась долго слушать. – А вы встретились впервые только сейчас? Когда Лера в Москву приехала?

– Да, – я тороплюсь ответить раньше Кирова.

– А он романтик.

Киров делает такую мину, типа это же очевидно. Бархатов фыркает и пьет морс. Хорошо, что нам приносят шаверму в этот самый момент. Можно не продолжать тему.

Мы все жуем. Я активнее всех, потому что самая голодная, судя по всему. Катя долго распаковывает шаверму, открывая по листу, а я просто отрываю верхнюю часть бумаги и заглатываю в рот большой кусок. Киров смотрит на меня с улыбкой пару секунд, а потом приближается, откладывая свою шаверму на стол, и слизывает с моей щеки соус.

– Мм, вкусненько, – в красно-янтарных глазах горит неподдельное возбуждение. И мне становится жарко. А сердцу тесно в груди.

Я метаю взгляд в Бархатова – он едва заметно кривит лицо в отвращении. Катя накрывает ладонью рот и уводит глаза в сторону, показывая смущение.

– Дима! – мне хочется как-то исправить ситуацию, разбавить неловкость, усмирить его пыл хотя бы, а что сказать, не нахожу.

– Да, Зефирка? – Киров невозмутим. Льнет ко мне, обнимая одной рукой за плечо.

– Спасибо, – выдавливаю, опустив голову, и скорее захапываю новую порцию.

– Пожалуйста.

Он целует меня в то место, которое только что вылизал, и принимается за еду.

– Шаурма, действительно, вкусная, – замечает Катя, хотя откусила всего ничего. – А шаверма от шаурмы чем отличается?

Ей удается перевести разговор в нейтральное русло. Бархатов подхватывает, сравнивает московские и питерские шавермы, потом турецкие и греческие. Киров пробовал даже африканскую, едва доел из-за остроты. Кулинарная тема обширна, можно долго в ней плавать. Час пролетает незаметно. Киров больше не вытворяет эксцессов. И я снова расслабляюсь.

Наевшись до отвала, мы выдвигаемся на прогулку. Бархатов с Катей держатся за ручки. И Киров повторяет за ними. У него здоровая ладонь, но держит он мягко. И идет, подстраиваясь под мой мелкий суетливый шаг.

Оказывается, Киров неплохо водит экскурсии. Помнит даже городские легенды из краеведения, которое изучал в школе. Делится местными байками. Что-то вещает из официальной истории города. Рассказывает интересно, потому что много шутит и иронизирует. Мы с Катей заслушиваемся. Бархатов отмалчивается, но водит головой во все стороны, куда показывает Киров.

– Спасибо, Дима, было очень увлекательно, – хвалит его Катя.

– Да не за что, – он пожимает плечами и смотрит почему-то на Бархатова, который упорно молчит. – Может, на ярмарку заглянем?

Через перекресток площадь заставлена разноцветными палатками и небольшой сценой. Музыка разносится на весь район. Ведущий пытается ее перекричать. Слова из-за грязного звука не разобрать. Но возле сцены бегает много детей вокруг своих родителей. Наверное, участвуют в конкурсе. Площадь вмещает целый палаточный городок. Там можно и заплутать.

– Ах, давайте! Обожаю ярмарки! – Катя хватает своего парня и несется к перекрестку.

Мы с Кировым за ними едва поспеваем.

Оформление ярмарки косит под Древнюю Русь или что-то славянское, но продукция вполне современная, как и развлечения. Все торговцы принимают карты. На прилавках лежат колбасы, сыры, медовые бочонки, сувениры и всякая всячина. В одном месте разливают глинтвейн, в другом – угощают фастфудом.

– Зефирок, Зефирка? – Киров подводит меня к лавке, где продают маршмеллоу в мешочках, и улыбается так, будто подвиг совершил.

– Не надо, – я отмахиваюсь. Маршмеллоу все равно не то.

– А чего хочешь?

– Ничего. Я до сих пор сыта по горло той шавермой.

У меня, правда, желудок забит, как будто там ничего и не переваривается вовсе, а лежит неподвижным грузом.

– Платочек? – он хватает с витрины шелковый Павлово-Посадский платок. Красивый, кстати, с крупными розами и красивым узором. Все цвета на рисунке такие нежные. – Ага, по глазам вижу, что хочешь.

– Неет! – воплю и скорее убегаю прочь, чтобы он не купил. Этот мажор только ради понтов готов тратиться, кажется.

Киров нагоняет меня уже с платком и накидывает мне на голову, повязывая по старинке узел под подбородком, а сам хохочет.

– Тебе идет.

– Придурок. Зачем потратился? Мне не нужны подарки, – наверное, я и ворчу как бабка.

Он хватает меня одной рукой за обе щеки и чмокает в губы.

– Ты будешь прекрасной бабулей.

И убегает к следующей лавке, где варят кофе. Я остаюсь на месте, потому что цепляюсь взглядом за Бархатова и Катю. Они тоже веселятся, примеряя богатырские доспехи и орудие. Бархатов меняет бейсболку на шлем с забралом, а Катя в кокошнике размахивает мечом. Они фотографируются вместе и сразу после целуются. А я мазохистки наблюдаю за этим, не отрываясь. Прям вглядываюсь в каждое движение их губ. Будто сама себе сердце ковыряю острым ногтем. В себя прихожу, только когда Бархатов бросает в меня взгляд. Сперва мимолетный, случайный, а потом внимательный, осознанный.

Блин! Палюсь.

Я срываю платок и иду к Кирову. Обнимаю его сзади, пока он ждет кофе. Хочется… тепла. Человеческого.

– Что, Зефирка? – у него немного растерянный голос, не ожидал. Он кладет свою руку поверх моих сцепленных пальцев на его животе. – Замерзла?

Я не даю ему развернуться и бурчу в спину:

– Бархатов смотрит, так что не сопротивляйся.

Киров усмехается и оглядывается. Бархатов на самом деле не смотрит. Все позирует для фото. Катя теперь его одного снимает.

– Хочешь кофе?

Бариста вручает ему большой стакан, там пол-литра может поместиться. Я мотаю головой.

– Сколько ты выпиваешь за день?

– Много.

– Это не вредно?

– Любят вопреки.

Развернувшись, он вручает мне стаканище и накидывает на мои плечи свою толстовку. Его тепло буквально меня обнимает. В джинсовке, действительно, прохладно. Беря кофе обратно, Киров чмокает меня в лоб. И от этого я совсем таю. Даже если все фиктивно, почему-то приятно. Он не такой уж и bad boy, каким кажется. Похабный, нахальный, самовлюбленный, но точно не плохой.

Я принюхиваюсь. Пахнет чем-то горьким, точнее, крепким, и сладким одновременно – интересное сочетание. Толком посмаковать не удается – Киров тащит меня к ребятам в тир. Бархатов там пуляет дротики, а Катя за него болеет, пританцовывая.

– Зефирка, панда будет твоя! – заявляет Киров с ходу и тоже принимается стрелять дротиком в мишень.

Расстояние метров десять. Прилично для такой мелкой цели. Катя кратко вводит меня в курс дела. Ей захотелось милого зайку. Для этого надо попасть в восьмерку. За девятку дают большого мишку, а за десятку – огромную панду. Каждый бросок стоит сотню рублей. Бархатов уже две потратил.

– Мазила, – Киров подначивает Бархатова, когда тот пуляет дротик в семерку, почти на грани с восьмеркой.

– Ставлю косарь, что ты выше шестерки не попадешь, – отвечает Бархатов.

– Ставлю пятерку, что попаду в десятку.

– Ха. Сколько попыток?

– Десять.

Бархатов думает пару мгновений.

– Ладно. Идет.

Они пожимают друг другу руки. Продавец, бородатый дядька в кепке, со смешком разбивает их пари.

А мы с Катей смиренно ждем, когда парни отстреляются. Отходим чуть поодаль, чтобы не мешать им прицеливаться. Оба крайне сосредоточены. Киров так вообще перед каждым броском мини-разминку выполняет. Но ему это плохо помогает. За три попытки он, действительно, выше шестерки ни разу не попадает.

Пока они заняты и нас не слышат, я спрашиваю у Кати осторожно, шепотом.

– А ты знаешь, почему они так не любят друг друга?

Она удивляется.

– Дима тебе не рассказывал?

Ну, очевидно же. Нет, блин, я так спросила, беседу поддержать.

Катя словно прочитывает мои мысли и отвечает сразу.

– В общем, если коротко, то Славик переспал с его мамой.

– Что? – у меня челюсть отваливается. Шок контент. Он? С мамой Кирова? Сколько ей лет?!

– Славик до меня, можно сказать, был плейбоем. Вел разгульный образ жизни. И вот однажды напился и поддался на соблазн. Она же его начальница. В общем, неловко получилось, – к Катиному постоянному хихиканью я уже привыкаю.

Глаза таращатся на Бархатова. Да не может быть! Слава же не такой!

– А по нему не скажешь, – все, что могу выдавить из себя.

– Говорю же, я его приручила. Теперь он прилежный семьянин, – и опять хиханьки.

Да уж, прилежный. Вон как старается ради плюшевого зайца. И на седьмой раз попадает в восьмерку.

– Яхууу! – кричит Катя и подбегает к нему, чтобы опять зацеловать.

А я все еще в шоке. Теперь смотрю не на них, а сквозь. Слава? Который сох по Билли Айлиш три года? И плейбой? Господи, да что с ним творилось тут без меня. Мама Кирова! Ка-пец!

Глава 15

– Ахах, тебе остался последний бросок Кирыч, готовь пятерку.

Я перевожу взгляд за голосом Бархатова. Киров подпрыгивает на месте, тряся руками, опять разминается перед броском. Лицо серьезное, бровки-домики сдвинуты к центру, губы сжаты.

– Зефирка, не паникуй. Панда будет твоя! – уверяет меня Киров.

Внезапно мне становится его очень жалко, а Бархатов прям выбешивает. Да как можно было?! Даже по пьяни… А теперь строит из себя семьянина, блин. Тоже мне. Аркгх!

– Мимо! – вопит Бархатов, подпрыгивая. И Катя в обнимку с зайцем тоже.

А я совсем опускаю плечи. Не из-за панды, разумеется, а из-за Бархатова. Во мне столько всего перемешалось. Он такой… разный теперь. Как минимум два в одном: Слава, которого я любила, и Слава, которого я ненавижу.

Не знаю, сколько так стою. Вокруг гремит музыка, люди смеются, Бархатов с Катей прыгают счастливые. Потом натыкаюсь на виноватый взгляд Кирова. В нем много стыда и сожаления. Он явно расстроен – опять проиграл Бархатову. Мне даже хочется его прижать к себе и утешить. И уже иду к нему, но Киров выставляет руки вперед.

– Зефирка, не расстраивайся! Щас все будет!

Он разворачивается к продавцу и достает карту.

– Сколько эта панда стоит?

– Двадцать, – тот моментально соображает и ухмыляется хитро. Делец.

– Заворачивай.

– Что?! Не надо! – я за один шаг чудесным образом оказываюсь рядом с Кировым и отпихиваю его карту грубо. – Еще чего! За мешок плюша отдавать двадцать тысяч?!

Зажрались москвичи. Ох, я в бешенстве.

– Могу скинуть до восемнадцати, – хитрит продавец. Сам эту панду наверняка в Китае меньше чем за тысячу купил.

– Зефирка, я обещал – я делаю, – Киров уводит меня чуть назад за руку, видимо, боится, что я сейчас на продавца накинусь, прямо через лавку. – Панда будет твоя. Не бойся, деньги не проблема. За восемнадцать беру.

Продавец шустрыми пальцами набирает на терминале нужную сумму, и Киров тут же прикладывает карту. Я не успеваю среагировать. Вот мажор! И понторез!

– Че мне с этим гигантом делать теперь? – я все еще злюсь.

Да эта панда выше меня ростом и шире раза в три. Мне ее самой даже не унести. Киров держит игрушку обеими руками. Сам теряется за ее габаритами, но смеется.

– Об этом я как-то не подумал. Какая ты маленькая, оказывается.

– Выбросил деньги на ветер. Тащи ее сам теперь.

Я гордо разворачиваюсь и иду вперед. Не знаю куда. Ряды лавок ведут через всю площадь. Остальные шагают за мной, помалкивая. Наверное, я слишком зла и метаю молнии. Даже прохожие меня сторонятся.

– До «инфишки»14[14]моей, интересно, далеко? – и голос теряется в этом плюше. Слышно, как из-за стены.

Бархатов хохочет.

– Что за гигантомания, Киров? Что ты хотел этим компенсировать?

Опять пошлятину разводят. Надоели.

– Свою скромность, – отвечает Киров без заминки в этот раз.

Мы уже выходим с ярмарки. Площадь упирается в огромное здание сталинских времен. Кто-то когда-то тоже страдал гигантоманией.

– О, девчонки, смотрите! Давайте, на этом доедем до моей тачки.

Из-за панды торчит голая рука в татуировках. Палец указывает на припаркованные у ограждения вычурные кареты с лошадьми. Целых три кряду. Они, как из сказки, украшены деревянной резьбой в форме цветов и ангелочков. И жеребцы все на подбор, стройные и белые красавцы. Я видела такие в Питере. Молодожены любят прокатиться по Дворцовой набережной с дворянским шиком.

– Мадемуазель, прошу в карету, – тут же к Кате подскакивает ушлый извозчик и хватает ее ручку. – Ваши ножки наверняка устали.

Он одет по моде девятнадцатого века: в растрепанном кафтане синего цвета, в приплюснутом цилиндре и с широкой тряпкой вместо пояса. На тощих ногах почти деревянные туфли. Да мы в школьном драмкружке костюмы и то лучше делали.

– Сколько? – спрашивает Бархатов. Заранее насторожился и смотрит хмуро.

Катя мило улыбается извозчику, а в глазах сияние. Да, я тоже загорелась. Круче, чем «Инфинити», настоящая карета. Если и чувствовать себя принцессой, то только так.

– Пятнадцать тысяч в час.

– Сколько?! – возмущаемся мы с Бархатовым одновременно.

Киров смеется.

– Что, Барх, мама тебе мало платит? Попросить ее поднять зарплату?

Ну вот зачем это опять? Киров тоже бесячий. Все никак не нахвастается своим богатством. Они друг друга стоят. Но здесь я на стороне Бархатова. Пятнадцать тысяч за час прогулки в этой тыкве с крысами? Да ну нафиг.

– Мне хватает. Я не трачусь на всякую ерунду, типа этой, – Бархатов вырывает Катину руку из алчных лап извозчика.

Она не возмущается и не расстраивается, только улыбается. Я рассчитывала на истерику и капризы, а нет. Катя вполне благоразумна. Даже недовольство не показывает.

– Барх, расслабься. Я плачу, – Киров все посмеивается. – Две кареты нам.

Извозчик довольно скалится и спешит к лошадям. Второй уже сидит за рулем, то есть вожжами, на следующей карете.

– Не надо, – Бархатов жестом останавливает мужичка в кафтане. – Мы на метро доедем. Наш зайка маленький. Поместится.

Наш.

Катя гладит плюшевого зайца по голове и прижимает к себе плотнее.

– Как хотите, – Киров закидывает панду в первую карету и подмигивает мне. – А мы устроим себе романтическую поездку.

Мне хочется закатить глаза и убежать за Бархатовым и Катей, но я вовремя вспоминаю, что для них Киров – мой любимый парень, и бросать его одного с этой пандой и хитрым кучером будет неправильно.

Хочет тратиться, пусть тратиться. Деньги не мои. Нечего их и считать.

И я сажусь в карету. Панда, правда, занимает все сиденье, которое здесь одно. Приходится вжать ее в угол. Киров устраивается рядом со мной, прижимая меня к панде.

– Вот сюда нас привезите, пожалуйста, – он показывает извозчику карту на смартфоне. Тот кивает и подгоняет лошадей.

– Пока, ребят, – махаю я, когда карета уже трогается.

Бархатов с Катей провожают нас взглядом недолго, разворачиваются и уходят в другую сторону, держась за руки. А я вот долго смотрю им вслед. Вижу, как они смеются, как Катя гладит его по плечу, целует в щеку. К моему несчастью, карета едет медленно. Лошади, кажется, за день уже накатались и еле переплетают копыта. И я могу упиться собственным мазохизмом.

– Похоже, у них настоящие отношения, да? – проговариваю мысли вслух. Не знаю почему, не могу удержаться. Такая тоска нападает, что все нутро сжимается, выдавливает наружу боль.

Киров смотрит с усмешкой.

– А ты надеялась, что он с ней тоже фиктивно замутил? В ожидании тебя? – слова произносятся так легко, а режут туго, полосуют ржавым лезвием, оставляя много зазорин и рубцов в толще измученного сердца. – Они вроде уже год встречаются. Вряд ли бы Барх столько ее терпел чисто тебе назло.

Действительно. На что я до сих пор надеюсь?

– Причем у него явно был выбор. Он тут первые месяца два из женских объятий не вылезал почти, – Киров выдавливает смешок и отворачивается в сторону шумного проспекта. – Да по нему до сих пор несколько однокурсниц сохнет. Он их в упор не замечает, а они все никак не отвянут.

Я тоже смотрю по сторонам. Рядом с нами автомобили снуют и ревут моторами. А коням хоть бы хны. Продолжают плестись. Небо уже темное. Здания горят ночными огнями. Рекламные вывески становятся ярче. И ярмарочная музыка постепенно стихает.

Мама была права: спермотоксикоз, гормоны, горячая молодость. А я-то, наивная дурочка, верила, что Слава – особенный.

Осознав все это, вздыхаю тяжело. Мне все еще трудно принять, что я для Славы не особенная, одна из множества и вообще прошлое, о котором не хочется вспоминать.

Киров меня жестко, но очень правильно осадил.

– Ты ради него сюда приехала, да? – он щурится колко, но без ухмылки. Наверное, ему меня чуть-чуть жаль.

Я отворачиваюсь, не отвечая.

– Да коммон15[15], мне-то можно признаться. Я ему стопудов не расскажу.

Мы и так впритык, как шпроты в банке, но Киров умудряется придвинуться плотнее. Еще чуть-чуть и панда выпадет на дорогу. Но это действует. Я иду на откровенность. Может, просто нет сил сдерживать свое разочарование.

– Ну, да. Наверное. Сама не знаю, что здесь делаю, – я протираю ладонями лицо. – Я типа знала, что так и будет, а… все равно…

Киров обнимает меня за плечо одной рукой, а второй гладит по голове.

– Глупышка. И че вы все в нем находите? Нормальные же девчонки. А страдаете так, будто он последний самец в галактике.

Это меня заставляет улыбнуться. И правда. Галактика-то огромная.

– Но знаешь… это поступок, – Киров поднимает мое лицо за подбородок и всматривается в глаза. Без издевки. Даже без улыбки. – Ты крута. Не каждая на такое осмелится. Переезд – это всегда кардинальные перемены в жизни. А Барх… ну он никогда не блистал умом. Прости его.

Киров тот еще дамский угодник. Уши обласкает так, что душа запоет. Мне, действительно, легчает. Настроение приподнимается. Удивительно.

– Ты почему такой… душевный? – поражаюсь по-настоящему.

Кажется, это его оскорбляет. Киров корчится и разводит рукой.

– В смысле? Я терминатор только внешне. Под всей этой стальной крутостью прячется тонкая душевная организация и трепетное сердце.

Он фразу не успевает закончить, как сам смеется. И меня вынуждает. Я хохочу, откинув голову на панду.

– А сейчас мы проезжаем мимо усадьбы князя Бархатова, – отсмеявшись, начинает Киров с растяжной интонацией, как обычно говорят гиды. – Рядом с ним расположился новенький особняк некой юной особы Катеньки.

Я подхватываю на лету и фикаю на офисный центр, который представляю вычурным строением девятнадцатого века, изображаю так избалованную дворянку.

– Безвкусица какая-то. Неинтересно.

– А вы разбираетесь в архитектуре, – Киров касается указательным пальцем моего носа и продолжает. – Впереди еще много красивых зданий. Нас ждут графские поместья, купеческие доходные дома, мещанские улочки с лавками. Главное, не останавливаться.

И я строю из себя очень любопытную туристку. Мы встречаемся взглядами и снова смеемся.

Действительно, не Бархатовым единым. Москва-то вон какая огромная.

Прогулка под конец выдается веселой. Киров забавный. Умеет рассмешить, даже глупостью. Уверена, кучер косился на нас, как на сумасшедших, всю дорогу. Но пофиг.

Из кареты мы перелезаем в «Инфинити» и панду с трудом запихиваем на заднее сиденье.

– Я забыла тебя пригласить. У нас же завтра вечеринка в общаге. Бархатов устраивает, – и почему вдруг мне захотелось об этом сказать? Все равно прошение подавать уже поздно. Но я смотрю на Кирова… с надеждой, что ли.

– Хочешь, чтобы я пришел? – он то ли ухмыляется, то ли что, но голову наклоняет так, мне сразу хочется взбеситься.

– Нет. Наоборот, уже поздно давать приглашения. Решила сказать, чтобы ты не напрашивался.

От его ухмылки у меня все зудит.

– Я по канату могу забраться и без приглашения.

– Да? – вспоминаю, как на посвящении Паша слезал с пожарного балкона на улицу.

– У вас же там вообще проходной двор. По этому канату только так лазают туда-обратно.

Да, Бархатов вроде говорил уже. Я как-то не придала этому значения.

– Только ты не смей так делать, – отворачиваюсь к дороге, теребя подол платья. – Мне потом еще от Жабы влетит.

– Да я и не собирался, – Киров хмыкает. – У моей мамы завтра день рождения. Я не могу пропустить ее праздник. Даже ради тебя.

Кажется, я расстраиваюсь. Блин.

Ну, мама – это святое. И мне тут же вспоминается, что Катя рассказала сегодня. Не знаю, удачный ли сейчас момент, хотя, наверное, для таких вопросов вообще не бывает хороших моментов, поэтому решаюсь.

– Я знаю, что Бархатов переспал с твоей мамой.

Киров закипает за секунду и резко отворачивается к боковому окну. Я смотрю туда. За стеклом совсем ночь. И людей на улицах стало заметно меньше. Но город все так же полон красок и жизни.

– Неудивительно, – вся легкость из его голоса улетучивается. Слова выцеживаются, как через жесткий фильтр. – Весь универ об этом знает. Год прошел, а все шушукаются.

– Да? Как? – я в шоке. Об этом Катя не говорила.

Киров даже оборачивается и горько усмехается.

– Ну, Барх же не может не похвастаться своими подвигами. Разболтал всем.

Слава? Хвастался? Этим? Господи, как это... мерзко.

Мы долго молчим. Каждый переваривает свое. Я пытаюсь унять тошноту. И смириться с тем, что совсем не знаю Славу. Или люди, действительно, так радикально меняются.

Киров заезжает во двор общежития и паркуется с торца здания, как раз под нашим балконом.

– Моя мама еще достаточно известный общественный деятель, – говорит так, будто это его клеймит. – Она организовывает в городе всякие молодежные мероприятия, фесты. Берет на практику наших студентов со всех творческих факультетов. Конкурсы там всякие устраивает. Короче, в универе ее уважают.

Я боюсь его прерывать и дышу специально тихо, через раз, чтобы не отвлекать, когда мотор глохнет. Киров опускает руки с руля на колени, словно не в силах ими больше управлять. А лицо по-прежнему отворачивается в сторону, чтобы не попадаться на мой пристальный взгляд. Я просто не могу отвести глаза. Хочу быть внимательной.

– В общем, это стремно, когда твою маму все знают, и все знают, что твой друг по пьяни ее поимел.

– Друг?

– Ну, приятель, – Киров мотает головой. – Мы же тесно общались первые пару месяцев, пока это все не произошло. Даже ТикТок вместе вели. С пранками.

Опять горькая усмешка. Киров не заслуживает жалости – уверена, он примет ее за снисхождение, поэтому мне и не хочется его жалеть. Но мое сердце сжимается от его боли.

– Такой скандал был, что слухи и до отца доползли. Теперь мои родители разводятся.

Ох, Бархатов! Ушлепок!

– Теперь понимаю, почему тебе хочется его унизить, – я киваю.

Да уж. То, что Слава меня бросил без объяснений – вообще, цветочки по сравнению с этим.

Во мне столько злости просыпается. Наверное, это хорошо. Хватит его боготворить. Пора уже глаза раскрыть. Надеюсь, эта злоба поможет мне забыть Бархатова наконец. Он недостоин моих страданий. И тех мучений, что испытывает Дима из-за него. Ему хоть бы хны, зашел-вышел, наигрался и бросил. А люди тут год спустя восстановиться не могут.

Бархатов – чертов эгоист! Гад! Мерзавец! Подлец! Огкх, как мне хочется беситься. Хоть панду рви в клочья. И Катя, зная об этом, так спокойно с ним встречается? Даже гордится, что усмирила его пыл. Фу, блин! Два сапога – пара.

Киров почему-то улыбается. Я хмурюсь так сильно, что вижу собственные брови.

– Рожицы корчишь милые.

Я еще в собственном уме вопрос не сформулировала, а он уже дал на него ответ.

– Даже не думала, что он на такое способен, – все еще не верю? За что цепляюсь? Аргкх, бесит! – Он… гад! Подонок, оказывается. Поверить не могу, что любила его!

Лицом падаю в собственные ладони и сижу так с минуту, пытаясь унять вихрь ненависти, который выворачивает душу. Киров молчит с пониманием.

– Ненавижу, – я говорю это полушепотом, сжимая в кулаках платье.

– Даже не знаю, от чего сложнее избавиться, от любви или от ненависти, – на улыбку этот кривой рот не похож. И на полноценную ухмылку тоже. Киров быстро сминает ее и вздыхает, опуская голову. – Я вот свою любил всего полгода, наверно. А ненавижу уже года два. И с каждым днем все сильнее.

Я замираю и луплю на него во все глаза. Мгновенно забываю о собственной злости. Киров разоткровенничался. И я жду продолжения, но он показывает на часы.

– Скоро полночь уже. Беги, а то в общагу не пустят.

Да уж, эти правила строгого режима. Никакой жизни. Но я соглашаюсь. Ночевать тут под пожарным балконом мне совсем не хочется, даже в объятиях панды.

Киров помогает мне взгромоздить огромную игрушку на спину. Она не тяжелая, но очень объемная. Приходится согнуться пополам практически.

– Давай, Зефирка. Звони, если что, – Киров хлопает меня по плечу и закрывает за мной железную дверь.

Охранник провожает меня удивленным взглядом через весь холл, но никак не останавливает. А то я уже начала бояться, что с плюшевыми пандами моих габаритов в эту колонию вход запрещен. Хоть в чем-то свобода.

Кати в комнате нет, когда я туда захожу. И это хорошо. Я слышу ее смех через стенку. Они с Бархатовым что-то делают под музыку. Как там интересно Гоша? Ему так же неловко, как мне?

Зато выигранный зайка занимает Катину кровать. Брошен небрежно, как на свалку, лицом в подушку, хвостом вверх. Я свою панду пристраиваю к окну. Больше ее девать некуда. Завтра решу, что с ней делать. А сейчас одно желание – умыться и заснуть.

Глава 16

Суббота начинается со звонков. Мама наяривает с утра, хотя мы с ней в четверг только разговаривали. Она хочет каждый день, но у меня не хватает времени. Да и о чем мне говорить каждый день? Не про Славу же ныть. На него я могу жаловаться до бесконечности, кажется, но мама не выдержит. Она только от его имени раздражается. Видимо, не может простить за то, что утащил меня за собой в Москву. Папа зато меня подбадривает. Я рассказываю ему про Жабу, а он смеется.

Потом Ксюня обо мне вспоминает. Всю неделю перебрасывались лишь короткими сообщениями. И вот, наконец, она снизошла до звонка. На Ксюню у меня уходит аж два часа. Ей я рассказываю все, и про Славу, и про Кирова. Она тоже в шоке.

– С мамой? Ужас! – Ксюня почти блюет словами, а я хихикаю, упираясь в перила пожарного балкона.

Почему-то мне кажется, что это самое безопасное место для откровенных разговоров о Бархатове, чтобы посторонние не услышали. Отсюда удобно следить за двором и вычислять знакомых. А балконная дверь вроде как хорошо изолирует уличный звук от кухни. А в целом Катя опять с Бархатовым где-то шляется, и я зря переживаю за наш секрет.

– Лерка, Слава же не такой! Смотри, до чего ты его довела.

– А я-то тут при чем?! – ну вот такого обвинения я точно не ожидала от Ксюни. Я тихо рыдала в подушку, пока он развлекался со всеми подряд. Явно же не скучал. И не страдал. Хвастался еще своими «подвигами». – Он, видимо, дома просто родителей боялся, а здесь почувствовал свободу. И пустился во все тяжкие.

– Не знаю, – Ксюня задумывается и некоторое время молчит.

Я успеваю подслушать спор малышей на детской площадке из-за качелей. В итоге ее занимает третий, постарше, а малышня ревет.

– А что за Киров? Фотка есть? – Ксюня резко меняется в голосе, становится кокетливой. – Кажется, это твой метод: сначала прикинуться влюбленной, а потом по-настоящему влюбиться.

Вот колючка!

– Не влюбилась я. У нас общее дело. И вообще, он… такой же, как твой брат. Не надо мне… Опять те же грабли, короче, – я вздыхаю, ведь на полном серьезе это говорю.

Надоем я Кирову, и он так же без объяснений исчезнет из моей жизни. Ищи, свищи его потом по свету и узнавай, с кем он там спал и какую дичь еще творил. Из-за меня или не из-за меня, а дичь остается дичью. Бархатова точно не заставляли это делать.

Только заканчиваю разговор с Ксюней, звонит Фрося. Чувствую себя генеральным директором «Газпрома». Наверное, даже у него в субботу с утра меньше звонков.

– Лерусь, во сколько мне сегодня прийти? Ты мне еще мэйкап16[16]обещала, – верещит Фрося в трубку.

Точно. Сегодня же вечеринка.

– Давай, к восьми. В девять вроде все начинается, – на самом деле, не помню, говорю от балды.

– Отлично! До встречи!

Она так воодушевлена. Может, ей гороскоп обещал сегодня встретить любовь всей жизни? Или таро предсказали? Фрося всю неделю мечтала об этой вечеринке. А мне ей даже компанию не составить. По крайней мере, на глазах у Бархатова и Кати. Они-то думают, я с Кировым. Так что свою любовь встретить я не надеюсь. Ладно, где-нибудь потом.

Фрося приходит чуть позже назначенного, зато с тонной косметики. Кажется, она «Рив гош» опустошила. Столько всяких средств даже у меня нет. Зато есть из чего выбрать. Можно покреативить. Особенно с ее лицом – оно такое милое само по себе. Носик круглый, ротик аккуратный, а глаза большие – ходячая анимешка. Только веснушки почему-то хочет скрыть. Я бы не стала, но не настаиваю. Приходится наносить много тоналки.

– Вау! – она чуть ли не врезается в зеркало, разглядывая себя. – Леруся! Ты супер!

Я скромно пожимаю плечами. Хорошо, когда модель подходящая. Тогда получается супер. Не на всяком мой талант проявляется, если он все-таки есть.

– Лерусь, и меня давай! – Катя тут как тут. До этого была сильно занята просмотром видео.

Приходится красить и ее. С ней попроще. Она за более естественный макияж. С губами только не знаю, что делать. Хочется их как-то приглушить, чтоб не так бросались в глаза. Но Катя ими гордится и просит акцентировать чем-нибудь ярким.

Куда уж акцентировать-то? Так от лица останутся лишь губы. Но я опять подстраиваюсь под запросы клиента и обвожу губищи матовым бордовым – меньшее из зол.

Катя бежит хвастаться на весь этаж своим макияжем. А Фрося помогает мне выбрать платье. Вчерашнее с запахом уже не надеть – ему требуется стирка. Поэтому я беру любимый джинсовый сарафан с белой футболкой. Да, выгляжу как школьница, зато специальная резинка талию подчеркивает.

– У вас тут на этаже есть симпатичные парни? – Фрося почему-то хихикает.

– Да нет особо.

Ну, кроме Бархатова, разумеется. Но он уже занят Катей.

Блин! Он же мне не нравится! Он вообще мне теперь противен! Нифига он не симпатичный!

– Жаль, – Фрося расстраивается и затухает.

– Ну… они нормальные. На вкус и цвет же. Может быть, тебе понравятся, – не знаю, как еще ее утешить. – Да и в общаге девять этажей. Наверняка парней навалом.

Это ее бодрит.

– Лер! Я к тебе еще девчонок привела. Сделай красиво! – Катя вводит в комнату соседку Милу, одну из Маш и даже ботаншу Любу.

Блин, и не отказать. Надо ведь поддерживать добрососедские отношения.

Девчонки заходят друг за дружкой в нашу комнату, оставляя все меньше свободного пространства. А саму Катю в коридоре останавливает Бархатов. Я его не вижу за дверью, только слышу.

– Вау, какой мейк. Супер, – восклицает он с искренним восторгом.

– Я красивая? – Катя вся светится. Сейчас ослепну. Как Бархатов там что-то различает?

– Да, конечно.

И она кидается за дверь, очевидно, поцеловать его.

Это же я ей макияж сделала. Блин. Надо было все-таки разукрасить ей губищи, чтоб по-уродски смотрелось.

Но накрутить себя мне не дают девчонки с этажа. Это помогает остудить пыл.

Пока я по очереди занимаюсь каждой, все собираются вокруг Фроси. Знакомятся, обсуждают макияж, наряды, учебу. Катя рассказывает Фросе про Жабу. И все над этим смеются.

Так гурьбой мы и спускаемся в холл, услышав звуки музыки.

В холле уже много людей. И все еще приходят. Охранник у каждого проверяет документы и отмечает в специальном журнале. Сам уже заколебался. А за турникетом еще целая очередь. Да уж, развели бюрократию. Страдайте теперь.

Жаба ходит по холлу, осматривает все. Подходит к Бархатову, который прячется за диджейским пультом в углу, и что-то ему нашептывает. Точнее, орет, потому что колонки там совсем рядом. Музыка наверняка гремит. Она и в противоположном конце оглушает. Бархатов на все кивает и ухмыляется. Катя бежит к нему и накидывается на спину, мешая ему диджеить.

Ну сломает же! Не его так, так микшер! Он же недешевый все-таки. Для Бархатова ценнее ничего нет.

А он… просто смеется и аккуратно опускает ее на пол. Даже не ворчит. И, конечно, им надо поцеловаться. Крепко. В засос. У всех на виду.

Со мной вот Слава публично не целовался. Мы обычно уединялись для этого, специально искали укромные места. Это зачастую было весело, как маленькое приключение. Азарта добавляла возможность рассекречивания. Иногда нас кто-нибудь да находил. Как-то раз даже директор школы, но он ничего не сказал, только погнал нас на урок. Звонок удачно прозвенел тогда.

Опять я вспоминаю… Кадры сами врезаются в память. А раны оставляют на сердце.

И Кирова нет. Чтоб скрасить мое одиночество. Эх.

Я оглядываюсь и понимаю, что осталась совсем одна. Фрося уже где-то танцует. Толпа за считаные минуты успела так сгуститься, что теперь пробираться приходится, как в джунглях. Музыка зажигательная, все быстро подтягиваются. Да и по лицам видно, что многие уже пьяны. Догнались заранее, теперь отрываются.

Оглянувшись на Бархатова, его самого уже не вижу. Толпа парней и девчонок окружили весь пульт. Причем этот круг текучий. Одни уходят, другие приходят. Кажется, каждый приглашенный считает нужным с ним поздороваться.

Катя с Машами и Витей уже на танцполе, недалеко от Бархатова, но уже не в компании. Рядом замечаю Милу с Ульяной. С ними Гоша, который как Валентин, не танцует, а смотрит. Девчонки пытаются его втянуть. Вместо этого к ним примыкаю я. Маши меня моментально втягивают в круг, а Катя наседает следом.

С ними, действительно, легко тусить. И весело. Мы то прыгаем, то танцуем, то просто стоим, болтая. В холле темно и тесно, но места подрыгать косточками на удивление находится каждому. На Бархатова я стараюсь не смотреть и не думать о нем. Его все равно постоянно кто-нибудь да отвлекает и перекрывает собой. Толком и не насмотришься. Постепенно музыка погружает в себя. Тело подстраивается. И душу отпускает. Все-таки танцы – это лучшая терапия. Наверное, поэтому Катя такая блаженная, постоянно танцует.

Фросю я нахожу спустя час в центре танцпола в объятиях Рустама. Совсем неудивительно. Каждый искал и каждый нашел. Только милую Фросю отдавать в лапы этого негодяя как-то не хочется. Хотя я даже наверняка не знаю, негодяй он или нет. Может, просто нагловатый тип, как Киров. Тот тоже личные границы только так нарушает. И все равно что-то в этом Рустаме мне не нравится. Слишком развязные позы, раскрытая рубашка, откуда торчат грудные волосы, то, как он постоянно потирает пальцами уголки губ, будто вампир-аристократ. Короче, не могу Фросю не предупредить и вылавливаю момент, когда Рустам отходит.

– О, Лера! Потеряла тебя, – она тяжело дышит и махает рукой себе на лицо. На шее краснеет засос. И помада вокруг рта размазана. Ага, Рустам времени зря не теряет.

– Скорее, я тебя, – отвечаю криком, чтобы мой тонкий голосок не пропал под басами. – Вижу, ты нашла себе парня.

Не знаю, как еще деликатно начать такой разговор. Фрося только смеется и пуще краснеет.

– Он такой… настойчивый. Настоящий мужчина! – она всерьез этим восхищается?

– Да уж. Он с моего этажа ведь, – пытаюсь подобраться ближе, а глазами выглядываю в толпе Рустама и успокаиваюсь, когда вижу его в проеме буфета. Перед ним на кассе стоят алюминиевые банки. – Я сама не проверяла, но про него не очень хорошие слухи ходят. Ты там… поосторожней.

Фрося раскрывает глаза широко, а потом супится и надувает губки. Гримаса быстро сменяется фальшивым дружелюбием.

– Лерусь, не завидуй. Ты тоже себе парня найдешь. Смотри, сколько их здесь! – она показывает рукой просторы и врезается в танцующую девушку.

Че, блин?

Я даже ответить не успеваю, потому что девушкой, которую Фросю задевает, оказывается рыжуха. Опа-на. Только ее не хватало. А с ней братки в спортивках «Абибас» и… Степан. Он выглядит подавленным. Хотя наряжен: белый пиджак из мягкого хлопка, фиолетовое поло, вельветовые брюки. Ему идет, хоть и не стильно.

– Ой, извини, – Фрося хватается обеими руками за щеки.

– Ничего, – басит рыжуха. Она чуть выше Степана, буквально на пару сантиметров, но это бросается в глаза. Под ее тяжелой рукой его плечи совсем оседают, однако на Фросю он глядит с вызовом.

– Привет, Степа, – милашка лыбится. Хитрые глазки перебегают с одного на другого.

Рыжуха тут же его к себе подтягивает. Блин, он такой тонкий, что воспротивиться неспособен. Она может таскать его так одной рукой, кажется, и не устанет.

– Привет, – Степан, наконец, и меня удостаивает вниманием. Глаза сразу опускает и обнимает рыжуху за талию.

Оу. Санта-Барбара в самом разгаре. Интересно, сколько серий я пропустила? На рыжухе вроде засосов не видно. Хотя там такая шея… И не кожа, а чешуя дракона.

– Привет, – возвращается Рустам и сразу проталкивается между мной и Степаном к Фросе. Вручает ей одну банку. – О, Лера?

– Мы однокурсники, – я показываю большим пальцем на Фросю, а взглядом обегаю лица остальных. – Ну, развлекайтесь.

И спешу откланяться. Не хочу участвовать в этом «Доме-2». Особенно после Фросиных слов о зависти.

Что это было? Она реально думает, что я из зависти наговариваю на Рустама? Какой бред. Даже логики не улавливаю. Что бы мне это дало вообще? Да фиг с ними. Пусть думает что хочет.

Возвращаться к ребятам я уже не хочу. Настроение подгажено. И в горле сохнет, как в Сахаре. Я поднимаюсь на этаж и со стаканом воды выхожу на балкон подышать.

Свежесть ударяет в лицо. Легкие заполняются кислородом. Аж голову кружит. Не понимаю теперь, как дышала там, в холле, где все смешалось: пот, алкоголь, духи.

Внизу все гремит, а здесь спокойно. Можно насладиться одиночеством. Недолго.

Сначала я слышу из кухни приглушенное: «Давай, щас скину». И тут же снизу пьяный голос:

– Барх, как давно мы не виделись. А ты изменился.

Я гляжу на компанию из трех парней. Один еще держит мобильник у уха. Все трое ржут, поднимая на меня лица, и шатаются.

– Дебилы, я здесь, – раздается в распахнутую дверь.

Бархатов, засовывая смартфон в карман джинсов, открывает нижний ящик плиты и достает оттуда пакет. Затем выходит на балкон и, размотав из пакета канат, крепит его карабином к решетке перил.

– Блин, Барх, такой ты нам больше нравился, – тот, что с мобильником, подмигивает мне.

И дружки его опять гогочут. Я просто отхожу в угол, чтобы не мешать им карабкаться. Но выйти не могу, потому что там Бархатов. Занял весь проем. Он на меня не смотрит. И мне кажется, специально. Наверное, видеть меня не хочет.

Что ж. Это взаимно.

Он мне противен. Он. Мне. Противен. Хватит пялиться на его чеканный профиль. И жилистые руки.

Я заставляю себя отвернуться и выпиваю воду до капли, пока парни взбираются. Они сразу проходят на кухню. Их смех быстро стихает в коридоре. А Бархатов остается. Сворачивает канат обратно.

– И ты так каждому бегаешь, канат подаешь? – спрашиваю от неловкости.

Он поднимает голову на мой голос, будто забыл, что я здесь. Взгляд все равно прячется под козырьком бейсболки.

– Только своим друзьям.

– Как вообще Жаба одобряет такие тусовки? – этот вопрос меня всю неделю мучает.

Бархатов усмехается, подтягивая и сразу закручивая канат.

– Она подчиняется социальному отделу. А у меня там все на мази. Начальство приветствует студенческие инициативы.

Я слежу за его руками, как ловко они расправляются с канатом, который заползает в пакет, словно дрессированная змея.

– Хм. У тебя тут все на мази, видимо.

Научиться бы еще в тоне голоса не выдавать свою обиду. И делать каменное лицо. А лучше сразу сердце. Чтоб ни одна эмоция не пробилась наружу. Пока не получается. Я едва сглатываю из-за спазма в горле.

– Странно, что Кирова твоего нет. Обычно он тусы не пропускает, – говорит Бархатов через паузу. От каната остался только хвостик, который у меня на глазах пропадает в пакете.

– У его мамы день рождения.

Бархатов не отвечает, только хмыкает и завязывает ручки пакета в двойной узел.

– Странно, что ты не знаешь. Вы с его мамой вроде были близки.

Я сверлю его профиль глазами. Бесит, что он вечно прячется под козырьком. И сейчас пользуется этим укрытием. Я только вижу, как он губы сжимает. Не понравилась ему моя колкость – значит, миссия выполнена.

– Твой Киров тоже не идеальный, – Бархатов резко поднимается и глядит мне в лицо открыто. Золотое свечение в зеленых глазах на мгновение вспыхивает. А потом все мутнеет. Не могу туда долго смотреть. Тушуюсь. Теряю запал. И силу воли. Концентрируюсь на стакане, который сжимаю пальцами мертвой хваткой. Боюсь его разбить от злости, хотя вряд ли на такое способна. – Тот еще Казанова.

– Был. До меня.

Что еще тут сказать? Киров наверняка тоже из женских объятий не вылезал. Вероятно, они вместе девчонок и кадрили поначалу, раз так хорошо друг о друге это знают.

– Да пока он окучивал тебя в интернете, в оффлайне каждую неделю с новой мутил, – Бархатов заходит внутрь и подходит к плите. – Может, и сейчас продолжает. Не удивлюсь.

Я заглядываю за ним в проем балконной двери и оглядываю кухню. Из коридоров доносится только музыка. Голосов и шагов не слышно. Везде пусто.

– Ну, ты же с Катей успокоился, – произношу то ли с претензией, то ли с иронией. – Она хвасталась тем, как приручила такого плейбоя.

Бархатов выдергивает железный ящик из-под плиты полностью и швыряет туда пакет с канатом. Гром железа разносится по всему этажу.

– Но с мамой друга… – все-таки вырывается из меня, – как можно было?!

Я таращу злые глаза, а Бархатов опять прикрывается козырьком. Натягивает его пониже и запихивает ящик в плиту.

– Еще и разболтал об этом всем. Нашел чем кичиться.

– Я не кичился этим, – бурчит он и встает прямо. Лицо отворачивает, но не уходит. Я бегаю глазами по длинной фигуре. – Случайно вышло. Мы с ним ругались прямо в универе. И я на эмоциях крикнул громко. В коридоре.

Он мотает головой сокрушительно. В голосе чувствуется вина и сожаление.

– И все равно. Это мерзко!

Я хлопаю балконной дверью и ухожу в комнату, демонстративно вскинув подбородок.

Глава 17

В понедельник Киров встречает меня на парковке самокатов. Снова с кофе и коробочкой.

– Опять зефирный торт? – догадываюсь, не заглядывая. – Ты за мной ухаживаешь?

Не знаю, откуда во мне кокетка, но я смотрю на Кирова снизу с хитринкой. Улыбку сдерживаю, только уголки рта все равно завиваются.

– Зефирка, я так примитивно не ухаживаю. Ты сразу поймешь, когда я начну, – Киров хлопает меня по голове.

Блин, всю прическу сейчас испортит. Я откидываю его руку и поправляю волосы.

– Это чтобы ты сговорчивее была, – теперь в глазах Кирова сверкает хитринка. – Ты мне тоже для дела нужна. Только оно не связано с Бархатовым.

Я озираюсь, нет ли его рядом, и гляжу на часы. До пары осталось пять минут. Обсуждать некогда.

– Ладно, давай в библиотеке на следующей перемене. Пока ничего не обещаю, но торт я съем, – демонстрирую коробочку на ладони с ухмылкой и ускоряюсь.

Киров остается позади. Я чувствую его взгляд до самого входа в здание.

В аудитории я не сразу нахожу Фросю. Потому что она сегодня хмурая и не махает мне, как обычно. Уткнулась в телефон и сидит. То ли просто в трансе, то ли ждет чего-то.

– Привет. Что-то случилось? – спрашиваю осторожно, садясь за парту.

Фрося поднимает на меня рассеянный взгляд.

– Привет. Ничего, – и снова смотрит в экран. Там открыт мессенджер. Чат с Рустамом. Пустой.

Я сразу догадываюсь, в чем дело, но Фрося решает сама рассказать.

– Он после вечеринки меня всю ночь… любил, а потом… пропал. Обещал перезвонить, и ничего. Уже сутки прошли.

Ох, как это знакомо. У парней будто стандартная методичка, одна на всех: затащить девушку в койку и не перезвонить на следующий день. Действуют по отработанной схеме, гады. Почему мы ведемся?

Я сразу прощаю Фросе ее брошенную без раздумий фразу про зависть. Просто она такая же наивная и жаждущая любви девчонка. Нам надо держаться вместе. Подумаешь, маленькая колкость.

– Мой первый парень тоже так поступил, – говорю не столько ради утешения, сколько для того, чтобы разделить боль. Ее или свою. – Я целый год ждала звонка. Так и не дождалась.

– Да? – Фрося поднимает жалостливо брови.

В ее светлых глазах я вижу нависшие слезы, но они не вытекают. Она кремень. Я вот ревела не в себя, запершись в комнате, когда поняла, что Слава мне уже не позвонит.

– Угу. Держи, – я подвигаю к ней коробочку со сладостью. – Тебе сейчас нужнее. Взбодрись.

Фрося заглядывает туда и расцветает, словно радугой обрызганная.

– Спасиибки, Лерусь!

Глядя на это, и я веселею. Делать приятное приятно вдвойне.

Фрося успевает съесть только половину до прихода преподавателя. На лекции кушать некогда, надо конспектировать.

Всю пару за Фросей следит Степан. Поглядывает украдкой и хмурится. Один раз даже попадается на мой взгляд, срывается сразу, отворачивается к преподавателю и краснеет. В принципе, неплохой он парень. Нудноватый, может быть, зато, кажется, надежный. Точно бы не бросил Фросю после первого раза. Я решаю ей об этом сказать, чтоб подбодрить.

– Зато Степану ты, судя по всему, очень нравишься, – шепчу, пока преподаватель рисует что-то на доске.

– Что? – Фрося поднимает глаза и ищет по аудитории старосту. Когда находит, хмыкает и проверяет телефон на новые уведомления. Там только спам. – Степа же тряпка. Даже на свидание пригласить не может. И Стрельцова его на себе уже женила.

Рыжуху тоже несложно найти в аудитории, потому что она теперь соседствует со Степаном за одной партой. Как быстро у всех все происходит. Поразительно.

– Мне кажется, он с ней тебе назло, – мне это тоже знакомо. Какие мы, люди, все-таки одинаковые. – Ты ему только намекни, и, думаю, он опять за тобой бегать начнет.

– А ты Рустама на этаже часто видишь?

Внезапно.

– Не особо.

Я почти по этажу не гуляю. Пока питаюсь дошираками и чебупелями. Еще ни разу не готовила. В основном все пересекаются на кухне. Рустам тоже вряд ли кулинарит денно и нощно. И это хорошо.

– Пригласишь меня к себе в гости? – у Фроси сами по себе глаза очень милые – таким не откажешь, но сейчас особенно.

– Надеешься, с ним встретиться? – мне не нравится эта идея. Я вот так за Бархатовым вообще в Москву переехала. Натворила глупостей.

– Нет. Хочу ему показать, что мне на него плевать. Позови Степу тоже.

Интересно, как? Да меня Рыжуха съест, если я к нему приближусь на километр.

– Но вечеринок пока не намечается, – я веду плечами, боясь, что Стрельцова нас услышит. И вообще не хочу лишний раз привлекать ее внимание.

– Не знаю. Скажи, что день рождения. Когда у тебя, кстати?

– В июне.

– Ну, они же этого не узнают, – Фрося отмахивается и смеется беззвучно, а потом делает суперкавайное17[17]личико, я мгновенно таю. – Пожалуйста, Лерусь! Ты же моя лучшая подружка. Мне это очень поможет.

Задала задачку. А мне решай. Ладно. В принципе, я ее понимаю, сама той же фигней страдаю. Друзьям, правда, надо помогать. Мне ведь несложно соврать про день рождения. Зато, может, они со Степой сойдутся и полюбят друг друга. А я каждую годовщину свадьбы буду им напоминать, что это я их свела. Хе-хе.

После пары я покупаю в автомате круассан и бегу в библиотеку. На двери вижу значок: зачеркнутый бургер в красном кружке, то есть с едой нельзя, но я надеюсь найти укромный уголок и перекусить незаметно, а то не завтракала. Желудок теперь ноет.

Киров сидит в самом центре на виду у всех. Главное, напротив библиотекаря. Я хватаю его за руку и увожу за стеллажи, в уголок с проектором. Там библиотекарь нас не видит, и я могу достать свое лакомство.

– Ну, рассказывай, – говорю, разрывая фольгированную упаковку с силой.

– Мини Халк, – Киров глядит на меня с восхищением, тоже мини.

Он располагается в кресле напротив с комфортом – закидывает одну ногу на подлокотник и ложится, как патриций. У него еще свитер такой мешковатый, со складками, похож на простыню. В такие римляне вроде и заворачивались. Помню по недавним картинкам из учебника истории. Мне как раз по ним реферат писать.

– В общем, мой старший брат женится, – Киров наблюдает за тем, как я смахиваю крошки с кофточки. Блин, она в блестках, и теперь весь круассан такой же, но меня это, разумеется, не остановит. – Они объявят о помолвке в субботу. Соберется вся наша родня и не только.

Господи, мажорам только дай повод покутить. Что свадьбы мало? Надо еще помолвку отмечать? Лучше бы на благотворительность эти деньги потратили.

– А я тебе зачем? – вареная сгущенка тянется до тонкой нитки, пока, наконец, не обрывается и спадает мне на подбородок и шею. Я слизываю остатки языком.

Киров вскидывает брови, но улыбается. Пофиг, еще его буду стесняться. Голодным можно отбросить церемонии.

– Будешь моей защитой. От невесты моего брата.

Я поднимаю на него недоуменный взгляд.

Это еще как? И зачем?

Вслух мне даже не приходится задавать эти вопросы, Киров сам догадывается и, вздохнув, отвечает.

– Если коротко, то она меня домогается.

Он перестает лыбиться, становится… Нет, не грустным. Усталым. И немного стыдливым. Впервые, наверное, вижу его стыд. Странно. До него домогаются, и он этим не хвастается? Значит, все серьезно.

– Хотя беременна. От моего брата, разумеется, – добавляет через паузу.

Меня перекашивает. Я даже жевать перестаю. Этот взрослый мир мне совсем не нравится. Столько в нем… грязи.

– Да, звучит кринжово, – Киров отворачивается к спинке кресла и скрещивает руки на груди. Ногой трясет над полом. Золотые кроссовки сверкают, размываясь. – Просто это… уже давно тянется.

Хорошо, что у меня больше половины круассана еще осталось. Можно жевать и слушать, ничего не говоря. Я хватаю руками следующий кусок, сую в рот и облизываю пальцы.

– В общем, она – моя первая женщина. И она уже тогда встречалась с моим братом. Они старше меня на пять лет. С первого курса вместе, – Киров поворачивает ко мне лицо, глядит на выпечку и уводит глаза в сторону. – Все началось, когда он в Питер уехал на целый год, а она осталась здесь. Я уважаю своего брата, но… поддался на ее соблазн и влюбился, как дурак.

Он вжимает руки в грудь. Ткань натягивается на плечах. Я боюсь за швы – вот-вот разойдутся.

– Сперва я надеялся, что, когда он вернется, она ему все расскажет, и мы будем нормально встречаться. Но она… короче… не рассказала. И мы спали за его спиной все это время. А теперь… – Киров жмурится. – Она, блин, беременна. И все равно ко мне пристает. А я… все еще дурак… И боюсь.

Я не знаю, что и думать. Выходит, Киров еще хуже, чем Бархатов? Капец.

– Мне и так было тошно… Брата обманывать. И вообще… – он садится в кресле прямо и ставит локти на колени, потирая ладонями лицо. – Но в последний раз меня натурально вырвало, когда она призналась, что беременна. А ее это ваще не останавливает.

У меня тоже пропадает аппетит. Последний кусочек остался. Жалко его оставлять, и я впихиваю в себя через силу. Жую очень медленно. Весь сахар из начинки выливается на язык, уже не вкусно, а ядовито сладко. И запить нечем.

– Я ни с кем из-за нее не встречался. И она всегда это использовала против меня, – признается Киров, глядя мне в глаза. Теперь стыд и раскаяние у меня четко ассоциируются с красно-янтарным. Я почти вижу, как его грызет совесть и боль. – А тут ты удачно появилась. Я хочу ей показать, что больше не в ее власти.

Недожеванный круассан отправляется в глотку со всей вязкой сладостью. Меня не тошнит, но все равно неприятно. Я делаю глубокий вдох и на выдохе киваю. Хотя мне не хочется участвовать в очередной Санта-Барбаре. Но он же мне помогает с Бархатовым. Тем более, несмотря на аморальность его поступков, мне почему-то жаль Диму. Любовь ведь зла.

Он не соврал, там под крутостью, правда, прячется трепетное сердце. Такое же наивное и обремененное надеждой.

И потом, любопытно узнать, что за стерва такая охмурила двух братьев сразу.

– Хорошо. Подыграю разок, – я пытаюсь улыбнуться.

– Спасибо, – Киров говорит искренне. Я читаю это по глазам и по едва уловимой улыбке. И вокруг становится теплее. – Завтра куплю тебе два торта.

– Три, – от него не убудет. А мне надо заесть стресс. – И круассан.

– Куда тебе столько? Лопнешь.

Он откидывается в кресле, оглядывая меня с головы до ног.

– Это будет сладкая смерть, – я скалюсь. На самом деле, в меня вмещалось и больше.

– Три куплю в следующий понедельник. А то что, мне на помолвку ошметки твои нести?

Он разводит руками возмущенно, а я заливаюсь смехом.

– Ну, скажешь, что я лопнула от счастья быть с тобой.

– Это никак мне не поможет.

Мы поднимаемся с кресел, потому что перемена заканчивается. Киров хватает меня за плечи и ведет через весь зал, жалуясь на препода, который заставляет их к каждому семинару читать по сто страниц учебника. Бархатова здесь нет, но я и не думаю сопротивляться. После таких откровений мы явно сблизились. Друзей мне здесь не хватает. А Дима вполне может им стать. Пусть он бабник и предал родного брата, я все равно уверена, что он хороший. Даже не знаю, почему. Это как со Славой. В глубине души я никак не могу в нем разочароваться. Сама себя не понимаю.

Глава 18

Фрося не смогла дотерпеть до выходных и напросилась в гости прямо в среду. Несмотря на то, что у нас в четверг первой парой семинар по правовой грамотности, к которому задали домашнюю работу. И вечер вторника мне приходится потратить на уборку. Стыдно все-таки перед гостями выставить себя неряхой. Панду я кое-как запихиваю в кладовку, молясь, чтобы Жабе не приспичило проверить свои владения. В комнате все раскладываю по полочкам и мою полы. Грязную одежду спрятать негде, поэтому приходится стирать.

Катя подсказала, что внизу есть прачечная для всего общежития. И запихав белье в огромный пакет, я пру это на первый этаж мимо Жабьего логова в самый конец коридора. Прохожу зал для самостоятельной работы, больше похожий на классный кабинет, и тренажерку. Из последней доносится энергичная музыка и многоголосый смех. А в зале для самостоятельной работы всего пара человек сидит за партами с ноутбуками. Впрочем, время почти десять. Все уже отзанимались, наверное.

Зато теперь я знаю, где буду писать реферат. В комнате не сконцентрироваться. Там Кате то со мной захочется поговорить, то с девчонками из соседней комнаты через розетку, то убежать к Бархатову и устроить там за стенкой тусняк. На юридическом, кажется, вообще не учатся.

Прачечная – это продолговатая комната с узким окном. В потолок квадратами встроены офисные лампы. Одна из них странно жужжит и горит не белым, а оранжевым светом, а вторая мерцает. Немного наводит жути.

Стиральные машинки стоят вдоль одной стены в ряд, штук пять. А с другой стороны – три гладильных доски, все в пятнах, покоцанные, давнишние. И утюги такие же. Машинки тоже не сияют новизной. Боюсь, представить сколько всего они перестирали, но деваться некуда. Общага вообще не для брезгливых.

Я выбираю самую дальнюю машинку у окна и запихиваю в барабан свое белье. Отделяю светлое от темного, распихиваю их по двум машинкам. А что? Все равно здесь все свободны. Так бы я всю ночь стиралась.

Только отхожу от машинок, как слышу от двери:

– Ой, йоу!

Бархатов. Конечно. Мне опять везет. Вот че ему понадобилось именно во вторник стираться? Тогда же, когда и мне. В совпадения он не верит.

– Блин, ты меня напугала, – он опускает плечи и входит в прачечную, неся в руках тазик с одеждой.

– Принял меня за привидение?

Видимо, я все такая же бледная уродина. И в этой белой сорочке, наверно, особенно. Ладно, зато в ней комфортно ходить по общаге. Не жарко и свободно.

– Честно, да, – Бархатов подходит к машинке рядом со мной и ставит тазик на пол. Наушники на шее, а бейсболки нет. – Ты не слышала? Здесь же несколько лет назад чувак повесился. Прямо в прачечной. Во время сессии.

Я оглядываю комнату, будто этот призрак сразу появится поприветствовать меня. И где здесь вешаться-то? Никаких крючков и подобного, за что можно зацепиться. Бархатов тоже осматривает потолок и показывает в центр:

– Тут раньше был крюк на потолке. Его после этого сняли.

– Аа, понятно.

Мы одновременно опускаем лица и встречаемся взглядами. Бархатов взволнован – страх еще не прошел. Глаза огромные. Смотрят на меня… как?

Нет! Не поддамся больше на это его волшебство. Хватит.

Я хмурю брови и двигаюсь к выходу, но Бархатов задерживает меня за руку.

– Не уходи, пожалуйста. Мне стремно здесь одному находиться.

Блин. Сейчас он опять, как мой Слава. Милый и искренний. Который не боится показывать свою слабость. И этому я уже не могу не поддаться. Вздыхаю и остаюсь.

– Как ты прожил целый год в этой общаге тогда? – улыбаюсь, а все внимание концентрирую на запястье, которое он еще держит. Очень слабо, только пальцами, оттого кажется, что нежно.

– Не знаю. Стираться обычно с кем-то хожу, – он пожимает плечами и уводит лицо в сторону. – Я за тобой специально пошел. Две недели не мог постираться, потому что ни с кем не совпадал. А тут Катя сказала, что ты ушла в прачечную. Я быстро собрался и прибежал за тобой. Боялся, не успею.

– Серьезно? – я смеюсь в голос. – Ну, ты же понимаешь, что если здесь есть призрак, то он через стены может проходить. И добраться даже до твоей кровати ночью.

Я специально цапаю его за руку. Слава дергается и смотрит на меня с укором.

– Не надо нагнетать на меня ужас перед сном. Я стараюсь об этом не думать. Блиин.

Мне все еще смешно. Точнее, радостно. Не знаю, почему. Хочется играться. Я откидываю волосы с плеча свободной рукой и заглядываю ему в глаза снизу. Он так и держит меня за запястье. Наверное, от страха забылся. Но я не хочу ему напоминать. Чтобы не отпускал.

А Слава вдруг гладит меня по плечу. Я смотрю туда – оказывается, бретель спала, оставив плечо совершенно голым, а он ее поднимает. И мне очень хочется спустить вторую. Ведь под сорочкой ничего, кроме трусиков. Борюсь с собой всей силой воли. Кусаю щеку изнутри.

– Извини, – он отступает на шаг. И освобождает меня от своих прикосновений полностью. То есть лишает их. – Я же тебе противен.

На мгновение я теряюсь в том, что происходит, и не сразу вспоминаю Кирова и его маму, то, что Бархатов с ней переспал, что я ему сказала в субботу на эмоциях. Да, поступок все еще мерзок. Но сам он мне все еще не противен.

Аргкх! Сама себе противоречу!

Я сжимаюсь. Теперь хочется закрыться, и я обхватываю себя руками крест-накрест. Специально держу бретели, чтоб не падали.

– Я быстро, – Бархатов отходит к машинке и без разбора кидает внутрь всю одежду. Я вижу там и белые футболки, и красные штаны и много всего цветного. Тут точно нельзя оставаться в стороне, и я вмешиваюсь.

– Реально, как ты выживал тут весь этот год? Нельзя стирать красное с белым! – ворчу как можно грубее, чтобы развеять все, что было до этого, и высовываю обратно светлое. – Надо же разделять, иначе все перекрасится.

Я приказываю ему пихать остальное в машинку рядом.

– Да у меня не было ничего красного. Вот недавно только купил такие штаны, – оправдывается Слава. Брови поднимаются, щеки дуются. Милота. – А джинсы с футболками нормально раньше вместе стирались.

Он с недоумением следит за тем, как я выбрасываю тряпки одну за другой на пол, но подбирает их и кладет во вторую машинку.

– Вроде все, – я высовываю голову из барабана. Пришлось там все перелопатить.

– Спасибо, – Бархатов доволен. Страха и след простыл. Я этому искренне радуюсь.

Он смотрит на маленький экран, который показывает длительность стирки. Ему осталось сорок пять минут. Мне чуть поменьше.

– Вернемся, когда достирает, – говорю я и двигаюсь к выходу. Мне еще посуду надо помыть и погладить рубашку на завтра.

Бархатов кивает, и мы выходим. В коридоре молчим. Все-таки неловкость не пропадает. Я вспоминаю, что мы бывшие, а у него другая девушка, настоящая, не как у меня. И говорить сразу как-то не хочется. То есть обида не дает.

На лестнице он косится на меня то и дело, а потом не выдерживает и заявляет вполголоса.

– Блин, я должен это сказать.

Я смотрю на него вопросительно. Сердце моментально набирает обороты. Разгоняется до космических скоростей. И ладони потеют. Надежда вспархивает, как только что вылупившаяся бабочка. Что он хочет сказать?

– Носи лифчик.

Что? Все обрывается.

– Серьезно? – мое разочарование, наверное, написано на лице. Я отворачиваюсь и поднимаюсь дальше по ступеням, широко махая руками. – Я здесь как дома. Хочу ходить с комфортом. И буду.

– Да, знаю, твое дело, – он идет за мной с опущенной головой. – Просто смотрится немного… вульгарно.

Да он заколебал со своим целомудрием!

Я резко разворачиваюсь и утыкаюсь в его лицо. Бархатов на пару ступеней ниже. И мы теперь стоим вровень. Зеленые глаза раскрываются широко от внезапности.

– Твоя Катя тоже без лифчика ходит. А ей, в отличие от меня, как раз есть что показывать.

Уши опять загораются. И все лицо заливается краской. Хорошо, что здесь темно. Лампочки только на этажах, внизу и вверху. А посередине – густые сумерки.

– Все еще комплексуешь из-за ничего? – Бархатов хмурится и смотрит вниз.

Именно. Ничего.

Я даже не прикрываюсь, потому что там, правда, и смотреть не на что. Пофиг.

– Я без комплексов. И потому без лифчика, – вкладываю в тон всю свою гордость и ухожу. – Так что не пытайся меня смутить.

– Блин, – Бархатов мотает головой, выдыхая. – Я не обидеть тебя хотел. Просто тут дофига парней типа Рустама.

– И что? – я уже на следующем подъеме и нагибаюсь к нему через перила. Бархатов останавливается, виновато глядя мне в лицо.

– У тебя, вообще-то, парень есть.

– И что, что парень? – никакие другие аргументы мне в голову не приходят. Все сознание в бешенстве.

– Тебе одного, очевидно, мало? Всегда нужен запасной вариант? – у Бархатова и голос, и глаза холодеют. Губы он стягивает в линию. Становится суровым. Черты лица ужесточаются. – Для этого щеголяешь тут…

Он не договаривает, но взгляд опускает на мою грудь.

– Да пошел ты! Хочу щеголяю, хочу нет. Тебя не касается. И парня моего не трожь!

Возмущение меня подгоняет, и я убегаю на этаж. В комнате хватаю полотенце и несусь в душ, чтобы выплакаться.

Глава 19

Гостей я жду к восьми. Степана пригласить оказалось просто. Я похвасталась, что научилась делать шарлотку, хоть это и не так, и он захотел ее отведать. Пусть из вежливости, но чем не повод? Врать о дне рождения мне показалось слишком. Я все-таки надеюсь, что хотя бы один курс продержусь и по-настоящему отмечу свой день.

Теперь остается только с шарлоткой разделаться. Папа говорит, это самое банальное, что можно приготовить, и делает ее на раз-два. У него всегда получается вкусно. Вроде на глаз, а результат стабильно положительный. И я почему-то решила, что и у меня получится.

Забив на обед, сразу после пар я принимаюсь за готовку. Миксер беру у замужней Насти, силиконовую форму – внезапно у Вити.

– Я на спор как-то попытался приготовить пирог. С тех пор не пользовался, – он вручает мне потрепанную форму с обожженными краями. Не похоже, что ей пользовались только раз. Витя замечает мое замешательство и поясняет. – У меня в тот раз все сгорело нафиг. Еле отмыл.

Нагло врет. Вся гарь въелась. Мне кажется, он просто выбросил тлен, который у него остался от пирога, и положил форму в долгий ящик. Все засохло. Но дареному коню в зубы не смотрят, и я благодарно улыбаюсь.

– Спасибо большое!

Зато у меня теперь есть все для шарлотки.

– Ну, удачи, – угрожающе хихикает Витя и пропадает в коридоре. Боится, что и его заденет катастрофа, которую я тут устрою?

Но я умная, звоню папе по видеосвязи, сперва потратив целый час на отмывание формы.

– Так, соберись. Шарлотка – дело серьезное, – папа командует, словно всю жизнь в армии прослужил. Я невольно подчиняюсь и встаю по стойке «Смирно».

– Ты говорил, это пустячное дело.

– Ну, для мэтра, навроде меня, да. А для дилетанта, – он растягивает рот в ухмылку. И я понимаю, что меня ждет провал.

Ладно, стыдно будет только перед Степаном. Фросе я не обещала отменной шарлотки. Она напросилась ради Рустама.

После часа мучений с яйцами, мукой и миксером, я понимаю, что кулинария – не мое. От слова совсем. Кажется, все, что должно быть в шарлотке, теперь на мне. Я сама – шарлотка ходячая. На каждом движении мука осыпается на пол. Еще и убирать за собой придется после. А то ботанша Люба пожалуется на меня Жабе.

Пока вожусь с ингредиентами, духовка раскаляется. Мне кажется, она вот-вот покраснеет и расплавится, но папа уверяет, что ничего ей не будет и можно пихать туда форму с тестом внутри. Я все делаю осторожно, а про себя представляю, как залезаю в пасть дракону. Из духовки валит жгучим жаром. Вся кухня уже нагрелась, хотя я балкон открыла настежь.

– Ну, все. Примерно минут тридцать будет запекаться. Поглядывай только, чтоб не пропустить, – наставляет меня папа и прощается со мной рукой от виска.

– Спасибо, – улыбаюсь. – Маме привет.

После таких каторжных трудов хочется просто свалиться. Надо бы в душ, но я боюсь пропустить момент, когда шарлотка зарумянится, поэтому встаю напротив духовки и внимательно слежу за тем, что в ней происходит. Вроде и помню, как должна выглядеть готовая выпечка, но смотрю на свой «шедевр» через стекло и не могу понять, то ли она, действительно, зарумянилась, то ли желтая лампочка ее так окрашивает. И вообще, непонятно, запекается она там или так, прохлаждается. Потому что папа обещал подъем в два раза, а мое тесто все так же ниже самой формы. Хотя я столько взбивала яйца с сахаром, что обожгла себе ладонь миксером.

Дохожу до того, что уже гипнотизирую духовку взглядом, а про себя молю кулинарного бога помочь мне не испортить единственное угощение для гостей.

– Ты кого-то в жертву приносишь? Или чем занимаешься? – Бархатов прерывает мой транс, нагло наклоняясь и закрывая головой вид на духовку. – О, шарлотка.

Ага, он понял, что это, значит, не все так безнадежно. Я отмираю и только теперь понимаю, что стою в странной позе: в полусогнутом состоянии, ноги на ширине плеч, в одной руке – венчик, в другой – резиновая варежка. Да еще вся в муке. Волосы собраны в хвост, но растрепаны. Стоят, как солома.

– Если не отойдешь, я в жертву принесу тебя, – ворчу, выпрямляясь.

Мне до сих пор хочется Бархатова покромсать за вчерашнее. Хотя его замечание возымело эффект. Придя с универа, я не стала снимать лифчик. Сорочку напялила поверх. И Бархатов это видит, пялится на мою грудь с самодовольной улыбочкой.

– Молодец.

Я скрещиваю руки. Смотрю на него и с укором, и с кокетством, и, наверное, с обидой.

Бесит его донжуанство. У самого девушка тут через пару стенок, а он все от груди моей не отстанет. Сдалась она ему? Издевается так надо мной? Знает ведь, на что давить. С тех пор как он меня бросил, не сильно моя грудь изменилась. А у Кати она гораздо ощутимее и привлекательнее.

– Вообще-то, всем тут пофиг, в лифчике я или без. Кроме тебя, – говорю это шепотом, подходя ближе к духовке. Мало ли кто услышит.

Он остается на месте и, чуть наклоняясь, отвечает мне на ухо:

– Просто никто, кроме меня, не видел, что там под.

Меня обдает жаром.

Это, наверное, от духовки. И сердце бьется быстрее от резкого повышения температуры. Дыхание тоже сбивается от этого. Бархатов тут ни при чем.

Блин, только не робеть. Этот «плейбой» меня не смутит. Пора уже наращивать иммунитет против таких наглецов.

Только я поднимаю на него растерянные глаза, как в кухню вбегает, танцуя, Катя и прижимается к нему сзади, обхватывая торс руками.

– Славик, я готова!

Он оборачивается с улыбкой.

Ну, конечно, лобызайтесь. Вы же так долго друг друга не видели, соскучились наверняка.

Бесят. Я опять нагибаюсь и заглядываю в духовку, лишь бы не видеть этого.

– Лера, как твоя шарлотка? – Катя волнуется за нее больше, чем я. – Давно поставила? Смотри, не передержи.

Ой, только твоих советов мне не хватало.

– Все под контролем, – я ее успокаиваю, выставляя руку вперед. – Я все делала под чутким руководством папы.

– Но она какая-то не пышная, – и это Катю огорчает. Губищи сдуваются вниз. Она заправляет волосы за ухо и наклоняется.

– Еще не вечер.

Я выпрямляюсь и взглядом гипнотизирую обоих, чтобы свалили отсюда и не мешали мне позориться перед однокурсниками. Гипноз срабатывает.

– Кать, пошли. Суши ждут, или куда ты там хотела.

– Ага. Суши, – она подскакивает и сразу кладет руки на плечи Бархатову. – Помнишь, тот ресторанчик с зелеными фонариками? Туда хочу.

Бархатов уводит ее из кухни. Катя оборачивается на меня и махает счастливо.

– Надеюсь, она все-таки попышнеет!

Да пошла ты. Сама пышней. Моя шарлотка и так хороша.

Я вытаскиваю ее, когда понимаю, что она уже черной коркой покрывается. Кто придумал делать лампочки в духовке желтыми? Сбивает с толку ведь!

Мда… Научилась делать шарлотку. Пирог выглядит удручающе. Плоский, яблоки как засушенные, тесто коричневое. Еще чуть-чуть, и я бы тоже отдирала от формы уголь. Хорошо, что в душ не пошла.

Оставив пирог остывать, я ухожу мыться. Вода смывает не только нательную грязь, но и немного душевной. Пока моюсь, перематываю разговор с Бархатовым. Сегодняшний, вчерашний. И все до этого. Не оставляю попыток определить, он еще тот, мой Слава, или уже никогда таким не будет. Или он всегда такой и был, просто раньше поводов не находил себя другим показывать. Или какой он вообще?

Сам блин со всеми спал, а мне без лифчика ходить запрещает. Ну, это точно он, старый Слава, поборник морали. Но сегодня, что это было? Он со мной заигрывал так? Или все-таки издевался?

Ай! Почему я об этом думаю? Зачем так усиленно пытаюсь что-то про него понять? Я ведь обещала себе его забыть. Гештальт закрыт – дело в архив. Хватит… кормить себя ложными надеждами.

Все-таки этой лепехой я угостить Степана не могу. Он там наверняка нафантазировал рекламный нежный пирог с сочными дольками яблока, придет, а тут… это.

Надеясь успеть до прихода гостей, я несусь в ближайшую булочную и там скупаю все куски шарлотки, которые остались. К концу дня таких всего пять. В принципе, на троих нам хватит.

Свой недопирог я выкидываю без сожалений в мусорное ведро, а покупной выкладываю на большом блюде в центре кухонного стола. Фросю и Степана встречаю радушной улыбкой, строю из себя хозяюшку, которой мне никогда не быть. Я ведь вся в маму.

Ладно, найду себе мужа, как папа, уже умеющего готовить. Будем компенсировать недостатки друг друга.

– Ого! – Степан поражен и глаза так пучит, что они очков почти касаются. – Прямо как в профессиональных кондитерских.

Ага. Еще как прямо… Ухмыляюсь про себя.

– Папа научил, – даже по мелочи я до сих пор не умею врать, не краснея. Пусть принимают это за скромность. Я туплю взгляд вниз и запиваю стыд чаем.

– Да, очень вкусно, Лерусь! Я другого и не ожидала. Ты же такая сладкоежка, – Фрося тоже смакует пирог, а сама все поглядывает на правый коридор, где находится комната Рустама.

Я даже не знаю, там он или нет. Мы с ним с вечеринки не пересекались вообще. Пока мы тут сидим, на кухне уже человек пять успело появиться: Евген, Ульяна, семейная пара, Гоша. Все интересуются, что это такое мы празднуем. Неловко отвечать, что дело всего лишь в шарлотке.

А Рустам пока не появлялся. Но мы ведь здесь не ради него собрались, вспоминается мне. Я же хотела свести ребят, чтобы быть потом на их свадьбе почетной гостьей.

– Степа, а можно нескромный вопрос? – мне ведь надо сначала выпытать, с Рыжухой он или нет, а то потом огребу от нее. Лопатой по голове. Где-нибудь между этажами.

Он жует шарлотку, но кивает. Фрося тоже навострила уши. Все, что нескромно, ее интересует априори.

– У вас со Стрельцовой… это… роман? – вспомнить ее имя мне так и не удается.

Степан чуть не давится, однако сглатывает. И краснеет сильно. На его белой коже краска ярко проступает. Все лицо заливается, как бочонок, равномерно и быстро. Фрося накрывает ладошкой рот и активно жует, а глазами смеется. Мы переглядываемся.

– Почему ты… спрашиваешь? – Степан бегает взглядом по всей кухне, пока не останавливается на мне, словно застревает. Боится, что ли?

Мне самой аж неловко становится.

– Ну, просто, интересно. Показалось, что вы встречаетесь. Подумала, может, и ее стоит позвать, – мну плечами, ковыряясь вилкой в крошках на блюдце.

– Мы… кхм… танцевали просто. Тогда, в субботу, – он поглядывает на Фросю краем глаза.

Она улыбается широко и, хватая его за локоть, лопочет:

– Слава богу! Я переживала за тебя. Показалось, эта горилла держит тебя силой.

Я не выдерживаю и смеюсь, а Степан недоволен. И неловкость, и смущение, и даже легкое раздражение проявляется на его лице.

– Света – не горилла. На самом деле, она очень дружелюбная, – он за нее заступается? Хм, неожиданно. – И милая. В какой-то мере.

– Смотрите-ка, влюбился, – Фросю буквально разрывает от смеха. – В обезьяну!

Уже не смешно. Теперь мы со Степаном переглядываемся. Он багровеет. Наверное, к стыду прибавляется злость. Мне почему-то тоже становится обидно за Стрельцову. Ну, да, не всем везет быть такими милашками и стройняшками. И что теперь, нельзя любить и быть любимыми?

– Очевидно, каждый ищет в другом то, чего самому не хватает, – Фросин смех стихает до хихиканья.

Умеет она колоться словами. Степан, насупившись, выпивает чай до дна.

Наступает странная пауза. Неловкостью это не назвать. Просто мне вдруг становится неуютно. Рядом с Фросей. В Степане я чувствую то же самое.

Тишину разбивает Рустам. Очень кстати объявился. Он подлетает к мойке с грязной посудой в руках.

– Всем привет! – улыбается беззаботно.

Фрося пилит его глазами и жмется к Степану. Хочет показать, что они вместе. Мы со Степаном опять переглядываемся. Он елозит по дивану попой, но далеко не отодвигается. Не знаю, что ему мешает.

– Фросенька! – Рустам потирает уголки губ пальцами и щурится на нее по-вампирски. – О, удача на моей стороне. Я же, такой дурак, не сохранил твой номер. Как раз собирался у Леры спросить, чтобы позвонить.

Оставив посуду в раковине, он подсаживается на диван к Фросе и сразу кладет ей руку на плечи, а вторую на голое колено. Степан косится на это, поджав губы, и отворачивается. А Фрося тает, вся язвительность испаряется моментально. Личико опять притворяется милым.

И как это ему удается? Все же так очевидно!

– Правда? А я думала…

– Что ты думала, крошка? – Рустам целует ее в шею. – Я соскучился. Пойдем ко мне, поболтаем?

Он поднимает ее за собой. Мы со Степаном одинаково двигаем головами вверх, наблюдая за ними.

– Ребят, извините, веселитесь дальше. Спасибо за угощение, Лерусь!

И Фрося, счастливая, убегает за Рустамом в темноту коридора. Мы со Степаном в ступоре.

Зато теперь понятно, почему Витя все время тусит с Машами – Рустам в их комнате устроил бордель.

Я поражаюсь. Почему у людей все так просто? Почему я себе вечно какие-то барьеры выстраиваю? Может, тоже прийти так к Бархатову, на глазах у Кати взять за руку и увести… куда-нибудь. Че выпендриваться, в конце концов? Работает же!

Фрося то язва, то сама наивность. И у меня складывается впечатление, что с головой у нее не все в порядке. Или с самооценкой.

Степан провожает ее презрительным взглядом. Мда, о свадьбе я сильно размечталась.

Он ловит мой взгляд и съеживается.

– Спасибо, Лера, за шарлотку, – кивает боязливо, а сам елозит по дивану к выходу. – Извини, мне тоже пора.

А с этим-то что? Неловкость в заднице зудит?

– Окей, – пожимаю плечами.

Он уже поднимается и отряхивается от крошек, но мнется на месте. Я спокойно пью чай в ожидании, когда он уйдет, чтобы начать убираться.

– Лер, – Степан делает голос выше, – если ты… В общем, у нас с тобой тоже ничего не выйдет.

Он поджимает губы и резко убегает в коридор.

– Эээ.

Ладно. Пусть думает что хочет. Не особо я и рассчитывала. Странная у нас группа. Наверное, на современное искусство только такие и идут, не от мира сего. И я среди них, посредственность, не в тему. Мда уж, затесалась.

Глава 20

Наутро я собираюсь впопыхах, потому что встаю только после пятого будильника. На кухне Маши с Витей устроили ночное чаепитие с хохотом и жаркими дискуссиями. Разошлись ближе к трем. И я глаз не могла сомкнуть.

Из кладовки на меня валится панда. Достав самокат, с трудом запихиваю ее обратно и скорее несусь на выход. Только турникет меня не выпускает. Прикладываю карту несколько раз, а все равно горит красным. Скучающий охранник сначала тоже не понимает, что происходит, а потом смотрит на монитор и протягивает «Ааа».

– Вам доступ перекрыли, потому что ваша гостья, Вошкина Ефросинья Семеновна, ушла только утром, а прошение на ночевку не подавалось, – он кивает, глядя в журнал, исписанный вручную. – Вам надо заплатить за ее ночевку тысячу рублей и еще штраф столько же, потому что она отказалась.

– Что?! – я взрываюсь, как вулкан, внезапно и мощно. – Вы офигели?! Я опаздываю! Она не у меня оставалась!

– Ну, пришла-то к вам. Идите к Жанне Вениаминовне, разбирайтесь.

Аркгх!!! С грохотом разворачиваю самокат и веду его к Жабьему кабинету. Что за правила?! Совсем оборзели! Мафия! И Фрося – стерва!

Ладно, она не знала. А Рустам? У него-то наверняка не в первый раз кто-то ночует. Или всегда за чужой счет? Вот подонок!

Перед тем как постучаться, я все-таки сжимаю всю злость в кулаки и немного притупляю гнев, хоть и стопроцентно праведный. С Жабой надо поаккуратнее.

– Здравствуйте, – говорю абсолютно спокойным голосом, сама удивляюсь, насколько, и прохожу в кабинет, неглубоко, остаюсь у двери.

– Здрасьте, здрасьте, – Жабе и взгляд на меня поднять лень. Листает вчерашнюю газету. На столе опять стоит болотная муть в прозрачном стакане с трубочкой. Теперь мне кажется, это сопли ревущих студентов, которых она тут кошмарит своими порядками. – Зачем пожаловала?

Я прочищаю горло и сжимаю ручку самоката крепко.

– Мне это… охранник сказал, что мне доступ перекрыли. Из-за гостьи.

– Так-так, фамилия?

– Моя? Или ее?

– Обе.

Я называю, и Жаба стучит средним пальцем по клавиатуре, как на печатной машинке, задрав мизинчик.

– Ага, Палкина. Думала, у нас тут приют? – она поворачивается ко мне на стуле и раскрывает пасть, чтобы поржать. – За незаконное оставление гостя с ночевкой тысячу рублей сверху теперь придется доплатить.

– Да какое незаконное?! Я даже не знала, что платить нужно, – гнев из меня вырывается брызгами слюны.

– Так все в правилах написано, – она трясет толстой папкой с кипой бумаг внутри. – Ты же ознакомилась под роспись.

Аррр! Бесит! Даже если бы я от корки до корки прочитала, вряд ли бы запомнила про эту ночевку.

Я делаю глубокий вдох и продолжаю спокойнее.

– Она сама осталась, и не у меня. У парня своего.

– Мне плевать, где она спала и с кем, – Жаба кидает угрожающе папку на стол и смотрит на меня исподлобья. Это уже не Жаба, а Дракониха. Огнем дышит. И так же над златом чахнет. – Прошение ты подавала. Гостья твоя. Ты и плати. Дальше между собой договаривайтесь. Она нам тут с утра мозг уже вынесла.

Я пинаю первое, что попадается под ногу – самокат, а потом жалею об этом. Даже глажу его по рулю, чтобы не обижался и не ломался.

– Твой самокат? – Жаба щурится на него.

– А чей еще? Думаете, я украла? – блин, надо унять свой пыл. А то так договорюсь...

– Хм, – Жаба не сильно обижается. Только вскидывает все три своих подбородка и ухмыляется. – Красивый, розовый такой.

Мне сразу хочется спрятать самокат подальше от ее алчных глаз. Позарится еще. Ну нафиг.

– Держите.

Я выкладываю из кошелька две тысячи рублей одной купюрой и доношу до ее стола. Жаба хватает трубку телефона и говорит лениво:

– Семеныч, все, выпускай эту, Палкину, – мою фамилию она произносит с презрением, оглядывая меня сверху вниз.

Хоть какие-то чувства взаимны.

Я гляжу на часы и несусь к выходу.

Блин! И так опаздывала, теперь точно не успею. Еду с ветерком и понимаю это. Вторая засечка за первый месяц.

Ну, Фрося!

Преподаватель поднимает на скрип двери недовольный взгляд. Я жмусь к стене и извинительно кланяюсь.

– Фамилия? – строго спрашивает он, седой, но еще не старый мужчина в очках.

– Палкина, – пищу. Наверное, надеюсь, что он плохо расслышит и не отметит мое опоздание. Но по лицу вижу, что преподаватель находит меня в списке и что-то пишет напротив.

– Садитесь.

И я покорно плюхаюсь на ближайший свободный стул. Рядом с Рыжухой. Ох, мне везет, как всегда. А Фрося, как обычно, сидит за последней партой. Мое место рядом с ней пустует. Я не могу дождаться перемены, когда все ей выскажу.

– Ну, что ж, Валерия, пожалуй, вы нам и ответите, что такое договор, – преподаватель поднимает одну бровь и смотрит на меня. – Полагаю, вы опоздали, потому что готовились к семинару усиленнее всех.

Блииин! Я вообще ничего не сделала. И даже спросить не у кого. Оглядываю группу. Степан на меня смотреть не желает, видимо, после вчерашнего. Фрося мечтательно глядит в окно. Очевидно, вспоминает ночь с Рустамом. А Рыжуха... внезапно протягивает мне свою тетрадь. И там ответ на вопрос. Причем написан разборчивым почерком. Я мгновенно считываю и говорю:

– Это соглашение между двумя или более лицами об установлении, прекращении или изменении прав и обязанностей.

– Хм, – у преподавателя и вторая бровь поднимается. Поражен. – Да, верно. И чем договор отличается от сделки?

Степан тянет руку и отвечает на кивок преподавателя:

– Тем, что договор предполагает наличие минимум двух сторон. А сделка может быть и односторонней.

– Отлично.

Поняв, что меня больше спрашивать не будут, я с облегчением выдыхаю и гляжу на Стрельцову круглыми глазами. Она слабо улыбается и смотрит так понимающе. У нее, оказывается, красивое лицо. Овальное, с низкими скулами, которые делают ее младше и милее. Глаза каре-зеленые, как осенняя листва. Только уши торчат сильнее, чем нужно. Но это добавляет изюминки.

– Спасибо... Света, – как удачно, что Степан вчера сообщил ее имя. Я бы так и не узнала.

– Пожалуйста. Должна будешь, – говорит она то ли в шутку, то ли всерьез, а потом толкает меня толстым локтем, лыбясь, и я понимаю, что ничего на самом деле не должна. Но мне хочется ее отблагодарить. Искренне.

– Хорошо. Обращайся, если что.

Преподаватель обегает взглядом всех в группе, чтобы не отвлекались от дискуссии. Я отворачиваюсь к нему, стараюсь хотя бы слушать внимательно и улавливать суть, а в душе улыбаюсь. Даже гнев пропадает. Но только на время.

На перемене я вылавливаю Фросю в коридоре у окна. Она одной из первых покинула кабинет. От меня убегала?

– Фрося! – я разворачиваю ее за локоть грубо. Пофиг, уже не до церемоний. Дружбе нашей короткой конец. – Я из-за тебя сегодня опоздала! И заплатила еще две тысячи коменданту за твою ночевку у Рустама.

Как вспомню Жабью рожу, так и хочется плюнуть. Еле сдерживаюсь.

– Что? – Фрося удивляется во все глаза. Но я уже не поведусь на это милое личико. Невинное, как слеза младенца. Ну-ну. – Ой, да? Я же не знала, что это денег стоит. Прости.

Она улыбается, а мне хочется ей зубы выбить.

– Я тоже не знала, но меня заставили заплатить за тебя, потому что ты отказалась, – говорю тише, с легким волнением и неловкостью. – Так что верни мне две тысячи.

– А почему ты сразу об этом не сказала? Я бы тогда не осталась. Я же не знаю ваши правила. Ты меня пригласила!

– Ты сама напросилась! И сама осталась! У Рустама! – нет, злость все никак не уймется. И я ору на весь коридор. Студенты на нас оборачиваются.

– Ага, поняла. Ты мне просто завидуешь, что мы с Рустамом опять вместе, а у тебя так и нет парня. Твой парень к тебе даже через год не вернулся, а ты все ждешь, вот и решила на мне отыграться, – Фрося куксится в презрении и фыркает на меня.

Офигеть! Вот это наглость! Я? Завидую? Да чему там завидовать вообще? Нашлась тоже, парочка века!

– Ты нормальная?

– Может, ты вообще специально наживаешься на нашей с Рустамом любви, а? И никто тебя не заставлял ничего платить? Рустам мне тоже ничего не говорил про платную ночевку!

Фрося сжимает кулачки.

– Да потому что он подонок! Такой же, как и ты. Вы друг друга стоите!

Я толкаю ее в плечо и ухожу прочь. Срать на эти две тысячи. Возиться еще с этой тварью.

Всю перемену я гуляю по этажам кругами, чтобы успокоиться. Внутри бурлит ярость и вырывается наружу резкими движениями и сбивчивым дыханием.

Ненавижу!

Зато лекция меня чуть ли не в сон вгоняет. История искусств, оказывается, такая скучная. То ли преподавательница говорит об этом так сухо, строгими выжимками, что все краски тускнеют.

«Дима, ты не хочешь поесть?» – пишу Кирову, своему единственному знакомому во всем университете, с которым еще общаюсь.

«Ты все-таки в меня втрескалась, Зефирка, – он ухмыляется стикером в форме глянцевой попы. – Могла найти повод для встречи и пооригинальней».

Вместо ответа я высылаю анимированный смайлик, который закатывает глаза, а сама улыбаюсь.

«Ой, все. Состроила глазки. Я теперь не могу отказать, – он высылает гифку с тающим снеговиком из «Холодного сердца»18[18]. – Мы уже в столовке. У нас окно19[19]. Присоединяйся».

Я вскакиваю с парты и бегу туда, потому что сложно находиться с Фросей в одном помещении. И вообще… мне, правда, хочется Диму увидеть. Заразиться его легкостью, что ли.

В столовой толкучка. И шумно. Все столики забиты. Гам стоит плотный: все звуки смешались в единую какофонию. Голосам подыгрывает лязг приборов. Но я быстро нахожу среди прочих Кирова. Он сегодня в розовой джинсовке, которая сразу притягивает взгляд. С ним еще два парня, однокурсники наверняка.

– Сюда, Зефирка! – кричит зачем-то, будто я могу его не узнать. Джинсовка, конечно, вырвиглазная. Даже я себе не позволила бы такую надеть, а ему идет.

Рядом, через пару столов, я замечаю и Бархатова. Он в компании побольше, разнополой, тоже привлекает к себе внимание, только громким смехом. Опять что-то рассказывает друзьям, активно жестикулируя. Я запрещаю себе туда смотреть.

Купив сэндвич с ветчиной и сок, иду к столу Кирова.

– Привет, – говорю его друзьям.

Они мне улыбаются. Один махает синим ирокезом.

– Миха, – показывает на него Киров, потом переводит руку на полного парня в шахматном свитере, слишком интеллигентного для этой компании. – Леха.

– Лера, – я ставлю сок на стол, а сэндвич держу в руке, хотя голода не чувствую. Не понимаю, зачем его взяла. Может, аппетит придет во время еды.

– Что с тобой, Зефирка? – Киров кладет мне руку на плечо и притягивает к себе, целуя в голову.

– Да так, ничего, – отмахиваюсь и кусаю сэндвич. Салат не дает мне оторвать кусок полностью, приходится его вытягивать. Неловко, когда три парня на это смотрят, но и выплюнуть обратно нельзя. Поэтому я отворачиваюсь и дополнительно прикрываю рукой рот.

– Развеселить тебя надо. Леха, давай, как ты умеешь, – не убирая руки с моих плеч, Киров кивает на интеллигента.

Тот хмыкает и откидывается на спинку стула. Наконец, проглотив салат, я гляжу на него во все глаза. Не понимаю, чего ждать, но точно знаю, что будет шоу.

Леха смотрит на меня долго. У него круглое лицо, но очень выразительные черты. Большой нос, четкие губы, впалые глаза. Он сидит ровно, выжидая, пока захватит мое внимание полностью, а потом высовывает язык и достает им до кончика носа. И глаза косит к центру. Прям совсем. И ртом гримасничает. Как Мистер Бин. Я не столько смеюсь, сколько удивляюсь. Так похоже. Леха кривит разные рожицы: от забавных до жутких. И это завлекает. Киров с Михой тоже смотрят внимательно и смеются.

– Вау! – я хлопаю в ладоши, когда Леха возвращает себе нормальное выражение. – Ты талант!

Он кланяется головой, положив ладонь на грудь, и расплывается в широченной улыбке. Она реально до ушей. Впервые встречаю такую мимику. Даже Бархатов так не может, а он всегда смешил меня своими кривляниями.

– А то. Пантомим, – объясняет Киров. Гордится другом так, будто сам его растягивал.

– Супер, – я все еще в восторге.

Леха на комплимент отвечает милым личиком. Ну вылитая Фрося! Во мне тут же просыпается желание хлестнуть по этой пухлой щечке. Едва успеваю вспомнить, что передо мной совсем другой человек.

– Ничего себе! – я вскрикиваю, словно боюсь не успеть договорить, и тычу в Леху пальцем. – Ты щас прям как моя подружка… Точнее, бывшая подружка. Стерва, которая вечно строит из себя милоту.

– Ты из-за нее такая? – хмыкает Киров и смотрит мне в глаза открыто.

Ему, правда, интересно?

– Я из-за этой стервы засечку получила! Вторую за месяц, между прочим, – гнев уже не удержать, поэтому я решаю выговориться на полную, раз тут нашлись внимательные уши. Сами напросились.

Громко, с активными жестами, пуча глаза, я пересказываю всю ситуацию с Фросей. Добавляю ей пару смачных эпитетов, чтобы парни не сомневались, кто здесь зло, и Жабу тоже обругиваю с головой, плевать, заслуженно или нет. Все равно она та еще вредина.

Под конец, когда ярость достигает пика, а возмущение накаляет голос до предела, я непроизвольно оглядываюсь назад. Почему-то на Бархатова. Вижу только, как он отворачивает лицо к девушке, сидящей с ним за одним столом, напротив. Она хмурится и бросает в меня мимолетный взгляд.

– Короче, стерва! – заключаю, выдохнув, и оглядываю парней за столом.

Все трое кивают, усмехаясь.

– Сдери эти два косаря с ее парня, – предлагает Киров и делает глоток из моего стакана.

– Ага, как? – я показываю на себя, хрупкую. – Разве я смогу внушить ему страх? Сам он вряд ли отдаст. И засечку мою это не отменит.

Как же хочется, чтобы этих любовников прямо во время соития небеса покарали. Пусть там кровать под ними сломается, что ли.

– Давай, мы сдерем?

– Не надо! – сразу выставляю стоп-жест. Не хватало еще разборок в стиле девяностых. – Я им уже простила эти две тысячи. Просто больше не буду водиться с такими лицемерными тварями.

– Великодушно, – Киров чмокает меня в голову и трет плечо в утешение.

Они ждут, пока я доем сэндвич, который с трудом лезет в глотку, а потом мы все поднимаемся. Другие студенты тоже заканчивают свои обеды. Все толпятся на выходе. Опаздывать ведь нельзя.

Мне засечек уже хватает. Две из пяти. В первый месяц. Причем он еще не закончился. Капец. Такими темпами я и до сессии не доживу.

Глава 21

На следующий день меня ждет новая проблема. Из кладовки пропадает мой самокат. Мне приходится всю рухлядь в ней перерыть, а самоката нет.

Да как, блин?! Кто так злобно шутит?

Бархатов! Больше нет вариантов.

Я врываюсь в их комнату без стука и без спроса. В бешенстве. Бархатов спокойно дрыхнет, развалившись на кровати. Гоша в ужасе лупит на меня во все глаза, поправляя очки, и вжимается лопатками в шкаф. На руки натянута белая футболка, а плечи голые.

Пофиг. Потом извинюсь.

– Вставай, Бархатов! Верни мой самокат! Это не смешно! Я опаздываю, – я трясу его за плечо.

– Че? Мне к третьей паре, – он пробуждается медленно, лениво, тянется сперва, только потом глазки открывает.

Аргкх!

– Быстрее! Самокат мой гони!

– Че? – повторяет, кое-как поднимаясь. Смотрит на меня сквозь пелену сна, потом на онемевшего Гошу, затем опять на меня и моргает несколько раз. – Ты о чем вообще?

– Самоката моего нет, – ору на весь этаж, кажется, размахивая руками. Показываю на стену, за которой кладовка. – Кто-то спер! Никто, кроме тебя, не знал ведь. Если ты приколоться хотел, то нифига не смешно! Верни мой самокат, я опаздываю. У меня уже третья засечка будет. Мне это нафиг все не сдалось.

– Ты с дуба рухнула? – Бархатов оглядывается на стену и мотает головой. – Какой самокат?

– Мой! Розовый такой! Только ты… Ах!

Я накрываю ладонью рот и замираю. Меня осеняет. Точно. Жаба. Она ведь вчера видела мой самокат. Зарилась на него. Неужели устроила ночью рейд по своим владениям? Вот же черт!

Аргкх! Я прокручиваюсь на месте, сжимая кулаки.

– Блиин! Ну, что за?! – взываю к небесам.

Там наверняка надо мной смеются. Не знаю кто. Иисус, Аллах, Будда и иже с ними. Все вместе разом.

– Кажется, Жаба спалила, – я смотрю на Бархатова с отчаянием, хватаясь за щеки. Сердце от страха пируэты в груди вытворяет.

Он вздыхает и протирает лицо ладонью.

– Пошли к ней.

Я жду, пока он оденется, и мы вместе идем к Жабе. Теперь я никуда не тороплюсь. Все равно опоздаю. Вопрос только в том, насколько сильно. И смогу ли вообще добраться до университета после этого разоблачения. Что там в правилах, интересно, написано за такое?

– Что мне будет? – спрашиваю у Бархатова.

Он идет чуть впереди, держа руки в карманах штанов.

– Да ща разберемся, не кипяшуй, – в его голосе я слышу раздражение.

Еще бы. Разбудили рано, да еще так грубо, наорали, заставили идти к Жабе. Не самое приятное утро. Я бы тоже была сильно недовольна.

– Извини, – голова сама падает на грудь виновато. – Я на нервах просто. Вчера и так засечку получила незаслуженно. Из-за… подружки своей. И штраф еще за нее заплатила.

– Да, я слышал про какую-то Фросю, – он выдавливает смешок, не оборачиваясь. – В столовой. Ты рассказывала Кирову.

Неужели он вчера за мной наблюдал? Трепет проносится по груди в самое сердце. Застревает там и щекочет его изнутри. Я хлопаю глазами. Хочу что-то сказать, а теряюсь. И Бархатов ускоряется.

В кабинет он входит первым, а я за ним, едва ступаю, дрожу, как желе. Кажется, такой консистенции и достигаю. Все плавится от страха.

– Здрасьте, – Жаба встречает нас дьявольским оскалом. Опять пьет муть.

Самокат мой стоит в углу неприкаянный.

– Доброе утро, Жанна Вениаминовна, – тучи над Бархатовым рассеиваются, и голос снова приветливый. Раздражения и след простыл. – Отлично выглядите. Оранжевый вам к лицу. Удивительно, редко кому идет.

Из оранжевого на Жабе только косынка, которую она повязала на толстой шее бантом.

– Бархатов, ты меня не заговоришь, – она поднимает бровь и сосет из стакана зеленую жидкость. – Че надо?

– Да вот, самокат, – он кивает на меня.

Жаба ухмыляется.

– Опять Палкина. Все нарушаешь и нарушаешь.

Я съеживаюсь. Хочется спрятаться за Славину широкую спину и не высовываться, пока небо на нас не обрушится. Но все спокойно, даже очень.

– Ты понимаешь, Палкина, что я вопрос о твоей дисциплине могу поставить на рассмотрение комиссии? Тебя не только из общаги, из университета вышвырнут, – она поправляет платочек, как галстук, поднимая подбородок. Смотрит так, свысока. Упивается собственной властью.

Бесит! Так бы и… порвала эту ее косынку. И муть бы эту в рожу ей выплеснула. Мясистую такую рожу.

Бархатов оборачивается на меня и подходит к Жабе ближе.

– Жанна Вениаминовна, она же новенькая. Не разобралась еще в здешних порядках. Простите глупую. Давайте мирно разойдемся. Что там с нее причитается?

Сбоку я вижу его широкую улыбку. Простую и открытую, оттого действующую. Жаба елозит на стуле и опять пьет с противным бульканьем. Бескультурщина!

– За незаконное использование казенного помещения штраф – пять тысяч.

– Пять тысяч?! – реву в возмущении.

Бархатов выставляет передо мной руку. Боится, что я сейчас кинусь на эту жабу.

– Да сколько можно наживаться на бедных студентах?! – в груди клокочет злость. Не могу унять.

Два дня подряд страдаю за просто так. Нашла дуреху. Думает, может из меня выжимать все соки?! Да кто она такая?!

Я порываюсь, не знаю куда, просто делаю шаг с места, но Бархатов столбит меня взглядом.

– И с тебя, Бархатов, пятерка. За то, что доступ дал. Очевидно, ты, – Жаба крутится в кресле, свесив ножки.

– Неет! – я быстро перевожу взгляд с него на нее и обратно. Блин, только не это. – Я сама взяла. Украла ключ и сделала копию. Он ни при чем!

Бархатов качает головой, указывая на бесполезность такого выпада, и вздыхает глубоко. На Жабу глядит исподлобья.

Ага, тоже еле сдерживается.

– Давайте, я вам мимо кассы пятерку, и мы закроем эту тему? – он выпрямляет плечи и сует кулаки в карманы штанов. – Либо составляйте протокол и выписывайте штраф, как положено. Все пойдет в казну.

– Окей. Переводи, – она небрежно махает ручкой.

Я подлетаю к Бархатову, который уже достает телефон.

– Ты что? Пусть составляет, че там положено! – стараюсь шипеть негромко, но Жаба смотрит так, точно все слышит.

– Я знаю, что делаю.

В банковском приложении у него уже шаблон перевода создан под названием «Жаба». Реально мафию тут развела. Аркгх!

– И ты на, – Жаба кидает на стол какую-то бумажку. – Это счет за месяц. Оплатишь в кассе.

Я плетусь к ее столу, хватаю пол-листа А4 и скорее возвращаюсь к Бархатову, подальше от этой ядовитой твари.

– Свободны, – Жаба откидывает телефон на стол и крутится в кресле, отворачиваясь от нас.

Я так тороплюсь покинуть ее кабинет, что только в проеме вспоминаю о самокате. Бархатов уже вывозит его за мной. В коридор я вылетаю пробкой. Несусь к лестнице, вся в огне. Кажется, прикоснусь к чему-нибудь, и все заполыхает. И я этому даже порадуюсь. Как все бесит! Сплошная несправедливость. Да как вообще? Кто они такие? Почему им так можно? И ничего за это! Да блин!

Останавливаюсь я только на площадке между этажами и кидаюсь на Бархатова. Просто больше не на кого. Толкаю его в грудь.

– Зачем ты кормишь эту тварь? Она же будет хапать и хапать! Не нажрется никак, кабаниха! – из глаз уже текут слезы. – Королевой себя возомнила? Все дозволено ей здесь? Да вы сами это поощряете, вот она и наглеет!

Бархатов поднимает самокат на площадку и приставляет к стене. На мои вопли и толчки не реагирует. Только поднимает усталое лицо и говорит спокойно.

– Перебесись.

– Что?! Перебеситься? И все? Смириться и дальше так жить?! – я опять его толкаю, сильнее, чем до этого. Свирепею просто. От безысходности. Раздражение копится комками в крови. Сердце раздувается, наполняясь ненавистью. – А ты че такой смиренный стал? Договариваешься с этой Жабой так легко. Раньше бы ты такое не стерпел!

– Взрослею, – выдыхает Бархатов и хватает меня за руки.

Я замираю и смотрю ему в лицо сквозь слезы.

– У меня знакомого так отчислили. Он с ней довоевался. Она реально комиссию созвала. Иногда приходится отступать, если риски высоки. С ней надо по-другому бороться. Не так явно.

У меня все жилки натягиваются – так не хочется с этим соглашаться. Но я – слабачка. Даже вдарить толком не могу. Что уж там… Для хитрой стратегии мне ума не хватит. Я пыхчу, как разъяренный бык, целую минуту. Всматриваюсь в холодные зеленые глаза с желтым ореолом вокруг зрачка и ненавижу. Себя, Жабу, правила, мир.

– Все равно… это же… дичь, – выдавливаю жалостливо.

– Знаю.

Бархатов притягивает меня к себе и гладит по голове. Неспокойное сердце мерно бьется, отзываясь волнами в моем теле. Господи, как мне этого не хватало… Целый год об этом мечтала. Вот так прижаться к нему, вслушаться в ритм его пульса, почувствовать родное тепло. Я обхватываю его руками и пытаюсь вжаться плотнее, лбом упираясь в твердую грудь. Забраться бы в него полностью и не расставаться больше.

– Слава, Катя, привет! – кричит кто-то с лестницы, прыгая по ступеням.

Я оборачиваюсь и вижу Милу из соседней комнаты.

– Ой, Лера? – пугается она и поднимает брови. Переводит недоуменный взгляд с меня на Бархатова и обратно.

– Привет, – я отскакиваю от него к стене, к самокату. – Не подумай ничего такого. Просто я разревелась из-за Жабы, а Слава меня… успокоил.

Бархатов просто пожимает плечами в ответ на взгляд Милы.

– Бедняжка. Она любит новеньких доводить. Не принимай близко к сердцу.

– Да, спасибо, – на самом деле, от этого ничуть не легче. Но сейчас неважно.

– Ну, увидимся.

Мила улыбается и скачет дальше вниз. Мы оба провожаем ее взглядами, дожидаемся, пока она не исчезает в холле, и только потом двигаемся. Теперь я сама тащу самокат.

– Думаешь, она скажет Кате? – спрашиваю осторожно, поглядывая на Бархатова украдкой.

Он спокоен и расслаблен.

– Да не парься. Ничего такого ведь. Все ровно так, как ты сказала.

Разумеется. Я и не рассчитывала. Но плечи у меня опускаются.

Заднее колесо самоката стукается о ступеньку с грохотом. Бархатов оборачивается и помогает мне его поднять до этажа.

– Извини. Столько проблем тебе доставляю, – я ищу его взгляд, перенимая самокат перед дверью. – Я тебе сейчас переведу пять тысяч. Дай номер.

И сразу лезу в карман за телефоном.

– Не надо, – он отпихивает мою руку. – Сам виноват. Это ведь я настоял, ты-то хотела заплатить за кладовку.

– Все равно, – повышаю голос.

– Не надо.

Баран упертый!

– У меня наличка есть! – вспоминаю, что папину заначку я еще не всю потратила. Она у меня где-то в документах лежит.

Я распахиваю дверь, но он хватает меня за руку.

– Сказал же, не надо. Я привык сам отвечать за свои ошибки.

Это меня убеждает. Или его взгляд, строгий и холодный. Такому не хочется перечить.

– Ладно. Спасибо.

– Не за что.

Он перешагивает порог и уходит в свою комнату. А я оглядываюсь на лестницу. Не понимаю, зачем вообще поднималась. Мне ведь надо бежать в универ. Потом вспоминаю, что ревела. Решаю привести себя в порядок, умыться и нанести макияж заново. Торопиться все равно нет смысла. Засечки не избежать. А так хоть выглядеть буду нормально.

Первую лекцию я прогуливаю полностью. Приезжаю за полчаса до ее окончания и уже не вижу смысла тревожить преподавателя. На каждой паре нас первым делом отмечают. Все равно был бы прогул. Не знаю, что мне за это грозит. Сильно хуже вряд ли будет.

На перемене меня вылавливает куратор, второкурсница со странным именем Мальвина. Интересно, она специально волосы подкрасила под свое имя? Или сначала покрасила волосы, а потом сменила имя? В общем, личность интересная.

– Лера, у тебя уже две засечки и прогул целой пары. Это неприемлемо. С такой дисциплиной тебя отчислят еще до первого зачета, – она изображает на лице беспокойство и сочувствие одновременно. Выходит фальшиво. Наверное, это ее задача доводить до первокурсников всю суровость университетских правил. Но я уже на опыте. Сама все прекрасно понимаю, поэтому просто киваю.

Господи, воспитательные беседы еще эти. Хорошо хоть с куратором, а не с деканом. А то вызвали бы меня, как в школе, к директору на ковер. Я бы точно психанула.

– Исправлюсь.

Что еще ей обещать? Рассказывать про все нелепые ситуации, в которые я постоянно вляпываюсь, лень. Да и будет выглядеть, как жалкое оправдание.

– Уж постарайся. Если что, обращайся ко мне. Я буду рада помочь, – она улыбается, а в глазах я вижу бегущей строкой: «Не принимай эти слова всерьез, я всего лишь делаю свою работу».

– Да, конечно.

И поскорее ухожу.

Перед кабинетом меня ждет Фрося. Хм. С чего бы это?

Я заранее настораживаюсь и подхожу медленно, вглядываясь в ее профиль. Она пока меня не видит и нервничает. Сутулится сильнее, чем обычно, и грызет ногти. Увидев меня, меняется в лице моментально – опять становится приторно милой, лыбится, как Барби.

– Лера, привет.

– Угу, – останавливаюсь в метре от нее. То ли себя боюсь, что полезу на нее с кулаками. То ли ее, что поддамся опять на эту милашность.

– Знаю, мы повздорили, но мы же подружки?

Господи, у нее реально с головой все не в порядке. Она еще кринжовей Валентина. Да он суперадекват по сравнению с ней!

– Чего ты хочешь от меня? – явно неспроста ей приспичило помириться.

Фрося опять кусает ноготь, а второй рукой сжимает что-то белое. Глаза то поднимает, то опускает. Махает красивыми ресницами – точно кукла. У меня такая в детстве была, с закатывающимися глазами. Я ей все ресницы повыдергивала любопытства ради.

– Передай, пожалуйста, Рустаму мой номер, – она протягивает мятый клочок. – Кажется, он опять его не записал.

Ох… По лбу бы ей треснуть лучше. Чтоб мозги вправить. Или там вправлять нечего? И сколько таких глупышек этот Рустам уже развел?

На секунду я задумываюсь. А не обещать ли ей передать его номер, пусть страдает дальше. Отомщу за себя так. Рустам ее накажет похлеще всяких карательных небес.

Но потом вглядываюсь в это наивное лицо, полные надежды глаза, дрожащие губы и прощаю.

– Фрось, ты понимаешь, что во второй раз он точно специально его не записал? Не трать на него время.

Она надувается и поджимает губы.

– Ну, и не надо. Подавись своей завистью.

Пусть сама давится своей токсичностью. Нафиг ее.

– Да, пожалуйста, – махаю на нее рукой и прохожу дальше в кабинет.

Там я вижу пустующее место рядом с Рыжухой. Ой, Стрельцовой. То есть Светой. И сажусь рядом.

– Можно? – спрашиваю предварительно. Все-таки лишний раз ее злить не хочется. А то вдруг она стул за Степаном, например, забронировала.

Света поднимает на меня удивленное лицо, оглядывается на своих дружков, сидящих сзади, и молча приглашает рукой за парту.

– Спасибо.

Раскладывая вещи, я чувствую на себе Фросин колючий взгляд. Слежу за ней. Она тоже нашла себе новую соседку – скромную девчонку, которая ходит во всем черном, сколько ее вижу. Мне ее априори жалко, но всех не защитишь. И я просто отворачиваюсь к доске.

После учебы я качусь на самокате с ветерком. Предвкушаю возвращение в общежитие, встречу со Славой, если повезет… Странное воодушевление меня накрывает. На парах некогда было думать, а сейчас можно перекрутить сегодняшнее утро. Насладиться крупицами… даже не знаю, чего. Надежды, может быть? Которую он мне внушает.

Или зачем было меня обнимать? Он всех девчонок так утешает? А к Жабе зачем со мной пошел? И заплатил еще штраф, то есть взятку.

Нет, это точно мой Слава, добрый, милый, помогающий.

Что-то я все-таки для него значу? Или он сделал это, только потому что чувствует свою вину за кладовку?

Блин!

Сомнения терзают душу, плетут там паутину из чувств, а трепет в животе все равно не пропадает. Старые бабочки ожили, разлетелись, трепыхаются теперь крыльями у сердца. Очень нежно.

В кладовку я ставлю самокат полноправно, ничем его не прикрывая. Панду запихиваю подальше в угол, чтобы не мешалась другим. Закрываю на ключ и иду в комнату наконец без страха разоблачения.

И Кати нет, красота!

Я переодеваюсь в домашнее. Лифчик опять не снимаю. Пусть Слава видит, что я его слушаю.

Довольная собой, выбегаю к раковинам смыть макияж. Только тянусь к крану, меня пугает резкий стук. Из душевой.

Фу, блин. Упал там кто-то?

Оглядываюсь. Толчок повторяется. И сразу сменяется хохотом.

– Блин, Кать, перестань, – слышу приглушенный голос Бархатова.

– Это тебе за обнимашки с другими девчонками, – хихикает она, а он хохочет громче.

– Ну, Кать, блин. Это же просто так… Ахаха, прекрати, – оба стихают на мгновение, а потом Бархатов продолжает, уже без смеха. – Сейчас доиграешься.

– О, я хочу доиграться, – стонет она.

Мда, недолго мои бабочки порхали.

– Плохая девочка, – Бархатов произносит это с мерзкой интонацией.

Опять толчок. И ее стоны. Продолжительные, вязкие, сладострастные.

– О, дааа…

Полосуют мое сердце глухим звуком и, проникая внутрь, отравляют.

В жопу все!

Я убегаю обратно в комнату, падаю на кровать и врубаю МакSим «Знаешь ли ты» в наушниках.

Все в жопу!

Глава 22

В субботу Киров пишет за два часа, что заедет за мной к шести. Я собираюсь медленно. Хочу выглядеть на уровне, чтобы не позорить его перед семьей и особенно невестой брата. Не знаю, какая она, но уверена, что внешность имеет как минимум модельную. Почему-то мне кажется, Киров мог влюбиться только в роскошную женщину во всех смыслах. С его-то самооценкой уровня «Бог». Там должна быть Афродита, не меньше.

Мне божественную красоту уже не обрести, и все равно, хотя бы на земном уровне постараюсь быть достойной.

Киров паркуется опять под нашим балконом и ждет меня у машины, опершись на дверцу. Я иду на каблуках по неровному асфальту, как на костылях. Выпендрилась – напялила шпильки. Зато с платьем смотрится красиво. Ужин званый – в тему.

– Уоу! – свистит Киров и встает прямо, раскрывая объятия. – Зефирка, это шик.

Красно-янтарный взгляд медленно, с наслаждением, спускается по моей фигуре. И я румянюсь. От искренности его впечатления. В смущении даю себя обнять и поцеловать в губы. Не сразу вспоминаю, что целоваться нам, вроде как, незачем. Плевать, все равно приятно.

Облизываясь после, Киров открывает мне дверцу, а потом смотрит вверх и в сторону. Я невольно слежу за его взглядом.

– Здорова, Барх.

Тот смотрит на нас с балкона, держа в руке телефон. Пикающий звук раздается тихо – вызов завершен.

Так вот зачем мы целовались. Все встает на свои места. Но мне почему-то обидно, что Киров сделал это лишь назло Бархатову.

– Вот везу Леру знакомиться с семьей. Как думаешь, моей маме понравится? – ухмылочка у него, конечно, дерзкая, цепляет. Прям руки чешутся треснуть по этим идеальным зубам.

– Она будет в шоке, что у тебя вообще есть девушка, – Бархатов отворачивает голову и поправляет козырек. – Я бы на твоем месте не торопился, только опозоришься. Долго Лера все равно не сможет тебя терпеть.

– С чего ты взял, что я его терплю? Нам хорошо вместе, – глазами я впиваюсь в профиль под козырьком. Хочу выжечь на лице Бархатова собственное разочарование, которое раскололо меня вчера на части. Вспоминаю их с Катей игрища в душе, кишки заворачиваются. Одновременно и тошно, и больно, и… завидно?

– Зефирка мне тут призналась, что ей еще ни с кем так классно не было. Ты понял, о чем я, – Киров подмигивает и смеется в голос.

Бархатов бросает в меня узкий прищур. Не могу разглядеть, что там внутри. Слишком быстро. Но я киваю в подтверждение Диминых слов.

– Твоя мама мне тоже признавалась, что ей давно ни с кем не было так классно, – красивое лицо Бархатова уродует злобная усмешка. – Привет ей передай.

Мне становится жутко. Дима передергивается, словно по нему двести двадцать вольт пробежали, и корчит рот от ненависти.

– Ублюдок, – выгрызает он из собственной глотки.

Я бы тоже плюнула Бархатову в рожу за такую издевку, но он пропадает за балконной дверью.

Какой же он все-таки… жестокий.

– Поехали? – я касаюсь Диминого плеча, хотя боюсь его трогать. Кажется, он еще заряжен, ненароком и меня шибануть может.

– Поехали.

Первые минут пятнадцать мы молчим. В салоне играет агрессивный рэп на французском языке. Очень подходит под настроение. Я тоже злюсь про себя. Проклинаю Бархатова всей бранью, которую знаю, но обычно не употребляю. Дима то и дело водит плечами и елозит в кресле, никак не разрядится.

Потом я понимаю, что как раз рэп и настраивает на негатив. Подпитывает ненависть своей экспрессивностью, и я выключаю музыку. Когда все затихает, остается только шум колес и городской гул за бортом, я выдыхаю. Киров тоже опускает плечи. И я решаюсь сменить тему.

– Расскажи, что мне нужно знать для знакомства с твоими близкими. И особенно невесткой.

В красно-янтарных глазах наконец затухает гнев. Просыпается обычная веселость вперемешку с грустью.

– Близкими? – он проводит пятерней по волосам. – Не назвал бы их такими. Кажется, они самые далекие из тех, с кем я общаюсь.

Это он про семью так говорит?

– Не знаю, как у тебя, но у нас каждый сам по себе. Отца интересуют только бизнес. Маму – общественная работа. Брата – музыка. Всякие дяди и тети живут своей жизнью. Собираемся только ради таких событий, типа свадеб и похорон.

– Печально, – я так и чувствую.

Дима кивает и заруливает в переулок, заставленный автомобилями и мусорными баками. Взгляд ловит спорящих алкашей на лавочке у подъезда, разбитое окно на третьем этаже жилого дома, недописанное граффити на железном заборе, который прикрывает заброшенную стройку.

Переулок быстро заканчивается, и мы выезжаем на широкий проспект.

– Не обращай внимания, если невеста брата будет тебе язвить. Она та еще…

– А как она… тебя домогается? – я поворачиваю к нему лицо, чтобы видеть его мимику. – Открыто пристает?

Дима разблокирует телефон, который вставлен в держатель на торпедо. Шустро тычет пальцем по экрану и открывает чат в мессенджере. Вверху я читаю имя – Инна, и фиолетовое сердце рядом. А в самом чате много сообщений от нее без ответа и фотографии. На них части тела в кружевном белье, то красном, то черном, то кислотно-розовом. Из текста успеваю прочитать только несколько последних строчек:

«Как я скучаю по твоему гиганту».

«Дуйся. Все равно не устоишь»

«Я приду без белья».

«Вот тебе. Ярких снов, Песик».

Песик? И Дима на это откликается? Ну, судя по тому, что он уже недели две игнорирует ее сообщения, больше нет.

Забыв о приличиях, я листаю их чат на несколько страниц назад. Дима на это не реагирует. Там все то же самое. Весь диалог забит ее кокетливыми намеками, похабными комплиментами и развратными фото. Дима не отстает и тоже дает пошлые комментарии.

– А когда мы видимся, она меня лапает, иногда даже на публике, когда нас реально могут застукать. Ее это заводит… – он отпускает руль и протирает лицо обеими ладонями.

Я сразу гляжу в лобовое стекло, боюсь, что мы свернем на обочину. Но машина послушно едет прямо.

– Ну и, разумеется, всегда находит укромное место. И заманивает меня туда.

– И вы, получается, только этим и занимаетесь? Даже разговоры у вас все о сексе? – мне почему-то хочется дать ему понять, что это не любовь вовсе. Что люди по-другому встречаются, не только ради физической близости. Что можно вообще сексом не заниматься, а все равно быть близкими.

– Ну… да, – он смотрит виновато.

Передо мной-то чего извиняться? Но ему стыдно, я отчетливо это вижу. И сразу теряю запал. Дима наверняка и сам все понимает. Не мне его жизни учить.

– Знаю, я примитивный, – он уводит лицо в сторону и скидывает плечом мою руку.

Я кладу ладони, одну в другую, на колени и поджимаю губы, но не могу промолчать.

– Ты не примитивный. Скорее, она такая.

Некоторое время Дима не отвечает. Только ведет машину неаккуратно, явно на эмоциях, потому что перестраивается из полосы в полосу резко или разворачивается слишком круто. Другие автомобилисты сигналят, а он только ворчит матом.

– Она тоже не такая. Просто не со мной, – говорит слабым голосом, сломанным. – С братом у них… настоящие отношения, как ты говоришь. С ним она прикалывается по-всякому, болтает обо всем, ругается. Они строят общие планы. А я так, игрушка для секса.

Мда. И опровергнуть его слова нечем. Я думала, что только парни девушек используют для такого, и только мы от этого страдаем. А вот… Жизнь многообразна.

– Поначалу, когда брат был в Питере, мы с ней тоже вроде нормально встречались, – Дима крепко сжимает руль, а взгляд стеклянный. Мне видится в этом хрупкость. Кажется, вот-вот, и все в нем треснет. – Ходили туда, сюда. Общались, как обычно. А потом он вернулся, и все. Я перешел в разряд любовников.

Он вздыхает тяжко. И я повторяю за ним непроизвольно. Мне по-прежнему нечего сказать. Не знаю, как его утешить, если он и сам все давно уже понимает, только выбраться не может.

– С братом мы раньше были очень близки. Он, единственный в семье, меня во всем поддерживал. А я его так… Ненавижу себя за это. И ее ненавижу!

Дима резко тормозит на желтом светофоре и включает дворники, хотя и окно чистое, и дождя нет. Перед нами широкий перекресток, со всех сторон плотные потоки машин. Перпендикулярное направление вообще в пробке стоит. Их время заканчивается, а там еще целая колонна осталась. К хвосту подтягиваются новые. На зеленый Дима газует, и машина трогается с ревом.

Не найдя подходящих слов, я просто молча на него гляжу. Думаю, что вкладываю во взгляд все свое сочувствие и понимание. И в то же время не хочу, чтобы это принималось, как жалость. Потому что Дима не примитивный и не игрушка. И достоин того, чтобы его любили. По-настоящему. Толком его не зная, я в этом уверена.

– Не гноби себя, – мне хочется его коснуться, и я опять тяну руку к его плечу. В этот раз он ее не скидывает, а поворачивает ко мне лицо полностью. Красный янтарь в глазах плавится. – Мы все тупим. Но ты молодец, что все-таки остановился.

– Да уж… – Дима мотает головой и снова резко тормозит перед лежачим полицейским.

Нас качает. Это встряхивает. Я включаю музыку. Теперь агрессивный рэп воспринимается не как розжиг для ненависти, а как заряд бодрости. Быстрые биты подстегивают сердце, разгоняют кровь, расчищают мысли.

Глава 23

Отпраздновать помолвку будущие молодожены решили в пятизвездочном отеле, который изнутри похож на императорский дворец. Все так вычурно, изысканно и детализировано, что разглядывать можно сутками. Зеркала повсюду делают и без того просторный зал огромным.

Народу уже много. У Кировых, видимо, большая семья. Дамы дорого и стильно одеты, мужчины лаконичны и импозантны, а молодежь разношерстна. Все ходят парами, и я тоже хватаю Диму под локоть, боюсь потеряться и чувствую себя неуверенно. Кажется, здесь сплошь элита, а я и выгляжу убого, и манер не знаю, и вообще.

Дима улыбается мне бодро, снова легок и напыщен, словно и не было той исповеди в машине.

– Не переживай, я с тобой, – шепчет он мне на ухо и чмокает в голову.

В его объятиях мне становится спокойнее.

Он всем кивает или махает, улыбается и здоровается издалека. Его знакомые косятся на меня, кто с презрением, кто с удивлением, кто с приветливой улыбкой.

– Диша! – окликает нас женский голос, и мы оборачиваемся.

К нам идет элегантная женщина с гордой осанкой и тонюсенькой талией. Она худая и невысокая, но на шпильках держится уверенно. Идет быстро и плавно одновременно. Золотистые волосы собраны в объемный пучок сзади, а спереди аккуратная челка пострижена набок. В изящных чертах лица я узнаю Димины глаза, такие же красно-янтарные, и брови домиком. Чисто внешне в матери она ему слабо годится, но и за молодую ее уже не принять. Видно, что в возрасте, но очень ухожена.

Теперь понимаю, как Бархатов мог с ней переспать. Выглядит она шикарно. Во мне мешаются зависть и ревность.

– Ну, брат же просил прийти в рубашке. Что это опять, Диш? – а ворчит совсем как мать и с лаской, и с упреком. Она сдувает пылинки с плеч сына и оглядывает всего, проверяет, не испачканы ли штанишки или нет ли пятнышка на пиджаке.

– Да футболка же белая! – отбрыкивается он и отходит на шаг назад, зато подталкивает меня в спину. – Познакомься, это моя девушка, Лера.

– Анастасия, очень приятно, – она подает мне нежную ручку, и я ее пожимаю.

– Мне тоже очень приятно.

– Давно вы встречаетесь? – Анастасия переводит с меня на сына недоуменный взгляд.

На шокированную не похожа, держится из вежливости, но удивление из глаз так и сквозит.

– Недавно, – бросает он и озирается по залу. Ищет кого-то?

– Это так неожиданно, – она как будто поясняет мне свою растерянность и улыбается. – Дима впервые приходит на семейную посиделку с девушкой.

Посиделку? Я оглядываю потолок с лепниной, глянцевый мрамор на стенах, роскошные колонны с капителями и наполненные яствами столы, которые тут везде расставлены. Там креветки, крабы, икра и много чего другого. Я такое никогда не ела и даже не могу описать.

В общем, не представляю масштаб свадебного празднества, если это просто посиделка.

Анастасия расспрашивает меня, где мы познакомились, чем я занимаюсь. Я повторяю все ту же легенду, которую мы заготовили для Бархатова, а она кивает и не снимает улыбку с лица, глазами меня сканируя.

В принципе, мне должно быть все равно, что она обо мне подумает. Мы, наверное, видимся в первый и последний раз в жизни, но неловкость я ощущаю остро. И волнение. Поэтому хватаю Димину руку для поддержки.

– Еще наобщаетесь, – говорит он матери и уводит меня в гущу толпы.

– У тебя красивая мама, – я до сих пор не могу оторвать от нее взгляд и все оборачиваюсь на тонкую фигуру в бежевом платье.

Мы едва отошли, она завела беседу с супружеской парой, которая ошивалась рядом и выискивала на столах, чем закусить.

Я тоже решаю что-нибудь съесть. Раз тут все такое аппетитное, и хватаю с первого попавшегося стола тарелку с фруктами, сразу целое блюдо. Тут таких много, остальным тоже достанется.

– Здесь как шведский стол, – Дима косится на меня с усмешкой и показывает пальцем на стопку с блюдцами у входа. – Берешь тарелку и накладываешь себе разное. Не надо тащить целые блюда.

– Ну и что. Я хотела фруктов. Зачем напрягаться, когда они уже удачно собраны на одной тарелке? – обнимаю блюдо крепко. На самом деле, я бы не отказалась и от чего-нибудь посытнее, но для этого надо тащиться за тарелкой, поэтому решаю, что мне хватит.

– Ой, Зефирка, ты прелесть, – он закатывает глаза и прижимается к моей щеке носом, не целует, а просто трется. И это выходит очень нежно. Губы сами растягиваются в улыбку.

– Ну, и где твоя стерва? – я слежу за движениями его головы. Он постоянно вертится. Точно кого-то ищет.

– Не вижу пока. Наверное, они с братом выйдут как-нибудь особенно.

Только Дима заканчивает говорить, как все ровно так и происходит. В микрофон ведущий…

Господи, здесь еще и ведущий есть.

…приглашает помолвленных в холл. Играет торжественная музыка, еще не Мендельсон, но тоже какая-то классика.

Брата Кирова я примерно таким и представляла. Темненький, статный, с прямыми чертами. Брови тоже домиком, только гуще и толще. Он в белой рубашке и бордовых брюках, с бабочкой вместо галстука. Гостям махает еще со второго этажа и широко улыбается.

А вот его невесту… Я в шоке. Думала, там снизойдет с небес богиня с крыльями ангела и ослепит всех своей красотой, а она… Низкая, примерно, как я, полноватая, лицо совсем неправильное. Правда, запоминается сразу, потому что нос сильно выдается, глаза огромные, а губы в противовес всему очень тонкие. Еще накрашена так вульгарно. С ее-то пропорциями надо выбирать цвета поскромнее. Ресницам от жирного слоя туши, кажется, тяжело, еле поднимаются. Но алое платье в обтяжку подчеркивает все женские достоинства, чересчур. Формы у нее мягкие и соблазнительные, даже если не модельные.

Любовь слепа. Убеждаюсь в который раз.

Я смотрю на Кирова, хочу уловить в его глазах впечатление. Они опять стеклянные и тонированные. Эта искусственная заслонка мешает его прочитать. Но я не сомневаюсь, что ему больно. Мне знакомо это чувство. И я прекрасно понимаю, сколько усилий требуется, чтобы казаться таким спокойным и равнодушным.

Ему вряд ли поможет, но я беру Диму за руку, чтобы он не чувствовал себя одиноко. Мне такой поддержки не хватало, когда я застукала Бархатова с Катей за сексом. Он смотрит на меня сперва удивленно, а потом с благодарностью, и крепче сжимает мои пальцы.

Молодожены остаются на третьей ступени лестницы. Ведущий подносит микрофон к брату Кирова.

– Дорогие гости, всем спасибо, что пришли. Мы с Инной очень рады вас видеть.

Дальше он толкает заготовленную речь. Не понимаю, зачем такие церемонии, лишь бы показать людям, что вы – пара. Неужели кто-то сомневается? Ладно, официальная регистрация брака, там типа юридически перед обществом обязательства признаются. А помолвка-то? До свадьбы еще можно разбежаться сто раз.

Дима брата тоже не слушает и смотреть на него боится. Только качает головой на все красивые слова о любви, судьбе и совместном пути.

Гости активно аплодируют, особенно когда молодожены объявляют о помолвке, будто кто-то здесь не знал, зачем все собрались. Конечно, в конце недомолодожены целуются. В их поцелуй Дима впивается глазами.

– Вкусная штука. Пробовал? – я протягиваю ему белый комочек мякоти. Она упругая и сочная, сладкая на вкус, с классной кислинкой. Мне такое есть раньше не доводилось. Только косточки внутри слишком большие.

Он улыбается и принимает подачу, сразу губами. Захватывает ягоду и заодно облизывает мои пальцы. Странно, я уже не возмущаюсь, хотя момент… не столько пикантный, сколько неуместный.

– Ммм, с твоими пальчиками особенно сладко, – еще не прожевав, добавляет Дима.

Соблазнитель, блин. Сказать ему, что на нормальных девчонок такие методы не действуют? Или потешить самолюбие?

– Хватит строить из себя пикапера высшего уровня, – все-таки правда важнее, и я закатываю глаза. В конце концов, кто-то должен ему объяснить, как нормально общаться. – Это не сексуально. То есть… не в такой ситуации.

Киров вытягивается в лице и хмыкает.

– А ты что, разбираешься в каких ситуациях что сексуально?

– Нет. Но могу судить по себе, что мне нравится, а что нет, – заявляю уверенно, хотя и в этом не до конца разбираюсь. – А я самая среднестатистическая. Думаю, показательный срез нашего вида.

– О, как, – на его губах плавает гибкая улыбка, то растягивается, то сжимается, будто сам еще не решил, улыбаться ли. – И что у вас за вид?

– Девчоникус нормалис обыкновенный, – надо же, вспомнила что-то из школьной биологии.

Киров смеется в голос. Так, что гости на нас оборачиваются. И молодожены тоже, которые уже принимают поздравления от остальных. К лестнице целая очередь выстроилась из желающих.

– Блин, Зефирка, я тебя обожаю, – Дима чмокает меня в лоб и кружит одной рукой в тесном пространстве между гостями. – Я готов все фруктовые тарелки тебе одной преподнести.

И мы тащимся к закускам на столах, которые прячутся между колоннами и огромными цветущими вазами. В первую очередь подходим к десертам. Горы пирожных, тортов и конфет разложены красиво на многоуровневые блюда – рай для сладкоежек.

– Что-то не вижу тут ничего зефирного, – Киров внимательно рассматривает каждую лакомку.

Я тоже обегаю глазами все угощения и не нахожу ничего для себя привлекательного. Ну, разве что, кокосовое манго выглядит соблазнительно. Или тот вишневый тортик с шоколадным сердцем. Ну, и еще клубничное мороженое на венской вафле. Оказывается, здесь есть чем поживиться. Благо блюдо с фруктами огромное, много можно уместить, и я накладываю себе разного.

– Кроха моя, ты лопнешь, – Киров смеется, а сам подкладывает мне целых три конфеты, похожие на рафаэлки. – И я хочу это увидеть.

– Думаю, зрелище не из приятных, но мне уже будет пофиг, – я не собираюсь отступать. Тем более что завтракала в десять утра. И весь день не пойми как продержалась. После вчерашнего аппетит меня покинул. А сейчас вот возвращается, вроде.

Мы гуляем от стола к столу, хотя яства повторяются. Я загребаю белые упругие штуки со всех фруктовых тарелок, потому что свои съела в первую очередь. Киров мне помогает. Мы набираем целую гору всякого и отходим довольные в угол, поближе к стойке администратора отеля. Там меньше всего людей.

– Капец вкусные. Дорогие, наверное, – я заглатываю очередную белую ягоду. На самом деле, не знаю, ягода ли это. Просто они маленькие, похожи на вареные перепелиные яйца без скорлупы, чисто внешне. А на вкус... не знаю точно. Совершенная новинка для меня.

– Да нет. Это же личи. Много где продается, – Киров тоже хватает сразу две штуки и бросает в рот сверху.

– Надо записать, – достаю телефон и вношу в заметки, чтобы загуглить. Наверное, в кожуре они выглядят по-другому, поэтому я их никогда и не замечала на прилавках. Надеюсь, в нашем супермаркете они тоже продаются.

– Я куплю тебе тонну. Будешь целый год их кушать.

– Не надо! Мне и так панду девать некуда. Кое-как в кладовку запихала.

Ох, уже эта его гигантомания. Интересно, он себе тоже все оптом берет? Или больших размеров? У него даже пиджак оверсайз и вовсе не классический. Какой-то полуджинсовый, полухлопковый, из странной отливающей ткани. И цвет такой дымчатый. Для серьезного мероприятия, как сегодня, не подходит.

– Димас, салют!

Мы оборачиваемся. К нам идет жених, брат Кирова. Я даже не удосужилась спросить его имя.

– Здорова!

Братья обнимаются крепко и улыбаются широко.

– Вован, это Лера, моя девушка.

Оба разворачиваются ко мне полубоком.

– Сириозли?20[20]

Вован переводит с брата на меня ошеломленный взгляд. В нем много искренней радости.

– Хах, очень приятно, – он целует мне ручку, как дворянин на балу. В девятнадцатом веке. Мне неловко, потому что она вся в соку этого личи и, возможно, немного в креме от всяких пирожных, которые я пихала в себя, не глядя. И, разумеется, в моих слюнях, но ему лучше этого не знать. – Я уже боялся, что ты гей.

Я улыбаюсь, а Киров супится.

– Просто долго искал достойную.

Вован оценивает меня взглядом и завивает рот в ухмылке.

– Очень хочется познакомиться с тобой поближе, но, блин, сегодня неудачный день, – он извиняется передо мной глазами, а потом ворчит на брата. – Ты бы хоть пригласил ее на семейный ужин. Или на уикенд.

– Да ну на, терпеть ваше скучное общество.

Дима получает за это кулаком в плечо. Не сильно, но шатается, смеясь.

– Мама уже в шоке?

– Ага.

– А отец?

– А где он? – Дима вертит головой опять.

Мы с Вованом рефлекторно повторяем за ним. Но я даже не знаю, кого искать, поэтому просто пробегаюсь по лицам гостей. Все разговаривают между собой. В толпе замечаю Инну, она болтает с возрастными тетками, наверное, родственницами.

– Кажется, еще не пришел. У него там какая-то встреча деловая, – говорит Вован, оглядывая зал.

– Ну, понятно, – Дима говорит это с притупленной злобой.

– Ладно, я погнал. Всех надо обойти.

– Ага. Поздравляю!

Вован так быстро убегает, что Диме приходится кричать ему вслед. Оба провожаем его глазами и молчим. Улыбка на Димином лице постепенно сужается, пока совсем не исчезает. А взгляд опять покрывается защитной пленкой.

– Долго нам тут быть? – спрашиваю я, заглатывая последнее личи с тарелки.

Свою главную миссию – наесться до отвала я выполнила, можно и домой.

– Уже надоело? – усмехается Дима. – Тут еще какая-то певичка выступать должна вроде. И вообще, будет целая шоу-программа. Танцы-обнимацы. Все такое.

Он подхватывает меня за талию, сильно прижимаясь тазом, как в бачате, и водит по кругу. Я смеюсь и отпихиваю его.

– Меня сейчас стошнит, – мне и правда плохенько. С набитым пузом танцевать не очень приятно.

Дима наклоняется к моему животу и говорит, как ребенку:

– Бедный, замучила тебя хозяйка, да?

Я еще громче смеюсь, но сил оттолкнуть его не нахожу, поэтому просто падаю в Диминых руках, разинув пасть. Он улыбается, а потом резко меняется в лице. Сразу понятно, кто к нам идет за моей спиной.

Глава 24

Мы встаем прямо, и я оборачиваюсь. Инна во всей своей красе шагает по мрамору на скрипучих каблуках змеиной походкой. Не ползучей, разумеется, но извивается ее тело при каждом шаге очень похоже. Она вся какая-то скользкая, сильно гибкая, коварная. Или из предубеждения она мне такой кажется – противной.

– Здравствуй, Дима, – голос у нее, естественно, тоже сексуальный, с легким придыханием, искусственно заниженный. Его имя Инна произносит с каким-то намеком.

– Здравствуй, – он вроде стоит ровно, держит плечи, смотрит прямо, но я чувствую его внутреннее желание сжаться до маленькой незаметной точки. И мне хочется его защитить. Накрыть собой, если придется. – Это моя девушка, Лера.

– Очень приятно, – я первой протягиваю ладонь для рукопожатия, иду, так сказать, в наступление. Все-таки в этом моя главная задача сегодня.

Но Инна не торопится ее принимать, опускает толстые ресницы и слегка кривит рот, не знаю с каким чувством, отвращением или презрением. Наверное, вместе.

– И мне, – снова поднимает на меня оценивающий взгляд и улыбается фальшиво. Быстро теряет ко мне интерес и поворачивает лицо к Диме. – Наш мальчик, наконец, дорос до отношений.

Фии, какой у нее склизкий взгляд. Мне прям видится, как он оставляет на Диме дорожки слизи, такой же, какую пьет Жаба. Они, походу, из одного террариума.

– Давно не виделись, – Инна ухмыляется ему и делает странное движение корпусом, чуть неловкое, зато такое, что вырез платья расширяется и бюст вываливается из него сильнее.

Реально, там такие сиськи – едва вмещаются в чаши лифчика, торчат на большую половину. Бархатов бы перекрестился.

А Дима сглатывает и не может отвести от нее глаз. Молчит, но много думает. Эта Инна, что, ворожея? Так приковала к себе его внимание. Мне даже ревностно немного. Особенно, когда она касается его груди и опускает ладонь через солнечное сплетение вниз, по выемкам пресса, к паху. Хорошо хоть не под футболкой, но, кажется, туда стремится.

Я хлестаю ее по руке. Оба в шоке. Дима пучит на меня глаза. Инна искрится и морщится.

Плевать. Я ведь здесь именно для этого. Поэтому тычу в нее пальцем, благо мы почти одного роста, жалко я не выгляжу.

– Не пачкай моего парня своими вонючими щупальцами. Мне потом это тело целовать.

– Че?! – Инна столько воздуха набирает, что сейчас лопнет от возмущения.

А Дима смеется, накрывая ладонью глаза. Даже для него это дичь, но ему хотя бы весело. Я довольна собой.

– Что эта соплячка себе позволяет?! На моей помолвке! Дрянь невоспитанная! – она стучит каблуком о пол. Хоть бы сломала. Но нет, туфли, очевидно, дорогие. Досадно. – Зачем ты привел ее на наш праздник?! Выгоните ее отсюда!

Инна вытягивает короткую шею. Вован быстро откликается на зов и подбегает к нам. Гости тоже вертят головами. Не все сразу находят источник скандала.

– Котик, что случилось? – Вован обнимает невесту за талию и притягивает к себе ближе, от меня подальше.

– Эта мелкая стерва меня оскорбила! Только познакомились!

Вован смотрит с укоризной не на меня, а на брата. Дима пожимает плечами и уже хочет что-то сказать, но я сама за себя могу вступиться.

– А че она смотрит на моего парня? Мне это не нравится! – я вскидываю подбородок и скрещиваю руки. – Мне вообще здесь не нравится. Слишком много красивых женщин. И все на него смотрят. Димуля, мы уходим!

Я хватаю его за руку и решительно иду сквозь толпу. Не уверена, что в нужном направлении, но главное отсюда. Тут столько входов и выходов, что как-нибудь мы выберемся. Окольными путями, через лабиринт, все равно.

Дима идет за мной послушно, оборачиваясь. Жестами и мимикой что-то объясняет брату. Я ловлю испуганный взгляд Анастасии и быстро увожу глаза в сторону. Гости, особенно дамы, неодобрительно качают головами и перешептываются. Все внимание приковано ко мне. Не впервой.

Мы скрываемся за матовым стеклом. А там длинный коридор с одинаковыми дверьми. Таблички рядом с каждой указывают на компании и отделы, которые внутри заседают.

Ладно, придется идти до конца. Не возвращаться же теперь в холл. Где-нибудь да будет выход. Я видела снаружи, в здании их много. Вроде и насквозь можно пройти.

В середине пустого коридора Дима меня обгоняет, не отпуская мою руку, и перекрывает собой проход. Мы останавливаемся. Он смотрит так… счастливо, наверное. В глазах фейерверк и озорство. Я вглядываюсь в них глубже, в себе ощущаю тепло. Оно медленно просыпается и застилает собой все внутренности, как сценический дым.

– Я уже признавался тебе в любви?

– Да я и так догадалась, – отшучиваюсь и отмахиваюсь рукой.

Хочу идти дальше, но он меня останавливает.

– Я серьезно, – а сам лыбится. Красно-янтарные глаза наполняются светом. Сверкают, как рубины. Мне все больше нравится в них смотреть.

Не понимаю. Он, действительно, серьезен сейчас или просто слишком счастлив, что сбежал с помолвки брата и своей возлюбленной?

Румянец предательски растекается по моим щекам. И сердце учащает ритм. Ладони опять потеют. Блин. Откуда это непонятное воодушевление?

– Сколько свиданий тебе нужно, чтобы забыть Бархатова? – Дима чуть щурится и крепче сжимает мою руку.

– В смысле?

– Ну, как быстро ты его забудешь со мной? Свиданий за пять? Десять? Сто?

Я, правда, не знаю, что ответить. Все как-то… внезапно. Сердце опять долбится, как в драм-н-бейсе21[21]. Дима понимает мою растерянность. Широкий оскал превращается в тонкую улыбку. Взгляд опускается.

– Мы же с тобой оба застряли, каждый в своем болоте, – говорит он уже тише и не так уверенно. – Я понял, что мы можем друг друга вытащить. Давай встречаться по-настоящему?

Шока нет, но я не ожидала, потому хлопаю глазами и молчу, приоткрыв рот. В целом он прав. Мы увязли в трясинах. Нам обоим точно надо оттуда выбираться. Вдвоем, действительно, сподручней.

– Просто попробуем, – Дима пожимает плечами. – Не получится, разбежимся без обид и упреков.

Я вздыхаю. Да, звучит легко. Как будто беспроигрышный вариант. А все равно пока молчу. Осмысливаю. Или просто волнуюсь и не могу собраться.

Он продолжает:

– Дадим себе срок до Нового года. Вот у нас есть три месяца. Будем встречаться там пару раз в неделю. Свиданий тридцать примерно получится, – Дима задумывается, приложив палец к губам. – Сходим на тридцать свиданий. Если все еще останутся чувства, у тебя или у меня, ну, вернемся в свои болота.

В красно-янтарных глазах больше нет озорства и смешинки. Он серьезен. И кажется, убежден.

– Мне ни с кем еще так весело не было. Ты мне реально нравишься, – Дима делает шаг вперед и берет меня обеими руками за плечи. Голову ему приходится наклонять к моему лицу. Он заглядывает в глаза, почти впритык. Мне жарко и тесно, но не хочется выбираться. Я замираю.

И правда, чего я топлю себя в зыбучих песках собственных чувств, никому уже не нужных? Бархатов счастлив с Катей. Что мне с этим делать? Только смириться и забыть. Дима все верно говорит. И он сам мне тоже нравится. Да, определенно. Мне приятны его поцелуи и прикосновения. И вообще. С ним весело. Может, с Бархатовым было и веселее когда-то, но ведь… и с Димой может так стать. Наверное, я просто пока его плохо знаю. Мы подружимся, и нам будет проще друг с другом.

– Хорошо, – наконец, решаюсь и улыбаюсь робко. – Договорились. Пусть будет тридцать свиданий, чтобы забыть.

– Отлично, Зефирка!

Дима сразу кидается меня целовать. И делает это очень долго. Нежно, страстно, мягко, грубо, как будто хочет попробовать все и сразу, насытиться и снова проголодаться. Внушает и мне свои желания. Я легко поддаюсь, отвечаю ему охотно, сама напираю моментами, потому что сердце наконец чувствует себя живым и бьется с трепетом. В нем еще ощущается боль, но уже нет той зияющей дыры, оставленной Бархатовым. Кажется, оно собирается по крупицам. Появляется в нем новый центр притяжения.

И я этому не сопротивляюсь.

Глава 25

Все-таки встречаться с мажором круто. Стоит заикнуться о забытой детской мечте, и она тут же воплощается в реальность. Для меня просто на шоу попасть в дельфинарий было бы счастьем, но Дима, конечно, тот еще угодник. Устроил нам с дельфинами индивидуальное плавание.

И я накайфовалась на три жизни вперед. Все-таки вселенная меня не только наказывает.

Все тело так расслаблено теперь. Душа опустошена. В хорошем смысле. Кажется, весь балласт я сегодня высмеяла. Дима тоже доволен. Не гонит, а еле плетется по крупному проспекту. Нам все сигналят, а он даже не реагирует. Мы слишком заняты обсуждением, какие дельфины классные и умные.

Пока ему не приходит сообщение от дельфинария с видеозаписью наших купаний. Видео короткое – лишь выжимки, но заставляет окунуться заново в сегодняшний день.

Дима закрывает видео и выходит в список чатов в мессенджере. Я вижу среди первых имя «Инна». Чат обеззвучен, много непрочитанных сообщений, но меня это все равно раздражает. И сейчас количество увеличивается сразу на три. Она прислала новые, фотки, может быть.

– Почему ты ее просто не заблокируешь? – не выдерживаю и ищу Димины глаза.

Он сначала хмурит брови, потом их раскидывает и улыбается.

– Ревнуешь?

– Нет, – отвечаю резко и тут же смягчаюсь. – Даже если ревную, какая разница? Дело не в этом. А в том, что ты хочешь ее забыть.

– Ну, так я и забываю, – он гладит меня по щеке тыльной стороной ладони. – Тренирую силу воли заодно. Видишь, я с нашего уговора ни одно ее сообщение не прочитал.

Он тычет пальцем в кружочек с числом «123». Не поспоришь. И все равно эта Инна бесит.

– Так, Зефирка, с чего вдруг? Ты, наконец-то, влюбилась в меня полностью? – Дима разворачивает ко мне весь корпус, упираясь в спинку кресла.

Я закатываю глаза и увожу их в сторону.

За окном стылый ноябрь. Моросит. Кажется, будто город плачет: здания, дороги, машины, люди. Сразу накатывает уныние, словно и не было этих счастливых часов с дельфинами и Димой.

– У нас вот с Бархатовым ничего такого. Даже здороваемся не каждый день, – не понимаю сама, обидно ли мне. Может, я и не ревную вовсе. Просто завидую, что Диму домогаются, а меня – нет. Бархатов и шанса мне не дает потренировать силу воли и проверить, забыла ли я его. Так и не пойму.

– И все равно общаетесь, – веселость во всем Димином лице пропадае

Примечания