Сара Шепард

Милые обманщицы. Невероятные

Посвящается Лэни, Лесу, Джошу и Саре

Никто не может очень долго носить маску Луций Анней Сенека

Как спасти жизнь

Тебе никогда не хотелось повернуть время вспять, чтобы исправить свои ошибки? Если бы ты не размалевала под клоуна куклу «Братц»[1], которую подарили твоей лучшей подруге на день рождения, когда ей исполнилось восемь лет, она не променяла бы тебя на новую девочку, приехавшую из Бостона. А в девятом классе ты бы не сбежала на пляж вместо тренировки по футболу, если бы знала, что тренер оставит тебя на скамье запасных до конца сезона. Если бы не те неверные решения, может быть, твоя бывшая лучшая подруга отдала бы тебе тот лишний билет на место в первом ряду на показе модной коллекции Marc Jacobs. Или ты теперь выступала бы в качестве вратаря за женскую национальную сборную по футболу, а кроме того, подписав контракт с фирмой Nike, демонстрировала бы ее продукцию и имела бы дом на побережье в Ницце. Отдыхала на фешенебельных курортах Средиземноморья, а не сидела на уроке географии, пытаясь отыскать все это на карте.

В Роузвуде фантазировать о том, как переиначить ход событий, дело обычное, как и традиция дарить подвески-сердечки девочкам на тринадцатилетие. И четыре бывшие лучшие подруги многое бы отдали, чтобы перенестись в прошлое и сделать правильный выбор. Но что, если и впрямь у них появилась бы возможность вернуться туда? Сумели бы они уберечь от гибели свою пятую лучшую подругу… или ее трагедия неразрывно вплетена в их судьбы?

Прошлое порой содержит больше вопросов, чем ответов. А в Роузвуде, что ни возьми, все всегда представляется не тем, чем является на самом деле.

* * *

– Она обалдеет, когда я расскажу ей об этом, – заявила Спенсер Хастингс своим лучшим подругам Ханне Марин, Эмили Филдс и Арии Монтгомери. Поправив цвета морской волны футболку с шитьем, она позвонила в дверь дома Элисон ДиЛаурентис.

– С какой стати именно ты должна все ей рассказать? – спросила Ханна, прыгая с крыльца на дорожку и обратно. С тех пор, как Элисон, их пятая лучшая подруга, сообщила Ханне, что не толстеют только активные девчонки, Ханна совершала слишком много лишних движений.

– А давайте сделаем это все вместе, – предложила Ария, потирая ключицу, куда она налепила временную татуировку с изображением стрекозы.

– А что, здорово. – Эмили убрала за уши ровно остриженные светло-рыжие волосы. – И в конце, пританцовывая, еще и пропоем: «Та-да-да-да!»

– Исключено. – Спенсер гордо выпрямилась. – Амбар – мой. Я и сообщу.

Она снова нажала кнопку звонка.

Ожидая, пока им откроют, девочки слушали, как жужжат машинками садовники, подрезавшие живую изгородь вокруг соседнего особняка, где жила Спенсер, как стучит – «чпок-чпок» – мячик: на заднем дворе следующего дома близнецы Фэрфилды играли в теннис. В воздухе витал аромат сирени, скошенной травы и крема от загара Neutrogena. В общем, это была типичная для Роузвуда идиллическая картина: в этом славном городке все было прелестно, в том числе звуки, запахи и его обитатели. Девочки провели в Роузвуде почти всю жизнь и гордились своей принадлежностью к столь исключительному месту.

Больше всего девочки обожали роузвудское лето. Утром следующего дня, сдав последний итоговый экзамен за седьмой класс в школе Роузвуда, где учились подруги, они примут участие в ежегодной церемонии вручения значков по случаю окончания учебного года. Директор Эпплтон будет вызывать по очереди всех учеников, от самых младших до одиннадцатиклассников, и каждый школьник получит золотой значок весом двадцать четыре карата: девочки – в форме гардении, мальчики – в форме подковы. А потом их отпустят на два восхитительных месяца – загорать, устраивать пикники, кататься на лодках и ездить на экскурсии по магазинам в Филадельфию и Нью-Йорк. Скорее бы.

Но для Эли, Арии, Спенсер, Эмили и Ханны совсем не эта торжественная церемония ознаменует переход на новую ступень взросления. Для них лето наступит только вечером того же дня, на «ночном девичнике», которым они отметят окончание седьмого класса. И подруги приготовили сюрприз для Эли, благодаря которому их каникулы начнутся особенно необычно.

Наконец дверь дома ДиЛаурентисов распахнулась. Перед ними стояла миссис ДиЛаурентис – в коротком бледно-розовом платье с запахом, подчеркивавшем красоту ее стройных мускулистых ног.

– Здравствуйте, девочки, – холодно поприветствовала она подруг.

– Эли дома? – спросила Спенсер.

– Наверху, наверное. – Миссис ДиЛаурентис отступила в сторону, пропуская их в дом. – Поднимайтесь.

Спенсер первой вошла в дом и направилась через холл к лестнице на второй этаж. Белая спортивная юбочка в складку колыхалась в такт ее решительному шагу, русая коса подпрыгивала на спине. Девочкам нравился дом Эли, источавший запахи ванили и кондиционера для белья. На стенах висели роскошные фотографии – память о поездках ДиЛаурентисов в Париж, Лиссабон и на озеро Комо. Среди них встречалось немало школьных снимков Эли и ее брата Джейсона. Подружкам особенно нравилась фотография Эли-второклассницы в розовом жакете: благодаря яркому цвету создавалось впечатление, что лицо девочки просто светится. В то время ДиЛаурентисы жили в штате Коннектикут, а Эли училась в старинной частной школе, где, в отличие от Роузвуда, воспитанников не заставляли позировать для школьного альбома в пуританских синих пиджаках. Эли уже в восемь лет была очаровательна: ясные голубые глаза, лицо в форме сердечка, озорное и в то же время милое, прелестные ямочки – злиться на такую невозможно.

Спенсер коснулась нижнего уголка их любимого фото, того самого, что было сделано в июле минувшего года, когда они впятером отдыхали на лоне природы в горах Поконо. На снимке, мокрые после купания в мутной озерной воде, они стоят возле огромного каноэ и широко улыбаются. Видно, что все пятеро бесконечно счастливы, радуются жизни, как только могут радоваться лучшие подруги, которым двенадцать лет.

Ария накрыла ладонью руку Спенсер, Эмили – руку Арии, и Ханна сверху положила свою. На долю секунды они закрыли глаза, почти одновременно усмехнулись и опустили руки. Традиция трогать эту фотографию зародилась, когда снимок только появился на стене – напоминание о первом лете их крепкой дружбы. Подругам с трудом верилось, что Эли, принцесса роузвудской школы, приняла их четверых в свой круг приближенных. Как если бы они стали наперсницами какой-нибудь знаменитой актрисы или певицы.

Но признаться в этом себе… пожалуй, стыдно. Тем более теперь.

Проходя мимо гостиной, они увидели две мантии, висящие на ручке застекленной створчатой двери. Белая принадлежала Эли; более строгая, темно-синяя – Джейсону. С осени брат Эли начнет учебу в Йельском университете. Девочки одновременно всплеснули руками: им самим не терпелось облачиться в мантии и береты – традиционное одеяние выпускников Роузвуда со дня основания школы в 1897 году. И тут они заметили, что в комнате кто-то есть: на кожаном двухместном диванчике сидел Джейсон. Он тупо пялился в телевизор, где шли новости CNN.

– Джейсон, при-и-ве-е-т. – Спенсер помахала ему. – Волнуешься перед завтрашним днем?

Парень глянул на них. Он был красив, как Эли, только по-мужски – светлые волосы теплого оттенка, потрясающе выразительные голубые глаза. Джейсон фыркнул и, не сказав ни слова, снова уткнулся взглядом в телеэкран.

– Ла-а-а-дно, – в унисон протянули девушки.

Вообще-то, Джейсон отличался веселым нравом – это он придумал игру «чур не я», в которую играл со своими друзьями. Подруги переняли эту забаву, но переделали ее на свой лад: в основном высмеивали девчонок-зануд в их присутствии. Но Джейсон, бывало, впадал и в уныние. В таких случаях Эли говорила, что ее брат «включил Эллиотта Смита»[2], всегда мрачного музыканта, творчество которого нравилось Джейсону. Только сейчас у Джейсона не было причин хандрить: завтра в это время он будет сидеть в самолете, направляясь в Коста-Рику, где на все лето подрядился водить туристов в походы на байдарках. О-хо-хо.

– Подумаешь.

Ария пожала плечами, и подруги взбежали по лестнице вверх к комнате Эли. Поднявшись, они обнаружили, что дверь закрыта. Спенсер нахмурилась. Эмили склонила голову набок.

Из комнаты донесся смех Эли. Ханна осторожно открыла дверь. Эли сидела к ним спиной – волосы собраны в высокий хвостик, бретельки шелкового топа завязаны на шее в идеальный бантик. На коленях у нее лежала раскрытая тетрадь, в которую она смотрела, как зачарованная, ничего не видя и не слыша вокруг.

Спенсер кашлянула. Вздрогнув, Эли резко повернулась.

– Привет, девчонки! – воскликнула она. – Что стряслось?

– Ничего особенного. – Ханна показала на тетрадь, лежавшую на коленях Эли. – Что у тебя там?

Эли быстро захлопнула тетрадь.

– Да так. Ерунда.

Девушки услышали шаги. Миссис ДиЛаурентис, протиснувшись мимо них, плавной походкой вошла в комнату дочери.

– Мне нужно с тобой серьезно поговорить, – сказала она дочери. Голос звучал резко и жестко.

– Ну, мам… – протестующе протянула Эли.

– Сейчас же.

Подруги переглянулись. Суровый тон миссис ДиЛаурентис сулил неприятности. Они не часто его слышали.

Мать Эли повернулась к ним.

– Девочки, подождите на террасе, пожалуйста.

– Всего секунду, – быстро проговорила Эли, виновато улыбнувшись подругам. – Я сейчас.

Ханна медлила в замешательстве. Спенсер, прищурившись, пыталась рассмотреть тетрадь в руках Эли. Миссис ДиЛаурентис вскинула брови.

– Девочки, на выход. Живо.

Подруги, все четверо, сдавленно сглотнув, высыпали на лестницу и гуськом спустились вниз. Выйдя на террасу, опоясывавшую дом Эли, они устроились на своих обычных местах за огромным квадратным столом: Спенсер – в торце; Ария, Эмили и Ханна – по бокам. Эли сядет во главе стола, рядом с каменной купальней для птиц, которую установил ее отец. С минуту девочки наблюдали за парочкой кардиналов, резвящихся в чистой холодной воде. Когда к ним подлетела голубая сойка, кардиналы возмущенным щебетом быстро прогнали ее прочь. Птицы, похоже, как и девчонки, не очень-то жаловали посторонних в своей компании.

– Что это такое? Странно как-то, – шепотом произнесла Ария.

– Думаешь, Эли в чем-то провинилась? – тоже шепотом спросила Ханна. – А вдруг ее посадят под домашний арест, и она не сможет прийти на нашу «пижамную» вечеринку?

– С какой стати? Она не сделала ничего плохого, – так же шепотом заметила Эмили, всегда горой стоявшая за Эли, за что девочки окрестили ее Киллером, личным питбулем Эли.

– Да вроде нет, насколько нам известно, – пробормотала себе под нос Спенсер.

Неожиданно стеклянная створчатая дверь распахнулась, миссис ДиЛаурентис вылетела во двор и быстрым шагом пошла по газону.

– Давайте-ка проверим размеры объекта! – закричала она рабочим, которые в ленивых позах развалились на огромном бульдозере, стоявшем в глубине участка.

ДиЛаурентисы возводили для летних вечеринок беседку на двадцать человек. Эли говорила, что ее мама из-за этого вся на взводе, хотя строители только еще рыли котлован. Миссис ДиЛаурентис подскочила к рабочим и разразилась ругательствами, неистово размахивая руками; ее обручальное кольцо с бриллиантами сверкало на солнце. Подруги переглянулись. Судя по всему, Эли уже получила нагоняй.

– Девчонки?

На крыльце стояла Эли. Она переоделась, сменив шелковый топ на выцветшую синюю футболку фирмы Abercrombie. Вид у нее был смущенный.

– Э… привет?

Спенсер встала из-за стола.

– За что тебе влетело?

Эли моргнула. Взгляд ее забегал.

– Ты что-то натворила без нас?! – воскликнула Ария, стараясь придать голосу поддразнивающий тон. – И зачем переоделась? Тот шелковый топ, что был на тебе, просто класс.

Эли все еще выглядела возбужденной… и немного расстроенной. Эмили привстала за столом.

– Может, нам… уйти? – неуверенно произнесла она.

Остальные обратили на Эли встревоженные взгляды: она хочет, чтобы они ушли?

Эли теребила веревочный браслет на руке, раза три перекрутила его на запястье. Шагнула на террасу и села на свое законное место.

– Да нет. Она взбесилась потому, что я… опять бросила свою спортивную форму вместе с ее нижним бельем.

Смущенно пожав плечами, она закатила глаза. Эмили выпятила нижнюю губу. Девочки немного помолчали.

– И за это она так рассердилась?

Эли приподняла брови.

– Эм, ты же знаешь мою маму. Она привередлива еще больше, чем Спенсер.

Она прыснула со смеху. Спенсер недовольно посмотрела на Эли. Эмили водила пальцем по бороздке на поверхности тикового стола.

– Но волноваться не стоит, девочки. Под домашний арест меня не посадили. – Эли сложила ладони. – Так что наша «пижамная» вечеринка состоится по плану!

Четыре подруги вздохнули с облегчением, и неприятная атмосфера неловкости начала рассеиваться. Но всех четверых не покидало странное ощущение, что Эли чего-то недоговаривает – и это, разумеется, не в первый раз. То она их лучшая подруга, а в следующую минуту отдаляется от них – тайком звонит кому-то, отправляет сообщения. Разве у подруг могут быть секреты? Остальные не таились – рассказывали Эли такое, о чем больше никто не знал, ни одна живая душа. И, разумеется, у них была одна страшная тайна на всех, про Дженну Кавано, – тайна, которую они поклялись унести с собой в могилу.

– Кстати, о вечеринке. У меня офигенная новость, – сказала Спенсер, выводя подруг из размышлений. – Знаешь, где мы ее устроим?

– Где? – Опираясь на локти, Эли всем телом подалась вперед, постепенно возвращаясь в свое привычное состояние.

– В амбаре Мелиссы! – взвизгнула Спенсер.

Мелисса была старшей сестрой Спенсер, и мистер и миссис Хастингс, отремонтировав амбар, стоявший на заднем дворе их дома, отдали его в ее личное пользование на время учебы в предвыпускном и выпускном классах. Спенсер, когда подрастет, тоже получит на него право.

– Отлично! – воскликнула Эли. – Как тебе это удалось?

– Завтра после выпускного она улетает в Прагу, – объяснила Спенсер. – Вот родители и разрешили. При условии, что мы наведем там порядок до ее возвращения.

– Здорово.

Эли откинулась на спинку стула, сцепила ладони, переплетя пальцы. Ее взгляд сосредоточился на чем-то чуть левее рабочих.

Мелисса собственной персоной, статная и величавая, шла по двору Хастингсов, который прилегал к участку дома ДиЛаурентисов. В одной руке она несла вешалку с белым выпускным платьем, на ее плечи была накинута синяя мантия.

Спенсер застонала.

– Она помешалась на своем выступлении, – шепотом поведала она подругам. – Даже заявила мне, что когда мы будем оканчивать школу, скорей всего, Эндрю Кэмпбелл произнесет прощальную речь на торжественной церемонии, и я должна этому радоваться: столь высокая честь – это такая большая ответственность.

Спенсер с сестрой питали друг к другу взаимную ненависть, и Спенсер почти каждый день потчевала подруг какой-нибудь новой историей про стервозность Мелиссы.

– Эй, Мелисса! Привет! – Эли встала со стула и замахала рукой.

Остановившись, Мелисса повернулась.

– А, девчонки. Привет, – настороженно улыбнулась она.

– Рада, что поедешь в Прагу? – пропела Эли, лучезарно улыбаясь Мелиссе.

– Конечно, – ответила Мелисса, чуть склонив голову набок.

– И Йен тоже едет?

С Йеном Мелиссу связывали романтические отношения. Роскошный был парень. Подруги от одной мысли о нем чуть в обморок не падали.

– Эли. – Спенсер впилась ногтями в руку Эли, но та ее отдернула.

Мелисса ладонью прикрыла глаза от слепящего солнца. Ее синяя мантия развевалась на ветру.

– Нет. Не едет.

– О! – произнесла Эли с жеманной улыбкой. – Думаешь, это хорошая идея – одного его оставлять на две недели? Он, чего доброго, найдет себе новую подружку!

– Элисон, – процедила Спенсер сквозь зубы. – Прекрати. Немедленно.

– Спенсер? Что происходит? – шепотом спросила Эмили.

– Ничего, – быстро ответила Спенсер.

Ария, Эмили и Ханна снова обменялись взглядами. В последнее время так часто бывало: Эли ляпнет что-нибудь, одна из них занервничает, а остальные ломают головы, пытаясь понять, в чем дело. Но сейчас речь шла не о пустяках. Мелисса поправила мантию, приняла чопорный вид и отвернулась. Долгим напряженным взглядом посмотрела на огромную яму на краю двора ДиЛаурентисов и вошла в амбар, с силой хлопнув дверью, так что висящий на ней венок из прутьев запрыгал на гвозде.

– Обиделась чего-то, – заметила Эли. – Я ведь просто прикололась.

Спенсер тихо прыснула, а Эли хихикнула. На губах ее заиграла едва заметная улыбка. Так она обычно улыбалась, когда намекала, что кое-что знает об одной из них и, если захочет, может рассказать другим.

– Ладно, бог с ней. – Эли обвела взглядом подруг. Глаза ее заблестели. – А знаете что? – В волнении она стала барабанить пальцами по столу. – Мне кажется, это будет лето Эли. Наше лето. Я это чувствую. А вы?

Ошеломляющее мгновение. Как будто душное влажное облако нависло над ними, затуманивая мысли. Но облако постепенно рассеялось, и в голове у каждой девочки возникла мысль. А может быть, Эли права. Грядущее лето могло бы превратиться в самое лучшее в их жизни. Они могли бы стать еще ближе, сделать так, чтобы их дружба стала еще крепче, как это было год назад. Они могли бы забыть все то ужасное и постыдное, что случилось с ними, и начать с чистого листа.

– Я тоже это чувствую, – громко произнесла Ханна.

– Безусловно, – в один голос сказали Ария и Эмили.

– Конечно, – тихо проронила Спенсер.

И впятером они крепко взялись за руки.

* * *

В ту ночь шел сильный проливной дождь, затопивший сады, оставивший лужи на подъездных дорожках и маленькие озерца на защитном покрытии бассейна Хастингсов. Глубокой ночью, когда ливень уже стих, Ария, Эмили, Спенсер и Ханна почти одновременно проснулись и сели в кроватях. Каждой из них владело дурное предчувствие. Они не понимали, откуда оно взялось: то ли приснился кошмарный сон, то ли сказывалось волнение в преддверии грядущего дня. Или, может быть, оно имело совсем иное происхождение… было вызвано чем-то более глубоким и сокровенным.

Из окон своих комнат девочки смотрели на тихие пустынные улицы Роузвуда. Облака разошлись, открыв взорам усеянное звездами небо. Мокрые тротуары блестели. Ханна глянула на подъездную аллею у своего дома: теперь там стоял только автомобиль матери. Отец жил отдельно. Эмили уставилась на задний двор и темневший за ним лес. Она не осмеливалась заходить в чащу: болтали, что там живут привидения. Ария прислушивалась к звукам, доносившимся из спальни родителей. Может, они тоже проснулись или вообще еще не ложились, снова ругаются из-за чего-то. Спенсер бросила взгляд на заднее крыльцо ДиЛаурентисов, а потом посмотрела на огромную яму у тех во дворе, которую выкопали рабочие под фундамент беседки. Дождь промочил вынутый грунт. Спенсер задумалась о своей жизни: о том, что ее злит и раздражает; о том, что ей хотелось бы иметь; и о том, что хотелось бы изменить.

Пошарив рукой под кроватью, она вытащила красный фонарик и посветила им в окно Эли. Раз мигнула, два, три. Это был тайный сигнал. Так она сообщала Эли, что хочет встретиться с ней на улице и поговорить с глазу на глаз. Ей показалось, что она видит белокурую головку подруги, сидящей в постели, но Эли не подала ответного сигнала.

Все четверо снова упали на подушки, убеждая себя, что их тревоги беспочвенны, что им нужно поспать. Через каких-то двадцать четыре часа закончится их «пижамная» вечеринка, первая ночь наступающего лета. Лета, которое все изменит.

И как же они были правы.

1. Дзэн могущественнее, чем меч

Ария Монтгомери тихонько всхрапнула и от этого звука проснулась. Этим воскресным утром она сидела, сжавшись в комочек, на синем виниловом стуле в комнате ожидания роузвудской больницы. Все, кто там находился, – родители Ханны Марин, полицейский Вилден, лучшая подруга Ханны Мона Вондервол и ее одноклассник Лукас Битти (видимо, он только что приехал) – смотрели на нее.

– Я что-то пропустила? – хриплым голосом спросила Ария.

Голова ее, казалось, была набита желатиновыми конфетами маршмеллоу[3]. Глянув на часы, висевшие над входом, она увидела, что еще только половина девятого. Она забылась всего на пятнадцать минут.

Лукас сел рядом с ней и взял журнал «Медтехника сегодня». Судя по обложке, номер был посвящен новейшим моделям калоприемников. И у кого только ума хватило принести журнал о медицинском оборудовании в комнату ожидания?

– Я только что пришел, – ответил Лукас. – Услышал о происшествии в утренних новостях. Ты уже видела Ханну?

Ария покачала головой.

– К ней пока не пускают.

После этого они снова подавленно замолчали. Ария оглядела остальных, присутствующих в комнате. На мисс Марин были узкие рваные джинсы и мятый серый кашемировый свитер. Она что-то резко говорила в гарнитуру от «Моторолы», хотя медсестры предупредили, что в больнице пользоваться аппаратами сотовой связи запрещено. Рядом с ней сидел полицейский Вилден; в вырезе его расстегнутой до середины груди рубашки с опознавательными знаками полицейского департамента Роузвуда виднелась поношенная белая футболка. Отец Ханны, постукивая левой ногой, горбился на стуле, стоящем у массивных двустворчатых дверей отделения реанимации. Мона Вондервол с опухшим от слез лицом, в бледно-розовом тренировочном костюме от Juicy и сланцах, имела не свойственный ей неопрятный вид. Подняв глаза и заметив Лукаса, она бросила на него недовольный взгляд, словно говоря: «Здесь только близкие друзья и родные. А ты что тут делаешь?» Все пребывали в нервном возбуждении, но Ария никого за это не осуждала. Сама она сидела в комнате ожидания с трех часов ночи, с тех самых пор, как машина скорой помощи забрала Ханну в больницу с парковки начальной школы Роузвуда. Мона и остальные начали прибывать только утром, после того, как весть о происшествии разнеслась по городу Врачи поместили Ханну в реанимационное отделение. Об этом сообщили три часа назад.

Ария анализировала ужасные подробности минувшей ночи. Ханна позвонила ей и сказала, что вычислила личность «Э», дьявола, который весь последний месяц третировал эсэмэсками Ханну, Арию, Эмили и Спенсер. По телефону Ханна отказалась назвать его имя и попросила, чтобы Ария с Эмили встретились с ней на их старом месте – на качелях во дворе роузвудской школы. Эмили с Арией оказались там как раз в тот момент, когда черный внедорожник на их глазах сбил Ханну и унесся прочь. Врачи «скорой», примчавшейся на место происшествия, надели на Ханну шейный воротник, бережно положили ее на носилки и перенесли в машину, а Ария, наблюдая за действиями медперсонала, вдруг осознала, что все ее тело онемело. Она сильно ущипнула себя, но боли не почувствовала.

Ханна была жива… но едва дышала. У нее были повреждения внутренних органов, многочисленные ушибы, сломана рука. В результате наезда она получила травму головы и впала в кому.

Ария зажмурилась, чувствуя, что из глаз вот-вот снова брызнут слезы. Самым непостижимым во всей этой истории было сообщение, которое Ария с Эмили получили сразу после наезда на Ханну. «Она слишком много знала». Эсэмэску прислал «Э». И это означало… что «Э» известно то, что знала Ханна.

Он вообще все о них знал – все их секреты, то, что Дженну Кавано ослепили именно Эли, Ария, Спенсер и Ханна, а не брат Дженны, Тоби. «Э» наверняка знал и правду о том, кто убил Эли.

Лукас тронул Арию за плечо.

– Ты ведь была там, когда та машина сбила Ханну? Видела, кто сидел за рулем?

Лукаса Ария знала не очень хорошо. Он был из тех, кто обожает школьные мероприятия и клубы. Ария старалась держаться подальше от такого рода мероприятий, в которых принимали участие ее роузвудские сверстники. Она понятия не имела, что связывало Лукаса с Ханной, но обрадовалась его появлению в больнице.

– Там было темно, – пробормотала она.

– И ты не догадываешься, кто бы это мог быть?

Ария прикусила нижнюю губу. Сразу же после того, как девушкам пришло зловещее сообщение от «Э», в больницу явились Вилден и еще двое роузвудских полицейских. Когда Вилден спросил у них, как все случилось, они ответили, что не разглядели ни лица водителя, ни марки внедорожника. Снова и снова они упорно повторяли, что это, наверное, просто несчастный случай: непонятно, зачем кто-то стал бы умышленно сбивать Ханну. Может, и не следовало утаивать информацию от полиции, но подруги страшились того, что уготовил для них «Э», если они откроют правду.

«Э» и раньше предупреждал их, чтобы не болтали лишнего, и Ария с Эмили однажды уже поплатились за то, что проигнорировали его угрозы. Матери Арии, Элле, «Э» прислал письмо, в котором сообщал, что отец Арии завел интрижку со своей университетской студенткой и что Ария хранит его секрет. Потом «Э» рассказал всей школе, что Эмили встречается с Майей, девушкой, переехавшей в прежний дом Эли. Ария глянула на Лукаса и в ответ на его вопрос молча покачала головой: нет.

Дверь отделения реанимации резко распахнулась, и в комнату ожидания вышел доктор Гейст. Серые глаза, цепкий взгляд, скошенный нос, копна седых волос. Он чем-то напоминал немца Гельмута, хозяина дома, который семья Арии снимала в Рейкьявике, когда они жили в Исландии. Доктор Гейст обвел всех оценивающим взглядом. Точно так Гельмут смотрел на брата Арии, Майка, когда обнаружил, что тот держит Дидди, своего питомца-тарантула, в пустом терракотовом горшке, в котором Гельмут выращивал тюльпаны.

Родители Ханны нервно вскочили и бросились к врачу.

– Ваша дочь по-прежнему без сознания, – тихо сообщил доктор Гейст. – Особых перемен в ее состоянии не наблюдается. Мы наложили гипсовую повязку на сломанную руку и сейчас пытаемся определить степень повреждения внутренних органов.

– Когда можно ее увидеть? – спросил мистер Марин.

– Скоро, – ответил доктор Гейст. – Но она все еще в критическом состоянии.

Он повернулся, собираясь уйти, но мистер Марин схватил его за руку.

– Когда она очнется?

Доктор Гейст повертел в руках папку, что была у него с собой.

– У нее наблюдается сильный отек мозга, так что пока трудно прогнозировать, как все обернется. Может, она придет в себя и все будет нормально, но могут быть и осложнения.

– Осложнения? – Миссис Марин побледнела.

– Я слышал, что у тех, кто лежит в коме, со временем уменьшаются шансы выйти из нее, – нервно проговорил мистер Марин. – Это правда?

Доктор Гейст потер ладони о свою голубую униформу.

– Да, правда, но давайте не будем забегать вперед, хорошо?

По комнате прокатился ропот. Мона снова расплакалась. Ария хотела бы поговорить с Эмили… но Эмили сейчас летела в Де-Мойн в штате Айова. Зачем? Она не объяснила. Сказала только, что это из-за «Э». Правда, в Роузвуде оставалась Спенсер. Но еще до звонка Ханны Ария сопоставила некоторые ужасающие факты, касающиеся Спенсер… и, когда сразу же после наезда на Ханну увидела, как та прячется в лесу, крадется, словно дикий зверь, лишь утвердилась в своих наихудших опасениях.

Мисс Марин вывела Арию из раздумий.

– Пойду выпью кофе, – тихо сказала мама Ханны своему бывшему мужу.

Она подняла с пола свою огромную коричневую кожаную сумку, чмокнула в щеку полицейского Вилдена – до сего дня Ария и не подозревала, что между ними что-то есть – и вышла из комнаты к лифтам.

Вилден снова грузно опустился на стул. Неделей раньше он приходил к Арии, Ханне и остальным – выяснял подробности, связанные с исчезновением и гибелью Эли. Во время той беседы «Э» каждой из них прислал сообщение, предупреждая, что они сильно пожалеют, если посмеют сболтнуть про эсэмэски, которые получают от него. Но даже если нельзя открыть Вилдену то, что возможным виновником наезда на Ханну является «Э», это не значит, рассудила Ария, что она не вправе поделиться с полицейским своими ужасными подозрениями насчет Спенсер.

– Можно с вами поговорить? – одними губами спросила она у Вилдена, сидевшего у противоположной стены. Вилден кивнул и поднялся. Они вышли из комнаты ожидания в небольшой закуток, над которым висела табличка «ТОРГОВЫЕ АВТОМАТЫ». Там светились шесть автоматов, предлагавших различные продукты питания – от множества банок с газировкой до полноценных блюд и еще каких-то непонятных бутербродов и пастушьей запеканки[4]. Арии сразу вспомнилась та бурда, которую ее отец Байрон готовил на ужин, если ее мама Элла задерживалась допоздна на работе.

– Послушай, если ты по поводу своего друга-учителя, то мы его отпустили. – Сев на скамейку рядом с микроволновой печью, Вилден смущенно улыбнулся Арии. – У нас нет оснований его задерживать. И, к твоему сведению, мы об этом деле не распространяемся. Если ты не захочешь поддержать обвинение, наказывать его мы не станем. Но родителям твоим мне, вероятно, придется сообщить.

Кровь отхлынула от лица Арии. Разумеется, Вилден знал о том, что произошло накануне вечером с ней и Эзрой Фитцем, ее любимым мужчиной и преподавателем английского языка и литературы – ее учителем. Наверняка теперь весь департамент роузвудской полиции судачит о том, что двадцатидвухлетний учитель обжимался с малолеткой – и что донес на них парень этой самой малолетки. Наверняка они болтают об этом в «Хутерсе»[5], который расположен рядом с отделением полиции – обсуждают на все лады, поедая куриные крылышки в соусе «Баффало» с картофелем-фри в сыре и глазея на официанток с большими сиськами.

– Я не хочу поддерживать обвинение! – выпалила Ария. – И прошу вас, пожалуйста, не сообщайте моим родителям.

Не хватало еще только шумного разбирательства дома. Ария переступила с ноги на ногу.

– Вообще-то я о другом хотела поговорить. Я… мне кажется, я знаю, кто убил Элисон.

Вилден вскинул брови.

– Слушаю тебя.

Ария сделала глубокий вдох.

– Во-первых, Эли встречалась с Йеном Томасом.

– С Йеном Томасом, – повторил Вилден, вытаращив глаза. – С парнем Мелиссы Хастингс?

Ария кивнула.

– Я заметила кое-что на том видео, просочившемся в прессу на прошлой неделе. Если присмотреться, видно, что Йен и Эли соприкасаются руками. – Она кашлянула. – Спенсер Хастингс тоже без ума от Йена. Эли и Спенсер были соперницами, и в ту ночь, когда исчезла Эли, между ними произошла безобразная ссора. Спенсер выбежала из амбара вслед за Эли и вернулась минуть через десять, не раньше.

В лице Вилдена сквозило недоверие.

Ария снова глубоко вздохнула. «Э» присылал ей сообщения с разными намеками по поводу убийцы Эли – что это кто-то из ее близкого окружения, человек, который хотел получить то, что было у Эли, который знал задний двор дома Эли как свои пять пальцев. И, когда Ария поняла, что у Йена с Эли был роман, она вспомнила о тех намеках и, сложив воедино все факты, пришла к выводу, что убийцей вполне могла быть Спенсер.

– Через какое-то время я вышла посмотреть, где они, – продолжала она. – Их нигде не было… и у меня закралось ужасное подозрение, что Спенсер…

Вилден прислонился к стене.

– Спенсер и Элисон были примерно в одном весе?

– Да, наверное.

– Ты бы сама смогла дотащить до ямы и столкнуть в нее человека, который весит столько же, сколько ты?

– Н-не знаю, – с запинкой ответила Ария. – Может быть? Если была вне себя от ярости?

Вилден покачал головой. Глаза Арии наполнились слезами. Ей вспомнилось, какая жуткая тишина стояла в ту ночь. Эли находилась всего в нескольких сотнях ярдов от них, а они не слышали ни звука.

– Перед тем, как вернуться к вам, Спенсер нужно было бы успокоиться, чтобы не вызвать подозрений, – добавил Вилден. – А на это способна только очень хорошая актриса, но никак не семиклассница. Думаю, убийца, кто бы он ни был, ждал где-то поблизости, и заняло все это больше времени. – Офицер скептически приподнял брови. – Это у вас в школе новое хобби, что ли? Обвинять своих бывших подруг в убийстве?

От неожиданности Ария рот раскрыла, удивленная его саркастическим тоном.

– Просто…

– Спенсер Хастингс целеустремленная, легковозбудимая девочка, – перебил девушку Вилден, – но на убийцу она не похожа. – Он грустно улыбнулся Арии. – Да, я понимаю. Тебе сейчас непросто – ты стараешься выяснить, что случилось с твоей подругой. Хотя я не знал, что Элисон втайне встречалась с парнем Мелиссы Хастингс. Вот это интересно.

Вилден сдержанно кивнул Арии и вышел в коридор. Ария осталась возле торговых автоматов. Опустив глаза, она тупо смотрела на светло-зеленый линолеум. Она была в смятении, ей казалось, что от нее пышет жаром, словно она слишком много времени провела в сауне. Наверное, ей должно быть совестно, думала Ария, ведь она обвинила в страшном преступленим свою лучшую подругу. И в словах Вилдена, указавшего на изъяны ее версии, содержался глубокий смысл. Пожалуй, она сильно сглупила, пойдя на поводу у «Э».

Холодок пробежал по спине Арии. Возможно, «Э» намеренно предоставлял ей наводящую информацию – чтобы пустить ее по ложному следу и отвести подозрения от настоящего убийцы. И может быть, может быть, настоящий убийца как раз… «Э».

Погруженная в раздумья, Ария вдруг почувствовала чью-то руку на своем плече. Сердце гулко забилось. Вздрогнув, она обернулась. У нее за спиной стоял Байрон – в потрепанной толстовке с надписью «Колледж Холлис», в джинсах с дыркой на левом переднем кармане. Ария сложила руки на груди, чувствуя неловкость. С отцом она не разговаривала уже несколько недель.

– Боже, Ария. Что с тобой стряслось?! – выпалил Байрон. – Я видел тебя в новостях.

– Со мной? Ничего. Это Ханна пострадала, а я – нет.

Отец привлек ее к себе. Ария не знала, как быть: крепко обнять его или просто стоять, безвольно опустив руки. Месяц назад отец ушел из дома, и она соскучилась по нему. Но в то же время ее разбирала злость: ей нужно было угодить в опасную для жизни ситуацию, попасть в телехронику, чтобы Байрон решился связаться с дочерью.

– Утром я звонил твоей маме, спрашивал, как у тебя дела, но она сказала, что ты там больше не живешь. – Голос Байрона дрожал от волнения. Он провел рукой по волосам, но только еще больше взъерошил их. – Где ты сейчас устроилась?

Затуманенным взглядом Ария смотрела на яркий красочный плакат – наглядное пособие по применению приема Геймлиха[6], – висевший за торговым автоматом с кока-колой. Кто-то пририсовал задыхающейся жертве груди, и создавалось впечатление, что человек, оказывающий первую помощь, щупает ее.

Уйдя из дома, Ария поселилась у своего парня, Шона Эккарда, но тот сообщил в полицию о поведении Эзры, тем самым дав девушке ясно понять, что не желает ее видеть, и отвез ее вещи к жилищу Эзры. Кто намекнул Шону, что у Арии роман с Эзрой? «Динь-динь-динь!» Конечно, «Э».

Она еще не задумывалась о том, где же ей теперь жить.

– Возможно, поселюсь в «Старом Холлисе»? – проговорила Ария.

– В «Старом Холлисе» крысы. Почему бы тебе не переехать ко мне?

Ария яростно затрясла головой.

– Ты живешь с…

– С Мередит, – твердо закончил Байрон. – И я хочу, чтобы ты поближе ее узнала.

– Но… – запротестовала Ария.

Отец своим фирменным взглядом буддистского монаха положил конец ее возражениям. Ария хорошо знала этот взгляд – видела его, когда отец не позволил ей поехать в летний лагерь искусств в Беркширах[7] вместо дневного лагеря «Радость» при колледже Холлис, где ей суждено было четвертое лето подряд долгих два с половиной месяца мастерить бумажных кукол и бегать наперегонки с яйцом в ложке. В очередной раз Байрон наградил дочь таким взглядом, когда Ария выразила желание не возвращаться с семьей в Роузвуд, а окончить школу при Американской академии в Рейкьявике. Этот взгляд часто сопровождался афоризмом, услышанным Байроном от одного монаха, с которым он познакомился, когда работал над диссертацией в Японии: «Препятствие есть путь». И это означало: то, что не убивает Арию, делает ее сильнее.

Но, когда она представила, что ей придется жить в одном доме с Мередит, на ум пришла более подходящая фраза: некоторые лекарства страшнее, чем болезнь[8].

2. Абракадабра. Теперь мы снова любим друг друга

Эли зло смотрела на Спенсер Хастингс. Та стояла напротив нее на тропинке, тянувшейся от амбара Хастингсов к лесу.

– Ты все стараешься украсть у меня, все, – прошипела Эли. – Но этого не получишь.

Воздух полнился вечерней прохладой, и Спенсер поежилась.

– Что не получу?

– А то не знаешь?! – бросила Эли. – Читала ведь в моем дневнике. – Резким движением она перекинула через плечо белокурые с медовым оттенком волосы. – Думаешь, ты особенная? Да ты жалкое ничтожество, делаешь вид, будто не знаешь, что Йен со мной. Все ты знаешь, Спенс. Только потому он тебе и понравился, да? Потому что я с ним? Потому что твоя сестра с ним?

В глазах Спенсер отразился испуг. Ночной воздух приобрел какой-то резкий, прошибающий запах. Эли выпятила нижнюю губу.

– Боже, Спенс. Неужели ты и впрямь думала, что нравишься ему?

Внезапно Спенсер закипела гневом, руки сами собой резко двинулись вперед, толкнув Эли в грудь. Та покачнулась, оступилась на скользких камнях. Только теперь это была не Эли, а Ханна Марин. Тело Ханны взлетело в воздух и с громким шлепком упало на землю. Она ждала, что из раскрывшейся сумочки Ханны, будто из разбитой пиньяты[9], вывалятся ее косметика и смартфон «Блэкберри», а вместо этого увидела, как из Ханны градом посыпались на бетон ее внутренности.

Спенсер, с взмокшими от пота волосами, резко села в постели. Было воскресное утро, и она лежала на своей кровати все еще в черном атласном платье и неудобных трусиках-тонг – в той самой одежде, в которой намеревалась накануне вечером пойти на день рождения Моны Вондервол. На стол косо падал мягкий золотистый свет; в ветвях огромного дуба под окном невинно щебетали скворцы. Она почти всю ночь глаз не сомкнула, ждала, когда кто-нибудь позвонит с новостями о Ханне. Никто не позвонил. Спенсер не знала, хорошо это… или плохо.

Ханна. Она позвонила Спенсер накануне, поздно вечером, как раз после того, как к Спенсер вернулись воспоминания о том, как она толкнула Эли в лесу в ночь ее исчезновения. Ханна сказала Спенсер, что узнала нечто важное и что они должны встретиться на качелях в школьном дворе. Спенсер подъехала к парковке как раз в тот момент, когда тело Ханны взлетело в воздух. Она вильнула к обочине, остановила машину и бегом бросилась в лес, потрясенная тем, что предстало ее взору.

– Звоните в «скорую»! – пронзительно кричала Ария. Эмили рыдала от страха. Ханна лежала неподвижно. Спенсер в жизни не видела ничего более ужасного.

А спустя несколько секунд пикнул ее «Сайдкик»: пришло сообщение от «Э». Все еще прячась за деревьями, Спенсер увидела, что Эмили с Арией тоже вытащили мобильники, и у нее свело живот: она поняла, что подруги, вероятно, получили такое же бросающее в дрожь послание: «Она слишком много знала». Значит, «Э» догадался о том, что выяснила Ханна, – должно быть, нечто такое, что «Э» пытался скрыть, – и задавил ее, чтобы навсегда заткнуть ей рот? Наверное, так и есть, заключила Спенсер. Но ей с трудом верилось, что это случилось на самом деле. Такая жестокость просто в голове не укладывалась.

Но разве сама Спенсер не жестока? Всего за несколько часов до несчастья с Ханной она столкнула с лестницы свою сестру Мелиссу. И Спенсер наконец-то вспомнила, что произошло в ту ночь, когда пропала Эли, воскресила те забывшиеся десять минут, которые она так долго запихивала в дальний уголок сознания. Она толкнула Эли на землю – может быть, настолько сильно, что ненароком убила ее. Спенсер не знала, что произошло потом, а вот «Э», по-видимому, знал. Не далее как пару дней назад «Э» прислал Спенсер сообщение, в котором намекал, что убийца Эли прямо у нее перед носом. Эсэмэска пришла в тот момент, когда Спенсер смотрела в зеркало… на себя.

Спенсер не побежала на парковку к подругам. Она села в машину и умчалась домой, ею владела отчаянная потребность все обдумать. Могла ли она убить Эли? Способна ли она на убийство? Но, проведя в размышлениях бессонную ночь, она так и не смогла приравнять свои действия в отношении Мелиссы и Эли с тем, что «Э» сотворил с Ханной. Да, Спенсер бывала вспыльчива, да, ее легко разозлить, но в глубине души она сомневалась, что способна убить человека.

Почему тогда «Э» уверен, что именно Спенсер – преступница? Возможно ли, что «Э» ошибается… или лжет? Но ведь «Э» знал о том, что в седьмом классе Спенсер целовалась с Йеном Томасом; знал о ее тайном романе с Реном, парнем Мелиссы, который учился в университете, знал, что из-за них пятерых ослепла Дженна Кавано – и это все были достоверные факты. У «Э» на них имеется столько компромата, что ему и не нужно что-то выдумывать.

Внезапно, пока Спенсер отирала с лица пот, на нее снизошло озарение, и ее душа ушла в пятки. Есть одна очень веская причина, сообразила она, которая могла бы вынудить «Э» солгать, выдвинув предположение, что это Спенсер убила Эли. Возможно, у «Э» тоже есть секреты. Возможно, «Э» нужен козел отпущения.

– Спенсер? – донесся до нее голос мамы. – Спустись, пожалуйста, ко мне.

Спенсер соскочила с кровати, мельком глянула на себя в зеркальце. Глаза красные, опухшие, губы потрескались, в волосах застряли листья, нападавшие ей на голову минувшим вечером, пока она пряталась среди деревьев. Нет, сейчас она не готова к общению с родными.

На нижнем этаже пахло никарагуанским кофе, свежей выпечкой и свежесрезанными каллами, которые их домработница Кэндис приносила каждое утро. Отец, в черных велошортах из спандекса и трикотажной велорубашке с эмблемой «Почта США», стоял у кухонной стойки с гранитной столешницей. Может, это и хороший знак, рассудила Спенсер. Значит, родители не очень на нее сердятся, если отец, как всегда, в пять часов утра ездил на свою традиционную велопрогулку.

На столе лежал воскресный номер «Филадельфия сентинел». Наверное, в газете сообщение о наезде на Ханну, решила поначалу Спенсер. Но потом она увидела, что с первой полосы на нее смотрит ее собственное лицо. Она в элегантном черном костюме самодовольно улыбается в объектив. Заголовок гласил: «Дорогу, Трамп! Номинантка конкурса «Золотая Орхидея» на лучший реферат Спенсер Хастингс идет!»

Спенсер замутило. Она совсем забыла. А газета эта уже лежит на крыльце каждого дома.

Из кладовой кто-то вышел. Спенсер в страхе отступила на шаг. Это была Мелисса. Сверля сестру сердитым взглядом, она сжимала в руках коробку «Рейзин брэн»[10], да так крепко, что Спенсер казалось, она вот-вот ее раздавит. На левой щеке Мелиссы красовалась небольшая царапина, на правой брови – лейкопластырь, левое запястье все еще обвивал желтый больничный браслет, на правое была наложена розовая гипсовая повязка – память о вчерашней ссоре со Спенсер.

Раздираемая чувством вины, Спенсер опустила глаза. Вчера «Э» прислал Мелиссе первые несколько предложений ее старой письменной работы по экономике, той самой, что Спенсер скачала с компьютера Мелиссы и выдала за собственный реферат. Тот самый, который преподаватель экономики, мистер Макадам, выдвинул на соискание премии «Золотая Орхидея» – престижнейшей школьной награды в стране. Мелисса сразу догадалась о проделках сестры и, хотя та извинилась перед ней, наговорила ей массу гадостей – таких, которых, по мнению Спенсер, она не заслуживала. Ссора кончилась тем, что Спенсер, разгневанная словами Мелиссы, случайно столкнула ее с лестницы.

– Итак, девочки. – Миссис Хастингс поставила на стол чашку кофе и жестом велела Мелиссе сесть. – Мы с вашим отцом приняли ряд важных решений.

Спенсер приготовилась к худшему. Они сообщат в школу, что она списала чужую работу. В университет дорога ей будет закрыта. Придется идти в торговое училище. И кончится все тем, что до конца своих дней она будет рекламировать товары на телеканале QVC[11], принимая заказы на ролики для пресса и искусственные бриллианты, а Мелисса, как обычно, уйдет от наказания. Ее сестре каким-то образом всегда удавалось утереть ей нос.

– Во-первых, мы не хотим, чтобы вы продолжали посещать доктора Эванс. – Миссис Хастингс переплела пальцы. – От нее больше вреда, чем пользы. Это ясно?

Мелисса молча кивнула, но Спенсер в замешательстве сморщила нос. Доктор Эванс, психотерапевт Спенсер и Мелиссы, была одной из немногих, кто не церемонился с ее сестрой. Спенсер хотела было возразить, но увидела предостережение в лицах обоих родителей.

– Ладно, – пробормотала она в безысходности.

– Во-вторых. – Мистер Хастингс постучал по газете, вдавливая большой палец в фотографию Спенсер. – Ты поступила бесчестно, Спенсер, присвоив труд Мелиссы.

– Знаю, – быстро произнесла Спенсер, страшась посмотреть в сторону сестры.

– Но, взвесив все «за» и «против», мы решили не предавать огласке твой проступок. Наша семья и так много пережила. Поэтому, Спенсер, ты продолжишь борьбу за «Золотую Орхидею». Мы никому ничего не скажем.

– Что-о? – Мелисса со стуком поставила на стол чашку с кофе.

– Так мы решили, – сдержанно произнесла миссис Хастингс, салфеткой промокая уголок рта. – И мы ждем от Спенсер победы.

– Победы? – изумленно повторила Спенсер.

– Вы ее поддерживаете?! – визгливо вскричала Мелисса.

– Довольно, – отрезал мистер Хастингс тоном, который он обычно приберегал для своих подчиненных из адвокатской конторы, когда те осмеливались звонить ему домой.

– В-третьих, – сказала миссис Хастингс, – вы, девочки, должны наладить свои взаимоотношения.

Из кармана кардигана мама вытащила две фотографии. На первой четырехлетняя Спенсер и девятилетняя Мелисса лежат в гамаке во дворе пляжного домика их бабушки в Стоун-Харборе в штате Нью-Джерси. На второй, сделанной на несколько лет позже, они запечатлены в детской в том же доме. На Мелиссе костюм волшебника – шляпа и плащ. На Спенсер – бикини с рюшечками от Tommy Hilfiger под цвет американского флага; на ногах – мотоциклетные ботинки, которые она носила до тех пор, пока они не стали ей настолько малы, что пальцы немели из-за нарушения кровообращения. На снимке сестры показывали родителям сеанс магии. Мелисса выступала в роли мага, Спенсер изображала ее миленькую помощницу.

– Я нашла эти фотографии сегодня утром. – Миссис Хастингс передала снимки Мелиссе, та глянула на них и вернула матери. – Помните, как вы дружили? Всегда вдвоем болтали о чем-нибудь на заднем сиденье автомобиля. Друг без друга никуда не ходили.

– Это было десять лет назад, мама, – скучным голосом заметила Мелисса.

Миссис Хастингс смотрела на снимок, на котором Спенсер с Мелиссой лежали в гамаке.

– Вы любили пляжный домик бабушки. Там вы были подругами. Вот мы и решили отправиться сегодня в Стоун-Харбор. Бабушки там нет, но у нас есть ключи. Так что собирайте вещи.

Родители Спенсер лихорадочно закивали; на их лицах читалась надежда.

– Дурацкая идея! – в один голос воскликнули Спенсер с Мелиссой.

Спенсер глянула на сестру, пораженная тем, что они подумали об одном и том же. Миссис Хастингс положила фотографию на стол и отнесла чашку в раковину.

– Мы едем. Возражения не принимаются.

Мелисса встала из-за стола, неуклюже держа на весу травмированную руку. Она глянула на Спенсер, и на мгновение взгляд ее смягчился. Спенсер едва заметно улыбнулась сестре. Пожалуй, сейчас они достигли редкого взаимопонимания – на почве неприятия наивного плана родителей. Может быть, Мелисса сумеет простить Спенсер за то, что та толкнула ее с лестницы и выдала ее работу за свою. Тогда и Спенсер простит Мелиссу за то, что та сказала, будто бы родители ее не любят.

Спенсер глянула на фотографию, вспомнив сеансы магии, которые они показывали вместе с Мелиссой. Когда их дружба умерла, Спенсер думала, что стоит ей пробормотать волшебные слова, которые они с Мелиссой произносили во время своих выступлений, и они опять станут подругами. Если б это было так легко.

Когда она вновь подняла глаза на сестру, выражение лица у Мелиссы было уже совсем другое. Она прищурилась, отвернулась, бросила через плечо:

– Стерва.

И пошла прочь по коридору.

Спенсер стиснула кулаки. В ней снова вспыхнул гнев. Никакая магия не поможет им наладить отношения. Для этого потребуется чудо.

3. Американская готика по Эмили

В воскресенье во второй половине дня, ближе к вечеру, в международном аэропорту Де-Мойна Эмили Филдс вслед за пожилой женщиной с ходунками взошла на траволатор, волоча за собой синюю спортивную брезентовую сумку. В сумке лежали все ее пожитки: одежда, обувь, два моржа – ее любимые мягкие игрушки, – дневник, айпод, аккуратно сложенные записки от Элисон ДиЛаурентис, с которыми она никак не могла расстаться. Когда самолет пролетал над Чикаго, она вспомнила, что забыла положить нижнее белье. Впрочем стоило ли удивляться, если утром ей пришлось лихорадочно собираться? Девушка спала всего три часа – не в силах успокоиться после того, как на ее глазах внедорожник сбил Ханну, подбросив ее в воздух.

Добравшись до центрального терминала, Эмили заскочила в первую уборную, которая попалась ей на пути. Протиснулась мимо необъятной женщины в слишком облегающих джинсах и встала перед висевшим над раковиной зеркалом, глядя на свое мутное отражение с ничего не выражающими глазами. Родители сдержали слово. Отправили ее сюда, в Аддамс, штат Айова, к тете Хелен и дяде Аллену. А все потому, что «Э» ославил ее на всю школу, и мама Эмили минувшим вечером увидела, как ее дочь на дне рождения Моны Вондервол обнимается с Майей Сен-Жермен, девочкой, которую она любит. Эмили помнила уговор: либо она принимает участие в программе по изменению сексуальной ориентации лесбиянок Tree Tops, либо – прощай, Роузвуд. И она пообещала переделать себя, но, когда выяснилось, что даже ее наставница, Бекка, не способна совладать со своей природой, плюнула на это.

Небольшой аэропорт Де-Мойна мог похвастать лишь парочкой ресторанов, книжной лавкой и магазином, где продавали яркие сумки Vera Bradley. Дойдя до зоны выдачи багажа, Эмили растерянно огляделась. О дяде и тете она помнила лишь то, что они отличались повышенной строгостью нравов. Они избегали всего, что могло бы спровоцировать половые импульсы, – даже определенных видов пищи. Скользя взглядом по толпе, Эмили почти ожидала увидеть у багажного транспортера сурового фермера с вытянутым лицом и его невзрачную озлобленную жену с картины «Американская готика»[12].

– Эмили!

Она резко обернулась на оклик. Хелен и Аллен Уиверы стояли у автомата выдачи тележек для багажа. Заправленная в брюки горчичного цвета тенниска Аллена обтягивала его огромный живот. Короткие волосы Хелен как будто были покрыты коркой лака. Ни он, ни она не улыбались.

– Ты сдавала багаж? – угрюмо осведомился дядя Аллен.

– М-м, нет, – учтивым тоном ответила Эмили, не зная, стоит ли ей подойди к дяде с тетей и обнять их. Разве дядям с тетями не полагается выражать радость при встрече с племянницами? Но у Аллена с Хелен на лицах было написано недовольство.

– Что ж, тогда пойдем, – сказала Хелен. – До Аддамса ехать почти два часа.

Их машина представляла собой старенький «универсал» с обшитым деревом кузовом. В салоне стоял запах освежителя с еловым ароматом. Эмили этот запах всегда напоминал о дальних автопутешествиях с ее сварливыми дедушкой и бабушкой. Аллен ехал со скоростью как минимум на пятнадцать миль в час ниже дозволенной – даже тщедушная старушка за рулем, обгоняя их, подозрительно покосилась в сторону водителя. Ни тетя, ни дядя за всю дорогу не сказали ни слова – ни Эмили, ни друг другу. Было так тихо, что Эмили слышала, как ее сердце разбивается на семь миллионов крошечных осколков.

– Айова – красивый край, – громко произнесла она, показывая рукой на простирающуюся вокруг равнину.

Эмили никогда еще не видела столь пустынного места – ни одна стоянка для отдыха не попалась им на пути. Аллен тихо крякнул. Хелен лишь плотнее сжала губы. Сожмет еще сильнее – и вовсе их проглотит.

Казалось, лежавший в кармане куртки Эмили сотовый телефон, гладкий, холодный – это единственная связующая ниточка с цивилизацией. Она вытащила его, посмотрела на дисплей. Новых сообщений не было, даже от Майи. Перед отъездом Эмили отправила эсэмэску Арии, спрашивала, как дела у Ханны, но Ария не ответила. Самое последнее сообщение минувшим вечером прислал «Э»: «Она слишком много знала». Неужели это «Э» сбил Ханну? И что за бред несла Ария перед тем, как с Ханной случилось несчастье? Неужели Спенсер – убийца Эли? На глаза Эмили навернулись слезы. Да, не в самое подходящее время отправили ее так далеко от Роузвуда.

Неожиданно Аллен резко повернул вправо, съехав с шоссе на ухабистую проселочную дорогу. Машина затряслась на неровностях грунтовки, проезжая вдоль загородок для скота, минуя несколько ветхих на вид домишек. Тут и там на дорогу выскакивали собаки и яростно лаяли на автомобиль. Наконец Аллен вырулил на еще одну грунтовку и подкатил к воротам. Хелен вышла из машины, отперла и распахнула створки. Аллен завел автомобиль на участок. Впереди высилось двухэтажное здание, крытое белой кровельной дранкой. Небольшой скромный домик, чем-то напоминавший жилища амишей[13] в Ланкастере, штат Пенсильвания, где Эмили с родителями часто останавливались, чтобы купить настоящий пирог «шу-флай»[14].

– Добро пожаловать, – выказала любезность Хелен.

Эмили выбралась из машины.

– Чудесный дом, – похвалила она жилище хозяев, постаравшись добавить оптимизма в голос.

Как и другие дома, которые они проезжали, хозяйство Уиверов было обнесено ограждением из проволочной сетки. По двору расхаживали собаки, куры, утки, козы. Один смелый козел, привязанный длинной цепью к загородке, подскочил к Эмили и наставил на нее грязные на вид рога. Она взвизгнула.

Козел неспешно пошел прочь, а Хелен строго глянула на Эмили.

– Не вопи так. Кур распугаешь.

Отлично. Главное, чтоб куры не кашляли, а Эмили с ее нуждами перебьется.

– Зачем его на цепь посадили?

– Ее, – поправила Хелен. – За плохое поведение.

Нервно кусая губы, Эмили последовала за Хелен в крошечную кухню из пятидесятых годов. Ей сразу с тоской вспомнилась веселая кухня мамы с коллекционными фигурками курочек, петушков и цыплят, с полотенцами, разрисованными рождественскими картинками, с магнитами в виде миниатюрных памятников Филадельфии на холодильнике. На убогом холодильнике Хелен не было ни одного магнита, из него воняло гнилыми овощами. Когда они вошли в небольшую гостиную, Хелен показала на девушку примерно тех же лет, что и Эмили. Та сидела на стуле цвета блевотины и читала «Джен Эйр».

– Помнишь Эбби?

Кузина Эмили, Эбби, была одета в светло-зеленый свитер до колен, из-под которого выглядывала хлопковая набивная сорочка. Волосы собраны в скромный хвостик на затылке, на лице ни следа косметики. Эмили в своей облегающей футболке с надписью «Полюби животное, обними пловца» и рваных джинсах Abercrombie, с тонированным увлажняющим кремом на лице и блеском с ароматом вишни на губах чувствовала себя проституткой.

– Здравствуй, Эмили, – чопорно поздоровалась Эбби.

– Эбби любезно предложила уступить тебе часть своей комнаты, – сообщила Хелен. – Это наверху. Мы покажем.

На верхнем этаже находились четыре комнаты. Первая принадлежала Хелен и Аллену, вторая – семнадцатилетним близнецам Джону и Мэтту.

– А в той спят Сара, Элизабет и малышка Карен, – сказала Хелен, показав на комнату, которую Эмили по ошибке приняла за чулан для уборочного инвентаря.

Эмили раскрыла рот от изумления. Про этих кузин она слышала впервые.

– Сколько им лет?

– Карен полгода, Саре – два, Элизабет – четыре. Они сейчас у бабушки.

Эмили с трудом подавила улыбку. Секс не уважают, а сколько детей.

Хелен завела Эмили в почти пустую комнату и показала на кровать в углу. Эбби села на свою, сложив руки на коленях. Эмили с трудом верилось, что здесь кто-то живет – из мебели только две односпальные кровати, простенький комод с зеркалом, маленький круглый коврик и книжная полка, на которой книг раз-два и обчелся. Ее комната дома была вся увешана плакатами и фотографиями; на столе стояли флакончики с духами, лежали вырезки из журналов, компакт-диски и книги. Хотя, с другой стороны, когда Эмили последний раз гостила у дяди с тетей, Эбби сказала ей, что хочет стать монахиней. Может, поэтому она с детства приучала себя к аскетизму.

Эмили глянула в широкое трехсекционное окно и увидела огромное поле Уиверов с большой конюшней и силосной ямой. Два ее старших кузена, Джон и Мэтт, перегружали тюки сена из конюшни в кузов пикапа. На горизонте – ничего. Вообще ничего.

– Далеко отсюда твоя школа? – спросила Эмили у Эбби.

Лицо Эбби просияло.

– Разве мама тебе не сказала? Мы на домашнем обучении.

– О-о-о… – Эмили почувствовала, как тает ее воля к жизни, а душа уходит в пятки.

– Расписание занятий получишь завтра. – Хелен бросила на кровать Эмили несколько застиранных сероватых полотенец. – Сначала сдашь экзамены, а потом я решу, в какой класс тебя определить.

– У себя в школе я ходила в одиннадцатый, – доложила Эмили. – Некоторые предметы изучала по углубленной программе.

– Посмотрим. – Хелен наградила ее суровым взглядом.

Эбби встала с кровати и скрылась в коридоре. Эмили в отчаянии смотрела в окно. «Если в ближайшие пять минут пролетит птица, на следующей неделе я снова буду в Роузвуде». Но едва мимо пропорхнул маленький воробышек, Эмили вспомнила, что она больше ни на что не загадывает и не верит в свои глупые приметы. События последних месяцев – труп Эли, найденный рабочими в котловане, вырытом под беседку, самоубийство Тоби, сообщения «Э»… – заставили ее усомниться в том, что все в жизни имеет свой смысл.

Пикнул мобильный телефон. Эмили достала его и увидела сообщение от Майи: «Ты действительно в Айове? Пожалуйста, позвони, когда сможешь».

«Помоги мне…», начала писать Эмили, но Хелен выхватила мобильник у нее из рук.

– У нас в доме не пользуются сотовыми телефонами. – Хелен выключила аппарат Эмили.

– Но… – возмутилась Эмили. – А если я захочу позвонить родителям?

– Я их тебе наберу, – пропела Хелен.

Она приблизила к Эмили свое лицо.

– Твоя мама кое-что рассказала о тебе. Не знаю, как там у вас в Роузвуде, но здесь мы все живем по моим правилам. Это ясно? – заявила Хелен, брызгая слюной.

Несколько капелек осели на щеке Эмили, и она, отшатнувшись, проронила дрожащим голосом:

– Ясно.

– Вот и хорошо. – Хелен вышла в коридор и опустила телефон в большую пустую банку, стоявшую на деревянном столике. – Пусть здесь полежит, целее будет.

На крышке банки кто-то печатными буквами написал: ШТРАФЫ ЗА СКВЕРНОСЛОВИЕ. Но, кроме телефона Эмили, в ней ничего не было. Казалось, он такой одинокий, ее телефон, в этой банке для штрафов, но Эмили не посмела отвинтить крышку – не исключено, что Хелен снабдила ее сигнализацией.

Она вернулась в комнату и бросилась на кровать. В самой середине матраса ощущался какой-то острый выступ; подушка была жесткая, как бетонная плита. Небо над Айовой из желтовато-коричневого стало пурпурным, потом темно-синим, потом черным, а по лицу Эмили все струились и струились жгучие слезы. Если ей предстоит всю жизнь провести так, как этот день, тогда уж лучше сразу умереть.

Спустя несколько часов дверь с протяжным скрипом отворилась. На пол легла длинная тень. Эмили, с гулко бьющимся сердцем, села на кровати. Ей вспомнилось сообщение от «Э»: «Она слишком много знала». Вспомнилось, как шлепнулось на асфальт тело Ханны.

Но это была всего лишь Эбби. Включив небольшую настольную лампу, она легла на живот возле кровати. Эмили, прикусив изнутри щеку, делала вид, что не обращает на нее внимания. Может, в Айове так принято молиться?

Эбби снова села, с ворохом одежды в руках. Сняла через голову джемпер, расстегнула бежевый бюстгальтер, надела через ноги джинсовую юбку, извиваясь, натянула облегающий красный топ без лямочек. Потом снова полезла под кровать, извлекла оттуда розово-белую косметичку, накрасила тушью ресницы, красным блеском – губы. Наконец распустила хвостик, наклонила голову, провела по ней ладонями. Резко подняла голову, отбросив назад волосы, разметавшиеся вокруг лица беспорядочной массой.

Встретив взгляд Эмили, Эбби широко улыбнулась, словно говоря: «Закрой рот, а то муха залетит».

– Пойдешь с нами?

– К-куда? – с запинкой спросила Эмили, как только обрела дар речи.

– Увидишь. – Эбби подошла к ней, взяла за руку. – Эмили Филдс, только что началась твоя первая ночь в Айове.

4. Если веришь в это, значит, так и есть

Ханна Марин открыла глаза. Она увидела себя в длинном белом туннеле. Сзади – темнота, впереди – свет. Физически она чувствовала себя превосходно – ее не распирало от того, что она переела сырных крекеров, она не ощущала сухости кожи, волосы не курчавились, ее не шатало от недосыпа или от напряжения, вызванного необходимостью вечно лавировать при общении с родными, друзьями и знакомыми, чтобы не попасть впросак. Она не помнила, когда последний раз чувствовала себя так… великолепно.

Она догадывалась, что это не обычный сон – нечто более важное. Неожиданно перед ее глазами мелькнула точечка света. Потом еще одна, и еще. Стали проявляться очертания окружающей обстановки, постепенно, как фотография, медленно загружающаяся на веб-страницу.

Она увидела, что сидит с тремя своими лучшими подругами на заднем крыльце дома Элисон ДиЛаурентис. Белокурые волосы Спенсер собраны в высокий хвостик, густые волнистые иссиня-черные волосы Арии заплетены в косички. На Эмили футболка цвета морской волны и спортивные трусы с надписью на заднице «РОУЗВУДСКИЕ ПЛОВЦЫ». Ханной овладело дурное предчувствие, и, глянув на свое отражение в окне, она увидела себя-семиклассницу. На брекетах зеленые и розовые резинки. Волосы поносно-коричневого цвета скручены в узел. Руки как окорока; ноги – белые дряблые булки хлеба. Почувствовала себя превосходно, и будет.

– Девчонки?

Ханна обернулась. Эли стояла здесь. Прямо перед ней. Смотрела на них так, будто они выросли из-под земли. Она подошла ближе, и Ханна ощутила аромат ее ментоловой жвачки и благоухание духов Ralph Lauren Blue. На Эли ее лиловые сланцы Рита – Ханна совсем забыла о них. Она разглядела ноги Эли – ей удается перекрестить искривленный второй палец ноги с большим, и она утверждает, что это приносит удачу. Хоть бы Эли скрестила свои пальцы прямо сейчас и показала другие уникальные фокусы, которые Ханне отчаянно хотелось помнить.

Спенсер встала из-за стола.

– За что тебе влетело?

– Ты что-то натворила без нас? – воскликнула Ария. – И зачем переоделась? Тот шелковый топ, что был на тебе, просто класс.

– Может, нам… уйти? – со страхом в голосе спросила Эмили.

Ханна во всех подробностях помнила этот день. На подушечке ее ладони все еще темнели записи, которые она сделала, готовясь к итоговому экзамену по истории за седьмой класс. Она сунула руку в свою холщовую сумку на длинном широком ремне фирмы Manhattan Portage, нащупала край белого берета из хлопка, являвшегося частью костюма, который ученики роузвудской школы надевали на торжественную церемонию по случаю окончания учебного года. Церемония эта состоится завтра и, готовясь к ней, она взяла берет в спортзале во время большой перемены.

Правда, окончание учебного года – не единственное событие, которое произойдет завтра.

– Эли, – обратилась к подруге Ханна, резко вскочив на ноги, так что опрокинула одну из свечей на столе, стоявшем на террасе. – Мне нужно с тобой поговорить.

Но Эли даже не взглянула на нее, будто Ханна не проронила ни звука.

– Я опять бросила свою спортивную форму вместе с ее нижним бельем, – объяснила она подругам.

– И за это она так рассердилась? – изумилась Эмили.

– Эли. – Ханна обеими руками помахала перед лицом Эли. – Выслушай меня. С тобой должно произойти что-то ужасное. Этого нельзя допустить!

Эли глянула на Ханну, пожала плечами, тряхнула волосами, перетянутыми лентой в горошек. И снова обратила взгляд на Эмили.

– Эм, ты же знаешь мою маму. Она привередлива еще больше, чем Спенсер!

– Да плевать на твою маму! – пронзительно крикнула Ханна. Кожа горела, зудела, будто ее жалили сонмища пчел.

– Знаешь, где мы завтра «пижамной» вечеринкой отметим окончание седьмого класса? – спросила Спенсер.

– Где? – Опираясь на локти, Эли всем телом подалась вперед.

– В амбаре Мелиссы! – взвизгнула Спенсер.

– Отлично! – воскликнула Эли.

– Нет! – завопила Ханна. Она забралась на середину стола, привлекая к себе внимание подруг. Как они могут не видеть ее? Она же толстая, как морская корова. – Девочки, там нельзя! Нужно устроить наш девичник где-то в другом месте. Там, где есть люди. Где безопасно.

Может, вселенная перевернулась и она действительно снова стала семиклассницей, перенеслась в ту пору, когда Эли еще была жива, но вот-вот должна была погибнуть, и она знала, что уготовано ее подруге. Ханне представился шанс изменить ход событий. Она могла бы позвонить в полицию и сообщить о своих опасениях, о том, что завтра с ее лучшей подругой произойдет несчастье. Она могла бы возвести забор из колючей проволоки вокруг ямы во дворе ДиЛаурентисов.

– Может, нам лучше вообще отменить завтрашний девичник, – истерично предложила Ханна. – Устроим его в другой день.

Наконец Эли схватила Ханну за запястья и стащила со стола.

– Прекрати, – прошептала она. – Не парься.

– Не парься? – возмутилась Ханна. – Эли, завтра ты умрешь. Выбежишь из амбара во время вечеринки и просто… исчезнешь.

– Нет, Ханна, послушай меня. Я не умру.

Эли смотрела ей прямо в глаза. Все существо Ханны обволокло липким холодом.

– Ты не… умрешь? – запинаясь, проговорила она.

Эли тронула Ханну за руку. Ласково, успокаивающе. Так обычно папа Ханны подбадривал ее, когда она болела.

– Не волнуйся, – тихо сказала Эли Ханне на ухо. – Со мной все хорошо.

Ее голос звучал так близко. Так реально. Ханна моргнула и открыла глаза. Нет, это не двор дома Эли. Она была в белой комнате, лежала на спине. Над ней висели слепящие люминесцентные лампы. Слева от нее что-то пикало, она слышала пыхтение какого-то аппарата – пых-пых, пых-пых.

Неясная фигура плыла над ней. Лицо в форме сердечка, яркие голубые глаза, ослепительно белые зубы. Она медленно погладила Ханну по руке. Ханна силилась сосредоточить взгляд. Девушка была похожа…

– Со мной все хорошо, – повторил голос Эли, обдав дыханием щеку Ханны.

Ханна ахнула, сжимая и разжимая кулаки. Она изо всех сил старалась удержать это мгновение, понимание, которое пришло к ней, но потом все вокруг – звуки, запахи, ощущение прикосновения руки Эли – растворилось. И осталась одна только темнота.

5. Значит – война

В воскресенье во второй половине дня, ближе к вечеру, Ария, уехав из больницы (состояние Ханны не изменилось), поднялась по неровным ступенькам крыльца дома в Старом Холлисе, где на первом этаже жил Эзра. Это всего в двух кварталах от дома, где Байрон теперь жил с Мередит, но Ария еще не была готова к ним пойти. Она не ожидала застать Эзру и написала ему письмо, сообщив, где ее искать, и выразив надежду, что им удастся поговорить. Пытаясь просунуть записку в почтовый ящик Эзры, она услышала за спиной скрип.

– Ария. – На крыльцо поднялся Эзра – в потертых джинсах и футболке томатного цвета фирмы GAP. – Что ты делаешь?

– Я… – Голос Арии срывался от волнения. Она протянула ему записку, которая немного помялась, пока девушка пыталась запихнуть ее в почтовый ящик. – Хотела оставить тебе вот это. Здесь просто написано, чтобы ты мне позвонил.

Она робко шагнула к Эзре, боясь прикоснуться к нему. От него пахло так же, как минувшим вечером, когда Ария последний раз была здесь – чуть-чуть виски, чуть-чуть увлажняющим лосьоном.

– Я не думала, что ты окажешься дома! – выпалила она. – Как дела?

– Ну, мне не пришлось ночевать за решеткой, что уже хорошо. – Эзра рассмеялся, затем нахмурился. – Но… меня уволили. Твой ухажер сообщил обо всем в школу – в доказательство представил фотографии. Скандал никому не нужен, так что если ты не будешь настаивать на обвинении, в мое досье это не пойдет. – Он просунул большой палец в петлю на поясе джинсов. – Завтра я зайду в школу и освобожу свое рабочее место. Полагаю, теперь до конца года у вас будет другой учитель.

Ария прижала к лицу ладони.

– Мне очень, очень жаль.

Она схватила руку Эзры. Инстинктивно он попытался отдернуть ее, но потом, протяжно вздохнув, сдался. Привлек Арию к себе, крепко поцеловал, и Ария в ответ стала целовать его так, как никогда не целовала. Руки Эзры скользнули под застежку на ее бюстгальтере. Ария стала срывать с него футболку. И им было неважно, что они стоят на улице и что с соседнего крыльца на них пялятся студенты, покуривающие марихуану. Ария поцеловала Эзру в шею, Эзра обнял ее за талию.

Но, услышав вой полицейской сирены, они в испуге отпрянули друг от друга. Ария нырнула за плетеную стенку крыльца; Эзра, с раскрасневшимся лицом, присел рядом. Машина медленно проехала мимо дома Эзры. Полицейский за рулем разговаривал по мобильному телефону, не обращая на них внимания.

Когда Ария вновь посмотрела на Эзру, страсть в обоих уже угасла.

– Пойдем в дом, – сказал Эзра.

Одернув футболку, он вошел в квартиру. Ария последовала за ним, обойдя входную дверь, все еще снятую с петель: вчера ночью ее выбили полицейские. В квартире пахло, как обычно – пылью, макаронами фирмы Craft и сыром.

– Я могла бы попытаться найти для тебя другую работу, – предложила Ария. – Может, папе нужен помощник. Или он мог бы пустить в ход свои связи в Холлисе.

– Ария…

Эзра смотрел на нее с обреченностью во взгляде. И тогда Ария заметила коробки с маркировкой компании U-Haul[15] у него за спиной. Из ванны, что стояла посреди жилой комнаты, были убраны все книги. С каминной полки исчезли оплывшие синие свечи. И Берта, надувная кукла в наряде субретки, которую друзья Эзры в шутку подарили ему еще в университете, больше не восседала на кухонном стуле. В квартире почти не осталось личных вещей Эзры. Только немного неказистой мебели.

Ария похолодела.

– Ты уезжаешь.

– У меня двоюродный брат в Провиденсе[16], – пробормотал Эзра. – Поживу какое-то время там. Развеюсь. Похожу на занятия по гончарному искусству в Родайлендской школе дизайна. Не знаю.

– Возьми меня с собой! – выпалила Ария. Она подошла к Эзре, потянула за нижний край футболки. – Я всегда хотела учиться в РАШДе. Это учебное заведение – номер один в моем списке. Может, мне удалось бы пораньше туда поступить. – Она снова подняла глаза на Эзру. – Я переезжаю к отцу с Мередит – лучше уж умереть. И… как с тобой, мне никогда так хорошо не было. И вряд ли будет.

Зажмурившись, Эзра раскачивал руки Арии взад-вперед.

– Думаю, будет лучше, если ты найдешь меня через пару годков. Потому что… мне тоже с тобой хорошо. Но я должен уехать. Ты это знаешь, и я знаю.

Ария уронила руки. Казалось, ей вспороли грудь и вынули сердце. Еще вчера вечером, всего несколько часов, все было идеально. А потом Шон – и «Э» – снова разрушили ее жизнь.

– Ну что ты, – произнес Эзра, увидев, что по ее щекам заструились слезы. Он привлек Арию к себе, крепко обнял. – Все хорошо. – Он заглянул в одну из коробок, потом вручил ей болванчика в облике Уильяма Шекспира. – Это тебе.

Ария едва заметно улыбнулась.

– Правда?

Когда она впервые пришла к нему сюда, после вечеринки у Ноэля Кана в начале сентября, Эзра сказал ей, что этот болванчик – одна из его любимых вещиц.

Кончиком указательного пальца Эзра очертил контур лица Арии от подбородка до мочки уха. Она сладостно поежилась.

– Правда, – прошептал он.

Она направилась к выходу, чувствуя на себе его взгляд.

– Ария, – окликнул ее Эзра, когда она перешагивала через груду старых телефонных справочников.

Девушка остановилась, сердце в груди екнуло. Эзра смотрел на нее со спокойным рассудительным выражением на лице.

– Более сильной девушки, чем ты, я не встречал, – сказал он. – Поэтому просто… пошли их всех. У тебя все будет замечательно.

Эзра наклонился и стал запечатывать коробки прозрачным скотчем. Ошеломленная, Ария вышла на улицу, недоумевая, с чего вдруг он заговорил с ней, как школьный психолог. Как будто намекал на то, что он взрослый человек, на нем лежит ответственность и необходимость отвечать за свои поступки, а она еще ребенок, у которого вся жизнь впереди.

Однако именно это она сейчас меньше всего хотела бы слышать.

– Ария! Милости просим! – воскликнула Мередит, выглядывая из кухни.

На ней был черно-белый полосатый передник – Ария представила, что это тюремная униформа, – на правой руке – рукавица-прихватка в виде коровы. Мередит улыбалась во весь рот, словно акула, приготовившаяся проглотить мелкую рыбешку.

Ария втащила в дом последнюю из сумок, которые накануне вечером Шон сгрузил к ее ногам, и огляделась. Она знала, что у Мередит специфический вкус: творческая натура, она преподавала в колледже Холлис, там же, где работал Байрон, – и гостиная Мередит создавала впечатление, что ее обустраивал психопат. В углу возвышалось стоматологическое кресло с полным набором пыточных инструментов на подносе. Одну стену целиком Мередит завесила изображениями зрачков. Она увлекалась пирографией[17] – выжигала надписи на дереве, выражая свое творческое «я», – и на каминной полке Ария увидела кусок доски с афоризмом: КРАСОТА СУЩЕСТВУЕТ ЛИШЬ НА КОЖЕ, А УРОДСТВО ПРОНИКАЕТ ДО КОСТЕЙ. А на кухонном столе было налеплено объемное изображение Злой ведьмы с Запада[18]. Арию так и подмывало, показав на ведьму, съязвить: я и не знала, что мама Мередит из страны Оз. Потом ее взгляд упал на енота в углу, и она вскрикнула.

– Не бойся, не бойся, – быстро произнесла Мередит. – Это чучело. Я купила его в таксидермистском салоне в Филадельфии.

Ария сморщила нос. Этот дом мог бы составить конкуренцию музею истории медицины имени Мюттера[19] в Филадельфии, нравившемуся брату Арии не меньше, чем музеи секса, которые он посещал в Европе.

– Ария! – Байрон, появившийся из-за угла, вытер руки о штаны. – Добро пожаловать!

Ария отметила, что на нем темно-синие джинсы с ремнем и мягкий серый свитер. Может быть, он считал, что негоже ему ходить перед Мередит в своем обычном домашнем наряде – футболке с эмблемой «Филадельфийских семидесятников»[20] и поношенных клетчатых шортах.

Ария с кряхтением вновь оторвала от пола матерчатую багажную сумку. Принюхалась. В доме стоял смешанный запах горелого дерева и вареной мелкодробленой пшеницы. Она подозрительно посмотрела на кастрюлю, стоявшую на плите. Может быть, Мередит стряпает ядовитое зелье, как злая директриса в романе Диккенса[21]?

– Пойдем, покажу твою комнату.

Взяв дочь за руку, Байрон повел ее по коридору в большую квадратную комнату, где Ария увидела несколько деревянных колод, инструменты для выжигания, огромную ленточную пилу и сварочные приспособления. Ария предположила, что это мастерская Мередит – или помещение, где она приканчивает своих жертв.

– Сюда, – сказал Байрон.

Он завел ее в закуток в углу мастерской, отделенный от остальной комнаты цветастой занавеской.

– Та-да-да-да! – пропел отец, отодвинув штору.

На крошечном пятачке, чуть больше душевой кабинки, размещались односпальная кровать и туалетный столик, в котором не хватало трех выдвижных ящиков. Чемоданы Арии Байрон принес сюда раньше, но на полу места не было, и он сложил их все на кровать. В изголовье лежала желтоватая подушка, на подоконнике стоял маленький портативный телевизор с наклеенной сверху блеклой надписью, исполненной в стиле семидесятых: ПОБЕРЕГИ ЛОШАДЬ, КАТАЙСЯ НА СВАРЩИКЕ.

Чувствуя тошноту, Ария повернулась к Байрону:

– Мне придется спать в мастерской Мередит?

– По ночам она не работает, – быстро произнес Байрон. – И смотри-ка! У тебя свой телевизор, свой камин!

Он показал на огромное кирпичное чудище, занимавшее почти всю дальнюю стену. В Старом Холлисе почти во всех домах камины имелись в каждой комнате, потому что центральное отопление работало плохо.

– Будешь создавать здесь теплую атмосферу вечерами!

– Папа, но я понятия не имею, как разжигать камин.

Ария заметила вереницу тараканов на потолке, протянувшуюся от одного угла до другого.

– Боже! – взвизгнула она, показывая на них и прячась за Байрона.

– Они не настоящие, – заверил ее Байрон. – Их Мередит нарисовала. Художественными штрихами она сумела придать этому дому индивидуальность.

Ария боялась, что у нее сейчас начнется приступ удушья.

– Мне они кажутся очень даже настоящими!

Байрон искренне удивился.

– Я думал, тебе здесь понравится. Это лучшее, что нам удалось приготовить для тебя за столь короткий срок.

Ария закрыла глаза, с тоской вспоминая убогую квартирку Эзры с ванной посреди комнаты, сотнями книг и схемой нью-йоркского метрополитена на шторке в душевой. Там тараканов не было – ни настоящих, ни нарисованных.

– Милый? – зазвенел из кухни голос Мередит. – Ужин готов.

Байрон скупо улыбнулся дочери и направился в кухню. Ария сочла, что должна последовать за ним. Мередит каждому на тарелку поставила глубокую чашу. Слава богу, она подала на ужин не ядовитое зелье, а вполне невинный на вид куриный суп.

– Я подумала, что сейчас мне это для желудка в самый раз, – сказала она.

– Мередит беспокоит желудок, – объяснил дочери Байрон.

Отвернувшись к окну, Ария улыбнулась. Может быть, ей повезет, и Мередит подхватит бубонную чуму.

– Соли я мало положила. – Мередит стукнула Байрона по руке. – Так что тебе тоже полезно.

Ария с любопытством глянула на отца. Байрон имел обыкновение солить каждый кусочек, который цеплял вилкой.

– С каких это пор ты перешел на малосольную диету?

– У меня высокое давление, – ответил Байрон, показывая на сердце.

Ария наморщила носик.

– Ничего подобного.

– Да нет, высокое. – Байрон заткнул салфетку за ворот. – С некоторых пор.

– Но… раньше ты никогда не ел малосоленую пищу.

– Я – диктаторша, – заявила Мередит.

Она со скрежетом отодвинула стул и села. Арию Мередит посадила у головы Злой ведьмы, и она пододвинула чашу на ее зеленое лицо.

– Держу его на диете, – продолжала Мередит. – И витамины заставляю принимать.

Ария ссутулилась, в животе клубился страх. Мередит вела себя, как жена Байрона, а ведь он жил с ней всего месяц.

Мередит кивнула на руку Арии.

– Что у тебя там?

Ария сообразила, что все еще держит в руке, лежащей на коленях, болванчика-Шекспира, которого подарил ей Эзра.

– О. Да так… друг один подарил.

– Друг, увлекающийся литературой, насколько я понимаю.

Мередит протянула руку к болванчику, пальцем толкнула голову Шекспира. Та закачалась. В глазах Мередит Ария разглядела подозрительный блеск. Она оцепенела. Неужели Мередит знает про Эзру? Ария взглянула на Байрона. Ее отец, ничего не замечая, преспокойно ел суп. Он не читал за столом, как это постоянно делал дома. Неужели Байрон был очень несчастен, когда жил с ней и ее матерью? Неужели Мередит, любительница чучел и нарисованных тараканов, нравится ему больше, чем милая, добрая, нежная мама Арии, Элла? И почему Байрон решил, что Ария будет сидеть сложа руки, молча примет его новую привязанность?

– Кстати, у Мередит для тебя сюрприз, – подал голос Байрон. – Каждый семестр она имеет право посещать какой-то один курс в Холлисе бесплатно. Она говорит, что в этом семестре ты можешь ходить вместо нее.

– Именно так. – Мередит протянула Арии справочник с описанием курсов непрерывного образования в колледже Холлис. – Может, попробуешь походить на один из моих курсов по искусству?

Ария впилась зубами во внутреннюю часть щеки. Лучше постоянно ходить с осколками стекла в горле, чем лишнюю минуту провести в компании Мередит.

– Давай, выбери что-нибудь, – настаивал Байрон. – Ты ведь этого хочешь.

Они что – заставляют ее? Резким движением Ария открыла справочник. Как интересно: «Немецкий кинематограф». А вот «Микробиология». Есть и особые курсы, например: «Запущенные дети и неблагополучные семьи».

Описание одного курса привлекло ее внимание. «Бездумное искусство: создавайте уникальные шедевры в согласии с нуждами, потребностями и желаниями своей души. Благодаря ваянию и чувствительности рук студенты учатся в меньшей степени полагаться на зрение, а в основном – на свое внутреннее «я»».

Ария обвела этот курс серым карандашом с эмблемой геологического факультета Холлиса «Камни – это круто!», который был заложен между страницами в справочнике. А что, прикольный курс, решила она. Может, это что-нибудь наподобие занятий йогой в Исландии, где вместо упражнений на растяжку Ария с остальными студентами танцевала с закрытыми глазами, издавая звуки, похожие на соколиный клекот. Именно сейчас ей нужно немного бездумности. К тому же этот курс преподает не Мередит. Просто идеальный вариант.

Байрон, извинившись, поднялся из-за стола и поспешил в крошечную ванную. Когда оттуда донесся шум потолочного вентилятора, Мередит положила на стол вилку и прямо посмотрела на Арию.

– Я знаю, что ты думаешь, – ровно произнесла она, большим пальцем потирая розовую татуировку в виде паутины на своем запястье. – Тебе ненавистно, что твой отец со мной. Но лучше смирись с этим, Ария. Как только твои родители оформят развод, мы с Байроном поженимся.

Ария проглотила неразжеванные макароны и откашлялась в суп, разбрызгав его по всему столу. Мередит, вытаращив глаза, отшатнулась.

– Что – не вкусно? – с жеманной улыбочкой осведомилась она.

Ария резко отвела взгляд. Горло горело. Да, кое-что ей не по вкусу, но не варево Злой ведьмы.

6. Эмили – просто милая невинная девочка со Среднего Запада

– Быстрей! – подгоняла Эбби, таща Эмили за собой через двор.

Солнце опускалось за ровный айовский горизонт, тут и там резвились повылезавшие отовсюду длинноногие жуки. Судя по всему, не только Эбби и Эмили, но и два ее старших кузена, Мэтт и Джон, тоже собирались порезвиться.

Вчетвером они остановились на обочине дороги. Джон с Мэттом сменили простые белые футболки и рабочие штаны на мешковатые джинсы и футболки с пивными слоганами. Эбби одернула на себе топ, посмотрелась в маленькое зеркало, проверяя, не размазалась ли губная помада. Эмили, в тех же джинсах и футболке, в которых приехала, чувствовала себя невзрачной серой мышкой – так же, как всегда в Роузвуде.

Она оглянулась на дом. Свет нигде не горел, но собаки все еще носились по участку, и непослушная коза, позвякивая колокольчиком, висевшим у нее на шее, все так же была привязана к забору. Просто чудо, что Хелен с Алленом не надели колокольчики на своих детей.

– Уверена, что это хорошая идея? – громко спросила Эмили.

– Все нормально. – В ушах Эбби покачивались серьги в форме колец. – Мама с папой укладываются спать в восемь, как часы. Они же привыкли вставать в четыре утра.

– Мы давно так делаем, и нас еще ни разу не поймали, – заверил Эмили Мэтт.

Неожиданно на горизонте появился серебристый пикап, за которым тянулся шлейф пыли. Грузовичок медленно подкатил к ним и затормозил. Из кабины звучала песня в ритме хип-хоп, вроде бы знакомая, но Эмили никак не могла вспомнить ни ее названия, ни исполнителя; доносился запах ментоловых сигарет. Темноволосый парень, похожий на Ноэля Кана, помахал ее кузине и кузенам и улыбнулся Эмили.

– Так-та-а-а-к… это ваша кузина?

– Точно, – подтвердила Эбби. – Из Пенсильвании. Эмили, это Дайсон.

– Залезайте. – Дайсон похлопал по сиденью.

Эбби с Эмили сели в кабину, Джон с Мэттом забрались в кузов. Когда они покатили прочь, Эмили разок оглянулась на исчезающий вдалеке дом, и ею овладело беспокойство.

– И что же привело тебя в очаровательный Аддамс? – Дайсон со скрежетом переключил скорость.

Эмили покосилась на Эбби.

– Родители отправили.

– В ссылку?

– Точно, – вмешалась Эбби. – Я слышала, ты настоящая оторва, Эмили.

Она пояснила Дайсону:

– Эмили очень рисковая.

Эмили подавила смешок. В присутствии Эбби она ничего предосудительного не совершала, разве что лишнее печенье украдкой съела на десерт. Интересно, знают ли ее двоюродные братья и сестра, за что на самом деле родители выслали ее сюда. Скорей всего, нет: лесбиянка – ругательное слово, за которое надо платить штраф.

За несколько минут они доехали по неровной дороге до большого оранжевого силосохранилища и припарковались на траве возле машины с надписью на бампере: «Увижу сиськи – тормозну». Два бледных парня, вывалившись из красного пикапа, в знак приветствия стукнулись кулаками с парочкой дюжих светловолосых парней, выбравшихся из черного «доджа». Эмили усмехнулась. Она всегда считала, что слово «кукурузники» в отношении жителей Айовы – речевой штамп, но теперь убедилась, что это абсолютно точное описание.

Эбби стиснула руку Эмили.

– Здесь на четырех парней по одной девчонке, – шепнула она. – Так что ты сегодня без кавалера не останешься. Я всегда нахожу, с кем зажечь.

Значит, Эбби про нее ничего не известно.

– О. Прекрасно.

Эмили попыталась улыбнуться. Подмигнув ей, Эбби спрыгнула с пикапа. Эмили последовала за остальными к силосохранилищу. В воздухе витали запахи духов Clinique Happy, хмельного пива с привкусом мыла и сухой травы. Войдя в бункер, девушка ожидала увидеть тюки сена, парочку сельскохозяйственных животных и, может быть, раздолбанную шаткую лестницу, ведущую в комнату странной девочки, как в «Звонке»[22]. Но помещение было очищено от всего, что связано с сельским хозяйством; с потолка свисали гирлянды, вдоль стен стояли плюшевые диваны сливового цвета. В одном углу Эмили увидела проигрыватель и у дальней стены – несколько огромных бочонков.

Эбби, уже где-то раздобывшая пиво, подвела к Эмили нескольких парней. С прямыми волосами, худощавыми лицами и ослепительно белыми зубами, они даже в Роузвуде пользовались бы популярностью.

– Бретт, Тодд, Шави… это моя кузина Эмили. Из Пенсильвании.

– Привет, – поздоровалась Эмили, пожимая парням руки.

– Пенсильва-а-ния. – Парни одобрительно закивали, словно Эбби сказала, что Эмили из Страны грязного секса.

Эбби ушла с одним из парней, а Эмили отправилась за пивом. Пристроилась в очередь за белобрысой парочкой, обжимавшейся у всех на виду. Диджей поставил песню Тимбалэнда[23], от которого и в Роузвуде все балдели. Вообще-то молодежь Айовы мало чем отличалась от ребят в ее школе. Девчонки носили джинсовые юбки и обувь на танкетке, парни ходили в просторных толстовках с капюшоном и мешковатых джинсах и, похоже, не прочь были поэкспериментировать с растительностью на лице. Интересно, в какую школу они все ходят, думала Эмили, или их тоже родители посадили на домашнее обучение?

– Это ты новенькая?

За ней стояла высокая блондинка в полосатой тунике и темных джинсах, широкоплечая и мощная, как профессиональная волейболистка; ее левое ухо украшала змейка из четырех маленьких сережек. Но у нее было очень приятное и открытое круглое лицо, голубые глаза и маленькие милые губки. И возле нее, в отличие от остальных девчонок, которые пришли на тусовку, не терся парень, лапавший ее за грудь.

– М-м, да, – ответила Эмили. – Только сегодня приехала.

– Ты ведь из Пенсильвании? – Девушка отклонилась назад, внимательно разглядывая Эмили. – Я однажды была там. Мы ходили на Гарвард-сквер.

– Ты, должно быть, имеешь в виду Бостон, в Массачусетсе, – поправила ее Эмили. – Гарвард там.

А в Пенсильвании – Филадельфия. Колокол Свободы[24], Бен Франклин[25], все такое.

– О, – сникла девушка. – Выходит, в Пенсильвании я не была. – Она наклонила голову к Эмили. – Слушай, какой конфетой ты хотела бы быть?

– Извини, не поняла. – Эмили озадаченно заморгала.

– Ну вот смотри. – Девушка ткнула ее. – Я, например, была бы «Эм энд эмз».

– Почему? – спросила Эмили.

Девушка кокетливо потупила взор.

– Потому что я таяла бы у тебя во рту. Это же очевидно. – Она снова ткнула Эмили. – Ну а ты какой конфетой хотела бы быть?

Эмили пожала плечами. Более странного вопроса при знакомстве ей еще никто не задавал, но ей это даже понравилось.

– Вот уж никогда не задумывалась об этом. «Тутси ролл»[26]?

Девушка яростно затрясла головой.

– Нет, какая же ты «Тутси ролл»? «Тутси ролл» похожа на большую длинную какашку. А тебе нужно подобрать что-нибудь гораздо сексуальнее.

Эмили почти затаила дыхание. Неужели эта девушка флиртует с ней?

– М-м. Давай-ка сначала познакомимся, а потом уж поговорим о… сексуальных конфетах.

Блондинка протянула ей руку.

– Триста.

– Эмили.

Они обменялись рукопожатием, во время которого Триста, не отрывая глаз от лица Эмили, большим пальцем водила по ее ладони. Может, в Айове это традиционный способ приветствия?

– Пива хочешь? – торопливо спросила Эмили, поворачиваясь к бочке.

– Конечно, – ответила Триста. – Только давай я тебе налью. А то ты, наверное, даже не знаешь, как с насосом управляться.

Эмили наблюдала, как Триста несколько раз надавила на рычаг, и стаканчик медленно наполнился почти непенящимся пивом.

– Спасибо, – поблагодарила Эмили, сделав глоток.

Триста налила себе и повела Эмили к одному из диванов, стоявших вдоль стены.

– Так твоя семья только что сюда переехала?

– Я в гостях у своих кузенов и кузины, поживу у них какое-то время.

Эмили показала на Эбби, танцевавшую с высоким блондином, и на Мэтта с Джоном, куривших в компании миниатюрной рыжеволосой девушки в облегающем розовом свитере и джинсах в облипку.

– Что-то вроде каникул? – спросила Триста, хлопая ресницами.

Эмили не могла понять, действительно ли Триста придвигается к ней все ближе и ближе, или ей это только кажется. Она с трудом сдерживалась, чтобы не коснуться длинных ног Тристы, находившихся в нескольких сантимерах от ее собственных.

– Не совсем, – выпалила она. – Родители вышвырнули меня из дому, потому что я не могла жить по их правилам.

Триста теребила ремешок на своих желто-коричневых ботинках.

– У меня мама такая же. Думает, что сейчас я на концерте хора. Иначе не отпустила бы меня из дому.

– Я тоже лгала своим родителям, если шла куда-то на вечеринку, – призналась Эмили, внезапно испугавшись, что вновь расплачется.

Она попыталась представить, что происходит дома. Ее родные наверняка собрались у телевизора после ужина. Мама, папа и Кэролайн весело переговариваются между собой, довольные, что избавились от извращенки Эмили. От обиды ее даже затошнило.

Триста с сочувствием посмотрела на Эмили, словно догадываясь о ее состоянии.

– Эй, а вот еще. Какой вечеринкой ты хотела бы быть?

– Сюрприз-вечеринкой, – не раздумывая, ответила Эмили. Вся ее жизнь в последнее время – это один большой сюрприз: что ни день, то новая неожиданность.

– Подходит, – улыбнулась Триста. – А я костюмной, на которую все приходят в тогах.

Улыбаясь, они долго смотрели друг на друга. В лице Тристы, в ее больших голубых глазах сквозило нечто такое, что дарило Эмили… ощущение покоя. Триста подалась вперед всем телом, Эмили – тоже. Но потом Триста очень медленно наклонилась и снова поправила ремешок на ботинке.

– Так за что тебя сослали? – спросила она, выпрямляясь.

Эмили приложилась к стаканчику с пивом, а потом скороговоркой произнесла:

– Из-за того, что увидели, как я целуюсь с девчонкой.

Триста, с изумлением в глазах, откинулась на спинку дивана, и Эмили решила, что допустила чудовищную ошибку. Может быть, Триста просто проявляет дружеское расположение в духе Среднего Запада, и Эмили неверно истолковала ее поведение. Но потом Триста застенчиво улыбнулась и приблизила губы к уху Эмили.

– Ты однозначно не была бы «Тутси ролл». Моя бы воля, ты стала бы жгуче-красной конфеткой-сердечком.

Сердце в груди у Эмили трижды подпрыгнуло. Триста встала, протянула Эмили руку. Эмили взяла ее. Триста без лишних слов привела Эмили на танцплощадку и сексуально задвигалась в такт музыке. Медленную мелодию сменила быстрая. Триста, взвизгнув, запрыгала, как на батуте, своей энергией заряжая Эмили. Она почувствовала, что с Тристой может быть безрассудной – не то, что рядом с Майей, в обществе которой Эмили всегда приходилось сохранять выдержку и самообладание.

Майя. Эмили остановилась, вдыхая запах затхлой сырости, скопившийся в помещении. Минувшим вечером они с Майей признались друг другу в любви. Можно ли считать, что и теперь, когда Эмили неизвестно на сколько застряла здесь, в краю кукурузы и коровьего навоза, они по-прежнему вместе? Можно ли считать, что она изменяет Майе? И почему Эмили до сей минуты за весь вечер ни разу не вспомнила о ней?

Пикнул телефон Тристы. Она выбралась из толпы танцующих и достала его из кармана.

– Мама, чтоб ей пусто было, уже в тысячный раз шлет мне эсэмэс! – объяснила она, перекрикивая музыку.

Эмили пронзил ужас. Того и гляди с минуты на минуту она тоже получит сообщение. «Э» всегда известно, когда ее посещают порочные мысли. Правда, ее мобильник… лежит в «штрафной» банке.

Эмили рассмеялась. Ее телефон в «штрафной» банке. Она веселится на вечеринке в Айове за тысячи миль от Роузвуда. И, если «Э» не сверхъестественное существо, он никак не узнает, чем сейчас занимается Эмили.

И внезапно Айова показалась ей не таким уж плохим местом. Вовсе. Даже. Не. Плохим.

7. Кукла Барби… или кукла вуду?

Воскресным вечером Спенсер покачивалась в гамаке на террасе дачного домика бабушки, наблюдая, как еще один сексуальный мускулистый серфингист поймал волну у берегов пляжа Монахинь, простирающегося вдоль дороги, которая проходила мимо монастыря. Внезапно на нее упала тень.

– Мы с папой сходим в яхт-клуб, – известила ее мама, сунув руки в карманы бежевых льняных брюк.

– О. – Спенсер силилась вылезти из гамака, не запутавшись ногами в сетке.

Стоун-Харборский яхт-клуб располагался в старом здании на берегу моря, где пахло солью и плесенью, как в подвале. Родители, подозревала Спенсер, любили ходить туда, потому что в это заведение допускались только члены клуба.

– Можно мне с вами?

Мама поймала ее за руку.

– Вы с Мелиссой останетесь здесь.

Ветер дохнул в лицо Спенсер запахами рыбы и воска для досок. Она попыталась посмотреть на сложившуюся ситуацию глазами матери: должно быть, мало приятного в том, что твои дети пылают друг к другу столь неистребимой ненавистью. Но Спенсер хотелось, чтобы мама взглянула на происходящее с ее точки зрения. Мелисса – злостная суперстерва, и она вообще не желала с ней разговаривать, до конца жизни.

– Прекрасно, – театрально произнесла Спенсер.

Открыв раздвижную дверь, она с гордым видом вошла в большую гостиную.

Хотя в доме бабушки Хастингс, построенном в ремесленном стиле[27], имелись восемь спальных комнат, семь ванных, отдельный выход на пляж, роскошная детская, домашний театр, навороченная кухня и мебель, созданная на фабриках Стикли[28], семья Спенсер любовно называла его «мексиканской кафешкой». Может, потому, что в особняке бабушки в Лонгбот-Ки во Флориде стены украшали фрески, пол был мраморный, имелись три теннисных корта и винный погребок, где регулировалась температура помещения.

Спенсер с высоко поднятой головой прошествовала мимо Мелиссы. Та, развалившись на желто-коричневом кожаном диване, что-то тихо говорила в свой айфон. Наверное, болтала с Йеном Томасом.

– Я буду в своей комнате, – громко, во всеуслышание объявила Спенсер, дойдя до лестницы. – Всем спокойной ночи.

Она бухнулась на свою кровать в виде саней, довольная тем, что в ее комнате ничего не изменилось за те пять лет, что она здесь не была. В ее последний визит сюда с ней приезжала Элисон, и они вдвоем часами наблюдали с балкона за серфингистами в старинную подзорную трубу из красного дерева, принадлежавшую покойному дедушке Хастингсу. Это было ранней осенью, когда Эли со Спенсер только-только пошли в седьмой класс и отношения между ними были вполне нормальными – может быть, Эли тогда еще не начала встречаться с Йеном.

Спенсер содрогнулась. Эли встречалась с Йеном. «Э» знал об этом? Знал ли он, что Спенсер поссорилась с Эли в тот вечер, когда Эли исчезла? Значит, «Э» был там? Спенсер хотела бы сообщить об «Э» полиции, но злодей, похоже, недосягаем для закона. Объятая страхом, она с опаской огляделась. Солнце опустилось за деревья, в комнате сгущалась пугающая темнота.

Зазвонил телефон, Спенсер подпрыгнула на месте. Достала мобильник из кармана халатика и, щурясь, посмотрела на дисплей. Номер не был ей знаком, но девушка поднесла трубку к уху и нерешительно произнесла:

– Алло?

– Спенсер? – раздался в трубке мягкий напевный девичий голос. – Это Мона Вондервол.

– О. – Спенсер так стремительно вскочила, что у нее закружилась голова. Мона могла ей позвонить только в одном случае. – С Ханной… все… нормально?

– Э… нет, – удивленно произнесла Мона. – Ты разве не слышала? Она в коме. Я – в больнице.

– О боже, – прошептала Спенсер. – Она поправится?

– Врачи не знают. – Голос Моны дрогнул. – Возможно, она вообще не очнется.

Спенсер закружила по комнате.

– Я сейчас с родителями в Нью-Джерси, но завтра утром вернусь, так что…

– Я звоню не для того, чтобы тебя заела совесть, – перебила ее Мона. Она вздохнула. – Извини. Нервы ни к черту. Звоню лишь потому, что у тебя, как я слышала, хорошие организаторские способности.

В комнате было холодно, пахло как будто песком. Спенсер коснулась края огромной витой ракушки, стоявшей на письменном столе.

– Ну да.

– Отлично, – сказала Мона. – Тогда, может, организуешь ночное бдение при свечах в поддержку Ханны? Думаю, будет здорово, если все придут, соберутся вместе, чтобы поддержать ее.

– А что, отличная идея, – тихо согласилась Спенсер. – Папа рассказывал, что пару недель назад он был на приеме, который проводили в том роскошном шатре на поле для гольфа. Может, и мы там устроим.

– Прекрасно. Тогда ориентируемся на пятницу. У нас будет пять дней, чтобы все подготовить.

– Да, на пятницу.

После того, как Мона пообещала написать и разослать приглашения, если Спенсер найдет место для проведения мероприятия и позаботится о провизии, Спенсер повесила трубку. Снова плюхнулась на кровать, глядя на ажурный балдахин. Неужели Ханна умрет? Спенсер представила, как Ханна лежит без сознания, одна-одинешенька в палате, и у нее сдавило горло.

Тук… тук… тук…

Ветер стих, и даже океан не шумел. Спенсер прислушалась. Кто-то бродит возле дома?

Тук… тук… тук…

Она быстро села на кровати.

– Кто там?

Из окна открывался вид на песчаный берег. Солнце зашло, и теперь она могла разглядеть вдалеке лишь облезлую деревянную спасательную вышку. На цыпочках Спенсер пробралась в холл. Пусто. Она побежала в гостевую комнату и посмотрела на парадное крыльцо. Никого.

Спенсер провела ладонями по лицу. «Успокойся, – велела она себе. – «Э» вряд ли здесь». Неуверенными шагами она вышла из комнаты и спустилась по лестнице, едва не споткнувшись о стопку пляжных полотенец. Мелисса все еще сидела на диване. В здоровой руке она держала журнал «Архитектурный дайджест», ее травмированная кисть покоилась на огромной бархатной подушке.

– Мелисса, – сказала Спенсер, тяжело дыша. – Мне кажется, у дома кто-то ходит.

Сестра обратила к ней недовольное лицо.

– М-м?

Тук… тук… тук…

– Прислушайся! – Спенсер показала на дверь. – Слышишь?

Хмурясь, Мелисса встала с дивана.

– Что-то слышу. – Она с беспокойством взглянула на Спенсер. – Пойдем в детскую. Оттуда просматривается вся территория вокруг дома.

Сестры проверили и перепроверили, заперты ли двери, и кинулись по лестнице на второй этаж, где располагалась детская. В комнате пахло затхлостью и пылью, и выглядела она так, будто маленькие Мелисса и Спенсер только что выбежали на ужин, вот-вот вернутся и продолжат играть. Вон деревня из конструктора «Лето», которую они собирали целых три недели. По столу разбросаны бусинки и застежки из набора для изготовления самодельных украшений. Тут и там лунки для игры в мини-гольф в помещении; все так же открыт огромный сундук с куклами.

Мелисса первой подскочила к окну. Отодвинула шторы с узором в виде парусников и выглянула в палисадник, выложенный морским стеклом[29] и засаженный тропическими цветами. Оконное стекло глухо звякнуло от прикосновения ее розовой гипсовой повязки.

– Ничего не вижу.

И вдруг они опять услышали: тук… тук… Звук стал громче. Спенсер схватила Мелиссу за руку. Они обе снова прилипли к окну.

Потом у самого основания дома задребезжала водосточная труба, и наконец что-то из нее вывалилось. Это была чайка. Каким-то образом она застряла в трубе, и постукивали, наверное, ее крылья и клюв, пока она силилась выбраться на волю. Отряхивая перышки, птица вперевалку заковыляла прочь.

Спенсер тяжело опустилась на антикварную лошадь-качалку из магазина «ФАО Шварц»[30]. Поначалу вид у Мелиссы был сердитый, но потом уголки ее рта дрогнули. Она фыркнула от смеха.

Спенсер тоже рассмеялась.

– Глупая птица.

– Да уж.

Мелисса протяжно вздохнула. Обвела взглядом комнату – сначала деревню из «Лего», потом шесть больших лошадиных голов-манекенов из игрового набора «Мой маленький пони», стоявших на дальнем столе. Мелисса показала на них.

– Помнишь, как мы размалевывали косметикой пони?

– Конечно.

Миссис Хастингс дарила им все разновидности теней для глаз и губных помад из последней коллекции «Шанель», и они часами экспериментировали с мордочками пони, придавая дымчатый оттенок их глазам и припухлость – губам.

– Ты накладывала тени даже на их ноздри, – подтрунивающим тоном произнесла Мелисса.

Спенсер рассмеялась, погладив лилово-голубую гриву розового пони.

– Мне хотелось, чтобы носы у них были такие же красивые, как и все остальное.

– А это помнишь? – Мелисса подошла к большому сундуку и заглянула в него. – Даже не верится, что у нас было столько кукол.

Там хранились не только куклы, которых было более сотни, от Барби до старинных немецких, которых, пожалуй, не стоило швырять столь небрежно в сундук для игрушек. В сундуке нашлось место еще для массы сопутствующих предметов – одежды, обуви, сумочек, автомобилей, лошадей, декоративных собачек. Спенсер достала Барби в строгом голубом блейзере и зауженной юбке.

– Помнишь, как мы одевали их в начальниц? Моя была директором фабрики по производству сахарной ваты, твоя – косметической компании.

– А эту мы назначили президентом. – Мелисса вытащила куклу со светлыми волосами – ее ровное каре, длиной доходившее до подбородка, повторяло прическу самой Мелиссы.

– А у этой была куча парней. – Спенсер подняла симпатичную куклу с длинными белокурыми волосами и личиком в форме сердечка.

Сестры вздохнули. Спенсер почувствовала, как к горлу подступил комок. В детстве они играли здесь часами, даже на пляж идти не хотели, и, когда наступало время укладываться в постель, Спенсер всегда со слезами на глазах умоляла родителей разрешить ей спать в комнате Мелиссы.

– Прости меня за «Золотую Орхидею»! – выпалила Спенсер. – Мне стыдно, что я украла твой доклад.

Мелисса взяла миленькую куклу, которую держала Спенсер, – ту, у которой было много парней.

– Знаешь, тебя ведь в Нью-Йорк отправят. Заставят защищать работу перед жюри. Так что придется досконально изучить весь материал.

Спенсер стиснула несоразмерно тонкую талию Барби-начальницы. Даже если родители не наказали ее за обман, комитет «Золотой Орхидеи» накажет непременно.

Мелисса пошла вглубь комнаты.

– Ты справишься. Наверняка возьмешь первый приз. И мама с папой за победу подарят тебе что-нибудь невероятное.

Спенсер заморгала.

– И ты так спокойно об этом говоришь? Хотя это… твоя работа?

Мелисса пожала плечами.

– Для меня это пройденный этап.

Она помедлила с минуту, затем полезла в высокий шкафчик, которого Спенсер раньше не замечала. В руке сестры появилась бутылка водки Grey Goose. Мелисса встряхнула ее, прозрачная жидкость заколыхалась.

– Выпьешь?

– К-конечно, – с запинкой ответила Спенсер.

Мелисса подошла к шкафчику, висевшему над маленьким холодильником, и достала две чашечки из миниатюрного китайского чайного сервиза. Орудуя только здоровой рукой, Мелисса неуклюже плеснула в них водки. С ностальгической улыбкой она протянула сестре ее старую любимую голубую чашку – раньше Спенсер устраивала истерику, если ей приходилось пить из любой другой. Ее поразило, что Мелисса это помнит.

Она сделала маленький глоток, чувствуя, как водка обжигает горло.

– Как ты узнала, что здесь есть водка?

– Мы с Йеном несколько лет назад приезжали сюда тайком на Неделю выпускников[31], – объяснила Мелисса. Она опустилась в лилово-розовое полосатое детское кресло, подтянула колени к подбородку. – На дорогах всюду были копы, и мы, побоявшись везти бутылку с собой, спрятали ее здесь. Думали, что потом вернемся и заберем… но так и не вернулись.

На лице Мелиссы появилось мечтательное выражение. Они с Йеном неожиданно расстались вскоре после Недели выпускников – в то самое лето, когда исчезла Эли. Мелисса была тогда невероятно деятельна – устроилась на работу в два места на неполный день, на общественных началах трудилась в музее Брендиуайн-ривер[32]. Спенсер подозревала, что сестра сильно переживала из-за этого разрыва и пыталась утопить свое горе в работе, хотя сама Мелисса никогда бы этого не признала.

То ли грусть на лице сестры, то ли ее слова о том, что Спенсер наверняка завоюет «Золотую Орхидею», подействовали на Спенсер, и ей вдруг захотелось открыть Мелиссе правду.

– Ты должна кое-что знать, – выпалила Спенсер. – В седьмом классе, когда вы с Йеном встречались, я с ним целовалась. – Она сдавленно глотнула слюну. – Это случилось только один раз, и тот поцелуй ничего не значил, клянусь. – Теперь, выболтав свою тайну, Спенсер уже не могла остановиться. – Не то что между Йеном и Эли.

– Между Йеном и Эли, – повторила Мелисса, глядя на Барби, которую она держала в руке.

– Да. – Спенсер казалось, что внутри у нее кипит раскаленная лава – бурлит, вот-вот выплеснется. – Эли призналась мне перед тем, как исчезнуть, но я старалась об этом забыть.

Мелисса принялась расчесывать волосы белокурой Барби. Ее губы едва заметно вздрагивали.

– И еще кое-что я стараюсь не вспоминать, – продолжала Спенсер дрожащим голосом. – В ту ночь Эли меня как следует довела – сказала, что мне нравится Йен, что я пытаюсь его увести. Как будто специально меня злила. И я ее толкнула. Я не хотела ей навредить, но, боюсь, я…

Спенсер закрыла лицо руками. Секреты, которыми она делилась с Мелиссой, снова воскресили ту ужасную ночь. После дождя, прошедшего вечером, на тропинке извивались черви. Лямка розового бюстгальтера Эли соскользнула с плеча, в лунном свете блестело кольцо на пальце ее ноги. Это было в действительности. Произошло на самом деле.

Положив Барби на колени, Мелисса медленно потягивала водку.

– Вообще-то я знала, что Йен тебя поцеловал. Знала, что Эли встречалась с Йеном.

Спенсер раскрыла рот от изумления.

– Йен тебе сказал?

Мелисса пожала плечами.

– Сама догадалась. Йен не очень умел хранить тайны. Во всяком случае, от меня.

Спенсер смотрела на сестру и чувствовала, как у нее холодеет спина. Мелисса говорила напевно, как будто с едва сдерживаемым смехом. Потом Мелисса повернулась к ней лицом.

– Что касается твоего беспокойства о том, что это ты убила Эли, не думаю, что ты на это способна.

– Ты… не думаешь?

Мелисса медленно покачала головой, а потом заставила покачать головой куклу, лежавшую у нее на коленях.

– Убить может только очень особенный человек, а ты не особенная.

Она запрокинула голову и осушила чашку с водкой. Потом здоровой рукой взяла Барби за шею, выдернула пластмассовую голову и протянула сестре, глядя на Спенсер широко открытыми глазами.

– Это совсем не ты.

Голова куклы устроилась в ладонях Спенсер, как влитая. Девушка смотрела на ее губки, сложенные в кокетливую улыбку, на яркие синие, как сапфир, глаза, и ей стало дурно. Спенсер прежде никогда не замечала, что эта кукла так похожа на… Эли.

8. Разве не об этом все говорят в больничной палате?

В понедельник утром перед звонком Ария бежала не на урок английского, а к выходу из школы. От Лукаса на ее смартфон «Трео» только что пришло сообщение: «Ария, если можешь, приходи в больницу. К Ханне наконец-то начали пускать посетителей».

Она была настолько поглощена своими мыслями и сосредоточена, что не заметила брата Майка, пока тот не оказался прямо перед ней. Из-под его форменного школьного пиджака выглядывала футболка с изображением кролика – эмблемой журнала «Плейбой», запястье обвивал синий браслет – один из символов школьной команды по лакроссу. На резиновом браслете было вырезано его командное прозвище: Бизон. Одному богу известно, почему его так прозвали. Ария спрашивать не осмеливалась: возможно, это какая-то шутка для посвященных с намеком на его пенис или еще на что-то. Команда по лакроссу все больше походила на закрытое студенческое братство.

– Привет, – поздоровалась Ария с несколько рассеянным видом. – Как дела?

Руки Майка, казалось, прилипли к бокам. Ухмылка на лице свидетельствовала о том, что он не настроен на пустой разговор.

– Слышал, ты теперь живешь у папы.

– Мне больше некуда было идти, – поспешила оправдаться Ария. – Мы с Шоном расстались.

Майк прищурил голубые, как лед, глаза.

– Знаю. Об этом я тоже слышал.

Ария в удивлении отшатнулась. Неужели он знает про Эзру?

– Просто хотел тебе сказать, что вы с отцом стоите друг друга, – зло произнес Майк. Он резко развернулся, едва не налетев на девушку в форме группы поддержки. – Пока.

– Майк, подожди! – крикнула Ария. – Я все исправлю, обещаю!

Он шел, не оглядываясь. На минувшей неделе Майку стало известно, что Ария уже три года знала о романе отца на стороне. Он никак не показывал, что переживает из-за разваливающегося брака родителей. Играл в лакросс, отпускал непристойные замечания в адрес девчонок, в коридорах пытался больно щипать за соски товарищей по команде. Но Майк был как песня Бьорк[33]: с виду ветреный, веселый, довольный жизнью, хотя в душе его царили смятение и боль. Ария не представляла, как поведет себя брат, если узнает, что Байрон с Мередит собираются пожениться.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания