Улицы замело: бриллиантами сверкали сугробы, армады снежинок кружили пируэты и порошили людские одежды, раскидистые ветви деревьев и крыши зданий украшали снежные шапочки, будто город принарядился в белые треухи.
В тёмном углу, у жарких батарей забегаловки «Блэк &Уайт», куда бесконечным потоком заплывали разодетые горожане, сидели друзья: двадцатиоднолетний скрипач Стюарт Уик и семнадцатилетний композитор Сэмюель Лонеро.
Несмотря на столь юный возраст, неоконченную среднюю школу и недавний переезд из небольшого соседнего городка в столицу, Сэмюель благодаря своему блистательному музыкальному таланту обрёл широкую известность и был очень востребован в музыкальной стезе, заключая множество сделок, в основном с режиссёрами.
Однако у этой золотой медали была и обратная сторона – завистники, коим не хотелось, чтобы их место занимал приезжий необразованный мальчишка, оттого они строили ему козни, дабы разрушить строящуюся карьеру. Именно из таких передряг Сэмюеля спасал Стюарт – его лучший друг и его полная противоположность. Если композитор был чрезмерно добросердечен, то скрипач, напротив, был собран и сдержан. Даже внешне они кардинально разнились: кожа у композитора была белоснежной, тогда как скрипач был темнокожим; первый имел злато длинных волос, убранных в хвост, второй был брюнетом с зализанной набок фиолетовой чёлкой и уложенными в необычную причёску короткими волосами.
Не солгать: Сэмюель был воистину солнечным человеком. Мягкий лик всегда озаряла добрая улыбка, а большие апатитовые глаза, под которыми темнели поцелуи бессонницы, с постоянным любопытством озирались по сторонам. Характером он был очаровательно мил и чрезмерно сердоболен, и за свои семнадцать лет ещё не успел никого возненавидеть. Казалось, ни одна чёрная мысль не осквернила его ум, ни злоба, ни раздражение никогда не омрачали его лицо, обидные слова или оскорбления не крутились на его языке – он был кристально чист и душой, и совестью. Своих конкурентов и завистников он любил и уважал, чем со временем заслужил всеобщую любовь. Каждый раз при виде знакомого человека (коих, поверьте, было немало) Сэмюель распростирал руки для крепких объятий, осыпал его расспросами о делах и после внимал словам собеседника. И даже хладнокровный Стюарт не уклонялся от его объятий. Кстати, Стюарт...
Сам Стюарт и все, кто с ним знаком, согласятся, что характер его весьма тяжёл: он недоверчив и замкнут. Могло показаться, что он высокомерен, однако это не так: он совсем не считал себя лучше людей, но и других не считал лучше себя (не считая Сэмюеля, его он почитал как мастера их ремесла). Сам скрипач прекрасно понимал, что мог перегибать палку и разбрасываться не самыми приятными словами, потому старался сдерживать себя от колкого словечка и вовремя замолкал. Абсолютно все, даже коллеги, были для него чужды и лицемерны, а близких для себя людей он мог пересчитать по пальцам.
Природа не обделила музыканта красотой: внешне Стюарт был истинным аристократом. Одетый со вкусом (в основном в светлые многослойные костюмы), увешанный различными украшениями, по-кошачьи изящный и утончённый он постоянно ловил удивлённые взгляды, чаще всего устремлённые на его лицо, украшенное белой повязкой. Никто не знал, и даже его семья не понимала, зачем ему скрывать свой целый правый глаз, однако никто вопросов не задавал – не их дело.
И вот, в сей чудный вечер друзья обсуждали очередной контракт Сэмюеля, про который Стюарт ещё ничего не слышал.
– ...так вот, как я уже и сказал, я помогал господину Затейникову с его новым проектом и больше полугода писал музыку под лирику Варо... Ворожейкина, вроде (правда, почему-то я был без полного сценария на руках и даже в глаза не видел ни Ворожейкина, ни господина Затейникова, ну да ладно!) И-и господин Затейников остался очень доволен моей работой! Представляешь, он никогда не вносил никаких правок! Вообще он тоже музыкант, как я слышал, вроде он пианист и-и... а к чему это я? А! Так вот, так как скоро состоится премьера его грандиозного мюзикла, меня пригласили дирижировать!
– В Кайдерске! Я там никогда не был, но, говорят, это очень красивый город!
– Да, я наслышан.
– А ты там был?
– Нет.
– А-а... не хочешь съездить? – загадочно улыбнулся Сэмюель.
– К чему вы клоните?
– Не хочешь, ну... поехать со мной? Мне одному немного страшно отправляться в незнакомое место к незнакомым людям, да и господин Затейников не против, чтобы я привёз с собой ещё одного музыканта: у них как раз скрипки не хватает! Да и ты пока не занят, насколько помню...
– Да, я свободен, – он нахмурился. – Но почему-то от вашего рассказа об этом режиссёре мне не по себе...
– Ну пожалуйста, Стюарт, ну съезди со мной! Мне страшно одному, да и с господином Затейниковым я ни разу не виделся, а рядом с тобой я буду храбрее и... и лучше! Вот увидишь!
– Ура! Обещаю, тебе понравится, я не буду тебе надоедать и вообще, клянусь, ты получишь огромное удовольствие от этой поездки и работы! Вот увидишь! В конце концов, ты там ни разу не был, так что наверняка вдохновишься и... захочешь что-нибудь написать! Тебе ведь хочется там побывать, да? Да!?
– Да-да, хочется...
Сэмюель просиял:
– Отлично! Мы поедем завтра утром! Билеты уже куплены, господин Затейников нас всем обеспечил!
– Ох, даже так... Оперативно, – он придержал паузу. – И у меня больше нет выбора, так ведь?
– Так ты не хочешь?..
– Нет, я поеду с вами, но...
– Ура!
– ...но у меня плохое предчувствие. Вы ведь совершенно ничего не знаете ни о Затейникове, ни об этом мюзикле. Как вы вообще вслепую написали к нему музыку?
– Я же тот ещё фокусник, Стю, я и не такое могу! А господин Затейников лучший-прелучший! Он добрый, вежливый и очень учтивый! Так что тебе нечего бояться!
Стюарт тяжело вздохнул и улыбнулся краешком губ, однако непонятная тревога всё ещё играла с расстроенными струнами его души. «Пройдёт», – подумал он.
Сэмюель продолжал о чём-то восторженно ему рассказывать, однако сосредоточиться на его словах было трудно: тревога не уходила, а лишь возрастала и плоскогубцами стискивала виски. Голову скручивали нехорошие предчувствия: Стюарту казалось, что что-то не так с этим таинственным режиссёром и мюзиклом «вслепую», однако приятелю он ничего не сказал, ибо понимал: разубедить Сэмюеля будет очень тяжело. Очень.
***
Даменсток, 1043 год
9 января, Понедельник
Улица Проклятья
Время 04:02
Ранним утром, когда тьма ещё господствовала над небесами, извозчик подъехал к старому, покрытому трещинами пятиэтажному жёлтому зданию и, заметив утомлённого бессонной ночью Стюарта с небольшой сумкой и скрипкой в руках, подкатил ближе к нему. Одет скрипач был в белое пальто с охристыми вставками и брошью в виде красного глаза на лацкане. Под пальто на нём были рубашка, жабо с овальной аметистовой брошью, брюки на фиолетовом ремне и туфли на замке; жилистые ладони скрывали белые перчатки.
– Доброе утро, сударь! – воскликнул русый извозчик с продолговатым шрамом на левой стороне лица, высунувшись из открытого окна автомобиля. – Вас подвезти?
– Да, пожалуй...
– Куда держим путь?
– К вокзалу «Механический медведь». Сколько с меня?
– О, не так много, как предложили бы вам иные извозчики! Я дёшево беру даже за долгие поездки.
Извозчик помог загрузить вещи в багажник и сел обратно за руль. Стюарт занял заднее сиденье, подпёр щёку кулаком и под тихое насвистывание извозчика впал в тревожную дремоту. Несмотря на пустую дорогу и достаточно высокую скорость автомобиля, поездка затянулась до двух с половиной часов (благо, Стюарт всегда выходил раньше времени).
– Ох уж этот обширный Даменсток! – по прибытию воскликнул извозчик, потирая похолодевшие ладони.
Нехотя очнувшийся Стюарт кивнул, расплатился за проезд и вышел из машины, забрав сумку со скрипкой. На улице к нему сразу же подбежал Сэмюель в чёрно-белой шубе и с обклеенным наклейками старым чёрным чемоданчиком наперевес.
– Стюарт, наконец-то! – композитор схватился за приятельский локоть и повёл его к вокзалу в форме стальной медвежьей морды с разинутой пастью, служащей входом в вокзал. – Ты как раз вовремя! Нас уже собирают.
– Кто?
– Хайрон, помощник господина Затейникова! Он встречает всех, кто причастен к мюзиклу. Представляешь, мы поедем на отдельно забронированном поезде!
– Что? Как?..
– А вот так! Я думаю, таким образом господин Затейников выражает нам своё уважение!
– Или ему некуда тратить деньги.
– Ну, кстати, может быть: он ведь один из самых богатых лиц Кайдерска!
Стюарт вскинул бровями и хмыкнул.
Неподалёку от вокзала перед толпой, приглушаемый транспортным гулом, ораторствовал высокий тридцатилетний блондин с узкими сапфировыми глазами, большим лбом, длинными растрёпанными волосами и лукавой улыбкой – Хайрон. Одет он был в сине-голубые оттенки: тёмную короткую шубу, рубашку с чёрной бабочкой, брюки и коричневые утеплённые сапоги. Уик с подозрением покосился на него и примкнул к разношёрстной толпе. Перед ним стоял крупный седой господин в тёмном меховом пальто, неподалёку от него – мужчина в красной шляпе и шарфе и дама в малахитовом пальто, рядом – темнокожий в ярко-красной куртке, мужик в каске и красной дублёнке и высокая женщина в персиковом пончо – в общем, толпа действительно была разношёрстной.
Внезапно ощутив на себе чей-то взгляд, он отвёл глаза от женщины в леопардовой шубе и встретился с парой сладко-медовых глаз. Сердце тут же пропустило удар. Его соглядатаем оказалась женщина с неестественно бледной кожей, шелковистыми каштановыми волосами, собранными в высокий пучок, прямым носом и тонкими острыми бровями. Они смотрели друг на друга, словно играли в гляделки, пока женщина со слабой ухмылкой не отвернулась, что заставило скрипача впасть в ступор. Не до конца поняв, почему ему вдруг стало душно, а мысли начали спутываться в клубок, он решил рассмотреть не только лицо незнакомки, но и её костюм. Одета она была под стать своей аристократической внешности: длинное фиолетовое пончо с эполетами, мехом и золотой тесьмой скрывали бордовое платье с длинными рукавами и чёрное жабо. Стюарт не мог ни проглотить встрявший ком в горле, ни отвести от неё восхищённого взгляда и всё любовался её строгим профилем. Однако, когда она вновь подняла на него глаза, он всё же нехотя отвернулся.
«Чёрт... что со мной? – он украдкой посмотрел на неё и снова отвёл взгляд. – Тревога, вроде, испарилась, а волнение осталось... Чёрт! Неужели это?..»
Мысль его прервал громкий голос Хайрона:
– Итак, дамы и господа, устроим перекличку, дабы убедиться, что все на месте!
Он начал один за другим называть имена, получая в ответ поднятые руки или громкое: «Здесь!», «Я!», «На месте!» Когда назвали Сэмюеля, композитор представил ему Стюарта, который упорно ожидал, когда назовут имя воспламенившей его сердце незнакомки. Ею оказалась Элла Окаолла.
– Итак, дамы и господа, – завершил перекличку Хайрон, – сейчас мы пройдём проверку, и я поведу вас к поезду.
Внутри вокзала они прошли тщательный досмотр, многочисленные чемоданы с сумками провели через интроскоп и вслед за компаньоном будущие коллеги отправились на перрон, где получили по билету. Музыкантам достались нижняя и верхняя полка купе в третьем вагоне.
– Ух ты, я впервые поеду в купе! – всё не мог нарадоваться Сэмюель. Однако Стюарт его не слушал, не прекращая поглядывать в сторону Эллы, что беседовала с женщиной в леопардовой шубе. – Эй, Стю, ты чего?
– Что?
– Ты какой-то задумчивый.
– Я всегда такой.
– Да, но сейчас...
– Всё в порядке, – отрезал скрипач, поправив горло.
Вскоре вдоль затуманившейся платформы вытянулся кроваво-алый поезд, чей оглушающий рёв возродил на время утихшую тревогу в душе Стюарта.
«Не к добру это всё... – гудела единственная мысль, и сердце уже стучало не от приятного волнения, а от странного, неясно откуда взявшегося страха. – Может ещё не поздно отказаться?..»
– Стюарт, ты идёшь? – окликнул его ушедший к проводнику Сэмюель.
– Да, иду-иду...
Заспанный проводник мельком глянул на паспорта с билетами, назвал им их места, сделал пометку в записной книге, и друзья прошли внутрь.
IIКупе
В купе музыканты встретились со своими соседями: болтливым солистом на верхней полке и молчаливым доктором на нижней.
Двадцатисемилетний солист оказался человеком очень приятной наружности: каштановые волосы лентами выглядывали из-под красной фетровой шляпы, которую он не спешил снимать, большие малахитовые глаза сверкали озорным блеском, с небольших ушей свисали серебряные серьги, а на веках ото лба до глаз и по подбородку темнели широкие линии тату – никаких узоров или глубинного смысла, всего лишь две простые полосы. На нём висел клетчатый бирюзовый фрак, белая водолазка с красным галстуком, на конце которого темнела вышитая восьмёрка, белые брюки и чёрно-белые шнурованные туфли.
Доктор был некрепким широкоплечим темнокожим мужчиной тридцати лет с волнистыми иссиня-чёрными волосами, собранными в плотную гульку, густыми бровями, круглыми ушами, большим лбом и очками ромбовидной оправы, за стёклами которых таились яркие рубеллитовые глаза. На нём была розовая рубашка с синей замшевой поясной сумкой, тёмно-малиновые карго и коричневые туфли с тёмным градиентом.
Пока доктор читал детские сказки и не обращал ни на кого внимания, солист сразу же, как друзья сняли с себя верхнюю одежду, завёл композитора в разговор и крутился с ним в словесном танго, обсуждая то чудесные морозы, то предстоящее путешествие. По мнению молчаливого Стюарта, солист был человеком, который только хотел казаться простым, хотя на деле был совершенно не прост и походил на сложный механизм. Хотя его светлый лик и озаряла добродушная улыбка, в душе Уика она вызывала сплошные подозрения. Что-то не так было в том, как солист улыбался, что-то совершенно иное царило в его мыслях, пока он протягивал руку для рукопожатия и, мешая языки, мелодично лепетал о том, о сём. Что-то не так.
– Quel charmant compagnon vous avez!2[2]– обратился солист к скрипачу и снова вернулся к композитору: – Что ж, будем знакомы! Меня зовут Пётр Радов, я – солист.
– Ого, солист! Здорово! А я Сэмюель Лонеро!
Пётр блаженно улыбнулся, но, поняв, кто перед ним, разинул рот.
– А-ах, вот оно как... А какой у вас род деятельности?
– Я композитор и еду помогать с премьерой мюзикла: буду дирижировать! А это – Стюарт, мой лучший друг-скрипач!
Пётр усмехнулся, потёр шею и шумно сглотнул.
– Мне Затейников рассказывал о великом и непревзойдённом Сэмюеле Лонеро, но я не думал, что это вы... вернее... Я представлял вас как мрачного старика или серьёзного мужчину, думал, что великим маэстро должен быть человек не младше тридцати! Сколько вам лет?
– Семнадцать.
– Ба! Да вы же совсем мальчик! Я... честно, я поражён.
– Мне все так говорят, я привык.
– Но это правда поразительно! Вам только семнадцать, а ваше имя уже гремит по всей стране! А откуда вы родом?
– Я из Октавиуса.
– Октавиус... Это южный городок, верно?
– Да, именно! Я совсем недавно переехал сюда к отцу.
– А ваш отец?..
– Он судья.
– Ба! Я думал, вы однофамильцы, а вы, оказывается, родственники! Что ж, будем знакомы ещё раз, господин Лонеро!
Они пожали друг другу руки.
– А почему вы назвали меня господинЛонеро?
– На ты, давайте на ты!
– Хорошо, но тогда никаких «господинов»! Можно просто Сэм или Сёма. А то ты как Стюарт «господин» да «господин»!
– Потому что вы – музыкальный мастер, а мастера называть «Сёмой» очень странно и невежливо, – ответил Стюарт.
– Соглашусь, «господин Лонеро» звучит солиднее.
– Но я младше вас!
– Мы так выражаем своё уважение, господин Лонеро, – сказал Стюарт и замолк. Больше он не появлялся в разговоре Петра и Сэмюеля, которые без устали обсуждали то искусство, то предстоящую премьеру. Доктор краем уха слушал их беседы, пока читал сказки, и всё бросал беглые взоры на соседей.
Незаметно подкрался вечер.
Сэмюель и Пётр, утомлённые беседой, вовсю смотрели десятые сны, пока Стюарт терзался беспричинной тревогой. В попытках отвлечься, он то читал книгу, то рассматривал потолок, то вертелся с боку на бок, отчаянно пытаясь найти позу для сна, но всё бессмысленно: тревожность его не покидала. Тогда он решил прогуляться по вагону и полюбоваться красотами природы, которые вполне могли подействовать на него, как успокоительное или даже снотворное. Однако вместо желанного спокойствия в коридоре он встретил ту, что заставляла его сердце трепетать – Эллу Окаоллу. Рядом с ней была её подруга – приятного вида блондинка с пухлыми бордовыми губами, немного мясистым носом, румяными щеками, большими чароитовыми глазами с ресницами, походившими на лапки насекомого, длинными волосами, убранными кокошником, и двумя косичками на плечах. На ней сверкали длинное синее платье с белыми узорами и красная шаль на плечах. Но она совсем не интересовала Стюарта, – его взор был устремлён только на Эллу. Неземная красота этой женщины, о которой он ничего не знал, кроме имени, дурманили некогда хладнокровный разум, и скрипач был уверен, – они найдут общий язык.
Стюарт прошёл мимо них, стараясь сохранять внешнее спокойствие.
– Не говори так, Марьям, – прошептала Элла и – о Боже! – этот бархатистый меццо-сопрано пленил скрипача окончательно.
– Я могу говорить, что хочу, и я презираю понаехавших сюда! Особенно черномазых.
– Марьям...
– Хм!
Посмотрев вслед парочке, Стюарт хмыкнул и сказал – так, чтобы они услышали:
– К слову, Даменсток – мой родной город.
Марьям остановилась и возмущённо обернулась к нему.
– Какого чёрта тывлезаешь в наш разговор?
– Может потому, что стоит за языком своим следить?
– Ах... ах ты грубиян!
– Да, но я хотя бы не расист.
Женщина приоткрыла рот, но не смогла ничего ответить и лишь сжала кулаки. Элла за её спиной посмотрела на Стюарта и улыбнулась уголком губы.
– Я тебя запомнила! – процедила напоследок блондинка и, взяв подругу под локоть, ушла.
С приятным покалыванием в груди Стюарт вернулся в своё купе и, словно пристреленный, рухнул на постель. Доктор мельком глянул на него и продолжил решать судоку.
Скрипач, поняв, что, как бы он ни пытался, не уснёт, что помимо тревожности его сердце начала терзать внеплановая влюблённость (в которой он до сих пор не хотел себе признаваться, ведь не мог же он так просто влюбиться в незнакомку, верно?), повернулся к доктору и спросил:
– Знаете сколько нам ехать до Кайдерска?
– Два дня. Утром двенадцатого мы приедем, – помолчав, сосед отложил судоку. – А вы знали, что несколько веков назад Кайдерск был больше Даменстока и некоторое время являлся столицей Яоки?
– Не знал.
– Теперь знаете.
– Кажется, вы знакомы с этим городом. Можете рассказать, что он из себя представляет?
– Я родился в Кайдерске, потому с радостью поделюсь информацией, – слабо улыбнувшись, он сел на постели. – Кайдерск был основан Апостолом I – невероятно мудрым правителем, который до безумия любил театры и основал там самый большой театр во всей Яоки, который и по сей день является самым большим. Именно в Кайдерск всегда съезжалась вся знать, дабы насладиться постановками, балетами, операми или мюзиклами. Поверьте, там есть всё на любой вкус и цвет! Даже Гальгены, основатели Даменстонского театра, на самом деле родом из Кайдерска.
– Ого! – воскликнул опустивший к ним голову Сэмюель, испугав Стюарта. – А вы много знаете! Я в восторге!!
– Спасибо, Сёма, – усмехнулся доктор. – Кстати, я не представился. Меня зовут Табиб Такута и я – доктор. Господин Затейников попросил меня приехать для вашей моральной и физической поддержки. Будем знакомы.
Он пожал им руки и по просьбе Сэмюеля продолжил исторический рассказ о своей горячо любимой родине.
Повествование это продолжалось вплоть до раннего утра, пока музыканты не погрузились в сон. Табиб, окутанный тишиной, продолжил решать судоку. Спать ему не хотелось.
...
Жгучий мороз глубоко царапал посиневшие щёки. В сощуренных глазах рябило от резей в животе, а в ушах тянулся тихий, настойчивый звон. Каждый вдох ощущался битым стеклом в груди, каждую мышцу тянуло. Пальцы немели, и он старался сжимать их в кулаки и разжимать, чтобы хоть как-то согреться. Тело требовало энергии, но её совсем не осталось. Голова шла кругом от грызущего внутренности холода.
Стюарт шёл по заснеженной дороге, босой, одетый лишь в белый льняной наряд. Ноги увязали в кусающем стопы снегу, и идти с каждым шагом становилось невыносимо тяжело. Он почти слепнул от боли, но останавливаться нельзя, – вдруг скоро покажется то, что он ищет? Но что он ищет? Он не понимал и продолжал путь вперёд, осматриваясь, однако ничего, кроме нескончаемых голых, скрюченных стволов не видел.
Он готов был рухнуть наземь, сдаться беспощадной природе и принять свою смерть, но – о, чудо! – вдалеке показалась тёмная дверь с зелёной табличкой выхода – то, к чему он так упорно шёл все эти мёдом тянущиеся часы! От радости он почти потерял рассудок и бегом устремился к выходу, не обращая внимания на боль и кровавые следы, что шлейфом тянулись за ним. Однако заветная дверь не приближалась, а наоборот отдалялась, и, сколько бы он ни бежал, он не мог достичь цели, постоянно спотыкаясь о притаившиеся в сугробах ветви. Споткнувшись в сотый раз, он увидел, что ветвями всё это время были посиневшие худощавые руки, тянущиеся из недр земли. Ужас обуял его, и он вновь устремился к выходу, который продолжал отдаляться.
Истощённый, он потерял всякую надежду, рухнул навзничь и смежил веки. Голод тянул внутренности. Сознание туманилось...
Стюарт резко сел на постели и потерянно осмотрелся. Табиб недоумённо уставился на него, отложив судоку.
– Что-то случилось?
– Д-да так, – придя в себя, отмахнулся скрипач. – Дурной сон.
– Не к добру дурные сны в поездах.
– Да... Сколько времени?
– Только полседьмого, можешь дальше спать.
– Что-то не хочется.
– Тогда расскажешь, что тебе приснилось?
– Зачем?
– Я немного разбираюсь в символике снов и...
– Спасибо, не стоит. Я не суеверный.
– Как скажешь. Но, если что, можешь обращаться.
– Понял, – тряхнув головой, он поднялся. – Я лучше позавтракаю.
– Хорошо. Приятного аппетита.
Заправив рубашку в брюки, надев жабо и накинув жилет, Стюарт вышел в коридор и вздрогнул, встретившись лицом к лицу с мрачным лесом.
«Это просто дурной сон... Всякое бывает».
Он мотнул головой и прошёл в ресторан.
IIIЭлла
Полупустой вагон пропах корицей и кофе. Людей вокруг совсем немного: за дальним столиком расположилось двое мужчин – крупный седой господин и темноволосый мужик в военной каске, а у двери сидела парочка, состоявшая из тонкой статной женщины, похожей на чёрного лебедя, и её возлюбленного со странными изумрудными глазами и закрученными в большие кудри персиковыми волосами. Но первым бросился в глаза Стюарту столик, за которым в гордом одиночестве восседала Элла Окаолла.
Забрав маленькую чашечку двойного ристретто, он медленно подошёл к ней и едва слышно спросил:
– Можно подсесть?
Элла подняла на него холодный взор и кивнула.
Около четверти часа они просидели в молчании, пока Стюарт не взглянул на небольшую бирюзовую книжку у её тонкопалой ладони.
– Что это за книга?
– «Лёд» Модеста Винина.
– О... впервые слышу эту фамилию...
Женщина тут же стянула с лица маску бесстрастия и счастливо просияла:
– Да? Тогда советую ознакомиться с его творчеством! Обещаю, не пожалеете! Винин невероятно романтичный, лёгкий и душевный писатель, коих в наше время не так уж и много, к сожалению. Но читать именно его – одно удовольствие! Все его истории хорошо кончаются и язык у него изящный, чёткий, льётся, как чудесная песня! Знаете, читать про страдания очень тяжело, потому я не особо люблю нашу мрачную классику. Страдать я могу и сама, не вижу смысла страдать и при чтении, что я считаю отдыхом, а не тяжёлым трудом или чем-то ещё... – она запнулась, прижала ладонь к губам и густо покраснела. – Извините, что-то я заболталась...
– Нет-нет, продолжайте! Мне нравится вас слушать. Вернее, в целом слушать мне нравится...
Глаза под чёрным пушком ресниц сверкнули янтарём, на бледных губах заиграла смущённая улыбка. Сердце вновь пропустило удар.
– Хорошо... Но я не представилась. Меня зовут Элла Окаолла.
– Я знаю. То есть... эм... я... а я Уиарт Стюк. Нет, постойте...
Элла ласково посмеялась.
Стюарт смущённо пригладил волосы и чётко отчеканил:
– Я Стюарт Уик.
– Тогда будем знакомы, господин Уик.
– Просто Стюарт.
– Хорошо, просто Стюарт. Тогда я просто Элла, – она очаровательно склонила голову набок. – Кажется, вы чем-то взволнованы.
– Вам кажется, я-я абсолютно спокоен... Я всего лишь немного... удивлён.
– Удивлены? Чем?
– Я не ожидал встретить здесь настолько милого человека... Ну, вернее, вы милая в плане общения, а не то, что вы могли подумать... то есть нет, вы милая и внешне! Э-э... – он закрыл лицо рукой. – Я запутался, подождите...
Тихий смех вновь коснулся его слуха, и юноша сконфуженно прокашлялся, истинно не понимая, почему его мысли разбегались в разные стороны. Никогда, никогда в жизни он не чувствовал себя так неуверенно и глупо, особенно перед очаровательнейшей женщиной!
– Не переживайте вы так, я не кусаюсь, – она подпёрла щёку кулаком. – Вы тоже очень мил, особенно когда смущаетесь.
– С-спасибо... Чёрт, как странно, это всё так... странно...
– Что именно?
– Не знаю даже, как вам объяснить... Обычно я всегда держу себя в руках, но сейчас... В общем, не суть важно. Лучше расскажите что-нибудь о себе, а я, пожалуй, соберусь с мыслями...
– Ох, даже не знаю, что рассказать... – подумав, она изящно взмахнула ладонью. – Если возвратиться к литературе, то я бы выделила для себя любимую троицу: ранее упомянутого Винина, Тараса Байдовского и Узэг Нома. Если говорить об увлечениях, то иногда я балуюсь живописью и играю на флейте. Правда, таланта у меня нет ни к тому, ни к другому, но мне просто нравится сам процесс. Что ж, теперь ваша очередь, Стюарт.
То, как легко и ласково она произносила его имя, сводило с ума. Стюарт закрыл глаза и тихо выдохнул.
– А я... я попал сюда совершенно случайно. Я скрипач, а господин Лонеро решил меня взять в помощники.
– Лонеро... это композитор?
– Именно.
– Я много слышала об этом юном гении. Значит, вы ему нравитесь, раз из всех музыкантов он выбрал именно вас.
– Мы друзья.
– Ах, даже так... Знаете, я всегда восхищалась музыкантами, особенно скрипачами! Это ведь какой талант иметь надо, чтобы овладеть таким капризным инструментом! Вы ведь с детства занимаетесь музыкой?
– Да. Мама говорила, что лучше всяких шалостей будет скрипка, и, когда я впервые взял инструмент в руки, – не поверите, – всё будто встало на свои места. Как будто паззл моей жизни сложился, и я понял, ради чего я хочу жить, – он хмыкнул. – Наверное это прозвучало очень глупо...
– Нет, вовсе нет! Это звучит очень романтично! Именно такими творцами я восхищаюсь! Вы ведь готовы за своё ремесло отдать жизнь, жить одной лишь мыслью об искусстве и... я восхищена вами!
– Я просто делаю то, что люблю, ничего такого... – в смущении пробормотал он. – Элла... а можно я когда-нибудь сыграю для вас?
Она изумлённо приподняла бровь:
– Для меня? Хорошо. Только если обещаете не нервничать так сильно.
Стюарт чуть ухмыльнулся, но тут же подавил этот жест. Ему хотелось казаться серьёзным и спокойным, однако рядом с ней это было ох как не просто.
– Постараюсь...
Их взгляды вновь пересеклись, и на мгновение он забыл, как дышать. Теперь эти медовые глаза не казались холодными и строгими, в них сверкали мириады звёзд и... нежность. Казалось, время замерло, и всё вокруг исчезло, оставив их наедине друг с другом. Стюарт хотел что-то сказать, но слова вязкой массой застыли у него в горле.
– А вы каких авторов читаете? – помогла ему Элла.
– Я? Я очень люблю творчество Иосифа Эпикура, особенно его критические статьи. Я в целом люблю читать критику, наверно даже больше обычной литературы... И лирику люблю, Вагошина, к примеру, или Куро...
– Куро? – она ухмыльнулась. – Если б было небо, краше глаз твоих...
– ...я бы птицей облачился вмиг.
– Но я не птица, ты – не небо...
– ...и я люблю тебя безмерно.
– Так вы тоже романтик, раз любите Куро?
– Я... не совсем...
– Пачка сигарет мне не заменит поцелуя...
– ...не забуду касаний твоих никогда.
– Я полюбил тебя странную, злую...
– ...и никогда не любил так себя.
– Вы уже второе стихотворение о любви за мной продолжаете, а говорите, что не романтик! Вы совсем не умеете врать.
Уик не знал, что ответить, и не понимал, как спрятать то, что он так старательно пытался скрыть даже от самого себя. В голове царила какофония.
Окаолла посмеялась.
– Какой вы милый!
– Зачем вы меня смущаете?..
– Потому что вы прелестно смущаетесь. Вы сейчас выглядите прямо как... котёнок.
– Котёнок? Вы ведь в курсе, что называете котёнком взрослого мужчину?
– Да, но я люблю говорить правду, в отличие от вас.
Он поправил горло и решил перевести тему:
– А Винина... Что бы вы посоветовали у него прочесть?
– М-м... Думаю, «Лёд» как раз подойдёт. Я уже дочитала его, так что могу одолжить. Уверена, вы не пожалеете!
– Буду рад!
Стюарт получил книгу в руки, на мгновенье соприкоснувшись с Эллой пальцами, и вздрогнул. Эта случайная, невинная близость взбудоражила кровь, сбила с толку, и он на некоторое время замолк, пробуя приятные, ранее неизведанные чувства и ощущения.
– Спасибо... за книгу, — произнёс он хрипло.
– Буду ждать ваших впечатлений.
– Да... – он посмотрел на свои пальцы, всё ещё ощущая то мимолётное прикосновение. – Знаешь, Элла, у меня такое чувство, будто мы очень давно знакомы. Я не знаю, что это, я никогда такого не испытывал... но мне это нравится.
– Я понимаю. Увидев тебя тогда у вокзала, я сразу ощутила в тебе родную душу.
После её слов ему стало легче. Приятно знать, что он не один чувствовал эту странную близость. От её улыбки сердце сбивалось с ритма, от одного её взгляда в груди распускался чудесный бутон розы, а сердце наполнялось сладкой истомой. Он впервые в жизни чувствовал себя по-настоящему живым.
– Люди такая странная штука, – внезапно сказала Элла. – И тело, и мозг – всё-всё странное... Вот как логически объяснить это чувство, которое мы оба испытываем? А никак. Это не поддаётся логике в привычном для нас понимании.
– Я всегда действую по логике, но сейчас ничего не понимаю.
– А я понимаю. Частично.
– И что же это?
Элла, лукаво ухмыльнувшись, промолчала.
Вскоре они разошлись по своим купе.
Стюарт, прижав книгу к груди, лёг на постель. В голове всё ещё звучал меццо-сопрано, в мыслях жила улыбка, а пальцы то и дело вспоминали то мимолётное прикосновение, словно оно оставило ожог на коже. Он прикрыл глаза рукой и услышал лёгкий смешок.
– Стю, ты такой довольный! – радостно воскликнул Сэмюель. – Что-то случилось?
– Нет, я всегда такой, – потушив улыбку, сказал Стюарт. – Ничего не случилось.
Его соседи переглянулись.
Оставшееся время до обеда Уик провёл за чтением, а после вернулся в ресторан к Окаолле; та вновь сидела у «Влюблённого юноши» кисти Бесонновой и пила апельсиновый сок. Заказав один лишь чай (есть ему не хотелось, ибо странная для него теплота заполонила нутро), он подошёл к столику и с позволения подсел к ней.
– Вот мы и снова встретились, – счастливо улыбнулся он.
– Да-да, я как раз ждала тебя! А ты не голоден? У тебя только чай, да и ты на завтрак ничего не ел...
– Я сыт. Вернее, я совсем не хочу есть.
– Неужто бабочки в животе порхают?
– Не просто бабочки, а это целый оркестр репетирует без дирижёра, – попытался он отшутиться.
Пётр и Сэмюель, сидевшие неподалёку, не могли поверить своим глазам.
– Впервые вижу такого Стюарта... – изумлялся композитор. – Он... улыбается! Нет, прямо-таки светится!
– Заплутал в чаще любви наш мальчик! – качнул головой солист. – Et pourtant, il a choisi une bonne dame!4[4]
– Что?
– Говорю, неплохую пассию выбрал! Красавица-дама, правда видно старше его. Но ему такую и надо: опытную, хорошенькую... Думаю, он в надёжных руках.
– Кстати, а кто ты для Затейникова? Вернее... кем ты работаешь? Тут же весь поезд отправляется к нему, верно?
– Верно. Я – солистка, работаю в Сладком доме мюзикла. Господин Затейников заключил договор с нашим театром, ему порекомендовали меня и теперь я здесь.
– Порекомендовали... Знаешь, я хотел бы увидеть тебя на сцене.
– А-ах, не стоит, я посредственная актриса.
– Но из всех Затейников выбрал именно тебя! Думаю, это что-то да значит.
Элла пожала плечами.
– ...а можно попросить тебя ещё кое о чём? – после паузы спросил он.
– Да, конечно.
– Можешь рассказать мне про Затейникова? А то я без понятия, к кому еду работать. Совсем, как профан; со мной такого никогда не было...
– Ничего страшного, всякое бывает. Ты ведь сказал, что оказался здесь случайно, так что это было ожидаемо. О господине Затейникове я сама мало знаю, хотя его имя всегда у нас на слуху. Он ведь очень знаменит в театральном мире, так как раньше весьма долго работал в Даменстонском театре Гальгенов5[5]. Однако он покинул его после какого-то инцидента (не помню точно, но что-то связанное с чьей-то смертью) и переехал в Кайдерск, где работает по сей день. Там у него появилась своя свита, состоящая из охранников, некой девушки и Хайроном. Насколько я слышала, с ними он никогда не расстаётся.
– Такой важный человек и вдруг переезжает из столицы... Ты точно не помнишь ничего про инцидент?
– Нет, не помню. Но, похоже, его покинул близкий человек, и он впал в безудержное горе.
Странный образ выстроился в голове Стюарта, который он ещё долго пытался осмыслить. Кем был Затейников на самом деле? Какой у него характер? Что за инцидент, после которого он покинул Даменсток? И зачем ему свита? Однако буйство тревоги укрощала Элла. Элла, Элла...
Прошёл обед, за ним – ужин. К сожалению, Стюарт не сумел провести вечер с покорительницей своего сердца, ибо с ней ужинала её подруга, потому он, лёжа в постели, зачитывался «Льдом» Винина. Тихо шуршали страницы, один за другим пролетали абзацы, воображение играло со струнами его души. Почти каждое слово отдавалось в его сердце искрой, и улыбка невольно прорезала его губы. Казалось, будто автор хорошо знал такие сердца, как его: холодные извне и трепещущие внутри. И Стюарт узнавал в главном герое себя: замкнутого, подозрительного и такого же не смыслящего в любовных делах человека, что наконец встретил на пути долгожданную звезду. «Влюблён», – писал автор о герое, и он всё больше понимал свои чувства к Элле. Влюблён.
Табиб тоже заметил изменения в ранее хладнокровном соседе, но вслух мысли не озвучивал и лишь загадочно ухмылялся. А хорошо сдружившиеся Пётр и Сэмюель сидели в углу ресторана и вновь обсуждали влюблённость товарища, искоса рассматривая объект его обожания.
– А они даже внешне похожи, – подметил солист. – Я всегда думал, что притягиваются лишь противоположности, а одинаковым людям друг с другом скучно. Не знай я его даму, я бы ставил на блондинку.
– Нет, совсем ему не по характеру... Он любит тишину, а её подруга слишком болтливая.
– Прямо как ты.
– Ну, рядом со Стюартом я стараюсь себя контролировать!
Ни кошмары, ни тревога больше не мучили Стюарта. Однако уснуть ему всё равно не удавалось, ибо мысли его занимала Элла.
Прижимая книгу к груди, он смотрел во тьму и представлял пред собой её светлый улыбающийся лик, искрящиеся сладко-медовые глаза и нежную улыбку. Разум вновь и вновь прокручивал сцену признания, и он отчаянно ждал скорейшего наступления утра, чтобы за завтраком раскрыть ей шкатулку своих чувств и получить в ответ смущённое «да». Об отрицательном ответе он даже и не думал, так как чувствовал: любовь его взаимна.
«Это безрассудно, быстро, нагло!» – гудел приглушаемый сердцебиением голос разума. Но он его не слушал. Да, они знакомы лишь день, да, она старше его, да, он ведёт себя как глупый мальчишка, да, он наглый, но разве не всё ли равно? Жизнь и так коротка, надо брать быка за рога!
Встав раньше всех, Стюарт в спешке отправился в ресторан и столкнулся в дверях с Эллой.
– Ах, Стюарт! – прошептала испугавшаяся солистка.
– Извини, напугал.
– Ничего-ничего... Ты куда-то торопишься?
– Да, к тебе. Я подумал, что у меня получится составить тебе компанию...
Они заказали себе по чашечке кофе и по яичнице, заняли привычное место у картины и взялись за продолжение обсуждения «Льда». Стюарт вернул книгу и с небывалым для него восторгом отозвался о слоге автора, персонажах и наивкуснейших описаниях, сказав, что произведение тронуло его до глубины души. Элла, сияя от счастья, слушала его похвалу, словно хвалили не Винина, а её.
Внезапно прервавшись, скрипач перевёл дыхание и, испытующе посмотрев ей в глаза, словно следователь на допросе, спросил:
– Могу я кое-что сказать?
– Конечно, говори.
– Мне хочется быть и с тобой, и с собой откровенным.
Элла насторожилась и превратилась в слух.
– Эта книга... она теперь для меня много значит. Знаешь, Винин будто писал про меня: про мою замкнутость, подозрительность, страх выйти из скорлупы и... и впервые в жизни я почувствовал, что понимаю себя, – он глубоко вдохнул и выпалил: – Кажется, я влюбился. Нет, не так, это звучит слишком просто и странно... так, так... да, так! Именно! Пожалуйста, выслушай меня до конца. Я... я хочу сказать... я бы никогда не подумал, что это случится со мной. Со мной! Я не думал, что испытаю это глупое чувство, что вообще когда-либо влюблюсь, тем более с первого взгляда, тем более в незнакомку, тем более в какой-то спонтанной поездке, но сейчас я сижу и краснею перед тобой, как нашкодивший мальчишка. Я был не прав: это оказалось вовсе не глупым чувством, а очень серьёзным, сильным, неподвластным мне и... я не знаю, какие мне подобрать правильные слова... да и есть ли тут правильные слова? Да, это слишком быстро, да, это нагло с моей стороны, да, я всё понимаю, я... в общем... я тебя люблю, Элла. Я не могу терпеть этих чувств. Люблю!
Белое лицо с каждым произнесённым им словом розовело. Элла не ответила на его признание, а задумалась, словно взвешивала каждое следующее слово. В глазах её мелькнула неуверенность.
– ...что ж, если ты откровенен со мной, я тоже буду откровенна.
Стюарт замер.
«Неужели отказ?..»
– Ты мне очень мил и... Знаешь, когда мы впервые встретились, – это было странно, – я даже не успела ничего о тебе подумать, а сердце уже откликнулось, будто я встретила близкого человека. Я тогда решила, что обязана поговорить с тобой, и это было не случайное желание, а душевный порыв, необходимость. Я чувствовала, что, если мы не поговорим, я задохнусь, иссякну... – их взгляды зацепились друг о друга. – Но, как видишь, это свершилось, чему я несказанно рада. Твои чувства взаимны, Стюарт, но, всё же... я переживаю.
– О чём?
– Мне уже тридцать один. Ты молодой, неопытный... – она усмехнулась. – Не знаю... Не стану ли я для тебя лишним грузом? Я ведь почти старая дева...
– Возраст не помеха! – прервав её, воскликнул он и в смущении поправил горло. – То есть... я люблю тебя такой, какая ты есть. И мне плевать на всё. Безрассудно ли это? Да, но... я готов на это безрассудство.
Стюарт накрыл своей холодной ладонью её тёплые пальцы и легко сжал их. Элла не смогла сдержать смешка.
– Как странно! Мы знакомы лишь день, а ты уже признаёшься мне в любви! Мне, незнакомке из поезда... И я тоже хороша, призналась незнакомцу!
– Да, это всё будто странный, но приятный сон... Я всегда считал, что любви с первого взгляда не существует, а сейчас сам признался тебе. Смешно, странно, но так хорошо! Я теперь самый счастливый человек на свете, знаешь ли.
– А я – самая счастливая женщина... Но неужели тебя и вправду не останавливает разница в нашем возрасте?
– Нисколько.
– А то, что мы почти не знаем друг друга?
– Тоже не проблема! У нас есть много времени, чтобы узнать всё друг о друге. Всё-таки, теперь мы коллеги.
И он, взяв её ладонь, коснулся губами белых костяшек.
Изумлённые Сэмюель и Пётр наблюдали за представшей пред ними картиной, как за шокирующим спектаклем.
– Надо же, уже признание! – шептал Радов. – Никогда не видел подобного в жизни, лишь... лишь в дешёвых романах!
– Я тоже... – кивнул Лонеро. – Кажется, они даже не замечают, что вокруг собралось много людей.
– Эх, влюблённые, ну что с них взять?
Ужин.
По приходу в ресторан Стюарт надеялся провести время с Эллой, однако увидел рядом с ней подругу, заказал себе борщ, чай и со вздохом подсел к соседям за стол.
– Только борщ? – удивился Сэмюель.
– Мне не хочется есть.
– Сыт любовью, да? – усмехнулся Табиб. Скрипач вперил в него смущённо-хмурый взгляд.
– Ну-у, – протянул Пётр, разливая всем, кроме несовершеннолетнего композитора, шампанское, – давайте выпьем за твоё счастье, Стюарт! Мы всё уже слышали. «Возраст не помеха»...
– Вы подслушивали?!
– Ну, вы так громко говорили о своей любви, что невольно прислушаешься! Не думал, что ты сможешь так смело заявить о своей любви незнакомой даме. Я не осуждаю, нет, я, наоборот, восхищён! Это сколько смелости надо иметь...
– Да хватит!
– Засмущался, – засмеялся Такута. – Ладно, больше не будем вгонять тебя в краску. Давайте выпьем за любовь!
– Да, за любовь! – подтвердил Пётр.
И все, включая Лонеро с яблочным соком, подняли бокалы, звонко чокнулись и залпом опустошили их.
Следующим утром поезд остановился в Кайдерске.
Глава 2Кайдерск
IГостиница «ТарТар»
Кайдерск, 1043 год
12 января, Четверг
Вокзал «Кокитос»
Время 07:13
– Итак, дамы и господа, – собрав всех перед помпезным вокзалом, сказал Хайрон, – сейчас мы отправимся в гостиницу «ТарТар», куда вас всех заселят. Эта необычное и весьма уютное место подготовлено специально для приезжих актёров господина Затейникова и находится в недоступном для простых обывателей месте, дабы вы могли полноценно отдохнуть после тяжёлого рабочего дня. Уверен, вам там понравится! А теперь прошу вас следовать за мной.
Стюарт хмыкнул, услышав шутку от мужика в каске про то, что они «отправляются в тартарары».
Следуя за чичероне, группа подошла к расписному рубиновому автобусу, сложила чемоданы в багажный отдел и расселась по местам: Стюарт сел с Сэмюелем, Пётр с Табибом, а Элла с подругой. Хайрон занял место у водителя, пересчитал пассажиров и что-то отметил в блокноте.
Когда автобус тронулся с места, растрёпанный водитель в сине-фиолетовом костюме задорно воскликнул:
– Добро пожаловать на родину театрального искусства, господамы! Наш путь займёт около двадцати минут. Советую не зашторивать окна и вместо дремоты насладиться видами на наш чудесный город! Надеемся, вам здесь понравится!
По салону всколыхнулась волна перешёптываний. Стюарт прижался виском к стеклу и закрыл глаза. Глухо стучащее сердце обвили терновые ветви.
Водитель включил радио, – громко запела известная оперная дива под протяжный скрипичный вой:
Встретимся вновь за горизонтом,
Но пока живи, не спеши ко мне!
Я приду колокольным звоном,
Духом приду домой к тебе!
Меня не забудешь, меня не прогонишь,
Со мною ты будешь, хочешь, не хочешь...
– Стюарт, смотри! – дёрнул за плечо задремавшего приятеля Сэмюель и указал в окно на вытянутое готическое здание с крепкой каркасной конструкцией и аркбутанами: мощные стены были высечены из бордового камня, длинные окна украшали пёстрые мозаичные витражи, а острые крыши с гранатовыми треугольными камнями на пиках устремлялись к чистым безоблачным небесам. При взгляде на это здание Стюарта пробила дрожь.
Вскоре автобус остановился возле здания.
Водитель с длинными сиреневыми волосами и округлыми, будто вечно удивлёнными сугилитовыми глазами вышел на улицу и, надев кепку охранника, вместе с Хайроном повёл пассажиров к чёрному входу в угрожающе-роскошное здание. Отворив тяжёлые врата, он любезно пригласил всех в длинный белый коридор.
– Этот проход нужен, чтобы вас точно никто не потревожил, – пояснил Хайрон и обратил всеобщее внимание на водителя. – Кстати, прошу любить и жаловать – Ехид Цербет, наш водитель и, по совместительству, охранник гостиницы.
Ехид поклонился. Движение возобновилось.
– Выглядишь встревоженным, – обратился к Стюарту Табиб.
– Это место... оно меня пугает.
– Своими размерами или роскошью?
– И тем, и тем. Наверное.
Достигнув конца коридора, группа прошла по лестнице наверх к позолоченной разрезной арке и оказалась в широком розовом фойе с мраморным полом и белоснежными колоннами. По левую сторону от входа расположилась просторная столовая, возле неё – закрытые от посторонних глаз кухонька и моечная, а также проход на лестничную клетку. По правую сторону расположилась зона отдыха с диванами и столиками и стойка регистрации.
Хайрон подвёл всех к стойке и представил Ахерону – регистраторшу с короткой чёрной стрижкой с двумя косичками, обрамлявшими её бледное лицо, и треугольной чёлкой. Тёмная помада украшала лишь её нижнюю губу, а одета она была в бордовый костюм, состоявший из подпоясанной кофточки с красными рукавами и юбки-карандаша. Посмотрев на гостей, Ахерона молчаливо записала что-то в журнал.
– Ахерона – наша чудесная регистраторша, к которой вы сможете обратиться с интересующими вас вопросами. А охранять вас будут наши Цербеты: уже знакомый вам Ехид и его старший брат Сифон. Сейчас они вышли на перекур, но скоро вернутся, и тогда вы можете познакомиться с ними поближе. Но предупреждаю: будьте аккуратнее с Сифоном, так как он часто бывает... немножко не в себе.
После регистрации каждый получил по ключику с серебряным номерком. Все рассыпались по этажам: Табиб Такута отправился на второй этаж, Стюарт Уик, Элла Окаолла и Сэмюель Лонеро – на третий, Пётр Радов – на четвёртый.
Поднявшись на этаж, музыканты замерли в восхищении: безоконные лазуритовые стены с позолоченными узорами украшали оригиналы картин именитых художников, пол застилали крокоитовые ковры с ромбовидными узорами, с потолка свисали тёмные люстры. По углам стояли чёрные диванчики и стеклянные журнальные столики, а посередине коридора расположился длинный берёзовый стол.
– Как тут красиво! – восторженно воскликнул Сэмюель.
Уик, стянув пальто, устало рухнул на кровать, пробормотал:
– Наконец-то, – и прошёлся взором по своему временному жилищу – светлой, достаточно просторной и уютной комнате. Большую двуспальную кровать с двух сторон окружили угловатый дубовый стол (на котором стояли красный проводной телефон, ажурная жёлтая лампа, чайник, широкая тарелка со столовыми приборами, а под столом – небольшой холодильник), тумбочка и вместительный шкаф. В углу напротив расположилось бордовое кресло с круглым столиком, у двери перед туалетом и душевой – дубовое трюмо. Единственное окно затемняла ткань снаружи, что показалось Стюарту странным и тревожным.
– И снова онавернулась... Ладно, пройдёт. В конце концов, всё не так уж плохо, как я представлял, – отмахнулся он и принялся разбирать сумку.
Внезапно раздался траурный колокольный звон, за которым последовал задорный голос:
– Добр-рое утро, дорогие коллеги! На связи Добродей Затейников, ваш режиссёр и начальник. Поздравляю с приездом в наш славный театральный город! Надеюсь, ваша поездка прошла замечательно и мои старания не напрасны! Я хотел предупредить вас, что воочию мы увидимся завтра, когда Хайрон покажет вам путь к нашему Большому театру. А сегодня, прошу, отдыхайте и набирайтесь сил, поднимайте театральный дух и готовьтесь к работе! До завтра!
Стюарт удивлённо посмотрел на потолок. Не такой голос он себе представлял... совсем не такой!
– Нехорошее, всё же, у меня предчувствие...
Мрачные думы его прервал стук, – пришла Элла.
– Можно? – спросила она.
– Да, конечно.
Солистка прикрыла за собой дверь и с позволения присела на край кровати.
– Как тебе гостиница? – поинтересовалась она.
– В целом... неплохо, но что-то меня настораживает.
– Что именно?
– К примеру, окна: они зашторены снаружи...
– Может, чтобы никто не заглядывал?
– Но это всё равно странно!
– По рассказам коллег, господин Затейников стал странным после того инцидента, так что... я не удивлена.
– М-да... – Стюарт со вздохом сел рядом.
– Ты мне с самого начала поездки кажешься жутко встревоженным.
– Так и есть. Сам не понимаю, что именно меня смущает помимо окон.
Кроткий, но полный нежности поцелуй обжёг его холодный лоб.
– Я понимаю твою тревогу, но давай не будем на ней концентрироваться. Сейчас нам лучше отдохнуть; завтра нас ждёт насыщенный день.
– Ты права, – он слабо улыбнулся. – Спасибо, Элла. Рядом с тобой мне легче.
– Мой ты хороший, – она снова поцеловала его, но уже в висок и положила голову ему на плечо. – Я хотела кое-что тебе сказать...
– Что такое?
– Помнишь мою подругу?
– Это ту, с которой у нас случилась небольшая перепалка в вагоне?
– Да, она.
– Помню, конечно. А что такое?
– В общем... Хотела предупредить, что Марьям не очень хорошо относится к темнокожим. Я ещё не говорила ей о тебе и наших отношениях. Боюсь представить, что будет, если она узнает... Поэтому давай пока недельку будем осторожны на людях, хорошо? Так наши отношения будут более логичны, если мы постепенно их проявим. Позже я ей всё обязательно расскажу, хорошо?
– Хорошо, но некоторые уже знают про нас.
– Ну и пусть, я лишь переживаю за Марьям. Поверь, она точно сидит в неведении.
– Понял. А почему она плохо относится к темнокожим?
– Видишь ли... В юности её долгое время домогался друг семьи – старый темнокожий мужчина. Когда домогательства грозили перерасти в преступление, она рассказала обо всём родителям и написала заявление в полицию. Тогда были долгие разбирательства, пока этот человек не сбежал из страны. С тех пор она остерегается темнокожих и остерегает меня.
– Вот как... Ужасно. Но ты, надеюсь, не боишься меня?
– А чего бояться? Я тебя люблю, а не боюсь.
– И тебя не пугают наши спонтанные отношения?
– Нисколько! Я всегда верила в любовь с первого взгляда, потому счастлива, что со мной это произошло. Знаешь, я – безнадёжный романтик, хоть и пыталась это отрицать. Прямо как ты.
– Я не романтик...
– Снова отрицаешь очевидное.
– М-м... Если честно, мне сначала показалось, что ты очень строгая и замкнутая.
– Все мне так говорят, но ошибаются. Я совсем не строгая, даже чересчур мягкая и ранимая, – она придержала паузу, сверкая улыбкой. – Скажи, а ты любил кого-нибудь до меня?
– Никогда. Я всегда твердил себе, что эти нежные чувства мне чужды и я навеки останусь одиночкой, но... «Любовь выскочила перед нами, как выскакивает убийца, и поразила нас сразу обоих», да?
– Да.
Их горячие дыхания смешались. Стюарт с нежностью провёл холодной ладонью по её тёплой щеке и с немого разрешения прильнул губами к её губам. Сердце затрепетало, а живот скрутило от приятного волнения. Элла обвила руками его шею и углубила поцелуй, закрыв глаза.
Спустя несколько мгновений их прервал постучавшийся в дверь Сэмюель. Нахмурившийся Стюарт нехотя отстранился и тяжело вздохнул, когда его громко позвали по имени.
– Я сейчас, – сказал он Эллеи вышелв коридор, прикрыв за собой дверь.
– Стюарт, пошли завтракать! Там така-ая вкуснятина!
– Я позже подойду. Я... ещё не все вещи разложил.
– Хорошо!
Когда композитор убежал к лестнице, скрипач вернулся к поднявшейся с кровати возлюбленной.
– Наверное, Марьям в столовой меня заждалась. Не хочу её лишний раз тревожить, – сказала она. – Я... пойду, хорошо?
– Да, конечно, – с досадой кивнул он.
– Ты только не расстраивайся, вечером я постараюсь к тебе прийти и буду полностью в твоём распоряжении!
– Спасибо, Элла, буду ждать... Кстати, я тоже иду в столовую.
– Тогда временно сделаем вид, словно мы не знакомы?
– Да.
Они обменялись короткими поцелуем и, держа дистанцию, друг за другом спустились на первый этаж, по которому разливалась брань хриплых голосов, сильно резавших слух. Внешне похожий на брата усатый Сифон Цербет и темноволосый мужчина в каске рьяно спорили о чём-то, пока регистраторша Ахерона и охранник Ехид наблюдали за ними, как за скучным фильмом. Влюблённые, решив не обращать внимания на словесную дуэль, зашли в столовую и, наполнив подносы едой, расстались: Элла подсела к подруге, а Стюарт поспешил к Сэмюелю, Петру и Табибу.
– Ба! Вот и наш романтик! – усмехнулся Радов.
– И как долго вы собираетесь надо мной издеваться?
– Да ладно тебе, мы не со зла! – солист отпил кофе. – Ну что, как тебе гостиница?
– Неплохая.
– Согласен, но-о я бывал в гостиницах получше! Здесь интерьер странный, да и окон практически нет...
– Тоже мне, сравнил ляжку с пальцем. Это трёхзвёздочная гостиница, а ты нам про пятизвёздочные рассказывал, – сказал Такута.
– Откуда ты узнал, что она трёхзвёздочная?
– Ахерона сказала! – ответил солисту композитор. – Она мне всё-всё про «ТарТар» рассказала! А Табиб рядом сидел.
– О как... И что же она говорит?
– Ну-у, к примеру то, что гостиница специально строилась для таких, как мы, приезжих рабочих, и что господин Затейников активно участвовал в её постройке! Говорят, это здание таит в себе множество секретов, но их раскрывать нельзя...
– Потому что любопытным могут нос оторвать, – закончил его фразу Табиб.
– Благо, я не curieux7[7], и мой нос останется цел.
– Ну-ну!
После завтрака приятели разбрелись по этажам.
Стюарт зашёл в комнату и, увидев Эллу, приятно удивился.
– Ты всё-таки пришла...
– Да. У Марьям болит голова, и она решила вздремнуть, потому теперь я здесь.
Они сели на кровать и долго молчали, с нежностью смотря друг на друга. Даже молчание было им приятно, ведь они – вместе, слушают сердцебиенный дуэт и, сплетая пальцы, чувствуют прикосновения друг друга.
– Ох, я вспомнил, что хотел спросить... – первым заговорил Стюарт, сведя брови к переносице.
– Да?
– А ты, случаем, не знаешь сюжет этого загадочного мюзикла?
– Хорошее слово: загадочный... Сюжет знаю, но лишь частями, да и то только зачин. Господин Затейников решил сохранить интригу даже для нас, потому напрямую ничего не скажет вплоть до первой репетиции.
– А в чём зачин, если не секрет?
– Насколько я поняла, эта история о выживании группы людей в брошенной гостинице «Неделя». Что-то наподобие закрытого детектива. Среди этой группы затаился убийца, что каждую ночь выходит на охоту. Задача заключённых – отыскать его и прервать череду убийств. Я играю супругу известного музыканта, но что дальше предстоит по сюжету этой роли, не до конца понимаю. Завтрашний день должен раскрыть нам все карты.
– Надеюсь, раскроют... Забавно получится, если этот сюжет вдруг станет реальностью, учитывая, как меня настораживает эта гостиница.
– А ну-ка сплюнь! Не дай Бог случится!
Стюарт сплюнул через левое плечо, пока Элла смеялась.
К ужину Стюарт пришёл раньше всех. Он не был голоден, потому поспешно выпил чашку двойного ристретто и вышел в фойе, где пересёкся со старшим Цербетом и Сэмюелем. Сифон театрально лил слёзы, громко сморкался, всхлипывал и рассказывал о своей непростой жизни: как над ним издевались в школе, как его чуть не убили в юношестве, как его бросила жена, когда он лежал в больнице с тяжёлой травмой головы, как он долгое время после этого находился в трауре и медленно травил себя алкоголем и прочее. Композитор слушал его с неподдельной жалостью и утешающе поглаживал по спине.
– Когда-то нас было трое, трое братьев, трое Цербетов! – поднимал дрожащие ладони к потолку охранник. – Но после ужаснейшей автокатастрофы нас осталось двое! Двое! А ведь мы были как трёхглавый пёс: сильные, опасные, многоуважаемые!.. Без Аила мы не так сильны... Горе, о горе!..
Стюарт недоумённо застыл в дверях. Возле него зевал Ехид со скрещенными на груди руками, который, завидев музыканта, сказал:
– Вы уж не пугайтесь моего брата. Он немного... того... – и прокрутил палец у виска. – Ну, чудаковатый! Мы с ним как палка на двух концах или типа того. Это он после травмы головы таким стал. Вот сейчас вы видите, как он лапшой наседает на уши бедному мальчику и неизвестно когда остановится, да и остановится ли вообще? – тоже неизвестно.
– Думаю, этому мальчику действительно интересна жизнь вашего брата, так что вы не переживайте на этот счёт.
– А я и не переживаю! Пусть болтают, пусть! Брату забава на вечер нашлась, а то его обычно никто не слушает.
– Даже вы?
– Даже я.
Вернулся в комнату скрипач с острым желанием завести небольшой дневник, дабы освободить перегруженный мозг. Сев за стол, он вкратце описал события сегодняшнего дня, безуспешно попытался сформулировать причины своей тревоги и после с ноющими висками лёг в постель.
– Завтра раскроются все карты... завтра.
IIДобродей Затейников
Кайдерск, 1043 год
13 января, Пятница
Гостиница «ТарТар»: фойе
Время 07:07
К семи часам столовая открылась, приглашая к себе проголодавшихся жителей гостиницы.
Набрав немного еды с фуршета, Стюарт с зевком подсел к бодрому Сэмюелю и принялся за скромную трапезу, искоса поглядывая в сторону Эллы и её подруги. Конечно, эти робкие взгляды не ускользнули от композитора.
– Всё смотришь на свою красавицу? – промурлыкал он.
– Разве это так заметно?
– Очень! Вы двое совсем не скрываетесь, и это мило! Я так рад, что ты наконец-то счастлив! – после небольшой паузы он поднял палец и сказал: – Кстати, я от Ахероны узнал немного о господине Затейникове. Хочешь послушать?
– Давайте.
– Знаешь, почему он так богат?
– М?
–Несколько лет назад у него трагически погиб дядя и оставил ему большое наследство, в том числе особняк в Кайдерске.
– Ого, целый особняк...
– Да! И вся его свита живёт вместе с ним! А знаешь почему он седой?
– Он седой?
– Ну-у, я его ещё не видел въявь, но поговаривают, что после смерти близкого друга он поседел от горя.
– ...а какие волосы у него были раньше?
– Красные, вроде.
– Вам не кажется, что это – домыслы сплетников?
– Ну, наша жизнь так удивительна, что я охотно верю в это! Если бы ты умер, я бы тоже поседел от горя.
– Вы и так светлый.
– Стал бы ещё белее! Так что не умирай, пожалуйста.
– Я и не собирался.
После завтрака приятели укутались в пальто и спустились в фойе, где перед пишущим что-то в блокнот Хайроном толпились их коллеги.
Когда все собрались, проводник с блаженной улыбкой воскликнул:
– Доброе утро, дамы и господа! Как вам спалось? – получив несколько ответов, он поднял руку, прося тишины. – Очень рад, что вы все довольны и бодры! Я передам это господину Затейникову; он будет счастлив. А сейчас кутайтесь в шубы, ведь на улице лютый мороз, – мы отправляемся к Большому театру! Все за мной!
Хайрон вместе с Ехидом вывел всех по тоннелю на улицу.
У ворот прозябший охранник пожелал всем удачи и вприпрыжку вернулся на пост, а чичероне повёл коллег по редкой аллее к роскошному персиковому зданию с восьмью колоннами и мраморными статуями трёх рычащих львов на крыше – помпезный Большой Кайдерский театр. Обойдя театр, восхищённые коллеги зашли внутрь через служебную дверь и сдали верхнюю одежду в гардероб. Повторно пересчитав всех, Хайрон объявил, что господин Затейников немного опоздает, и около четверти часа развлекал восхищённую толпу рассказами о Большом театре.
Метрономом раздались шаги, – с лестницы к ним сошёл невысокий мужчина в оранжевом костюме, жёлтой рубашке, синем галстуке (галстук был необычный: он соединял в себе классический галстук и галстук-бабочку) и коричневых туфлях с тёмным градиентом; в руке у него покачивалась трость с маленьким черепом на набалдашнике. Стюарт посмотрел на новое бледное лицо: кристаллически-белые кудри до плеч, светлые длинные ресницы, железный взгляд рубиновых глаз, вздёрнутый нос, овальное пенсне с оранжевыми стёклами и широкая улыбка, нет, хищный оскал. Сердце застыло в напряжении. Заскрипели колёса мыслей.
– Добр-рое утро, коллеги! – живо воскликнул мужчина. – Прошу меня простить за опоздание. Надеюсь, Хайрон развлёк вас рассказами о нашем театре, и вы не сильно скучали.
Толпа хором поприветствовала его.
Скрипач наклонился к уху композитора:
– Это Затейников? Не таким я его представлял...
– Я тоже, но он выглядит очень бодро и живо!
– Да, живо...
– Спасибо, Хайрон, можешь быть свободен, – махнув в сторону тростью, обратился режиссёр к подручному. Хайрон раскланялся и ушёл. – Итак, коллеги, наша первая репетиция пройдёт завтра, а сегодня я хотел бы провести вам небольшую экскурсию по нашей творческой обители и после устроить финальную читку, дабы убедиться, что вы подготовлены. Все готовы?
– Да! – воскликнули все хором.
– Отличный настрой, коллеги! Тогда все за мной!
Затейников повёл всех за собой по этажам, делясь планом их работы и своим заразительным настроением. Сначала он показал им обшитые изумрудным бархатом ложи, затем – обширные гримёрные и небольшой подземный репетиционный зал, а в конце привёл в просторный, сверкающий золотом зрительный зал с многочисленными рядами узорчатых малахитовых стульев. Многотонная люстра переливалась всеми существующими цветами у искусно расписного потолка, а перед сценой, сокрытой тяжёлым охристым занавесом, расположилась подвижная широкая оркестровая яма.
– Завтра мы репетируем здесь. Послезавтра этот зал будет занят, и мы отправимся под землю, хи-хи! – предупредил режиссёр и взглянул на карманные часики. – А теперь даю вам полтора часа на то, чтобы прийти в себя, и после приходите в малый зал на читку! Запомнили, где он?
Все кивнули.
– Отлично! Тогда до встречи!
На том экскурсия кончилась.
Затейников отвёл в сторону несколько сотрудников, не относящихся к солистам: то был доктор Табиб Такута, композитор Сэмюель Лонеро (он мимолётно представил Стюарта Затейникову), фотограф Илона Штуарно, автор либретто Гюль Ворожейкин, хореограф Лебедина Грацозина и драматург Ванзет Сидиропуло, и обсудил с ними важные организационные вопросы.
– Выглядишь настороженно, – после разговора оставшись наедине со Стюартом, сказал Табиб.
– У меня нехорошее предчувствие...
– Может, ты нервничаешь из-за нового места?
– Навряд ли. Ладно, не важно.
– Ещё как важно. Я бы тебе советовал развеяться и прогуляться по городу; поверь, он очень красивый.
– Я бы с радостью, но, боюсь, я так сильнее уйду в раздумья.
– А ты возьми с собой Сёму и Петра; уж эти болтуны тебя развеселят!
Они посмеялись и вернулись в зрительный зал.
Перед сценой стоял, опёршись о трость, Добродей и заворожённо смотрел на свою окровавленную ладонь.
– Что с вашей рукой? – нахмурился подошедший к нему Стюарт.
– Да так, порезался обо что-то!
– Царапина сильно кровит! Может, вам стоит обраб...
– Нет-нет, мне нравится! Ха-ха, знаете, Уик, я очень, очень люблю вид крови! Кровь мне чем-то напоминает розы: алые, острые, они завораживают своей красотой и больно жалят... Так и кровь. Так и кровь.
Под его немигающим взглядом скрипача сковал страх, словно перед ним стоял не человек, а страшный Бес или сам Сатана. «Тебе просто кажется», – заверил он самого себя и мотнул головой.
Затейников всё же вытер порезанную ладонь платком от очков и шумно усмехнулся:
– Прошу прощения за свою чудаковатость. Хи-хи! – он закатил глаза и дрогнул плечами. – О-ох, знаете, все думают, что я не знаю, что обо мне говорят в народе... Но я всё знаю, ни один слух не обойдёт меня стороной! Но! я признаю свою странность! Это ли не главное, Уик?
– Э-э... наверное?
– А-ах... – он ласково посмеялся и повернулся к нему лицом. – Ну как? Вам нравится наш театр?
– Да. Не думал, что он настолько красивый.
– О, у нас все театры красивые! Если будет время, посетите несколько постановок, особенно советую постановки моего доброго коллеги Аёделя в Малом театре. Билеты, конечно, не дешёвые, но, уверяю, вам понравится! Да-а, понравится... – Затейников снова тихо рассмеялся и так же внезапно замолк. – Кстати, Уик, вы ведь родом из Даменстока, верно?
– Да, а что?
– Ничего-ничего, просто интересуюсь! Мы ведь совершенно с вами не знакомы, я должен знать, с кем буду работать, сами понимаете. А с Лонеро вы знакомы или?..
– Мы знакомы.
– О-о! Тогда не сомневаюсь в его выборе и очень надеюсь на нашу крепкую дружбу! – он протянул ему руку, и Стюарт осторожно пожал широкую жилистую ладонь. – Вы на меня смотрите с таким диким страхом... Что-то не так?
– Нет, всё в порядке.
– Тогда крепче сожмите руку! Во-от, другое дело. Уик...
– Скажите, господин Затейников, зачем вы держите сюжет мюзикла в секрете? От господина Лонеро я узнал, что он, грубо говоря, вслепую писал музыку для вас.
– Я ярый интриган и обожаю делать сюрпризы! Ну и чтоб не сглазили!
– Вы суеверный?
– Очень! А вы, как вижу, нет. Серьёзный, хмурый красавец-аристократ с экзотической внешностью! Ох, вы мне нравитесь, Уик! Вам бы тоже в театрах выступать.
– Я не артистичен.
– Это да, вы скупы на эмоции. Но измениться никогда не поздно!
– Я не хочу меняться.
– Ваше дело, я просто говорю! Болтать люблю очень; думаю, вы заметили, – он сощурил глаза. – А расскажите-ка что-нибудь о себе, Уик.
– Что именно?
– Что хотите!
– Мне нечего о себе говорить.
– Значит, из вас информацию выуживать надо... Вот, к примеру, что вы прячете под повязкой?
– Глаз.
– Целый?
– Возможно.
– А родители у вас кто? Иммигранты?
– Нет.
– Любопытно... А имя вам почему дали такое?
– Не знаю.
– А я знаю! Стюарт означает «страж» или «управляющий». Думаю, ваша мать хотела вырастить из вас лидера, потому дала вам такое имя. Говорят, Стюарты хорошие стратеги и ужасно ответственные люди... И вы наделены всеми этими качествами, Уик, я это пр-рекрасно вижу!
– А к чему вы это всё говорите?
– Болтать люблю, очень болтать люблю! Но, вижу, вам не очень нравится моё общество.
Стюарт промолчал, и Добродей со смешком направился к выходу из зала.
– Надеюсь на нашу кр-репкую дружбу, Уик, – напоследок бросил он через плечо и ушёл, постукивая тростью.
***
Первая репетиция прошла более чем удачно: приезжие солисты ближе познакомились с местными солистами и объёмным ансамблем, музыканты передружились с Сэмюелем и Стюартом, а важные лица уже мыслили коллективным разумом и походили на сложный, но слаженный механизм. Драматург Сидиропуло вместе с режиссёром Затейниковым, художником-постановщиком, коим оказался Хайрон, хореографом Грацозиной и поэтом Ворожейкиным контролировали ход действий, сидя в зале или бродя по сцене с актёрами. Фотограф Штуарно снимала весь процесс на фотоаппарат, бегая как маленькая собачка то по сцене, то по залу и ложам в поисках нужного ракурса и интересной композиции. Доктор Такута, чьей помощи не требовалось, сидел в первых рядах, решал судоку и безучастно наблюдал за всем.
Так продолжалось неделю.
Работа кипела с раннего утра до поздней ночи. Все, уставшие после насыщенных, но изматывающих репетиций, возвращались в гостиницу и после ужина продолжали заучивать тексты и репетировать. Многие вечера Стюарт проводил с неустанно репетирующей Эллой и помогал ей заучивать партии, а во время коротких перерывов играл для неё на скрипке. Любовь зажигала их души и отгоняла все тревоги прочь, потому вместе они были спокойны и удовлетворены.
А Сэмюель успел передружиться абсолютно с каждым в гостинице. Теперь его знали и любили все, о нём говорили, как о лучике света в тёмном царстве, и постоянно ласкали, как котёнка, ведь он так мил и невинен! Конечно, не обошлось без исключений, коей оказалась двадцативосьмилетний фотограф Илона Штуарно, получившая среди коллег прозвища «чихуахуа» и «язва». Это была низенькая девушка с шоколадной кожей, двуцветными волосами (белая чёлка и длинный иссиня-чёрный хвост), вздёрнутым носиком и одним вечно сощуренным правым глазом (глаза её, кстати, были очень красивого насыщенного оранжевого цвета и походили на два мандарина). Одевалась она всегда в одно и то же: красный шарфик на тонкой шее, рыжая удлинённая рубашка с рукавами-фонарями и медальончиком в форме светящейся красной лампочки на груди, большие зелёные шаровары и чёрные ботинки на высокой платформе. И эта маленькая хулиганка при любой возможности обзывала Сэмюеля то «глупым блондинчиком», то «тупым оленем», то «наивным идиотом», пинала локтем в бок и всячески смеялась над ним. Сэмюеля это, конечно, расстраивало, но обижаться или отвечать на пакости он не собирался, хотя Стюарт с Петром уговаривали его прервать эти надоедливые издевательства грубым ответом.
– Разве ты не злишься на неё? – всё дивился солист.
– Я не умею злиться, – рассеянно отвечал композитор. – Думаю, скоро я ей надоем. Надо просто подождать.
Позже Сэмюель узнал от Ахероны немного информации про «чихуахуа». Оказалось, Илона подрабатывала в скандально известных даменстонских газетах «Некрополь» и «Белладонна», профессионально вила гирлянды сплетен, помогая журналистам в грязной работе, и часто мешала полиции на местах преступлений. Она только казалась на первый взгляд глупой и недалёкой, когда на деле её стоило опасаться, ибо она могла без труда раздобыть любую информацию про каждого, кто был ей неприятен, и выставить его круглым дураком.
– Но не переживай, – успокаивала Сэмюеля Ахерона, – тебя она не тронет. Мы за тебя заступимся.
– Да, мы не дадим тебя в обиду! – поддакнул Сифон.
– Нас много, а она – одна, – добавил Ехид.
– Спасибо, я тоже вас всех люблю... – улыбнулся композитор и крепко обнял каждого.
Однако вместо ответной радости Ахерона стыдливо опустила взгляд, Ехид поджал губы, а Сифон предался внезапным рыданиям, прижав изумлённого Сэмюеля к своей груди, и неустанно повторял: «Это трагедия, трагедия!..» Смысл своих слов после этого он так и не объяснил.
Скрывшись во тьме лестницы, встревоженный Стюарт наблюдал на этой странной картиной. С бурным танцем мыслей он вернулся в комнату и, пристреленный, рухнул на смятую постель. Нет, здесь точно что-то не так! Подавить смятение было всё трудней, потому он, зажмурившись, погрузился в глубокий колодец размышлений. За стеной послышалось странное скрежетание и тихий стук механизма. Прислушавшись, он больше ничего не услышал и принял этот шум за чёртовы игры воображения.
– Пройдёт, – отмахнулся он, лёг набок и заснул.
***
Рокот. За толстым стеклом чёрный, как воронье крыло, небосвод.
Дрожащая стрелка. Стрекочущий, как сверчок, часовой механизм.
Ненасытный мрак. Жёлтые, как лицо больного, ободранные стены.
Пляска жёлтого лепестка. Застывшие, как пот на лбу, восковые капли.
Извивающийся дым. Искусанная, как карандаш, сигарета.
Кедровый стол и кривой скрипучий стул.
Добродей, как верный пёс, ждёт. Смотрит на свечу. Догорает... и сам он горит. Горит, но никак не догорит.
В глазах железо. Нет, надежда. Любовь. Отчаяние. Печаль. Странная, непонятная смесь.
Сердце пропускает удар. Первый, второй, третий...
Голова тяжелеет. Шея болит, словно по ней прошлись топором.
«Что ты задумал?»
Голос. Тихий, шероховатый голос. Родной, но не такой, как раньше. Пустой. Холодный.
Добродей молчит, блаженно улыбается. Чувствует пристальный взгляд. Узкие глаза, красные глаза. Серое лицо. Тонкие брови. Носа нет, как и половины губ – вместо них ярко-белые кости черепа. Гнилые зубы. Волосы парят в воздухе; тёмные, длинные. Чёрно-красное платье – то, в чём онвыступал на том вечере. Когда егоглаза лопнули. Когда органы разорвались изнутри и превратились в кашу. Когда егомозг вытек из носа и ушей. Когда егоне стало.
Онподходит ближе. Смотрит. Повторяет вопрос:
«Что ты задумал?»
Молчание.
Добродей поворачивает к немуголову. Шумная ухмылка. Губы кривятся. Окурок в пепельнице.
– Помнишь, ты говорил, что хочешь войти в историю?
«Да».
– И я хочу. Все обо мне будут знать. И я буду рядом с тобой даже там, в газетах. Они вспомнят о тебе, потому что там буду я. Ты не забыт.
«Забудь».
– Никогда...
Новая сигарета.
– ...не забуду.
Вздох.
– Не покидай меня никогда. Мне страшно. Здесь темно и холодно. Одиноко...
Немигающие глаза. Красные, как яблоки.
– Ты не человек. И я тоже не человек. Больше не человек.
«Прошу, хватит».
– Никогда.
Протяжный скрип двери. Онушёл.
Хайрон и Ахерона с беспокойством посмотрели на Добродея из-за двери.
– Зачем пришли? – холодно спросил режиссёр.
– Мы беспокоимся о вас, – сказал встревоженный постановщик. – Вам снова одиноко?
– Мне всегда одиноко.
– Не хотите чай?
– Нет. Ложитесь спать.
– Но...
– Ложитесь спать. Оставьте меня в покое.
Помощники переглянулись.
– Мы вас любим, господин. – Спокойной ночи, – враз сказали они и ушли, закрыв дверь.
Добродей усмехнулся в пустоту, затянувшись в последний раз, выпустил дым через нос и бросил окурок в пепельницу.
– Не покидай меня, Сахир. Прошу.
IIIДосье
Кайдерск, 1043 год
21 января, Пятница
Гостиница «ТарТар»: комната Стюарта Уика
Время 23:00
Тик-так.
Часы гудели, давили на нервы.
Тик-так...
Стюарт долго ворочался в постели, силясь уснуть, но мысли... мысли мешали, сотрясали разум, и веки невольно открывались. Сдавшись, он включил настольную лампу и сел за стол, думая занять себя чтением, однако на глаза ему попалась красная записная книжка. В голове звонко щёлкнуло.
– Точно...
Он открыл её где-то посередине, пометив разворот атласным ляссе, и озаглавил страницу: «Свита Затейникова».
Добродей Зате́йников
Режиссёр
48 лет (994 г.)
Не женат.
Имеет музыкальное образование.
Во время разговора может беспричинно рассмеяться. Болтлив. Взбалмошен.
Когда что-то идёт не по его плану, гневно вскакивает с места, будто собирается закричать, однако держит себя в руках и с натянутой улыбкой указывает на ошибки.
Очень много курит. Во время репетиций нюхает табак.
Ненавидит животных. (Это уже о многом говорит.)
Любит вид крови. Суеверный.
Получил большое наследство от дяди.
Живёт в особняке со своей свитой.
Ранее работал в Даменстонском театре Гальгенов.
По слухам после потери близкого друга поседел и переехал в Кайдерск. (Ранее был с красными волосами.) (Прим.: По приезде почитать про инциденты, связанные с театром.)
Хайрон
Художник-постановщик, правая рука Затейникова
30 лет (1012 г.)
Не женат.
Слишком громкий.
Ранее работал экскурсоводом в историческом музее Кайдерска, откуда его уволили из-за драки с посетителем (по слухам).
Познакомился с Затейниковым в баре, где по пьяни подрался с кем-то (со слов Ехида Цербета). Затейников защитил его от оппонента и дал переночевать у себя. С тех пор Хайрон – его главный подручный.
Не выносит детей.
Кажется, женщины ему абсолютно безразличны.
Сифон Це́рбет
Охранник гостиницы
45 лет (997 г.)
Разведён.
Старший брат Ехида.
Из-за тяжёлой травмы головы стал психованным. После от него ушла жена. Ранее работал на заводе, где, предположительно, получил травму.
Говорил про смерть старшего брата.
Курит трубку.
Был объектом издевательств в школе.
Постоянно повторяет про какую-то трагедию и плачет при господине Лонеро.
Видимо, любит обниматься.
Ехид Це́рбет
Охранник гостиницы, водитель
40 лет (1002 г.)
Не женат.
Младший брат Сифона.
Любит оперы.
Постоянно ковыряет пальцы, из-за чего носит напальчники и пластыри.
Весьма спокойный и рассудительный.
Кажется, что-то скрывает.
Ранее работал водителем скорой помощи, но после скандала был уволен. По слухам, сбил человека. Дело замяли.
Познакомился с Затейниковым на вечере у их общего знакомого.
Ахерона
Регистратор
32 года (1010 г.)
Не замужем.
Неразговорчива (если не считать господина Лонеро, в которого она, возможно, влюблена).
Чем-то опечалена, но неизвестно чем. Иногда смотрит в никуда с грустным и встревоженным видом.
Курит с мундштуком.
Пишет стихотворения.
Работала проституткой. Её выкупил и приютил Затейников.
(Половина информации получено от господина Лонеро).
Следующий разворот он озаглавил: «Жители гостиницы, 2 этаж» и выписал имена: Табиб Такута, Марьям Черисская и Гюль Ворожейкин, из которых знал только доктора.
Табиб Таку́та
Доктор
31 год (02.01.1012 г.)
Не женат.
Невероятно спокоен и рассудителен.
Немногословен. Предпочитает слушать других.
Родом из Кайдерска. Переехал в Даменсток из-за учёбы.
Любит детские сказки. К классике хладнокровен, особенно к яокской классике, где, по его словам, все «повёрнуты на страданиях и смертях».
Воспитан в семье медиков, хотя всю жизнь мечтал стать художником-мультипликатором. Хорошо рисует.
Любит судоку.
Обожает весенние пейзажи, розовый цвет и грызунов.
Курит.
Далее последовали обитатели третьего этажа: Ева Вита, Элла Окаолла, Илона Штуарно, Сэмюель Лонеро и сам Уик.
Элла Окао́лла
Солистка
31 год (03.07.1011 г.)
Не замужем (исправимо).
Любимые писатели: Модест Винин, Узэг Ном и Тарас Байдовский.
Любимые поэты: Куро и Вишневский.
Любимый цвет: фиолетовый.
Обожает персики и голубику, а также чай.
Помимо чтения увлекается живописью и музыкой.
Умеет играть на флейте.
Негативно относится к табаку и алкоголю.
Илона Штуарно́
Фотограф
28 лет (1015 г.)
Не замужем.
Вспыльчивая. Обожает спорить и оскорблять.
Подрабатывает в «Белладонне» и «Некрополе». Постоянно мешает полиции.
Щурит один глаз. Возможно, врождённый дефект, либо привычка.
Её часто путают с ребёнком из-за низкого роста.
Издевается над господином Лонеро. Есть вероятность, что на самом деле она испытывает к нему симпатию (по словам Эллы).
Любит цитрусы, оранжевый цвет и крепкую выпивку.
Сэмюель Лоне́ро
Композитор
17 лет (04.08.1025 г.)
Не женат.
Солнечный человек. Добрый, дружелюбный, наивный. Правда, его легко одурачить.
Трудоголик. Мало спит, страдает бессонницей.
Любит клубнику и арбуз, а также плавленый сыр (носит с собой тёрку на ручке).
Приехал из Октавиуса.
Сын верховного судьи Северьяна Лонеро.
Обладает абсолютным слухом и непревзойдённым талантом.
Остался последний, четвёртый этаж: Борис Феодов, Пётр Радов, Ванзет Сидиропуло, Максим Убаюкин и Лебедина Грацозина.
Пётр Ра́дов
Солист
27 лет (17.07.1015 г.)
Не женат.
Чрезмерно болтлив и активен. Любит вставлять в речь иностранные фразы.
Популярен среди женщин, заигрывает с ними забавы ради.
Обожает бильярд, собак и виски.
Умеет играть на трубе, пианино и гитаре.
Курит.
Закончив с краткими досье на знакомых ему людей, он отложил ручку и, почувствовав долгожданную сонливость, протяжно зевнул. Одеяло тепло обняло его, и он закрыл глаза, попытавшись представить себе блаженные пейзажи: чудесный благоухающий садик с небольшой деревянной беседкой или цветочную поляну, укутанную утренней дымкой. Однако тревога не унялась, а возросла. Образы исказились: теперь вместо садика ему чудился объятый заревом перекошенный брошенный дом, вместо поляны – алое поле битвы и толстый слой пыли. Пыль.
Он распахнул глаза и медленно огляделся по сторонам. Никого рядом нет. В тишине стыло только вечное: тик-так, тик-так...
«Ты не трус. Не бойся. Пройдёт».
Не проходило.
Одеяло давило, как пресс-папье. Что-то незримое уселось ему на грудь, ломало рёбра, улыбалось. Голос застрял глубоко в горле. Никого рядом нет.
С трудом выбравшись из-под «груза», Стюарт включил настольную лампу и с рваным вздохом сел на кровати. Холодная капля прорезала висок.
«Тебе кажется...»
В дверь постучались, – за порогом оказалась взволнованная Элла в ночном рюшчатом платье. Стюарт тут же бросился к ней в объятия, как испуганный ребёнок жмётся к маме. Тревогу как рукой смело.
– Стю? – удивилась женщина. – Что-то случилось?
– Нет, я просто рад, что ты пришла. Мне тебя не хватало.
Солистка нежно обняла возлюбленного, прижавшись щекой к его плечу.
– Выглядишь неважно... Снова тревога?
– Да. Я пытался уснуть, но тело будто парализовало, на грудь давило что-то тяжёлое. Было... стыдно признаться, было страшно. Я не знаю, сколько я так пролежал.
– По описанию похоже на сонный паралич.
– Наверное. Не к добру вся эта поездка...
– Мой хороший... – она поцеловала его в лобик. – Всё будет в порядке. Веришь мне?
– Верю. Тебе сложно не верить.
– Хорошо. Если ты не возражаешь, я побуду с тобой.
– Я только рад. А ты почему не спишь?
– Бессонница, да и за тебя что-то переживала.
Они легли на кровать, переплетя пальцы, и молчаливо смотрели друг на друга.
– Спасибо тебе, Элла.
– И тебе спасибо, Стюарт.
Она прижалась к его груди и прикрыла глаза. Мерное дыхание. Громкое сердцебиение. Тепло.
А одиночества он больше не боялся. Никогда.
Никогда.
Глава 3Новые коллеги
IСидиропуло
Кайдерск, 1043 год
22 января, Суббота
Гостиница «ТарТар»: третий этаж
Время 21:17
После ужина коллеги разбрелись по этажам.
Стюарт сидел у приоткрытой двери курильни с записной книжкой на коленях, пока за его спиной потягивал уже третью сигарету Табиб. Скрипач вслушивался в разговор Сэмюеля и уроженца Даменстока – драматурга Ванзета Сидиропуло, невысокого тридцатилетнего мужчины с растрёпанными розово-персиковыми кудрями, очень странно рассыпанными по щекам веснушками, маленькими бровками, закрученными усиками и маленькими танзанитовыми глазками. Его худощавое тельце обтягивал ярко-красный костюм с нежным розовым градиентом и золотыми пуговицами на небольших лацканах, под ним – рубашка с поднятым воротом и красная галстук-бабочка.
Немного поведаем об этом новом для Стюарта лице.
Ванзет был до ужаса скромным и неуверенным в себе человеком, что пытался показать себя свету и доказать, что он чего-то да стоит, однако каждый раз терпел неудачу за неудачей. Никто не хотел замечать его, такого маленького, хрупкого, ничего не значащего человека, и даже он сам порой забывал про самого себя. Отчаяние поглощало его с каждым новым отказом, которые он вешал себе на стенку на гвоздик, ненависть к себе возрастала в геометрической прогрессии, и тупая боль рвала его сердце. Казалось, он был обречён на провал, пока случайно не повстречал на своём пути Добродея Затейникова. После первого же разговора режиссёр без раздумий решил поставить его пьесу «Трагедия «Неделя»», но в форме мюзикла, а не постановки, и заключил контракт с драматургом. Измученный Сидиропуло наконец-то стал счастлив.
И именно благодаря постоянной поддержке Сэмюеля (с которым он был знаком, как оказалось, ещё до поездки) Ванзет не опускал руки и шёл вперёд, несмотря на постоянные подножки судьбы. А также, благодаря рекомендации Сидиропуло, Лонеро позвали на роль композитора для «Трагедии», ведь, по словам драматурга, никто, кроме Лонеро, не смог бы мастерски передать атмосферу его пьесы.
Но о чём же «Трагедия» и почему именно она, по словам Затейникова, должна перевернуть мир мюзиклов?
«Неделя» – название небольшой гостиницы, внутри которой по-хитрому заперли тринадцать человек. Пленников предупредили, что каждую ночь будет происходить по одному убийству, и обязали их искать таинственного душегуба, пока время не истекло. И на расследование, как вы могли понять, им дана одна неделя. К счастью, героям удаётся вовремя сорвать маску с жестокого убийцы и выбраться на волю.
Стюарт перечитывал записанный им впопыхах синопсис пьесы и всё задумчиво хмыкал, пока Ванзет, по привычке ломая пальцы, в очередной раз рассказывал Сэмюелю о своих переживаниях.
– Знаешь, я-я всё ещё очень беспокоюсь, что в одночасье «Трагедию», всё-таки, отклонят и вместо неё поставят очередную любовную драму... Почти каждую ночь я вижу один и тот же кошмар, как господин Затейников рвёт «Трагедию», бросает ошмётки то на пол, то мне в лицо и говорит, пристально смотря мне в глаза: «Это провал». И я...
– Ты зря беспокоишься, Ванзет, – Лонеро подбадривающе похлопал его по плечу. – Уверен, господин Затейников ни за что так не сделает и не даст пропасть твоему произведению! Ведь среди всех он выбрал именно тебя, ещё неизвестного, но очень сильного драматурга! Ты неоправданно принижаешь себя и зря, ведь ты – ещё непризнанный гений!
– Ты правда так считаешь?..
– Конечно! Я очень горжусь тобой и счастлив наблюдать за тем, как ты исполняешь свою мечту!
– Спасибо... – Сидиропуло тепло улыбнулся, но тут же свёл брови к переносице. – Знаешь, Сэм, н-на самом деле я даже немного завидую тебе, особенно тому, что тебя так быстро признали в обществе... Никто ведь даже не посмотрел на то, что ты приезжий и что ты очень молод; они все увидели только то, что ты – невероятный талант, маэстро нашего времени и, самое главное, наидобрейший человек! Если бы ты знал, как сильно твоя поддержка помогает мне держаться на плаву...
– Я рад, что помогаю тебе, но не думал, что ты мне завидуешь.
– Очень завидую, но в хорошем плане! Я считаю, что зависть – двигатель прогресса, поэтому это и хорошо, что я тебе завидую! Не думай, что я тебе желаю зла, нет; я тебе желаю только добра и успеха! И я очень счастлив, что именно тебя взяли на роль композитора для «Трагедии».
– Это тебе спасибо, что порекомендовал меня и познакомил с господином Затейниковым! Я давно не встречал такого радушного и милого начальника.
– Да, он очень добрый и чуткий... Я готов благословлять его до конца жизни.
Повисла пауза.
– Кстати, Сэм, как думаешь, какой псевдоним мне стоит взять?
– Псевдоним? Зачем?
– Мне моя фамилия не нравится. Ну что это такое: «Ванзет Сидиропуло»? Звучит смешно!
– Не знаю... Лично мне всё нравится. Но если хочешь поменять, то это твой выбор, и я его поддержу. У тебя уже есть варианты?
– Да, сейчас! – драматург вытащил из-под лацкана маленький исписанный блокнотик. – Я всё думаю о Надеждине и-или Мараклуине! Ванзет Мараклуин или Ванзет Надеждин! Хорошо же звучит, согласись? Намного серьёзнее и звучнее, чем Сидиропуло!
– Надеждин или Мараклуин... Вторая очень звучна. Она мне чем-то напоминает бренчание гитары. И, мне кажется, она хорошо запоминается.
– А Надеждин?
– Тоже можно! Но Мараклуин мне больше нравится.
– Тогда Мараклуин! Надо сказать об этом господину Затейникову. Как думаешь, как он отреагирует?
– Положительно! А как же ещё?
– Тогда з-завтра же сообщу!
Стюарт дополнил информацию о новом для него лице:
Ванзет Сидиропу́ло (Мараклуин/Надеждин)
Драматург
30 лет (1012 г.)
Не женат.
Очень неуверенный в себе человек.
Заикается.
Мечтает о славе.
Имеет высшее образование художника-мультипликатора, но всегда мечтал стать драматургом, потому художественной деятельностью занимается на досуге. Часто сам иллюстрирует свои произведения.
Начал заниматься писательством в четырнадцать лет. С шестнадцати посылал свои стихотворения и пьесы в журналы, но никто его не принимал, потому он так сильно привязался к Затейникову.
Очень любит птиц, особенно белых попугаев.
Старый знакомый господина Лонеро.
Лично знает Модеста Винина (!).
– Что ты всё пишешь? – поинтересовался доктор.
– Да так, мысли... – отмахнулся скрипач, задумчиво постучав ручкой по странице. – Тебе не кажется это место каким-то странным?
– В смысле?
– Как бы объяснить... Я часто по ночам слышу какой-то странный механический гул за стеной, здесь нигде нет окон и мне иногда кажется, что здание движется, будто лифт. И этот Затейников... он мне совсем не нравится. Он какой-то кровожадный и будто психованный, но не такой, как старший Цербет, а... иной.
– Кажется, у кого-то очень бурная фантазия или галлюцинации от недосыпа!
– Я серьёзно!
– Я тоже. Тебе стоит расслабиться, утихомирить своё воображение и просто жить.
– Легко сказать...
– Да, знаю, но надо стараться, – он потушил сигарету. – А что именно тебя пугает?
– Это место, Затейников, его свита и... этот город. Будь моя воля, я бы с удовольствием уехал отсюда куда подальше.
– А что тебе мешает?
– Господин Лонеро и...
– Элла?
– ...да. Не могу я их здесь оставить.
– Тогда просто расслабься! Поверь, это делается легче, чем звучит.
– Я не могу!
– У меня есть хорошие успокоительные. Тебе дать?
– Нет, это не поможет! Почему меня никто не понимает?
– Потому что твои слова фантастичны, Стюарт. Скажи об этом Петру или Сёме, они посмеются и скажут то же, что и я.
– И ты тоже надо мной смеёшься.
– Нет, я обеспокоен твоим состоянием, – он придержал паузу. – А что на этот счёт говорит Элла?
– Она тоже чем-то обеспокоена и это уже знак того, что здесь явно что-то не так.
– Я думаю, она за тебя беспокоится, а не за это место.
– ...ладно, тут ты снова прав. Элла мне тоже не до конца верит, хоть и успокаивает.
– Поспать тебе хорошенько надо.
– Может и надо, – Стюарт прикусил ручку. – И всё же... я докажу вам, что это место странное и Затейников – психопат. Знаешь, что он мне сказал при нашей первой встрече? Что ему нравится вид крови! И также он не любит животных, а это – нехороший знак.
– И? Он же не убивает их.
– Ты уверен в этом?
– Ну, может, у него аллергия на них или ещё что-то. А, если честно, если выбирать между тобой и господином Затейниковым, странным мне кажешься ты.
– Что? Я...
– Всё в порядке?
Мужчины подняли взоры, – в дверях стояли взволнованные Сидиропуло и Лонеро.
– ...да, всё в порядке, – бросил Стюарт и, поднявшись со стула, посмотрел на Ванзета. – Не будьте пессимистом и лучше радуйтесь тому, что увидите свою пьесу на сцене, господин Мараклуин.
Скрипач протиснулся меж ними и ушёл в свою комнату.
– С-спасибо большое, я буду стараться! – крикнул ему вслед смутившийся драматург и обратился к композитору. – А кто это был?
– Мой подозрительный, но добрый друг, – посмеявшись, ответил Сэмюель.
IIГрацозина и Баридоль
Кайдерск, 1043 год
23 января, Понедельник
Ресторан «Беляш»
Время 19:42
Прошёл очередной репетиционный день.
Стюарт и Сэмюель не чувствовали себя сильно уставшими, ибо их отпустили с репетиции пораньше, и они по инициативе скрипача решили посетить местный ресторан «Беляш», прославленный наинежнейшей выпечкой и искусными блюдами с театральными названиями. Заказав себе омлет «Гамлет» и пирог «Вишнёвый сад», восторженный Сэмюель сразу приступил к трапезе, а Стюарт, всё ещё ожидавший торт «Багровый остров» и суп «Пять вечеров», внимательно наблюдал за парой с соседнего столика и вслушивался в их разговор. Перед ним лежала наготове записная книжка, в руке дрожала ручка.
Он оценивающе прошёлся по высокой скуластой женщине с чёрными, как глубокая ночь, прилизанными волосами, собранными в густой хвост мелкими кудрями, высоким лбом, украшенным изумрудной тикой, мутными обсидиановыми глазами, подчёркнутыми тёмными тенями, вздёрнутым вытянутым носом, тонкими губами и длинной шеей с круглой изумрудной подвеской. Внешне она походила на статного лебедя, не хватало лишь размашистых крыльев за спиной. Тонкую фигуру её подчёркивало бархатистое чёрное платье с рукавами фонарями, ноги – сапоги с высокими каблуками. На напольной вешалке висело её малахитовое пальто с охристым мехом на вороте, рукавах и подоле.
Лебедина Грацо́зина
Хореограф
34 года (1008 г.)
Невеста Адама Баридоля.
Властная женщина.
Невероятно начитана. Предпочитает иностранную литературу, в частности триллеры и детективы.
Часто кокетничает с другими мужчинами.
Любит чёрный цвет, дорогие вещи, украшения, различную еду, красное вино и сладости.
Дочь лесника. Переехала в Даменсток в юношестве.
Невероятно верующая. Считает, что ходит под защитой Бога.
Заботливо относится к своим подопечным, ласково зовя их «котятками» или «крошками», однако очень требовательна и строга.
Напротив Лебедины сидел её возлюбленный – Адам Баридоль, чем-то вечно взволнованный человек с широкой улыбкой, прорезающей тонкие губы, странными хромдиопсидовыми глазами (правый зрачок был намного больше левого), моноклем, густыми широкими бровями и объёмными персиковыми завитками до плеч, обрамляющих его смоченное потом розовое лицо. На нём висел тёмно-зелёный пиджак с маленькими лацканами и длинными рукавами-фонарями, под ним – белая рубашка с маленьким золотистым жабо на изумрудной броши, ниже кильт с жёлтым широким поясом и коричневые туфли. Над пальто невесты висел его большой белый берет с тремя круглыми изумрудами.
Адам Баридо́ль
Художник-мультипликатор
32 года (1010 г.)
Жених Лебедины Грацозиной.
Тихий, в отличие от Лебедины.
Живёт в другой гостинице, так как в «ТарТаре» ему не нашлось места.
Приехал как моральная поддержка для Лебедины. Скоро вернётся в Даменсток.
– Стю, что ты делаешь?
– Изучаю наших коллег.
– Но зачем ты лезешь в их свидание? Ты же их подслушиваешь, да?
– Да, потому что они говорят не о чём-то романтическом, а о Затейникове! Они, как и я, считают, что что-то здесь не так!
– Но что может быть не так?
– Да всё! – воскликнул Стюарт, когда ему принесли его заказ. Официант испуганно вздрогнул и поспешил уйти под хмурым взором аметистового глаза. – Нет, господин Лонеро, мне вообще не нравится наша авантюра.
– Какая авантюра?
– Вся эта поездка. Мне всё вокруг кажется подозрительным, странным и... неправильным.
– Но как же Элла? С ней тоже что-то не так?
– Да, то есть, нет! Н-не упоминайте Эллу...
– Эх, Стю, мне кажется, ты слишком нервный! Ну всё же хорошо! Расслабься и лучше думай о работе, иначе сойдёшь с ума. Может, тебе стоит пропить курс успокоительных? У Табиба, вроде, они должны быть...
– Нет, не надо! – он проткнул торт вилкой и нахмурился, когда по тарелке лужей крови разлился бордовый крем. Кровь, как розы, острые, красные... – Господин Лонеро, разве вас не смущает Затейников?
– Ни капельки. Да, может, он немного странный, но это из-за обстоятельств. У него же умер лучший друг, потом умер любимый дядя и после этого он стал немного... нервным. В остальном он в порядке: добрый, отзывчивый, поддерживающий! Никогда не кричит, спокойно всё объясняет.
– Нет, он... – Стюарт поджал губы и сжал вилку. – Нет, вы не правы! Здесь явно что-то не так и я обязан узнать, что! Затейников мне не нравится, свита его – тоже! И я вовсе не сумасшедший, как вы все думаете! Послушайте Грацозину с Баридолем и...
Он хотел добавить что-то ещё, как вдруг его схватили за жабо и влажно поцеловали в щёку. Лебедина с усмешкой посмотрела на изумлённого Стюарта.
– А подслушивать нехорошо, малыш, – горячо прошептала она, обняла улыбающегося жениха за руку и ушла, оставив скрипача в недоумении.
Сэмюель посмеялся:
– Ха-ха, ты тоже попался! Госпожа Грацозина очень любит целоваться.
– Фу, – Стюарт потёр место поцелуя и нахмурился. – Бедный Баридоль...
– Ну-у, не думаю, что это очень плохо. Она же в щёку целует, а не в губы. Или ты так говоришь, потому что только Элла может тебя целовать?
– Да. И чего это вы смеётесь?
– Ты стал таким забавным!
– Нет! Не смейтесь, господин Лонеро! Я...
Но композитор ещё долго смеялся.
В гостинице Лебедина ужинала одна, медленно потягивала белое вино из бокала и кусочек за кусочком обгладывала баранью кость, смешивая её с горячим шоколадным маффином. Увидев зашедшего в столовую Стюарта, она тут же подлетела к нему, ласково взяла под руку и с усмешкой увела в свой уголок. Оставшийся в дверях Сэмюель с удивлением посмотрел на них.
– И снова здравствуй, малыш, – пролепетала хореограф.
– Что? Зачем вы?..
Она молчаливо усадила его на стул и, заметив мимолётный взгляд Эллы, лукаво подмигнула ей.
– А ты такой ведомый, даже не противишься! Неужели тебя так легко увести?
– Что? Нет...
– Ха-ха! – Лебедина опустилась на стул напротив. – Можешь меня не бояться, малыш, я тебя не обижу.
– Не называйте меня так.
– Малыш, я делаю, что хочу, и говорю, что хочу. Для меня ты ещё совсем ребёночек, а, значит, малыш. Малыш Стю... Это же ты нас подслушивал в «Беляше»?
Стюарт молчал, смотрел куда угодно, только не на вальяжную собеседницу. Ему было крайне неприятно находиться в обществе этой наглой женщины, но что-то странное удерживало его на месте, не давало уйти. Он искоса взглянул на Эллу и от раскалившихся добела нервов ему начало казаться, словно он только что бесконтактно ей изменил.
– Какой же ты милый и невинный мальчишка, – усмехнулась Лебедина, положив в рот кусочек мяса. Под столом носик её сапога прошёлся по его ноге, привлекая внимание скрипача. – Посмотри на меня, малыш. Вот так... Какой ты покорный! Мне нравится... Такой строгий, нелюдимый, хладнокровный, м-м... Но я-то вижу, что ты лишь пытаешься казаться таким. Твоя одежда всё о тебе говорит.
Стюарт хмуро смотрел в эти бездонные глаза и сжимал в кулаках подол рубашки.
– Любишь фиолетовый, да? Тебе подходит. Фиолетовый – цвет скрытности и меланхолии, также он говорит о твоей большой чувствительности. Только по одежде и цветовой палитре я могу прочесть тебя, как открытую книгу. В отличие от твоего прелестного музыкального компаньона, ты у меня, как на ладони.
– К чему вы это говорите?
– Надо же мне как-то начать диалог.
– А я вам зачем?
– Да так, поразвлечься. А ещё хочу подразнить твою спутницу и... поболтать с тобой. Заинтересовал ты меня.
– Чем?
– Своим... скажем так, любопытством. Оно тебя когда-нибудь погубит.
– Хватит говорить со мной загадками! Что вам надо?
– Ну тише, тише! Не нервничай, это тебе не к лицу.
– Так что вам надо?
– Развлечься. Одной ужинать скучно. Поговори со мной, малыш.
– О чём?
– К примеру, о господине Затейникове. Кажется, ты крайне им заинтересован.
– ...да. Вы что-то о нём знаете?
– Знаю. Что именно тебе нужно?
– Расскажите о нём. Кажется, вы тоже его в чём-то подозреваете.
– Ты ошибся. Для меня он – простой человек, как и все в этом зале. Кроме тебя, главный герой.
– Что?
– Не такой, как все, вечно что-то подозревающий и пытающийся найти ответы на вопросы, когда все вокруг ничего не понимают и понимать не хотят... Ты ведь считаешь себя главным героем?
– Нет.
– А я считаю тебя главным над этими пешками; ты словно король среди них, важный, главный, видящий то, что не видят другие... – она опустошила бокал. – Итак, что тебя интересует?
– ...а разберите Затейникова так, как вы разобрали меня. По цветам.
– Так и знала. Что ж, начну с лица, к одежде перейдём позже. Много лет назад Затейников славился своими красными кудрями, что могли означать либо опасность, либо радость, страсть и любовь (я же склоняюсь ко второму варианту, ибо именно после смерти близкого человека он поседел, а, значит, утратил способность любить и радоваться). Однако даже с белыми волосами он притягивает к себе очень много внимания, а белый, помимо невинности и чистоты, символизирует смерть, что в сочетании с красными глазами Затейников источает и смерть, и угрозу. Именно поэтому он кажется тебе странным и опасным человеком.
– И всё из-за волос и глаз?
– Да, цвета сильно влияют на наше восприятие. Я не назову господина Затейникова сумасшедшим, но и адекватным его назвать нельзя. Все мы в своём роде безумцы, и он не исключение.
Стюарт хмыкнул.
– А что насчёт одежды?
– Одежда... Его излюбленный оранжевый костюм во многом говорит об энергичности и эмоциональности. И, поскольку оранжевый считается цветом осени, он также может ассоциироваться с меланхолией и даже смертью. Жёлтая рубашка может говорить и о солнце, и о безумии, увядании, а синий галстук – о печали или умиротворении. Итак, получается, что тема смерти неустанно следует за ним по пятам. Даже его трость с черепом говорит об этом.
– То есть он опасен?
– Считай, как хочешь, для меня же господин Затейников обычен и, на удивление, непримечателен.
– Хм... А вы знаете что-нибудь про инцидент со смертью его друга?
– Если ты так жаждешь утолить свой голод, я расскажу. Но что ты дашь взамен?
– Что пожелаете.
Усмешка слетела с тонких губ.
– Осторожнее разбрасывайся такими фразочками, малыш. Так уж и быть, ничего не возьму с тебя, просто потому что ты меня развлекаешь. А инцидент... Когда господин Затейников ещё работал у Гальгенов, он потерял лучшего друга, кажется, актёра. Фамилии не назову, ибо я сама без понятия, кем был этот человек, но эта смерть повлекла за собой ещё несколько ужаснейших случаев. Всё это в совокупности сильно подкосило и господина Фридриха Гальгена, что до сих пор заведует театром, и господина Затейникова. С тех пор наш режиссёр очень подавлен. Хотя он может казаться весёлым и беспечным, на деле он до сих пор несёт траур по лучшему другу. Кажется, они были очень близки.
– Хм... – Стюарт придержал паузу. – Вы что-то сказали про господина Лонеро. Что с ним не так?
– М-м... Я не до конца могу его понять. Если ты чрезвычайно прост, то он похож на сложный паззл. Расскажешь мне о нём?
– А что о нём говорить?
– Вот какой он по твоему мнению?
– Он? Он очень наивный, добрый, всегда всех поддерживает, дарит радость и тепло. Разве он сложен? Мне кажется, именно он совершенно прост.
– А мне кажется, внутри него сидит какое-то зло... Может, вся эта невинность – лишь маска, за которой скрывается нечто страшное?
Стюарт метнул взгляд в сторону весело болтавшего Сэмюеля, сидящего за столом с Петром и Табибом, и призадумался. Чтобы такой человек, как господин Лонеро, таил зло? Смешно!
– А что скажете про тех, кто его сейчас окружает?
– Про Петрушу и Табиба? М-м... Петруша, казалось бы, очень добрый и такой же открытый, как и ты, но на деле он немного сложен. На нём бирюзовый фрак, что ассоциируется с плавными волнами; также это цвет чистоты и невинности. Зелёные глаза символизируют мир и покой. Кажется, всё прямо-таки кричит о его спокойствии и уравновешенности, однако из его образа выбивается красный галстук, что говорит о вспыльчивости, а это идёт в противовес зелёному и бирюзовому. Возможно, он действительно вспыльчив.
– То есть вы считаете, что в нём тоже есть сгусток злобы?
– Возможно. А насчёт Табиба... Он очень пугливый человек.
– Он? Пугливый? – Стюарт не сдержал усмешки.
– Да. Хоть он и кажется хладнокровным, как подобает доктору, на деле он по-детски невинен и открыт, о чём говорит доминирующий розовый цвет в его одежде. А вот синий, в его случае, играет роль страха. Конечно, страх принято изображать серым, но синий в некоторых случаях перенимает эту роль. Да, бедный малыш очень пуглив, так что оберегайте его от лишнего стресса, ведь вы, кажется, хорошо поладили.
– Да, поладили. А что вы можете сказать о себе?
– Твоё любопытство поражает, малыш Стю... Во мне преобладает чёрный цвет, – она подпёрла щёку ладонью. – Скажи, я – загадочная женщина? Я ведь кажусь тебе странной и непонятной, да? Не переживай, я к этому привыкла. Мы с моим дорогим Адамом весьма запоминающиеся личности, чем мы очень гордимся. Про нас, обычно, не забывают... Ты ведь меня запомнишь, правда?
– Наверное.
– Хорошо, запомни меня, – она доела маффин. – Итак, если у тебя есть ещё вопросы, можешь смело задать их.
– Зачем вы мне всё это рассказали?
– Просто так. Мой Адам уехал, мне стало скучно. А ты интересный, ибо ты у нас главный герой сей пьесы. Вернее, это ты так считаешь.
– Да не считаю я себя главным героем! И вообще, со слов господина Лонеро, все мы – главные герои своих жизней, так что прошу вас прекратить так меня называть.
– Ну какой же ты прелестный, малыш! Итак, на этом всё? Ты меня больше не держишь?
– Вообще-то, это вы меня держите, а не я вас.
– Я тебя уже отпустила. А ты меня отпустил?
– Да.
– Тогда всего хорошего тебе, малыш.
Она чмокнула свои два пальца и прижала их к его лбу. Стюарт нахмурился и вытер тыльной стороной ладони место бесконтактного поцелуя.
– Не делайте так.
– Хочу и буду.
Лебедина усмехнулась и удалилась прочь.
IIIОкаолла и Черисская
Кайдерск, 1043 год
24 января, Вторник
Гостиница «ТарТар»: комната Стюарта Уика
Время 19:41
Элла села на расправленную постель. Собравшись с мыслями, она на коротком вздохе выпалила:
– Я всё рассказала Марьям.
Стюарт замер, вперив в неё встревоженный, ожидающий взгляд, и поставил чайник на стол.
Она тут же поспешила успокоить его:
– Всё хорошо, не тревожься раньше времени. Сначала Марьям, конечно, сильно изумилась, так как беспокоится за меня, немного возмущалась на тему того, что ты – темнокожий (о вашей первой не самой приятной встрече она уже не помнит), но потом всё же обрадовалась, что я, наконец, нашла себе спутника жизни.
– А она не удивлена, что всё произошло так быстро?
– Конечно, она была не то, что удивлена, скорее шокирована, но ничего на этот счёт не сказала. Она верит, что я никогда не ошибаюсь в своих выборах, а в тебе я более чем уверена, потому что люблю тебя всем сердцем.
Он замолк, оставил чашки на столе, встал перед ней на одно колено и взял её ладонь в свои холодные.
– Стю, ты чего?.. Ты не рад чему-то?
– ...как же сильно я тебя люблю! – прошептал он и прижал её ладонь к своим дрожащим губам, покрывая их короткими поцелуями, в каждый из которых вливал всю свою душу. Чувства мутили разум, дурманили, и, казалось, сердце вот-вот разорвётся на части, если не выплеснуть эмоции наружу.
– Я тебя тоже очень люблю, но что за внезапная любвеобильность?
– Я и сам не знаю. Голова стучит, нет, в голове... стук... Чёрт, я просто... – он судорожно вздохнул и внезапно повалил её на постель, нависнув сверху. – ...люблю тебя.
Бледные щёки вспыхнули алым пламенем. Элла удивилась этому порыву, но не оробела, не оттолкнула, а с кошачьей ухмылкой обняла за шею и втянула его в долгий поцелуй, вложив в него все свои пылкие чувства и прерываясь лишь на то, чтобы наполнить лёгкие недостающим воздухом. Его дрожащие пальцы сжимали подол её ночного платья, боялись отпустить, – вдруг исчезнет?
На мгновенье прервавшись, он прошептал:
– Пожалуйста, не уходи... я боюсь, что это сон...
– Не бойся, ничего не бойся... Это явь, не сон. Я рядом.
Некогда холодные ладони, потеплев, скользнули по мягкому бедру и поднялись к талии. Тёмные щёки приятно жгло и кололо. Дикое пламя бушевало в отяжелевшей груди, опьяняющая страсть игралась со струнами разума, и невыносимый жар добирался по сосудам до всех его членов. Прервав очередной поцелуй, он прильнул губами к лилейной шее и едва сдерживал себя от укусов. Конечно, сдержаться не удалось, и зубы под тихое рычание оставили неглубокий, но розоватый кружевной след на коже.
Элла не бездействовала: руки её судорожно стягивали с него рубашку, блуждали по крепкому телу, начиная с плеч и заканчивая будто стальным прессом. С губ срывались тихие стоны. Мысли плавились.
– Я так тебя люблю, Стюарт... – шёпот обжёг его шею. – Ты не представляешь, как сильно я тебя люблю...
Вместо ответа – укус и осторожный, будто виноватый поцелуй.
Они поменялись местами: теперь Элла нависала над ним. Распустив длинные волосы, она стянула с себя платье, оставшись в тёмном нижнем белье, и игриво ухмыльнулась, ощущая на себе прожигающий взгляд. Стыд, смущение, робость – всё кануло в лету. Остались лишь жажда и желание.
Когда последние одежды полетели на пол, Элла плавно повела бёдрами, устраиваясь поудобнее, и провела кончиками пальцев от его ключиц вниз по груди, чувствуя, как часто бьётся сердце под разгорячённой кожей. В полутьме её глаза сияли самым настоящим золотом.
– Ты дрожишь, – прошептала она. – Мой смелый Стю... а дрожишь.
– Я не... это не от страха, – выдохнул он, и его руки, осмелев, легли ей на талию. Пальцы, помнившие только гриф скрипки, сейчас познавали иную музыку: жаркую, живую... – Это от того, что ты слишком...
Он не договорил, – Элла утянула его в поцелуй. Её волосы упали занавесом, скрыв их от всего мира, и в этом шатре из тёмных прядей существовали только они.
– Разрешаю, – выдохнула она ему в губы, когда он инстинктивно подался бёдрами навстречу. Её рука под затуманенным взором аметистового глаза скользнула вниз, по животу к дорожке коротких тёмных волос. Стюарт не мог произнести ни слова, лишь рвано выдохнул, когда тонкие пальцы бережно коснулись его, и зажмурился. Разум сыпался на осколки.
– Смотри на меня, Стю, – ласково приказала Элла. – Не закрывай глаза.
Приподняв бёдра и дразняще медленно опустившись на него, она вздрогнула, – тихий стон обжёг его щёку.
– Чёрт, Элла... – рыкнул он, сжав её бёдра.
Элла улыбнулась той самой кошачьей улыбкой, которая всякий раз сводила его с ума, и ускорилась. Тёплая ладонь легла ему на грудь, прямо на сердце, и он почувствовал, как каждый удар отзывается в её пальцах.
– Дыши, Стю, дыши... Это ведь у тебя впервые, да?
Он не ответил, притянул её к себе и перевернул – резко, неловко, как это часто бывает у тех, кто учится страсти не по учебникам, а с чистого листа, и теперь сам навис над ней. Всё, чему он когда-то учился – контроль, ритм, дыхание – разбилось вдребезги. Его движения были сбивчивыми, резкими и неумелыми, но в этой неловкости было невероятно много искренности. Он кусал губы, стараясь сдержать стоны, вздрагивал от каждого её прикосновения и смотрел так, словно хотел выжечь в памяти каждую чёрточку: изгиб бровей, янтарь глаз, тонкую полосу губ.
Элла провела пальцами по тёмному лбу, убирая чёлку с его глаз, и прошептала:
– Ты прекрасен, Стю. Ты даже не представляешь, насколько...
Он не ответил, только ускорился, и на этот раз неловкость отступила, уступая место дикой, звериной грации; тело двигалось само, будто подчиняясь барабанному ритму. Элла выгнулась под ним, впиваясь ногтями в его спину, и её едва сдерживаемые стоны стали для него лучшей из произведений, когда-либо им созданных. Что-то внизу живота сжималось в тугой узел.
– Элла, я...
Он не договорил, ибо слова захлебнулись в хрипе, когда узел внутри разорвался с ослепительной вспышкой.
...
Громкий стук сердец сливался с часовым тиком. Разгорячённые тела жались друг к другу: Стюарт, закрыв глаза, считал удары, Элла перебирала его спутанные волосы и наматывала чёрные локоны на пальцы.
– Ты чудесен... – она одарила его подбородок коротким поцелуем и встретилась с ним взглядом. – Я тебя люблю.
– Я сильнее.
– Эй!
– А вот, – он усмехнулся.
Тишина обволокла их.
– Знаешь... Марьям теперь очень ревнует меня к тебе, – прошептала Элла. – Я пытаюсь уделять вам двоим одинаковое количество внимания, однако вы требуете ещё и ещё...
– Извини, если тебя это напрягает.
– Нет-нет, я, напротив, рада проводить с вами всё своё время! Вы – самые дорогие для меня люди и без вас мне ужасно одиноко. В последнее время даже засыпать в полной тишине не могу, так как ощущаю себя будто в гробу, поэтому завожу на ночь музыкальную шкатулку и сразу вспоминаю то тебя, то Марьям.
– Вот как... А ты, случаем, не слышишь странное скрежетание или какие-нибудь механические звуки?
– Нет, не слышу.
– Странно... Неужели я один это слышу?
– Может, тебе мерещится? От нервов, – она огладила его по щеке и, потянувшись, поцеловала в скулу. – Эх, когда же твоя головушка перестанет так много думать?..
– Кажется, никогда, – встретившись взглядами с возлюбленной, он поджал губы и спросил: – Споёшь мне колыбельную? Хочу слышать твоё пение не только на сцене.
Элла вскинула бровями.
– Ох, если желаешь...
– Желаю.
Солистка убрала волосы за спину, присела на кровати, чутка поразмыслила и тихо запела, поглаживая его ладонь пальцами:
Крепко спи и помни, что ты не один,
И во сне увидишь танец балерин,
Что на сцене кружат и поют тебе:
«Сладко спи и помни о своей мечте».
Крепко спи и знай, что ты не один,
Пусть нас окружат бедствия лавин.
Я с тобою буду рядом навсегда,
Даже если нас разлучит проклятая гроза...
Стюарт блаженно сомкнул веки и, с улыбкой нежась под ласками возлюбленной, хотел задремать, однако их прервал настойчивый стук в дверь. Вздрогнув, Элла замолкла.
– Чёрт... – раздражённо прошипел он, наспех оделся и хмуро выглянул за дверь. – Кто?
– Стюарт! – воскликнул Сэмюель в окружении Петра и Табиба. – Пошли с нами гулять!
– Гулять? Вы время видели?
– Да, сейчас только восемь. К ужину как раз вернёмся, – сказал Пётр, заложив за ухо сигарету. – Ну так что, ты с нами? Или уже пообещал своей дорогой Элле прогулку?
– ...у меня ведь нет выбора?
– Не-а, – ухмыльнулся Табиб. – Друзей на груди не меняют.
– Ладно, подождите меня на улице.
Уик закрыл дверь и с досадой вернулся к возлюбленной.
– Зовут гулять? – поинтересовалась Элла.
– Да. Так не хочется никуда идти...
– Лучше развейся перед сном. Думаю, это пойдёт тебе на пользу. А я пойду к Марьям; наверное, она ещё не спит.
– Эх, Элла... – он уткнулся ей в плечо. – Если бы ты знала, как сильно я тебя люблю...
Солистка, улыбнувшись, оделась, горячо поцеловала возлюбленного и вышла из комнаты. Скрипач поправил костюм, накинул пальто, расчесал растрёпанные волосы, завязал их в неаккуратный (что было для него непривычно) хвост и вышел к друзьям. Табиб и Пётр о чём-то рьяно спорили, а бедный Сэмюель, думая, что они ругаются, пытался их утихомирить и «помирить».
– О, Стю! – обрадовался он.
– Что это с тобой? Выглядишь не прилизанно, – поинтересовался Радов.
– Ничего, – отмахнулся Уик.
– От тебя пахнет женским парфюмом, – хмыкнул Такута.
– Ничего, – смутился Стюарт. – Лучше скажите, куда пойдём и зачем.
– Да мы просто хотим по центру погулять! Ну, идём!
Композитор схватил скрипача за руку и уверенно зашагал вперёд. Доктор и солист шли следом, продолжая спор о чём-то... не шибко важном.
Как и договаривались, друзья вернулись в гостиницу к девяти, отужинали и поднялись наверх, однако Сэмюель, задержанный охранниками и Ахероной, с ними не пошёл. Троица расположилась на диванах третьего этажа, где за коридорным столом играли в карты косившаяся в их сторону Марьям Черисская и Элла Окаолла. По пути Пётр и Табиб возобновили спор, однако уже на иную тематику, а Стюарт погрузился в раздумья.
– Слушай, раз уж ты весь из себя такой красавец, – сказал Такута Радову, – тогда попробуй понравиться девушке, что сидит с возлюбленной Стюарта.
– Охмурить блондинку? Пф-ф! Легко!
Скрипач вздрогнул, разорвав цепи возрастающей тревоги, и при упоминании Эллы посмотрел на друзей. Солист поднялся, поправив лацканы клетчатого фрака, подплыл к подругам и присел рядом с Черисской.
– Ба! Дамы, в карты играете?
– Да, – сухо отрезала Марьям, скривив брови.
– Могу ли я присоединиться к столь прелестными леди?
– Нет.
Марьям отодвинулась от Петра и, заметив прибежавших с лестницы Сэмюеля Лонеро и Ванзета Сидиропуло, ласково обратилась к ним, смягчив голос:
– Сэм, Ванзи, не хотите сыграть с нами в карты?
– Хотим! – композитор взял смущённого драматурга под руку и присел за стол.
Когда колоду перетасовали, все взяли карты в руки и влились в игру, пока Радов приходил в себя после столь резкого отказа. Никогда женщины ему не отказывали, тем более в таких пустяках, как настольные игры! Поняв, что он позорно проиграл, он вернулся на диван и недовольно скрестил руки на груди.
– Не вышло? – усмехнулся доктор.
– Не смейся! Я могу охмурить кого угодно в два счёта, но не всегда моя джентльменская аура работает.
– Несчастный джентльмен ты наш.
– Даже господин Лонеро может влюбить в себя любую даму, – кольнул Стюарт, получив в ответ недовольный возглас, и вновь погрузился в раздумья. Ему всё ещё было тревожно из-за шума механизма, который постоянно оглаживал его слух, и из-за здания. Сама гостиница изнутри была небольшой, но к чему это эпатажное готическое сооружение? Неужели гостиница на деле такая большая? Тогда почему они видят лишь её малую часть? А что находится на этажах выше, если они вообще есть?..
– Вторая победа! – самодовольно расплылась в ухмылке Марьям. Сэм и Ванзет сосредоточенно продолжили игру. – Не удивлюсь, если вы оба в очередной раз проиграете! Мужчины, что с вас взять!
Все мужчины на этаже многозначительно промолчали, а Элла что-то прошептала подруге на ухо.
– Да ладно, Эл, это же просто мужчины! Женщины всегда управляли ими, как верными псами! И даже в патриархальное время именно женщины правили мужчинами если не на улице, так дома, так что мои слова правдивы!
– А она – ярая мужененавистница! Не удивлён, что у меня ничего не вышло, – шепнул на ухо Табибу Пётр.
– Так ты хвастал, что любыхженщин охмуришь.
– Но не мужененавистниц же!
Позже Такута и Радов заняли курилку, закончившие очередную игру Сидиропуло, Лонеро и Окаолла отправились на нижние этажи за чаем, а Марьям, сверкая холодными чароитовыми глазами, подошла к поднявшемуся с дивана Стюарту.
– Эй, ты! – окликнула она скрипача. – Да, ты! Идём, я хочу с тобой поговорить!
С этими словами она распахнула дверь своей комнаты и указала внутрь пальцем.
– ...что? – нахмурился Уик.
– Ты глухой или тупой? Идём, говорю!
Она грубо вцепилась ему в руку и силой затащила в комнату, где припечатала к стенке.
– Слушай, Стурд!
– Я Стюарт.
– Не перебивай! Мне без разницы, как тебя зовут, тупая псина! Раз уж ты решил охмурить мою лучшую подругу, я обязана тебя предупредить: не смей обижать Эллу, иначе будешь иметь дело со мной! Понял?!
– Да, я всё понимаю...
– Нет, ты ни черта не понимаешь! Если хоть пальцем тронешь её или не дай Бог она из-за тебя прольёт хоть одну слезинку, я тебе все рёбра и зубы пересчитаю! И не смотри на то, что я такая миниатюрная и аккуратная; если я разозлюсь, я тебе такое шоу с фейерверками устрою, что ты пожалеешь о том, что вообще родился на этот свет! Понял?!
– Понял-понял...
– Нет, не понял! На колени, псина, на колени! Поклянись, что никогда не посмеешь обидеть Эллу!
– Что?
– На колени, живо!!
– Ты сумасшедшая? Я не собираюсь потакать твоим извращённым желаниям!
– Ах ты!.. Псина тупая! Непослушная тупая псина! – она топнула ногой, как недовольный ребёнок. – Ты... ты – раб, тупое безмозглое... существо! Вот, кто ты! Ты обязан слушаться меня, иначе!..
– Что ты от меня хочешь?! – не удержавшись, рявкнул скрипач.
– Поклянись мне в том, что всегда будешь верен Элле!
Хмурый Стюарт пристально посмотрел ей прямо в глаза и прошептал:
– Я всегда буду верен Элле, пока смерть не разлучит нас.
– И даже смерть не должна вас разлучать!
– И даже смерть не разлучит нас. Никогда. Ты довольна?
– Не до конца, но... да, вполне довольна! – она высокомерно задрала голову. – Всё, свободен! Убирайся отсюда!
Она выпихнула его из своего номера и хлопнула дверью. Скрипач тихо цыкнул и прожёг закрытую дверь гневным взором.
Вернувшаяся на этаж солистка удивлённо посмотрела на помрачневшего возлюбленного:
– Что-то случилось?
– Да так... Всего лишь твоя подруга.
– Ох, Марьям... Надеюсь, она тебя не ударила, а то она может, уж поверь.
– Нет, всё в порядке. Извини, конечно, она твоя подруга, но я бы не позволил ей размахиваться кулаками направо и налево, тем более со мной.
Позже вернувшись в свою комнату, Стюарт добавил в записную книжку заметку:
Марьям Чери́сская
Солистка
37 лет (1005 г.)
Не замужем.
На первый взгляд кажется наивной, на деле очень высокомерна и строга.
Не любит темнокожих. В юношестве до неё домогался темнокожий мужчина.
Со слов Затейникова: с ней трудно работать, но актриса она отличная.
Яро ненавидит мужчин.
В прошлом работала парикмахером, но её уволили из-за скандалов.
Негативно относится к табаку и алкоголю.
Тяжело вздохнув, он лёг в постель, но уснул лишь к часу ночи из-за вновь нахлынувшей волны тревоги.
IVВита и Убаюкин
Кайдерск, 1043 год
25 января, Среда
Большой театр: главная сцена
Время 14:02
Взмах трости, – ведущий Максим Убаюкин прокрутился вокруг оси и встал на середину сцены:
– Дамы и господа, пг’ошу вас взглянуть на эту каг’тину и вопг’осить себя: кто же убийца?..
Кто-кто-кто-кто убийца? Непонятно!
Кто-кто-кто-кто убил их? Вот загадка!
И, посмотг’ев на эти лица, вдг’уг поймёшь...
Обг’атно жизни не вег’нёшь!
Какой-какой мотив? Неясно!
Эта тг’агедия ужасна!
Внимательно взгляни на всех
И поймай пг’еступника ског’ее!..
Стюарт, хоть и был поглощён игрой на скрипке, всё же отвлекался на сцену и краем глаза наблюдал за Убаюкином, что в ярко-алом костюме, чёрной шляпе набекрень и рыжем клетчатом шарфе выглядел очень вызывающе, как и подобает ведущему сей кровавой пьесы. Максим был сорокаоднолетним мужчиной с прилизанными и вьющимися на концах русыми волосами, вечной, чем-то даже пугающей улыбкой, «волнистыми» ушами и крохотными морщинками у стеклянных, будто неживых жадеитовых глаз.
К концу представления жестокого убийцу раскрывают, – им оказывается девушка по имени Мьюрди, которую играла солистка Ева Вита. Обняв ведущего за шею, она с лукавой улыбкой прокрутилась вокруг него и под барабанный бой застыла с ним в танцующей позе. Свет прожекторов поалел, раздался звук выстрела, завершающий историю о трагедии «Неделе».
Добродей Затейников, Хайрон, Табиб Такута, Гюль Ворожейкин, Ванзет Сидиропуло, Сэмюель Лонеро и Илона Штуарно поднялись с мест и бурно зааплодировали.
– Браво, коллеги, браво! На сей раз отыграли шикарно, у меня нет слов! – восторженно восклицал режиссёр. – Ева, Макс, бесподобный дуэт, потрясающе! Остальные тоже не промах!
– Благодаг’им, господин Затейников! – низко поклонился Убаюкин, снял шляпу и смахнул со лба пот.
Стюарт, убрав скрипку, наспех сделал заметку о нём, опираясь на слова Сэмюеля и собственные наблюдения.
Максим Убаю́кин
Солист
41 год (1001 г.)
Женат.
Отзывчивый и весьма милый мужчина.
Везде носит шляпу и редко её снимает, даже в зданиях, несмотря на общепринятый этикет.
Картавит.
Странный, мутный и пугающий взгляд. Пугает.
По молодости работал фокусником в цирке «Гуттаперча», где его увидел неизвестный режиссёр и пригласил работать в театр. Так и началась его карьера актёра.
Любит клетчатую одежду.
Играет роль ведущего.
Роль убийцы досталась миловидной стройной женщине с румяными персиковыми щёчками, русыми, зачёсанными набок короткими волосами и большими иолитовыми глазами. Одета она была в чёрно-белый костюм с юбкой-карандашом и туфельки на маленьком каблучке; с округлых ушей свисали длинные серьги с голубем мира.
Ева Ви́та
Солистка
32 года (1010 г.)
Не замужем.
Часто краснеет.
Романтична и мечтательна. Мечтает о принце на белом коне, которого ждёт день ото дня.
Зачитывается любовными романами и детективами.
Очень скромная и миловидная женщина.
Грызёт ногти и часто кусает губы. Похоже, она сама этого не замечает.
Часто извиняется за какие-либо мелочи.
Не верующая. Считает, что Бог и Дьявол – придумки людей с больной фантазией.
Возможно, влюблена либо в Затейникова, либо в Убаюкина.
– Ах, постойте! У Сидиропуло и Ворожейкина есть несколько правок, – воскликнул Затейников после окончания перерыва. Когда декорации вернулись на свои места, репетиция началась с самого начала.
На сцену после увертюры под хрустальный колокольный звон вышел Максим Убаюкин и вместе с ансамблем в пышных чёрных платьях и костюмах начал вступительную арию. Илона Штуарно бегала с полароидом и снимала всё на камеру, пока Добродей Затейников с Ванзетом Сидиропуло, Хайроном, Табибом Такутой, Лебединой Грацозиной и Гюлем Ворожейкином наблюдали из зала. Сэмюель Лонеро виртуозно дирижировал оркестром и настолько влился в работу, что совсем забывал дышать, отчего краснел и изливался потом; все движения его становились дёрганными и резкими, словно в некоем припадке. Стюарт исподтишка наблюдал за представлением, хоть и видел очень мало с оркестровой ямы. Конечно же сейчас особенно интересными для него оставались Вита и Убаюкин.
«Они милая пара...» – думал он. Скрипка в его руках взвывала, подобно волку в полночь.
Ближе к середине первого акта со сцены раздался пронзительный голос Эллы, надрывающийся в неподдельных рыданиях.
У Стюарта тут же перехватило дыхание, несмотря на то, сколько раз он слышал этот момент. Мурашки тонким слоем инея покрыли тёмную кожу, проходились холодными пальцами по шее, плечам, спине... Но он продолжал играть, несмотря на то, как тяжело ему давались движения.
Когда прозвучал последний номер, зал вновь погрузился в аплодисменты.
– Боже, коллеги, вы – чудо, а не артисты! – со слезами на глазах воскликнул Затейников и громко, будто театрально шмыгнул носом.
Когда музыканты поднялись из оркестровой ямы на перерыв, Уик остановился перед сценой и пересёкся взглядом с до одури возбуждённым Затейниковым. Что-то недоброе промелькнуло в сощуренных рубиновых глазах, и это нехорошее заметил один лишь встревожившийся Стюарт.
– Вы чудесно играете, Уик, наша главная скрипка! – подошёл к нему режиссёр, опираясь на трость.
– Благодарю.
– Что ж вы так на меня смотрите пристально? Так, словно... боитесь. Вы боитесь меня, Уик?
– Нет. Зачем мне вас бояться?
– Ну так, просто!
Затейников усмехнулся, и у Уика в груди натянулась струна.
– Да это всё пустяк, успокойся! – позже говорили ему Пётр и Табиб. Но его это не успокаивало, а наоборот окунало в тревогу сильнее.
Больше никому о своих переживаниях он говорить не стал, ибо все вокруг начинали считать его параноиком.
***
Кайдерск, 1043 год
25 января, Среда
Гостиница «ТарТар»: коридор третьего этажа
Время 21:32
– Я так хочу увидеть весь мюзикл из зрительного зала! – с досадой воскликнул Сэмюель, сидя на диванчиках с Максимом и Евой. – Я лишь боковым зрением могу наблюдать за тем, как вы передвигаетесь по сцене, а я хочу полностью вас видеть!
– Думаю, если на горизонте замаячит другой дирижёр, то сможешь увидеть всё воочию, – Вита с нежностью потрепала его по светлой голове.
– А-а... Я не очень хочу делить своё законное место с кем попало!
– А ты собственник! – усмехнулся Убаюкин.
– Ну да! А как иначе? В моей работе это полезно!
Повисла пауза.
Внезапно Сэмюель просиял и с любопытством обратился к коллегам:
– Вы ведь давно знакомы?
– Да, уже около пяти лет г’аботаем вместе.
– А расскажите, как вы познакомились? Я очень люблю слушать такие истории!
– Говог’ишь так, словно мы влюблённая паг’очка.
– А разве нет?
Солисты рассмеялись.
– Нет-нет, мы просто хорошие друзья, – изящно махнула тонкопалой ладонью Ева. – Мы познакомились в театре Гальгенов, где играли роли супругов в «Плохой трагедии». Наверно с тех пор и ходят слухи о нас с Максом, но это всё лишь слухи. Между нами совершенно ничего нет!
– А почему вы не станете парой? Вы очень мило выглядите!
– А у меня уже есть жена, – показав обручальное кольцо, улыбнулся Убаюкин. – Мы с моей любимой учились в школе и в восемнадцать лет обг’учились.
– Ого! Так рано!
– Конечно, г’ановато, но я ни о чём не жалею. У нас уже двое мальчишек, котог’ых я всем сег’дцем люблю!
– Ух ты, да у вас самая настоящая любовь! Я очень рад за вас! – он повернулся к девушке. – А ты, Ева, с кем-нибудь обручена?
– Нет, к сожалению, а хотелось бы.
– А влюблена?
– А вот на этот вопрос, извини, но я утаю ответ.
– Значит, влюблена?
– Возможно.
Ева хихикнула.
Сэмюель надул щёки, но больше не решился расспрашивать солистов о личной жизни. Он ловко перевёл разговор в иное русло и подробнее расспрашивал коллег обо всём на свете: о театре, репетициях, отношениях друг к другу и к остальным коллегам, – в общем, он интересовался всем и выуживал из них различную информацию. Зачем? Любопытства ради! Это был не Стюарт, который с подозрением относился ко всем и записывал полученную информацию в блокнотик, нет! Это – наивный малыш Сэмюель, которому просто нравилось знать всё обо всех.
Вернувшийся из столовой Стюарт с блокнотом в руках поднялся на этаж и направился к своей комнате, когда внезапно к нему подбежала Ева.
– Постойте! – воскликнула она.
Он вперил в неё вопросительный взгляд.
Раскрасневшаяся женщина остановилась, кокетливо поправила волосы и пролепетала, как пташка:
– Вы изумительно выглядите, господин Уик! Постоянно, как вас вижу, хочу сказать об этом, но никак за вами не поспеваю... Вы очень, очень аристократичны, у вас есть чувство стиля и... вы красавец!
– ...хорошо?
Стюарт хмыкнул, заметив, как она тотчас побагровела от смущения и затряслась, и скрылся за дверью комнаты, где его ожидала рассматривающая скрипку Элла.
– Да ты сейчас взог’вёшься! – подошёл Максим к возбудившейся подруге, огладил её по спине и протянул бутылку воды.
Ева в два глотка опустошила её и отрезвляюще ударила себя по щекам, а после прошептала:
– Он такой красивый! Строгий, спортивный...
Подошедший Сэмюель неловко приподнял уголки губ:
– Прости, Ев, но у него уже есть возлюбленная...
– А... вот как... Эх, ну почему самые красивые мужчины достаются другим? Это несправедливо!
– Я увег’ен, ског’о ты тоже найдёшь своего суженого.
– Да! Он будет очень добрым и чутким к тебе, и ты будешь счастлива!
– ...значит, твои родители погибли, когда тебе было тринадцать?
– Да. Пока я был в школе, нашу квартиру подожгли, и мать с отчимом сгорели заживо. Никто так и не узнал, кем был преступник, да и теперь вряд ли узнают. Это дело, к сожалению, замяли и размять не собираются, – Стюарт горько усмехнулся. – Год или два, – я уже смутно помню, – я провёл в детском доме, пока меня не забрала моя нынешняя семья – Уики.
Элла прижалась к его груди, рисуя по ней незримые узоры:
– А твой родной отец? Кто он?
– Не знаю. Я его в глаза не видел, а мама унесла всю информацию о нём в могилу. Раньше я пытался отыскать его, но потом бросил это гиблое дело. Всё, что я помню о нём – то, что он играл на скрипке, прямо как я. И всё.
– Вот как... А кем работают твои нынешние родители?
– Мама – шеф-повар в «Блэк &Уайте», нормального отца у меня снова нет, зато есть младший брат Уайт. Ему одиннадцать.
– Ого, у вас десять лет разница!
– Да, это всех удивляет.
– А с братом у вас какие отношения?
– Отличные. Мы с самого начала поладили, так что теперь мы не разлей вода, – он прижал возлюбленную к себе и поцеловал её в макушку, вдыхая блаженный аромат густых каштановых волос. – И с тобой мы с самого начала поладили... Я безумно счастлив!
– Я тоже очень счастлива, что встретила тебя. Не могу понять, как жила без тебя всё это время...
– Я тоже. Теперь вся моя прошлая жизнь кажется такой скучной и бесцветной...
Стюарт сжал её тёплую ладонь в своей. Сейчас его совершенно не мучили думы о странной гостинице и Затейникове, и это... было прекрасно.
VВорожейкин и Феодов
Кайдерск, 1043 год
26 января, Четверг
Улица Святыни
Время: 20:52
Нехотя зажглись фонари, превратив летящий снег в золотистую метельную канитель.
Вокруг толпились люди: кто-то по-детски игрался в снегу, кто-то торопился после работы домой поскорее в тепло и уют, а кто-то просто гулял, наслаждался благоуханием ночных небес и вдыхал блаженный, щекочущий ноздри аромат.
Где-то вдали стоял шарманщик в чёрном плаще и широкопольной шляпе, заигрывал мелодию и утробно запевал:
Злодея зовут добродетель,
Зовёт он в театре играть.
Но странное чувство – свидетель,
Ему стоило просто бежать...
Стюарт Уик, которого под руку вели Сэмюель Лонеро и Ванзет Сидиропуло, осматривался и дивился сияющей городской красоте. Ему очень нравилась зима; он отдавал предпочтение морозу и холоду, нежели духоте и жаре, любил, когда всё порошило снегом, когда лёгкие колет от мороза, когда изо рта наружу вырывается пар. И коллеги разделяли его любовь.
– А куда вы вообще меня ведёте? – посреди дороги спросил Стюарт.
– Ну-у, наверное, но я в основном хочу посмотреть, какой здесь Ингелос! Мало ли он отличается от нашего.
– Вряд ли...
– Стюарт прав, они особо не отличаются, – сказал Ванзет. – Здесь, как и в Даменстоке, шесть старших пунициасоров и Алый Ингелос в форме пирамиды, но чуточку меньше, чем в столице. Единственное отличие в том, что кайдерские Ингелосы построены не братьями Трейсонами, а их последователями. Вообще по всей Яоки насчитывается по пятьдесят восемь Алых и Изумрудных Ингелосов, и из них построены Трейсонами только восемь. Я увлекаюсь историей, так что, если хотите, могу вам рассказать ещё что-то.
– А кто такие Трейсоны? – поинтересовался Лонеро.
– Братья Трейсоны – очень важные деятели нашей страны. Они жили в эпоху, когда процветали насилие и жестокость. Старший брат Димиург был художником, а младший, Герасим, архитектором и научным деятелем. Они возглавили общество «новых людей», чьей целью было вернуть людям человечность, и начали восстанавливать нашу державу, свергнув с трона былое правительство. Именно благодаря их доброте и силе все их уважают и любят, но, как и со многими известными людьми бывает, в их биографии ищут тёмные дела.
– Ого... Не знал! – Сэмюель призадумался. – М-м, о чём бы ещё тебя спросить?.. О! Я вот недавно слышал что-то про Чертей. Кто они? Это то же самое, что и Бесы?
– Нет-нет, Черти и Бесы – совсем разные сущности. Черти – это обозлённые на пытающего их Дьявола души, которые не смирились со смертью и вернулись из Ада благодаря Сатане. Против них идут ангелы и демоны, патрулирующие по ночам улицы. И именно Чертям посвящены некоторые молитвы в Алом Ингелосе, дабы они не могли восстать из мёртвых. А Бесы, друг мой, – это существа, которые охотятся на людей и могут перенимать их обличия или обличия предметов. Бесов могут видеть только остроухие люди.
– И это всё правда? В плане... Бесы и Черти существуют?
– Да, существуют.
– А ты их видел?
– Нет, конечно, не видел. Но у меня есть остроухие знакомые, которые подтвердят мои слова.
– Как же загадочен и странен наш мир! Иногда задумаешься о том, какие ужасы нас окружают, и страшно жить становится...
– Согласен. Но мы живы, и на том спасибо! Кстати, мы пришли.
На горизонте показалась чугунная решётка с заострёнными, будто когти, концами, за которой в свете фонарей просияло монохромно-алыми витражами трёхэтажное здание в форме пирамиды – то был дьявольски величественный Алый Ингелос, куда толпами вливались люди и преклонялись великой Геенне11[11], прося прощения за грехи и пощаду в Аду. Стюарт и Сэмюель восторженно взирали на пирамиду, ибо в Даменстоке почти не посещали Ингелосы и, можно сказать, видели его «впервые».
– Вот он, великий Алый Ингелос! – воскликнул Ванзет.
– А внутрь можно зайти?
– Да, конечно, можно, Сэм! Только для начала нужно надеть капэлью – треугольную шапочку с чёрной вуалью.
– А зачем?
– Считается, что капэлья служит защитой от зорких глаз Дьявола, поэтому её надевают перед входом в Ингелос. В Изумрудном Ингелосе всё то же самое, только вуаль белая и форма капэльи округлая.
Они зашли внутрь священного здания и сначала оказались в небольшой гардеробной, где их встретил молодой гардеробщик, попросивший надеть капэлью. Коллеги скрыли лица под вуалью и зашли внутрь уже самого Ингелоса. Музыканты дивились красоте искусно расписных стен, озираясь кругом с приоткрытыми ртами и жадно всматриваясь в каждую деталь. Украшенную иконами и канделябрами центральную часть занимал молитвенный зал с лавочками, перед ними возвышалась двухметровая статуя Геенны, а по бокам от неё стояли статуи поменьше: Архидемон, Прошлый Архидемон, Хозяин Грязного Сада, Прошлый Хозяин Грязного Сада и Чёрная Смерть.
– А кто такой Хозяин Грязного Сада? – спросил у Ванзета Сэмюель, прочитав высеченный на камне текст у статуи.
– Тот, кто охраняет сад, где погребены души грешников. Он ждёт, пока душа окончательно покинет мир земной и вытаскивает её, после чего отправляет в самый эпицентр Ада проходить мучения.
– А почему Чёрная Смерть? Есть ещё и Белая, что ли?
– Да. Смерть подразделяется на Чёрную – Ад и Белую – Рай. Чёрная забирает души умерших грешников, Белая – души невинных. Они приводят их к Хозяевам Садов.
– Ух ты! – он поднял голову. – А что на втором и третьих этажах?
– На втором этаже находятся кабинеты пунициасоров12[12], к которым приходят исповедоваться, а на третьем – кабинеты старших пунициасоров. Туда попасть может не каждый. Честно, я удивлён, что ты вообще ничего не знаешь о нашей религии...
– У меня отец – ярый атеист, поэтому я и не интересовался этой темой. Но сейчас мне интересно!
Неожиданно поблизости раздался дьявольский хохот, разрывающий в клочья священную тишину, – мужчина с каской в руках и бордовой куртке с красным мехом замолк, как только на него устремились изумлённые и испуганные взоры, и продолжил рассматривать стены, как ни в чём не бывало.
– О, это же Борис! – прошептал Лонеро.
– Кто? – нахмурился Стюарт.
– Борька, солист! А рядом с ним господин Ворожейкин – поэт и автор либретто нашего мюзикла!
Не успел Уик ничего сказать, как Лонеро подвёл к ним Феодова и Ворожейкина. Молчаливо поздоровавшись друг с другом кивком, они некоторое время пробыли в Ингелосе за молитвами и после небольшой толпой вышли на улицу.
Солист Борис оказался сорокаоднолетним скуластым мужчиной с короткими каштановыми волосами, большой родинкой под левым глазом, бородкой, каской с рубиновым ромбом на макушке и опасливо сверкающими в полутьме хризоколловыми глазами. Под бордовой, будто пропитанной кровью курткой на нём висел синий фрак, голубая рубашка, красная галстук-бабочка и длинные коричневые сапоги.
Что по нраву, то он... весьма интересный человек со сложным, двуликим нравом. Внешне Борис казался весьма спокойным, но стоило ему открыть рот, как весь его образ мгновенно переворачивался с ног на голову. Его истинный характер включал в себя постоянную грубость и насмешку: он всегда страшно смеялся и будто нарывался на пощёчину или драку. И он по-настоящему пугал и отталкивал от себя многих людей, не способных выдержать и понять его двоякость.
Его приятель, поэт Гюль, был двухметровым крепким мужчиной в синем свитере с большим воротом и тёмно-сером пальто. От него веяло могуществом и силой: взгляд его был упорным и пристальным, как у изваяния, а голос громогласным. У него были пепельные вьющиеся волосы; длинная чёлка приподнята вверх (никто знает, каким образом она держалась навесу без укладки), округлый мясистый нос, немного желтоватая кожа, сверкающие янтарём глаза и бородка. По характеру – совершенная противоположность Борису: выглядел он сурово и хладнокровно, однако на деле был очень мягким и добродушным человеком, которому всегда хотелось всех защитить и оградить от любых опасностей.
– Ну, – воскликнул на улице Лонеро, – знакомьтесь! Стюарт, это – господин Ворожейкин и Борис. Боря, господин Ворожейкин – это Стюарт, мой лучший друг и скрипач!
Стюарт пожал руку сначала Гюлю, затем...
– Ну-с, будем знакомы! – хлопнул его по ладони с размаху Борис, сжал пальцы в перчатке и захохотал.
Уику Феодов с самого начала показался очень опасным и девиантным человеком, а его хищный оскал и безумный хохот заставлял кровь стыть в жилах. Особенно в его образе смущала военная каска, с которой солист не расставался ни на миг, не считая похода в Алый Ингелос.
«Конечно, бывший военный... Опасные люди со сломленной психикой. Наверняка этот ни разу психиатра не посетил, да и ведёт себя как взбалмошный подросток», – думал скрипач, наблюдая за тем, как общался с коллегами Борис. В его речи то и дело мелькали слова наподобие: «ёшки-матрёшки», «ёпёрный театр» или «твою налево».
Гюль Стюарту, в отличие от Бориса, очень понравился своим непоколебимым спокойствием и безмятежной полуулыбкой. При взгляде на Ворожейкина Уик вспомнил своего бедного дедушку, и в груди его что-то больно сжалось.
– Ну-с, куда ща пойдём? – спросил Борис, скрестив руки на груди.
– Есть идеи? – спросил Гюль.
– Ну, есть! Предлагаю погнать в столовку неподалёку; она, говорят, вкусная и очень дешёвая!
– Отличная идея! – воскликнул Сэмюель. – Все с нами?
– Извините, я отойду по делам, но примерно через полчаса присоединюсь! – сказал Ванзет и, посмотрев на карманные часики и узнав название столовой, откланялся.
Троица, проводив его взглядами, отправилась вслед за солистом в небольшую столовую, где, вооружившись ужином, заняли место у большого, украшенного мерцающими гирляндами окна. Всё время Борис без умолку общался с Сэмюелем по работе и то и дело вовлекал в разговор Гюля в попытках разбить его молчание. К Стюарту он пока что не лез, считая его скучным и мрачным занудой. Отчасти, он был прав.
Посреди ужина Стюарт незаметно открыл свою книжку и дополнил досье:
Борис Феодов
Солист, военный
41 год (1001 г.)
Вдовец (?)
Всегда носит каску, даже на сцене, потому Затейников дал ему роль военного, так как он нервничает, если каска находится не на его голове. Кажется, ПТСР (я не вправе разбрасываться диагнозами, но похоже на то).
Может внезапно рассмеяться и так же внезапно замолчать. Не видит в этом ничего странного и даже не понимает, когда смеётся, а когда нет.
Чрезмерно болтлив, может разговорить почти кого угодно, но и оттолкнуть своим характером кого угодно.
В первый же день поругался с охранниками. Вспыльчив и резок в выражениях, не следит за своим языком.
Часто носит зубочистки во рту, как сигарету.
Крепко дружит с Ворожейкином.
Есть подростки дочь и сын. Про жену ничего не известно.
(Как его вообще допустили к работе на сцене?)
Гюль Ворожейкин
Поэт, автор либретто для мюзикла
53 года (989 г.)
Вдовец
Есть дочь Нелли и внучка Кристина.
Верит в мистику и считает, что мифы и легенды – правда.
Имеет при себе камешки для предсказаний.
Молчалив и добр. Кажется опорой и защитой.
Про жену ничего не известно.
– Чё ты там пишешь? – брякнул Феодов и громким шёпотом обратился к Лонеро: – Он чё, всегда так?
– Ну, в последнее время да.
– Писатель?
– Нет, наверное? Не знаю...
– Ёмаё, и тяжело ж тебе с ним! – он повернулся к скрипачу. – Ты... ты же Стюарт, да?
– Да, – нехотя откликнулся Стюарт, убрав книжку.
– Ну-ка, поболтай с нами! Мы тут как раз оркестр Сёмы обсуждаем, а ты, вродь, главная звезда у него.
– Оркестр?
– Да! Я хочу в будущем собрать свой личный оркестр! – просиял композитор. – Вот, Боря умеет играть на контрабасе, я его позвал к себе!
– Ага... А есть ещё кто-то в вашем оркестре?
– Да! Ты, Петя, возможно его сестра Маша, ну и Боря. Боря говорит, что познакомит меня ещё с несколькими людьми, так что мой оркестр активно пополняется!
– Почему я узнаю об этом в самый последний момент?
– Не в самый последний! Я только недавно начал думать над этим, но тебе решил не рассказывать; хотел устроить сюрприз! Получилось?
Стюарт тяжело вздохнул и улыбнулся уголком губы:
– Да, получилось.
– ...не, ты мне ваще не нравишься, Стю-арт, – скрестил руки на груди Феодов, вперив хмурый взор в Уика. – От тебя веет дурью, да и подозрительный ты какой-то...
– Вы мне тоже не симпатизируете.
– Ну и благо! – он протянул ему руку. – Поздравляю с новым недругом.
– У меня здесь нет недругов.
– Как же! А та белобрысая истеричка в кокошнике?
– Не считается.
– Считается! А теперь прибавился и я... – он зло усмехнулся, поняв, что ему руку пожимать не собираются. – Трус ты. Кажешься только сильным, на деле трус! Такие в войну не выживают...
– Мы, к счастью, живём в мирное время.
– Но-но-но! Всё может перевернуться в любой момент! Так что надо быть готовым!
– Стю, Боря, вы же не ругаетесь?.. – взволновался Сэмюель.
– Нет, мы всего лишь интеллигентнопрезираем друг друга! – Борис взял зубочистку и прикусил её. – Щенок.
– На щенка больше похожи вы.
– А ты остр на язык, черномазый! Кабы тебе его невзначай не отсекли.
– Это угроза?
– Это предупреждение. Прислушайся к старику.
Стюарт промолчал.
Спустя полчаса Ванзет Сидиропуло вернулся к коллегам и, разбавив воцарившееся напряжение между Уиком и Феодовым, принялся за обсуждение мюзикла. Стюарт со скучающим видом слушал их, не вливаясь в общение, и всё думал о своём, пока Борис то и дело трогал его неприятным взглядом.
Эх, нехорошее, всё-таки, у него предчувствие...
VIПредзнаменование
Кайдерск, 1043 год
27 января, Пятница
Гостиница «ТарТар»: третий этаж
Время 22:11
У Сэмюеля не было ни минуты на себя, ибо всё его время занимало общение с коллегами, музыкантами и работниками гостиницы: все хотели утянуть его в разговор, всем хотелось ему что-то рассказать, услышать от него слова поддержки или совет, – в общем, все нуждались в нём, как в воде. И Сэмюель был не против, даже наоборот был очень рад, что все его любят и ценят, потому он сломя голову бежал ко всем на помощь, старался всем угодить и оставаться всеобщим любимцем, советчиком, другом.
Но у этой золотой монеты была и обратная, ржавая сторона.
Он сильно уставал, словно беспрерывно работал днями напролёт. Придя в свою комнату, он трупом падал на постель и практически мгновенно погружался в сон. Тревога, как Стюарта, его особо не мучила, его больше мучили мысли о том, что он мог ненароком кого-то расстроить, разозлить или обидеть, хотя априори он не мог этого сделать, ибо был слишком добр и мягок по своей натуре. И зачастую думы его занимала лишь одна персона – фотограф Илона Штуарно. Вредная девушка постоянно над ним подшучивала и, если подвернётся случай, колола словами, как острыми иглами, что вонзались глубоко ему в сердце и больно ковыряли его. Из-за своей неуклюжести Сэмюель часто спотыкался и, если рядом была Илона, она, хихикая, без разрешения фотографировала его (а фотографироваться композитор очень не любил и всегда отворачивался от камер). Он никак не мог понять, чем заслужил такое отношение к себе, и сильно расстраивался, когда та в очередной раз звала его «идиотом» и ставила ему словесные подножки ни за что (а иногда и не словесные).
И вот, спрятавшись под одеяло, Сэмюель впервые за не смог заснуть сразу. Его мучил огромный ком мыслей, что вместе с ним вертелся из стороны в сторону и бил по пульсирующим вискам. Его напрягала тревога Стюарта, огорчали обидные слова Илоны, беспокоили периодические истерики старшего из охранников Сифона, который часто плакался ему в плечо.
Могильная тишина давила, кромешная тьма пугала. Ему начинало казаться, что его погребли заживо, потому он наспех включил настольную лампу, закрыл уши холодными ладонями и вновь завернулся в одеяло.
В необъятном океане беспричинных страхов композитор барахтался целый час. Так и не сумев заснуть, он решил прогуляться по этажу. Да, впервые за долгое время он будет один, а не в окружении людей, и от этого становилось как-то не по себе.
Просунув ноги в тапки, он вышел в коридор, где за столом перебирала фотографии Илона. Он хотел с ней поздороваться, несмотря на её неприязнь, но вместо приветствия споткнулся на ровном месте и упал. Раздался язвительный смех и щёлканье полароида.
– Опять ты не смотришь себе под ноги, идиот! Неужто специально позируешь мне? – смеялась девушка, рассматривая получившуюся фотографию. Хотя, скорее, она вела себя как раздражающая девчонка, а не как девушка. – Ха-ха, ну и нелепая коллекция фотографий у меня собирается!
Сэмюель расстроенно опустил голову.
– Почему ты это делаешь?..
– Потому что ты тупой неуклюжий идиот! Ты очень смешишь меня.
– Прекрати... Я не люблю, когда меня фотографируют.
Вместо ответа Илона снова щёлкнула камерой.
– Ха-ха! Ты такой дурацкий! Лицо у тебя такое смазливое, прям как у девчонки! Ты ещё брови так опустил...
– Хватит.
Штуарно сделала ещё одну фотографию, но, взглянув на неё, замолкла. Лонеро, не мигая, смотрел прямо на неё, но во взгляде его не были ни злобы, ни раздражения, лишь немой вопрос: «Зачем?»
Она убрала фотографию в папку и после паузы усмехнулась:
– У тебя глаза такие большие как... как у мёртвой кобылы!
Молчание.
– И волосы как солома, и цвет у них мерзкий!
Молчание.
– А ещё зубы как у кролика! И улыбаешься ты как осёл!
Молчание.
– ...разве ты не злишься на меня?
Молчание.
Не получив ответ, Штуарно насупилась, поднялась с места и со сжатыми кулаками подошла к нему ближе.
– Ответь мне! Почему ты не злишься на меня?
Молчание.
– Хватит на меня так смотреть! Скажи что-нибудь! Разве ты не хочешь оскорбить меня в ответ? Не хочешь постоять за себя? Или у тебя самооценка как у болотного бревна?!
Молчание.
Илона посерела, сложила руки перед собой и отвернула голову, но продолжала чувствовать на себе этот пытливый взгляд.
– Ты вообще умеешь говорить?! – не сдержавшись, крикнула она. – Ответь мне что-нибудь! Прекрати смотреть на меня своими тупыми глазами и скажи!
Но ничего не происходило.
Она схватила его за ворот рубашки и скороговоркой закричала ему в лицо:
– Тупой, безмозглый, осёлоподобный истукан, который ничего, кроме махания палочки, делать не может! Отрастил сальные волосы, как у девчонки! Улыбаешься, как... как лошадь! И музыка у тебя отвратительная! Ты вообще ничего не стоишь! Ничего не умеешь! Да если ты умрёшь, никто этого и не заметит, зазвездившийся придурок!
Молчание.
Испуганно отступившись, она поджала губы и едва слышно прошептала:
– Ты... ты ничего не скажешь?.. Разве тебе не обидно? Ты не злишься на меня?..
– Тогда поднимайся! Что на полу сидишь? Простынешь ещё!
Сэмюель прыжком поднялся на ноги и на радостях обнял Илону. Она извинилась! И... смутилась?
– Т-ты что делаешь, ослина тупая?! Я не разрешала себя обнимать! Отпусти! – выбравшись из объятий, она оттолкнула его и гневно закричала: – Ненавижу тебя, ненавижу, ненавижу, ненавижу! Да что б ты сдох!
Девушка схватила фотографии со стола, убежала в свою комнату, что соседствовала с комнатой Лонеро, и громко хлопнула дверью. Композитор проводил её взглядом и, озадаченный, решил спуститься к охранникам.
– Сифон, Ехид! – улыбнулся он, но замер на лестнице, заметив, что Цербеты о чём-то говорили с Ахероной.
– Не-а, я у него уже, типа, спрашивал. Ну, он разозлился на меня и крикнул, что «ни за что не выпустит никого!» А жаль; не хочется так быстро расставаться с ним, – ответил Ехид.
– Но ведь он такой невинный мальчишка! У него только-только жизнь началась! – шмыгал носом Сифон.
– Что происходит? – спросил встревоженный композитор, выйдя в свет.
– А? Н-ничего, Сэм! – натянуто улыбнулся младший Цербет, поправив кепку. – Ты, типа, как поживаешь?
– Мне немного тревожно... Можно с вами посидеть?
– Конечно, сиди с нами! Мы, типа, не против!
– А почему Сифон плачет?..
– Ай, да не обращай внимания, он всегда плачет по пустякам. Хе-хе...
За спиной Сэмюеля раздался удивлённый возглас, – к ним спустился Ванзет Сидиропуло, вооружённый пером, бумагой и керосиновой лампой.
– Что случилось? – поинтересовался пришедший.
– Я сам не знаю, но они говорят, что всё хорошо, – пожал плечами композитор. – А ты куда?
– В столовую. Мне разрешили поработать там, а то с кроватью в одной комнате совсем не работается: хочется прилечь, а не заниматься творчеством.
– О, тогда, удачи! Не буду тебе мешать.
– Спасибо, Сэм.
Сидиропуло скрылся в столовой и закрыл за собой дверь, а Лонеро присел на диванчик и разговорился с сотрудниками гостиницы, что были счастливы провести время с «любимым мальчиком».
За спиной у Ахероны играло радио:
Будь ты стойким, будь хорошим, ведь быть злым совсем негоже,
Может быть ты победишь и домой вернёшься тоже.
Завтра может быть удачным или может быть провальным,
Это не от нас зависит!
Между тем Стюарт перечитывал досье и задумчиво стучал ручкой по столу. Его смущало, что не все относящиеся к мюзиклу люди находились в гостинице, а только тринадцать человек, тревожил механический гул, который слышал только он, и терзало ощущение, словно они находятся в большом подвижном лифте. Оставив раздумья из-за ноющей головы, он рухнул на постель и со вздохом закрыл глаза.
– Кажется, что-то должно произойти, но что? Жаль Эллы нет рядом... спит, наверное. Не буду её тревожить по пустякам. Пройдёт.
Он повернулся набок и вскоре погрузился в беспокойный сон.
Сэмюель вернулся в свой номер, всё ещё смущённый поведением Илоны и своих гостиничных друзей. Казалось, должно что-то произойти, но что?
А голос из радио всё запевал в тиши гостиницы:
Сердце не бьётся, нет мыслей, нет чувства.
Увидим ли рассвет? Встретим ли утро?
Где счастье моё? Где спрятан мой труп?
Живой ли я или навеки уснул?..
Глава 4Представление начинается!
IУтро
Кайдерск, 1043 год
28 января, Суббота
Гостиница «ТарТар»
Время 08:16
Крик, – Стюарт резко вскочил с постели.
Крик повторился, – сердце пропустило удар.
Он наспех накинул жилет на пижаму и выскочил из комнаты, встретившись в коридоре с встревоженной Эллой и испуганным Сэмюелем.
– Вы слышали? – спросил он их.
– Да, кто-то кричал, – кивнула Элла.
– Это было откуда-то снизу! – сказал Сэмюель.
Троица ринулась к лестнице и, спустившись на первый этаж, столкнулась со смертельно бледной солисткой Евой Витой; её трясло, как лихорадке.
– В-вы! – вскричала она, хватая мужчин за руки. – Идём, идём скорее!
– Что случилось? – нахмурился Стюарт.
– Мы... мы с Илоной нашли труп!
– ЧТО?!
Все стремглав бросились в столовую и столкнулись с отвратительным металлическим запахом. Кровь.
Сэмюель и Элла зажали носы, не решаясь зайти, и остались у дверей в фойе. Стюарт с хладнокровием следователя переступил порог столовой и подошёл к мёртвому телу, сжав кулаки. Сбылось! А ведь тревога его предупреждала!
Безумно улыбающаяся Илона Штуарно со страшным азартом фотографировала место преступления с разных ракурсов и складывала фотографии в маленькую папочку.
– Чёрт... Вы ничего трогали? – спросил Стюарт у девушек, нашедших тело. Ева и Илона покачали головами, и тогда он обратился к трупу.
Ванзет Сидиропуло... Злосчастный мертвец сидел, откинувшись на спинку стула. Перетёртая в мясо шея – вот и причина кончины бедного драматурга. Стены, пол, стол, одежда убитого – всё было в подсохшей крови и отдавало жутким зловонием. На полу лежала разбитая керосиновая лампа и тёрка на ручке, на столе – недописанный план сценария, пропитавшийся кровью. Стюарт посмотрел на белое лицо убитого и поёжился: глаза потухли, остекленели, зрачки почти полностью перекрывали танзанитовые радужки.
– Недолго драматурчик продержался! Впрочем, он внешне очень походил на первую жертву в каком-нибудь детективе, – усмехнулась Илона, рассматривая фотографии. – А-ах, давно я такого смачного зрелища не видела!
Стюарт хмуро посмотрел на неё.
Чуть позже на этаж подоспели остальные жители гостиницы. Завидев труп, кто-то закричал, кто-то подошёл и с любопытством начал осматривать место преступления, а кто-то остался в дверях, не в силах переступить порог и посмотреть на коллегу. Мёртвого коллегу.
– Господи, что творится?
– Убили?! Здесь произошло убийство!
– Может, это дурной сон?
– Кошмар!
Доктор Такута, подойдя к столовой, сначала сонно потёр глаза, после остановился, как вкопанный, увидел тело издали и со сдавленным криком упал в обморок. Его поймали близстоящие коллеги и осторожно усадили на диван в фойе.
Внезапно раздался звоночек, утихомирив испуганную толпу, затем последовал кашель.
– Добр-рое утро, дорогие участники! – задорно воскликнул из громкоговорителя Добродей Затейников. – Но доброе оно не для всех, конечно. Наверно вы удивлены, застав с утра пораньше мёртвое тело вместо завтрака, верно? Ве-ерно! Как бы ни было прискорбно, нас скоропостижно покинул Ванзет Сидиропуло! Эх, восходящая звезда, в которой теплился большой потенциал, но, увы!.. – он театрально шмыгнул носом. – Однако я поспешу вам всё объяснить, дорогие мои. Все готовы? Так вот, с этого дня вы участвуете в невероятнейшем перфомансе «Неделя»!
– И чё всё это значит?! – вскричал возмущённый Борис, держа лихорадочно дышавшего Табиба за руку.
– А это значит, друзья, что в эту минуту началась игра на выживание! Повторю для вас правила: каждую ночь будет умирать один человек, и ваша задача скорее отыскать убийцу, чтобы выжить! Вам даётся неделя, после которой вы все последуете вслед за беднягой Сидиропуло! – он разразился хохотом. – Ох, как я рад, как я рад, что мой величайший перфоманс начался! И помните, что сотни глаз наблюдают за вами въявь! Так что ведите себя прилично, дорогие участники! А теперь я вас покидаю. Думайте!
Речь его завершилась странным постукиванием.
Все с ужасом переглянулись.
– Ба! Вы слышали?..
– Слышали!
– Это ж бред, не находите?
– Неужели нам придётся заниматься расследованием?..
– Всё прямо как в детективе!
– Ског’ее в сквег’ном анекдоте!
– Может, это всё шутка?..
– Закрытый детектив наяву!
– Да быть не может!..
Солистка Ева Вита, схватившись за волосы, разразилась громкими рыданиями. Марьям, Лебедина и Элла вместе с Максом, подавив в себе тревогу, отвели её в фойе и принялись утешать. В столовой остались Стюарт Уик, Илона Штуарно и Борис Феодов.
Стюарт, чьи брови почти соединились в переносице, не стал отвлекаться на разговоры и продолжил внимательно осматривать место преступления. Несмотря на явную смерть, он всё же попытался нащупать на руке тела пульс и тяжело вздохнул.
– Чёрт... Штуарно, – обратился он к фотографу, – ты всё запечатлела на камеру?
– Да, всё-всё с разных ракурсов! И лампу, и тёрку – короче, всё у нас на руках!
– А нахрена ты фоткаешь всё? – спросил Борис.
– Это привычка, да и для полиции будет полезно. Ну, когда мы выберемся отсюда!
Стюарт протянул ей ладонь:
– Покажи полученные фотографии.
– На!
Перебрав снимки мёртвого тела и улик, скрипач отдал их обратно, вышел в фойе и воскликнул, привлекая к себе внимание:
– Послушайте! Я понимаю, вы все сейчас напуганы, но нам надо успокоиться! Да, факт таков: у нас совершилось убийство! И Затейников оказался не тем, кем вы думали. И вместо волнения и пустых разговоров я предлагаю начать думать, что нам делать! Это всё не спектакль, труп настоящий, поэтому нам всем нужно стать сплочённой командой! Если то, что сказал Затейников – правда, то нам надо отыскать убийцу как можно скорее!
– И чё ты предлагаешь? – крикнул за спиной Борис.
– Для начала предлагаю отправиться на поиски выхода, а после собраться здесь, в фойе и обсудить дальнейший план действий! Я вместе с Штуарно, Такутой, Ворожейкином и Окаоллой буду осматривать тело!
– А почему ты? – нахмурилась Марьям Черисская.
– Я с детства учился в юридической школе на следователя, потому знаю, что делать.
– Ну, черномазый, давай, покажи нам мастер-класс! – съязвил Феодов.
– Лучше не разбрасывайся словами и помоги отыскать выход.
Все с трудом подавили панику и разбрелись по этажам в поисках выхода. Главный вход был заперт металлической дверью, запасных выходов не было, как и окон, однако никто не терял надежды отыскать хоть что-нибудь, что поможет им выбраться из заточения.
Стюарт, с досадой прикусив ноготь большого пальца, пытался сконцентрироваться на настоящем.
– О чём думаешь, Стю? – спросила Элла.
– Ни о чём. Вернее, собираюсь с мыслями. Чёрт, убийство... это неожиданно, но... я должен был догадаться!
– Никто даже подумать не мог, что всё обернётся... так.
– Да, никто... – он отмахнулся. – Ладно, надо осмотреть тело и собрать улики.
Подозвав к себе посеревшего Табиба, он внимательно осмотрел истёртую шею трупа и поинтересовался:
– Что думаешь?
– У... убийство...
– Табиб?
– Это... это... это убийство...
– Чёрт возьми, соберись! Ты же доктор, в конце концов!
– Я... я... – доктор схватился за волосы, смяв их в кулаках, и часто задышал сквозь стиснутые зубы. – Это кровь... это настоящая кровь!
– Да, настоящая! Приди в себя!
– Я... я панически боюсь...
– Соберись! Нам тут всем не по себе, поэтому оставь свои страхи и скажи что-нибудь!
Такута судорожно вздохнул, закрыл глаза и потёр виски. Уик надел белые печатки, которые уже не жалел, взял окровавленную тёрку, в которой застряли маленькие лоскуты кожи и плоти, и показал её доктору.
– Это очевидно, но мне важно узнать твоё мнение. Это может быть орудием убийства?
– Д-да, скорее всего это оно. Тут явно работала тёрка, а не нож, – смотрел сквозь пальцы на улику Табиб. – Думаю... думаю, его схватили сзади за волосы, потянули назад и таким образом оголили ему шею... а потом... потом...
– Мне кажется, он даже не увидел своего палача, потому что сидел спиной к двери и физически не мог увидеть того, кто зашёл в столовую, – предположила Элла.
– Навряд ли, – сказала Илона. – Посмотри на разбитую лампу. Похоже, он сопротивлялся.
– Или, когда его потянули за волосы, он дёрнул рукой, – заключил Стюарт.
Гюль молчаливо смотрел на них; холодная капля скользнула по его виску.
– Господин Ворожейкин, – обратился к нему Стюарт, – можем перетащить тело Сидиропуло в его комнату? Чтобы он здесь не гнил. В конце концов, нам даётся неделя, и без еды мы не протянем, так что столовая нам ещё понадобится.
Стюарт стянул скатерть с другого стола, обшарив карманы, вытащил из пиджака мертвеца ключи от его комнаты и протянул их Гюлю. Старик с трепетом укутал казавшееся маленьким в его мощных руках тельце и под присмотром доктора (которого скрипач уговорил проследить за поэтом) понёс его на четвёртый этаж.
Элла и Илона вперили взоры на Стюарта; тот присел на корточки и начал осматривать осколки лампы, осторожно перебирая их. Вскоре он подозвал фотографа, чтобы она сделала снимо, и достал из стеклянного лабиринта чистое кольцо с апатитом.
– Первая находка, – сощурился он и положил её на соседний стол к тёрке. Осмотр осколков большего не дал, и он записал это в записную книжку. – Итак, у нас есть почти чистое кольцо и оружие убийства – тёрка. Осталось понять, чьи они.
– Думаешь, кольцо принадлежит убийце? – спросила Элла.
– Возможно. Высока вероятность того, что кого-то могли таким образом подставить, так как кольцо не в крови, будто его подложили... Элла, могу я тебя попросить кое о чём?
– Да, конечно.
– Ты быстро пишешь?
– Да.
– Тогда можешь записывать всю полученную информацию? И показания, к которым мы скоро перейдём.
– Хорошо...
Она взяла из его рук записную книжку и ручку.
Спустя мучительных полчаса все собрались в фойе. Ничего! Ни окон, ни дверей, – ничего, что могло бы им помочь, и даже телефоны оказались поддельными!
– А где рабочий персонал гостиницы? – поинтересовался Стюарт.
– Никого нет, – ответил Пётр. – Все словно сквозь землю провалились!
– Чёрт...
– О, это же моя тёрка! – неожиданно воскликнул стоявший у дверей столовой Сэмюель, указав на орудие убийства. Все пристально посмотрели на него и замолчали. – Я... я просто очень люблю добавлять сыр в еду, вот и взял тёрку с собой... Она удобная, на ручке и...
– Так, прежде чем мы начнём говорить, – поднял руку Уик, – давайте соберёмся за столом второго этажа. Там будет удобнее всех опрашивать и записывать информацию.
– Хорошо! – согласились все.
Стюарт, взяв улики, повёл толпу за собой на второй этаж. Все сели за стол, что стоял посреди коридора, а скрипач встал во главе и аккуратно положил перед собой тёрку и кольцо. Элла села рядом и вооружилась ручкой. Илона разложила фотографии перед уликами.
– Итак, – строго начал Уик, – из улик у нас имеется тёрка господина Лонеро, которой ночью убили Ванзета Сидиропуло, и кольцо. Взгляните на него; вдруг кто-то его узнает.
Он пустил украшение по рукам, и, когда очередь дошла до солистки Евы Виты, она густо покраснела, затем побледнела и оробело вымолвила:
– Это моё кольцо... Я-я вчера его долго искала, а оно вот... вот так вот нашлось...
– Значит, кольцо Евы Виты. Когда вы его потеряли?
– После завтрака, – на глаза её навернулись слёзы. – Я его оставила на прикроватной тумбочке и... Боже... как так вышло?..
– Заметьте, кольцо не окровавлено, значит, его подложили после убийства, скорее всего, с целью подставить Виту, – он сложил руки за спину. – Что ж, тогда начнём издалека. Я задам вам всем вопросы, на которые вы будете отвечать по очереди. Начнём.
Когда вы в последний раз видели Ванзета Сидиропуло живым?
Табиб Такута:Я видел его на завтраке.
Лебедина Грацозина:На репетиции.
Максим Убаюкин:Я его видел на г’епетиции.
Марьям Черисская:Репетиция.
Пётр Радов: В последний раз я его видел на репетиции.
Элла Окаолла: Я его видела на репетиции.
Ева Вита: Я его видела примерно в десять часов вечера на третьем этаже, пока играла в карты с Илоной.
Илона Штуарно:Я видела его в десять часов вечера на третьем этаже, пока играла с Евой.
Сэмюель Лонеро:Я видел его часов в одиннадцать в фойе. Ванзет шёл работать в столовую.
Борис Феодов: Я видел его в полночь в столовке, когда шёл пить чай с Гюлем.
Гюль Ворожейкин:Я его видел в полночь в столовой.
Стюарт Уик:Репетиция.
– Значит, последними его видели Ворожейкин и Феодов, – заключил Уик. – До какого времени вы пили чай?
– Мы просидели там около пятнадцати минут и вернулись в свои комнаты, – ответил Борис. – Ванзет, к тому времени, ещё был жив, здоров и работал. А, да, и в фойе сидел Сёма с охранниками.
– Понял. Вита, Штуарно, до скольки вы играли в карты?
– Мы поиграли плюс-минус полчаса и разошлись по комнатам, – ответила Илона, развалившись на стуле.
– Понял. Господин Лонеро, до скольки вы сидели в фойе и что вы там делали?
– Как Боря и сказал, я говорил с Цербетами и Ахероной. Просидел я там, наверное, до полпервого, потому что не мог уснуть из-за тревоги.
– Ванзет ещё был жив?
– Не знаю, я не заходил в столовую, а сразу пошёл спать.
– Вы видели кого-нибудь?
– Нет, вроде... а-а... а, я вспомнил! Я краем уха услышал, как по лестнице кто-то спускался, но в какой-то момент остановился и поспешно поднялся обратно. Мне это показалось немного странным, но я не обратил на это внимания, а сейчас я понимаю, что это вполне мог быть убийца...
– А что вы слышали? Вернее, какиешаги вы услышали?
– Я думаю, это был стук каблуков. Я не уверен.
Стюарт внимательно прошёлся по побледневшим женским лицам.
– Дамы, вы понимаете, что я спрошу.
Скажите, какая обувь у вас есть и покажите, в чём вы сейчас.
Ева Вита:У меня все туфли и сапоги на каблуках. (На ней были туфли на каблуке).
Илона Штуарно:У меня только одна пара обуви на высокой платформе. (На ней была эта обувь).
Лебедина Грацозина:У меня сапоги и туфли на каблуках и балетки. (На ней были туфли на каблуке).
Марьям Черисская:У меня все туфли на каблучке. (На ней были туфли на небольшом каблучке).
Элла Окаолла:У меня вся обувь на плоской подошве. (На ней были тапочки).
– И что нам это дало? – спросил солист Максим Убаюкин.
– Вариант того, что убийца проверял, есть ли кто-то в фойе помимо охраны. К сожалению, охрана нам не поможет, ибо они, скорее всего, заодно с Затейниковым. Итак, задам третий вопрос уже всем.
Что вы делали вечером перед сном?
Борис Феодов:Как я сказал ранее, я пил чай с Гюлем и после сразу отправился на боковую. Спать охота было жесть!
Гюль Ворожейкин: Пил чай с Борисом и читал перед сном. Уснул, наверное, в полвторого.
Ева Вита: Играла в карты с Илоной, после чего ещё некоторое время гуляла по этажу. Легла спать в полночь и никуда не спускалась.
Илона Штуарно:Играла в карты с Евой, перебирала фотографии, а потом легла спать.
Максим Убаюкин:Г’епетировал в своей комнате до одиннадцати.
Марьям Черисская: Была у Эллы.
Лебедина Грацозина:Легла спать в восемь вечера из-за сильных головных болей.
Пётр Радов: Был у Табиба, после чего ушёл к себе. Уснул примерно в полдвенадцатого.
Сэмюель Лонеро:Разговаривал с Цербетами и Ахероной до полпервого.
Табиб Такута: Разговаривал с Петром, почитал немного перед сном и решал судоку до двух ночи. Никуда не выходил.
Элла Окаолла:Слушала музыку и разговаривала с Марьям до двенадцати.
Стюарт Уик:Лежал в постели.
Стюарт пристально посмотрел на Еву, отчего она вздрогнула и широко распахнула глаза:
– Что вы на меня так смотрите?..
– Некоторые улики указывают на вас. Кольцо, каблуки, времяпрепровождение и...
– Она не может быть убийцей! – воскликнул в защиту Виты Убаюкин. – Её явно хотят подставить, это же и дуг’аку понятно!
– Нет, не понятно. Я однажды слышал историю про убийцу, который специально оставлял улики, указывающие на него, чтобы все думали, что его подставляют.
– То есть ты считаешь, что Ева, как дуг’а, оставила улики и честно пг’изналась, что вся её обувь на каблуке?
– Да.
– Это звучит абсуг’дно!
– Тогда скажите вашу версию того, что могло произойти. У меня в подозреваемых все, но улики указывают...
– А моя вег’сия заключается в том, что убийца – ты и г’ешил поигг’ать в следователя, дабы сокг’ыть свои улики!
– Со мной во время расследования находились Элла и Илона, я ничего не мог сделать.
– Ты специально дег’жал их возле себя, чтобы сделать вид, будто ты чист! Как ты можешь доказать своё алиби?!
– Почти у всех, в том числе и у меня, очень шаткое алиби, но многие улики указывают и на господина Лонеро, и на Виту одинаково.
– Так обвиняй Сэмюеля, а не Еву! Чего ты его обеляешь? Всё потому, что он твой лучший дг’уг, да? А вдг’уг истог’ию пг’о каблуки он выдумал? И вообще, он допоздна находился со свитой Затейникова! Они могут быть заодно!
Ужаснувшийся Сэмюель круглыми глазами смотрел на солиста и с каждым произнесённым словом бледнел; губа его дрожала.
– Со стороны господина Лонеро было бы глупо так открыто общаться со свитой Затейникова.
– Ну так почему ты Еву подозг’еваешь, а Сэмюеля – нет? Со стог’оны Евы тоже было бы глупо оставлять улики!
– А я соглашусь с Максимкой, – влез Борис. – Черномазый-то хитрый, наверняка стал следаком, чтоб всех нас запутать! Да только нас не проведёшь! У меня ставки на него, ёмаё!
– Нет, я...
Стюарта перебил грохот из комнаты возле номера доктора Такуты. Все устремили взоры в сторону звука. Скрипач, прижав палец к губам, осторожно подошёл к двери и потянул за ручку. Дверь поддалась и...
IIТринадцатый игрок
...в коридор вывалился невероятно крупный мужчина, от которого рьяно веяло мылом. Упав на пол, он тихо прорычал от боли, и теперь все могли рассмотреть незнакомца, коим оказался длинноволосый неотёсанный шатен со стоячими колтунами под фиолетовой банданой, сердоликовым правым глазом (второй глаз его отсутствовал), продолговатым шрамом на левой стороне лица и густой бородой с бакенбардами. Из одежды на нём было многослойное тряпьё. На широкой груди сверкал старый янтарный амулет.
Незнакомец вскочил на ноги и зажался в дверной проём, что по сравнению с его габаритами казался маленькой аркой.
– О-ох, вот я и попался... – пробормотал он, скривив улыбку, и поднял руки. – Так, послушайте, я могу всё вам объяснить! Только вы... вы же не будете меня прогонять?..
– ...что вы здесь делаете? И кто вы? – спросил ошеломлённый Стюарт.
– Ну-у, я вчера (или не вчера?) тихонечко, как мышка, прокрался сюда, чтобы переждать ночь и умыться, а то я грязный и потасканный, как дворовый пёс! Вдобавок на улице стояла жуткая холодрыга! Я боялся замёрзнуть насмерть и отчаянно искал приют, как вдруг издали увидел этот дворец и решил, что в таком большом здании меня не заметят! Конечно, я удивился, когда оказался в этой миниатюрной гостинице, но это даже лучше, чем холодный замок! Дошёл до этой комнаты я незамеченным и...
– Ага... А кто вы?
– Я? Я человек с говорящей, к сожалению, фамилией – Лев Бездомник! – он театрально поклонился. – Я уже который год скитаюсь по Кайдерску в поисках приюта, однако терплю неудачу за неудачей. Ну, невезучий я, что поделать... Но сейчас мне повезло: вы не прогоняете меня, добрые люди!
– А некуда прогонять-то, – усмехнулся солист Борис Феодов.
– Спасибо, добрые люди, спа-си-бо! – Бездомник с тряской пожал Феодову и Уику руки, ибо они находились ближе всех. – Вы только никому не говорите, что я тут; я хочу ещё немного погреться, если позволите, а потом продолжу скитаться по миру. Не переживайте, я не буду вам мешать.
– Ага, только говорить-то тоже некому! – снова усмехнулся Борис.
– Как это, некому?
– А ты с утра не слышал ничего?
– Нет, я крепко сплю. А что было?
– Ёмаё, дружище, ну ты и попа-а-ал!..
Борис вкратце объяснил ему возникшую ситуацию: рассказал про мюзикл, Добродея Затейникова, гостиницу и их заточение. Лев во время его речи то страшно бледнел, то краснел, то зеленел, а напоследок посинел и испуганно икнул:
– В смысле подобие детектива?.. Вы так не шутите!
– А мы и не шутим; мы сами в шоке, мягко говоря! Вон, в столовке труп валяется, можешь глянуть.
– Мы его уже убрали, – сказал поэт Гюль Ворожейкин.
– В любом случае труп у нас на руках. Осталось найти головореза, пока нас всех тут не порешали, и дело в шляпе!
– Сказать-то легко... – прошептал солист Пётр Радов. Он хоть и казался спокойным, на деле тревога беспощадно рвала ему грудь. Впрочем, почти все в этом здании сейчас мучи
