Чудеса случаются. Трогательные и шокирующие истории из палаты интенсивной терапии
Во внутреннем оформлении использованы фотографии: panyajampatong, Grigorii Pisotsckii, Gray Moeller, Alexey Lesik, Jana Keller / Shutterstock / FOTODOM. Используется по лицензии от Shutterstock / FOTODOM.
Есть у русской литературы одна особенность: ее уже пару-тройку веков очень любят делить на течения. Славянофилы, почвенники и западники, символисты, футуристы и пролетарские писатели, деревенщики и авторы производственных романов… Но почему-то никогда не говорили о таком интересном явлении, как литература врачей.
Были у нас врачи, ставшие профессиональными писателями (например, Чехов, Булгаков, Вересаев, Аксенов, Арканов), существовали и те, кто оставался верен своей миссии, но от книг которых тем не менее невозможно оторваться (Амосов, Углов). Они – медики-литераторы – явно не случайность, а тенденция.
И это в общем-то понятно. Нет, наверное, в мире ни одной такой профессии, представители которой постоянно, чуть ли не ежедневно, в той или иной степени сталкиваются со смертью. Сверх того – в большинстве своем ее побеждают. Как можно выдержать такое напряжение, если хранить его в себе, а не выплескивать в мир? Как можно не сломаться, не зачерстветь, не выгореть, особенно если ты врач скорой помощи, хирург или анестезиолог-реаниматолог (пусть не обижаются врачи других специальностей!)?
А вы прочтите книгу Константина Леушина – и узнаете. Да, это воспоминания врача, но, кроме того, это настоящая литература! У автора запоминающийся стиль; яркий, хлесткий, его очень легко читать. Великолепный юмор, иногда на грани стеба (но никогда – за гранью). А еще Константину как мало кому удается передать напряжение, запредельную динамику происходящего: читаешь – и, ей-богу, дух перевести некогда, потому как не оторваться. Как автор при этом ухитряется еще и о жизни порассуждать – загадка!
В общем, читайте – не пожалеете. И многое поймете – и о мире, и о врачах, на плечах которых он зачастую держится, да и о себе тоже.
Татьяна Ленская, поэт, член Союза писателей России
Прикладная психотерапия
Дорогие коллеги – практические врачи! Вспомните, пожалуйста, посещали ли вы во время учебы в мединституте или академии «Этику и деонтологию»[1], «Логику» и другие парамедицинские предметы? Я честно могу сказать, что да, посещал, но по остаточному принципу, только чтобы получить зачет. А между тем врачебная этика – деонтология и элементарная логика – зачастую палочки-выручалочки в, казалось бы, безвыходных ситуациях, и ваш собственный опыт наверняка только подтверждает это.
Когда человек вызывает скорую? Да, конечно: внезапно заболел, резко оборвался привычный ход мыслей и дел, и вот он уже почти на краю, и старуха с косой тянется, чтобы костлявой рукой толкнуть его в пропасть. Наверное, так ощущается страх смерти.
И главное при первом врачебном контакте – прогнать из сознания больного эту пресловутую старуху и незаметно отвести от пропасти, то есть как-то отвлечь от мысли, что все, конец. Как это сделать, в учебниках, которые нормальные студенты после зачета уже не открывают, ничего не написано. Не знаю, я ведь тоже был таким студентом, но с хорошей практикой, и первый урок деонтологии мне преподал старший фельдшер Шурик на первом же нашем дежурстве.
Дело было в известные нашим старшим коллегам 90-е, когда в сумке неотложки было больше пустых ячеек под ампулы, нежели самих ампул с препаратами первой помощи.
Ну так вот, приехали на вызов – приступ сердцебиения, на снятой ЭКГ – пароксизм наджелудочковой тахикардии[2], не смертельно, но сердце у мужичка колотится ударов под 150 и сам он несколько ажитирован после чашечки крепкого кофе.
– Верапамил! – говорит мне старший Шурик.
Я ищу и не нахожу его среди оставшихся ампул, протираю очки – и все равно… «Нет его», – говорю.
Шурик, не моргнув глазом, повторяет уверенно: «Верапамил 5 мг в вену!» и показывает на ампулы с физраствором – «Ну, вот же он, вводи медленно!». Я, конечно, как и все мы в 90-е, знал, кто такой Кашпировский, но у моего старшего фельдшера была другая фамилия, тем не менее эффект был достигнут «на конце иглы» физа: пароксизм прекратился, и на отснятой следом ЭКГ был нормальный сердечный ритм. Я опять протер очки, но ритм был синусовый!
Когда мне предстояло самостоятельное дежурство, Шурик меня предупредил, что под утро постоянно звонит какая-то бабка, которая мучается бессонницей. И вдобавок ее кусают комары, «так ты не слушай ее, сразу бросай трубку, иначе зае*** от нечего делать».
Надо сказать, что в 19 лет я легко переносил день – ночь – сутки прочь и в 5 утра уже не спал в ожидании вызова. Прозвенел телефон, и я услышал старческий голос:
– Алло, это скорая? А вы доктор? Что мне делать, не могу заснуть, всю ночь комары кусают…
– Да, это скорая. Скажите, пожалуйста, вы их видите?
– Кого, сынок?
– Ну, комаров этих…
– Ой да, они сидят на стенах и на потолке и зудят, заразы! По ночам не сплю, газеты читаю.
– А какие газеты? (Наш разговор начинал казаться мне забавным.)
– «Правду», «Труд», ну, там «Сельскую жизнь» иногда…
– Очень хорошо! Вас как зовут?.. Ну так вот, Марья Ивановна, слушайте меня внимательно: берете газету, лучше «Правду», складываете ее вчетверо, затаиваете дыхание, подходите к стене и хлопаете комаров!
– Ой, сынок, большое вам спасибо! Но они еще, наверное, и на потолке… Когда я вверх смотрю, у меня голова кружится. Может, вы приедете, поможете?
Да, поехать можно, делать все равно нечего, но как записать причину вызова: «деинсектизация»[3], что ли? Меня же самого после этого вызовут к врачу! И я переадресовал вызов: «Вы сперва прихлопнете тех, которые на стенах, а после 8 часов позвоните насчет тех, которые на потолке», короче – подготовил «подарок» приходящей смене. Но бабка больше не звонила. А чего ей, старой одинокой женщине, надо было? Правильно – поговорить с кем-нибудь.
После окончания медучилища, сразу не поступив в мединститут, я работал фельдшером на скорой в Славяногорске. Так как рядом со Святыми горами была лишь одноэтажная больница с терапией и неврологией, то хирургию и травму мы госпитализировали в ЦРБ Славянска. Если состояние пациента было стабильным, то по трассе Харьков – Ростов мы доезжали почти за час. Если же больному требовалась срочная операция и его как можно скорее нужно было доставить в больницу, то летел наш уазик с мигалками по короткой дороге: через село Мая́ки, по горкам и оврагам, и через каких-то сорок минут мы уже сдавали больного в приемном отделении.
Дело было поздней теплой осенью с мелким дождичком. Глубокой ночью поступил вызов: мужчина, 40 лет, черепно-мозговая травма + алкогольное опьянение. К тому времени, покатавшись полгода по вызовам и периодически заглядывая в «Руководство врача скорой помощи», я, несмотря на свои 19 лет, чувствовал себя достаточно уверенно и даже был рад, что дежурил сегодня без врачей-«пенсионэров». Прибыв на место, я увидел следы застолья с битой посудой и здоровенного мужика лет сорока в тельняшке, пьяного вусмерть и пытавшегося то ли поздороваться со мной, то ли меня прогнать.
Он что-то неразборчиво мычал, так как с самого утра душевно сидел с друзьями и угощал их разносолами. По мере выпитого, слово за слово, они, видимо, все больше не сходились во мнениях насчет результатов прошедших выборов и прогнозов экономического развития, и, исчерпав аргументы за и против, друзья надавали хозяину квартиры в бубен и поспешили откланяться до приезда ментов.
Бубен этот, надо сказать, распух, глаза заплыли, зрачков не было видно, и к продуктивному контакту пациент был уже неспособен. Пострадавшего надо было срочно везти в Славянск к нейрохирургу – и как можно скорее, пока гематома не сдавила разбухший в политических дебатах мозг. Чтобы полет над Маяками прошел успешно, перед погрузкой бесчувственного тела в скорую я, в соответствии с «Руководством по ЧМТ» и рекомендациями самого Лихтермана, вколол ему удвоенную дозу реланиума[5]. Затем с помощью водителя Алексея Иваныча уложил пострадавшего на носилки и загрузил в салон скорой. Сам сел рядом, руку на пульс больного – и: «Гони, Иваныч, через Маяки!»
Мы буквально взлетали на горки и падали в овраги. Я был уверен, что долетим-доедем, и постепенно меня начал одолевать сон. Устав держать руку на пульсе больного, я перешел к нейромониторингу[6], то есть с интервалом минут в пять своей пяткой слегка придавливал ему кисть руки. Пострадавший на этот стимул отвечал что-то вроде «нн… на…ххх!», дергал конечностями и опять засыпал. Засыпал и я – на следующие пять минут, а потом стимул повторялся.
Пока действовал реланиум, все были довольны: больной спал, устав от политических баталий, фельдшер дремал, сидя рядом на жердочке, водитель мчал на всех парах, на ходу щелкая семечки. В какой-то момент биологические часы прервали цепочку нейромониторинга: мозг фельдшера – его пятка – рука больного – пораженный мозг, и все, кроме водителя, отключились на некоторое время.
Первым проснулся мозг фельдшера, и его пятка начала суммировать пропущенные стимулы: в режиме «точка-тире-точка» давить на ладонь пострадавшего – проснись, проснись! Однако рефлекторная дуга была резистентна к стимулам, и вместо отдавленной левой ладони правая, здоровая рука очухавшегося от реланиума вмиг протрезвевшего мужика широким замахом чуть было не достала эскулапа: «Ты че, ох***л! Е*** я тебя, бл***!»
Уазик начало кидать из стороны в сторону в соответствии с замахами потерпевшего от нейромониторинга. В замкнутом пространстве салона скорой деваться было некуда. Понятно, что в такой ситуации мгновенно проснулся не только мозг начищающего светила медицины, но и рефлекс выживания. Спасло меня то, что в молодые годы я был тонким и звонким – мне удалось спрятаться в нишу от кислородного баллона. Мужик еще постучал в окно к водителю, подергал ручку двери, но выходить на ходу под теплый осенний дождичек, видимо, не решился. Наверное, подумал: «Никого ж рядом нет, может, приснилось? Кстати, а куда меня везут? Домой, наверное. Щас бы пивка…»
Он опять заснул на носилках. Нейромониторинг я решил не возобновлять. Хорошо, что все обошлось. Но водителю тоже пришлось попереживать: он же не знал, почему вдруг затих его фельдшер… Забирал одного больного, а мог бы привезти двух – и кто знает, кому первому потребовалась бы нейрохирургия!
Кашi – яблуки, мальчик – девочка
Я не открою ничего нового, если скажу, что рождение ребенка – это всеобъемлющее счастье для родителей, братиков-сестричек, бабушек-дедушек и всей родни. Особенно когда все по плану: через 9 месяцев – и уже всё и все подготовлены к появлению на свет маленького, всеми любимого человека. Вспомните, как это было у вас, мои дорогие читатели, и мне незачем будет расписывать всю эту радость.
Но, как известно некоторым родителям (и мне в их числе), не все дети с самого своего зачатия одинаково послушны, а некоторые непоседы вообще не высиживают все положенные 9 месяцев у мамы в животике – все сучат ножками и норовят побыстрее выбраться на свет божий.
На этот случай есть врачи-акушеры, неонатологи (микропедиатры) и моя братия – анестезиологи, если самой маме нужно будет помочь родить безболезненно. Так и происходит день и ночь в роддомах и перинатальных центрах нашей необъятной родины.
Случаи же несвоевременных родов в поле, воспетых классиками и запечатленных на полотнах художников, оставим для школьного курса русской литературы. Это я к чему? Это я к тому, что те из моих коллег, которым в реальной жизни приходилось принимать роды в полевых условиях, рассказывали мне об этом отнюдь не высоким литературным слогом, потому что как, например, обеспечить стерильность в поезде, в котором вы с друзьями едете на рыбалку и, понятное дело, за рюмкой чая уже спорите, где будет лучше клев, а рядом, в следующем купе, по паровозному свистку женщина начинает рожать? К тому же у нее оказывается поперечное положение плода и необходим акушерский поворот за ножку.
Конечно, на первом полустанке уже ожидает скорая, но до него еще стучать и стучать по рельсам, не превышая скорости следования пассажирского поезда. Я, разумеется, допускаю, некоторый перебор в рассказах моих коллег, но понять их могу, потому что сам тоже, сразу после медучилища работая фельдшером скорой, «родил» ребенка – то ли мальчика, то ли девочку. Короче, слушайте.
Акушерство и гинекологию у нас в медухе вела Никитична – пожилой врач акушер-гинеколог, которая всем беременным советовала придерживаться «дiэти» – кушать «кашi та яблуки», потому что «у них вiтамiни, не буде проблем зi стiльцем, а через девъять мicяцiв ваша дитина як з гармати (то есть как из пушки) вилетить». На случай же экстренных родов или кесарева у Никитичны тоже был алгоритм: «насамперед (первым делом, значит) – викликаю Любов Михайлiвну» (опытную акушерку), и если у роженицы кровопотеря, то – «вiдразу (сразу) кальцiю хлорiд внутрiшньовенно!».
Конечно же, с легкой руки моего друга Вовы Петровича, нашего преподавателя по акушерству, мы прозвали ее Кашей! Забавно и весело было дежурить с Вовой в приемном отделении роддома и ждать поступления рожениц по скорой. Смех смехом, а к родовспоможению мы подготовились основательно: два раза побывали на плановых родах и один раз, по дежурству, листая «Неонатологию», дождались экстренных: ребенок как из пушки не вылетел, но родился розовеньким и сразу закричал на 9 баллов по шкале Апгар[7].
Мне этого было явно недостаточно, хотелось экстрима, и, возможно, поэтому я начал читать «Реанимацию новорожденных».
О чеховском ружье, наверное, все в курсе? Хотя сам Антон Палыч, выстрела, похоже, так и не дождался…
Дорогие коллеги, те, кому сейчас от пятидесяти, вспомните, как вы поступали в мединституты-академии! Ведь правда, быть врачом тогда было престижно и, может быть, поэтому большинству из нас так трудно было поступить в мед? К тому же (что сейчас скрывать?) во многие вузы можно было попасть только по льготам или по знакомству с солидной доплатой.
Убедившись в этом на своем горьком опыте, я устроился фельдшером на скорую, не теряя надежды на следующий год поступить во что бы то ни стало. Но для этого надо было найти медвуз, где за поступление не надо было бы давать взятку. В 90-х еще не было интернета и социальных сетей с отзывами абитуриентов – и для того чтобы поехать посмотреть, как выглядит та или иная потенциальная alma mater, и почувствовать, какая там обстановка, я попросил своего старшего фельдшера Шурика отдежурить за меня неделю: по двое суток подряд с перерывом на сутки. Мол, потом я отдежурю за него.
Шурик был умным, и сам тоже вполне мог бы попросить за него подежурить, чтобы решить с поступлением, но в свои 25 он для себя уже все решил: женился и успокоился. Но мое стремление ему было понятно, и здоровья работать по двое суток «за себя и за того парня» тогда хватало – он всегда шел мне навстречу. Спасибо, Саша!
Ну так вот, пока коллега работал по 48 часов подряд, я съездил в славный город Полтаву и, обедая там в столовке, стилизованной под украинскую хату, понял, что, кроме галушек, мне здесь, увы, ничего не светит. Денег было в обрез, поэтому вояжи по Незалежной в поисках лiкарськой академii пришлось пока отложить и вернуться к гонкам на уазике.
Когда я приехал на родную скорую, осунувшийся Шурик только и спросил: «Ну, как там?» и сдал полупустую сумку неотложки – похоже, укатали сивку крутые горки. Теперь настала моя очередь дежурить, да еще в паре с терапевтом Май Ванной, которая после моей поездки «у Полтаву» стала называть меня не иначе как Кóнстантином Юровичем. Ну да ладно, разбиралась бы лучше в «аритмiях серця та лiкувала високий артерiальний тиск» не одним только дибазолом – цены б ей не было.
Откатались мы в первые сутки по полной, и утром впересменку с самим собой я принимал контрастный душ, когда в дверь постучала испуганная Май Ванна и сообщила: «Кóнстантин Юрович, вам термiново на вызов – пологи! А я пiшла до дому!» (Да валите! И как можно термiновей, очень вы мне там нужны со своим стетоскопом!)
Быстро обтеревшись полотенцем, вновь свежий и бодрый, несмотря на бессонную ночь, я сказал водителю:
– Погнали, Иваныч, там, похоже, роды начинаются!
– Куда погнали, Кóнстантин Юр…
– Вот только без этого, ладно, Алексей Иваныч? Давай, пока я на вызове, заправляй полный бак: в Славянск в роддом поедем! (Если успеем, конечно.)
Поднявшись в квартиру, я понял, что надо не успевать, а уже поспевать за стремительными схватками молодой роженицы. Пока мой водитель гонял на заправку, я успел собрать анамнез: 18 лет, первая беременность, вела здоровый образ жизни: прогулки на свежем воздухе, режим и здоровый сон, соблюдала диету – ела каши и фрукты. (Яблоки? Да, конечно, врач Нина Никитична в поликлинике посоветовала.) Срок? 8 месяцев, сегодня с утра начались схватки. (Ой, опять!)
Набираю магнезию[8]. «Болючий укол, но потерпи, сейчас схватка пройдет, поедем в роддом».
Ее супруг и отец будущего ребенка, судя по всему – лет на пять-семь старше, спрашивает меня: «Не рано ей рожать? Всего 8 месяцев…» – «Да, рановато… (Но некритично: сурфактант – фосфолипидный слой, покрывающий и защищающий альвеолы легких изнутри – у ребеночка уже почти сформирован, значит, сам дышать сможет.) Сейчас о супруге вашей надо думать!»
Между тем схватки у моей первой роженицы достаточно болезненные и после укола магнезии стихают минут на 20, затем снова возобновляются. Она немного истерит, а будущий отец от стремительно надвигающегося счастья входит в ступор. Однозначно – надо побыстрей в роддом! На всякий случай у меня в скорой акушерский чемодан, там есть все для принятия родов в дороге… не дай Бог!
Как вдруг:
– Ой, мне в туалет надо! Не успела…
Я знаю, это у нее лопнул плодный пузырь. Так и есть! Ну все, сейчас рожать начнет! Сам между тем выглядываю в окно и вижу, что Алексей Иваныч подъехал с заправки. Молодец, успел вовремя! Поэтому кричу ошарашенному счастливцу:
– Давай бери ее на руки и за мной в скорую! Ты что, жену до сих пор ни разу на руках не носил?! Давай быстро, иначе здесь родит!
В скорой: «Иваныч, гони быстрей, мы уже рожаем!»
Начало ноября, на трассе Харьков – Ростов гололед, машину заносит на обгонах и из-за воя сирены и визга протекторов непонятно, кто кричит «Ма-а-а-ма!»: роженица или новоявленный фельдшер-акушер. Отец будущего ребенка сидит рядом и, похоже, пребывает в ступоре. При очередных схватках показывается головка ребеночка, и я понимаю, что придется принять роды прямо здесь и сейчас. (Никитична! Чтоб вы были здоровы со своими кашами та яблуками! Помочь мне некому, и ваша акушерка Любов Михайлiвна даже на ковре-самолете нас не догонит!).
Несмотря на то что я от страха все же придерживал головку ребеночка, препятствуя его появлению на свет, на очередном вираже он таки «вылетел как из пушки», но почему-то сразу не закричал и безжизненно повис у меня на руках. Вам бы, Нина Никитична, своим студентам больше о принятии родов надо было рассказывать, а не о том, как готовить каши! После акушерской обработки я начал понимать, что с новорожденным что-то не так, к тому же сама мамочка начала спрашивать: «Кто у меня родился?»
– Мальчик! – Кожа восьмимесячного новорожденного была в родовой смазке, и, как мне показалось, в паху, между ножек, была складочка с двумя привесками по бокам.
– А почему он не кричит? Он жив? Жив?.. Не молчите…
Я еще раз потормошил ребенка и похлопал его по попке – он не подавал признаков жизни. Я открыл окно к водителю и крикнул: «Тормози, Иваныч!»
Наша скорая стала на обочине, сирена оборвалась. Я набрал в 2 мл шприц преднизолон[9], кокарбоксилазу и глюкозу с аскорбинкой (как прописано в «Реанимации новорожденных»). Но чтобы живительная смесь полностью попала в организм ребеночка, надо перекрыть обратный ток крови к матери, то есть наложить зажим на пуповину. Я вспомнил, что это необходимо было сделать в первую очередь! Ведь для того, чтобы плод стал ребенком, надо прервать его кровоснабжение от матери через пуповину, тогда к нему прекратит поступать кислород и накопится углекислота, которая возбудит дыхательный центр в продолговатом мозге – и произойдет первый вдох. Далее, по версии эскулапов XVII века Уильяма Харви и Натаниэля Гаймора, одновременно с закрытием артериального протока и овального окна[10] ребенок начнет дышать собственными легкими.
Тем не менее в прошлом, ХХ веке, прописанная живительная смесь в таких случаях тоже была не лишней.
Закончив инъекцию, я обработал пуповину между двух зажимов и стерильными ножницами отсек ее, то есть прервал кровоснабжение плода от матери, затем запеленал ребеночка и, передав его ничего не понимающему отцу, сказал водителю: «Не гони так, Иваныч, спешить уже некуда, все разобьемся…» – и отвернулся, глядя в окно. Все, приехали…
Никаких чувств я уже не испытывал – наверное, после бессонной ночи и всего пережитого тоже впал в ступор. На некоторое время в салоне скорой наступила тишина. Но Алексей Иваныч, видимо, единственный из нас не потерял надежду: он выжимал из уазика последние лошадиные силы, гнал на предельной скорости по гололеду, с воем сирены обгонял машины и вылетал на встречку, не думая о последствиях.
В таких случаях пишут: я не помню, сколько это продолжалось, но на очередном вираже пронзительный крик маленького человека заглушил сирену и вывел всех нас из ступора.
Он закричал, засучил ножками и через пару минут был уже розовенький! Я опомнился и с некоторым опозданием все же сказал мамочке: «Поздравляю! У вас родился сын!». Но ребенка снова пришлось вручить счастливому отцу, потому что с самой молодой мамочкой что-то происходило. «Ой, я опять рожаю!» (Хватит одного, милая!) – «Это детское место отходит. Все нормально, уже подъезжаем». (Не кровани только напоследок!)
И вот так, дорогие коллеги, даже не успев поставить роженице вену на случай кровопотери, я благополучно передал в приемном отделении роддома Славянска здоровую мать и живое дитя. Я, наконец, начал осознавать, что самостоятельно принял роды. Стал заполнять сопроводок – и все не мог закончить: мешали слезы – то ли радости, то ли усталости. Акушерка роддома помогла мне собраться:
– Какой пол ребенка?
– Мальчик.
– Какой же мальчик, когда это девочка? Ты куда смотрел? Лет-то тебе, сколько, а, доктор?
– Лет?.. Девятнадцать… И я еще не доктор. Были стремительные роды. Ребенок родился недоношенным, кожа была вся в складках и родовой смазке, может, это и девочка… Хотя родился мальчик.
– Езжай домой отдыхать, акушер юный!
Позже я звонил в роддом, спрашивал: как там ребенок, которого восьмимесячным привезли по скорой из Славяногорска? Мне отвечали, что девочка по своему гестационному[11] возрасту две недели была в кувезе, а потом ее с мамой выписали. Вроде бы все у них в порядке.
С тех пор прошло уже 30 лет. Каждый раз, приезжая домой в отпуск, я хочу узнать, как сложилась судьба этой девочки: все ли у нее в порядке, здорова ли, счастлива? Наверное, уже у самой есть дети. Но, честное слово, боюсь: вдруг что-то у нее не так? Ведь мы живы надеждой, и я очень хочу верить, что помог родиться счастливому человеку.
Крутой чел
В жизни каждого из нас, независимо от его статуса и социальной ответственности, несомненно, встречались яркие личности, которые появлялись неожиданно и были буквально глотком свежего воздуха. Так же неожиданно и по разным причинам они исчезали, успев нас мотивировать и предопределить наши дальнейшие поступки.
О чем может мечтать на дежурстве вечером поздней осени 19-летний фельдшер скорой – прошлым летом неудачливый абитуриент донецкого меда? Все друзья которого сразу после медучилища уже поступили: кто в питерскую военмедакадемию, кто в харьковский фармацевтический, да в тот же ДонМИ на педфак… Он пока только фельдшер и не может себе позволить отвлекаться на мечтания, потому что в ожидании вызова решает задачи по физике из учебника Гольдфарба, которые задала ему репетитор Галина Трофимовна Забрудская. 100-процентное поступление в вуз было гарантировано всем ее абитуриентам. Она была талантливым учителем! К тому же в Советском Союзе педагоги, как правило, были достаточно строги и требовательны – и, надо сказать, это чаще всего приводило к хорошему результату. Два поколения учеников Галины Трофимовны могут это подтвердить!
Мой батя и два дядьки рассказывали, что не боялся Касторку (так ее звали школьники первого поколения) только дворовый лохматый пес Джек, которого они запускали в подъезд, когда Галина Трофимовна, не дожидаясь, пока жизнь строго накажет братьев Леушиных, и моего деда вызовут к директору, сама приходила посмотреть, чему учат в семье этих «трех танкистов».
Так что хотя мелкий осенний дождик и навевал, как ему и положено, тоску, цель будущего эскулапа, то есть моя, была ясна и определенна: чтобы вырваться из этого скучного городишки, на следующий год надо обязательно поступить! Иными словами: «Товарищи ученые! Вольт – Ампер – Ом! Паскаль, Ньютон с биномами… Главный академик Иоффе! Я не пью коньяк и даже кофе. Ну, помогите же стать студентом меда!».
В это время врач-терапевт нашей смены Майя Ивановна, коротая время дежурства в горизонтальном положении на кушетке, во сне, наверное, услышала мою мольбу и проснулась одновременно с телефонным звонком.
– Константин Юрович! Вызов в госпиталь! Ножевое!
Поясню молодым коллегам, что в 1990-е годы в медицине происходило то же, что и в стране под названием СССР в эпоху ее распада. То есть для того, чтобы прооперировать проникающее ножевое ранение брюшной полости с пересечением ворот печени, сопровождающееся острым массивным кровотечением, пострадавшего надо было из военного госпиталя Славяногорска отправлять на операцию в Славянскую горбольницу, потому что военврачи по ночам не дежурили, а вместо этого подрабатывали в том же Славянске.
Итак, ногу в стремя, Май Ванну – в дальний угол салона, и вот уже наш уазик через КПП въезжает на территорию воинской части, и по кровавым следам с сумкой «неотложки» в руках я врываюсь в нестерильную операционную.
На полу на носилках лежит в луже крови мужичонка: бледный, что больничная простыня, со слабым пульсом на сонной артерии и почти уже не дышащий. Рядом с пострадавшим вижу незнакомого доктора, который особо не суетится «под клиентом», но толково руководит всем процессом, – похоже, это анестезиолог. И очень хорошо, что я уже не один, и терапевт Май Ванна здесь совсем не нужна – ехала бы домой к внукам…
Открываю сумку «неотложки».
– Обезболивать будем? У меня есть промедол!
– Давайте, коллега, пока еще не поздно! Скажите, пожалуйста, в скорой есть инфузионные растворы и вазопрессоры[12]?
– Да, конечно!
– Очень хорошо! Вену поставили? Пульс на сонной есть? АД не определяется? Так его и нет… Девочки, всем спасибо! Поехали, коллега! Я подышу… (Ручным мехом Николая Ивановича Пирогова – ИВЛ времен Крымской войны).
И так всю дорогу этот высокий и худой, как жердь, неопределенного возраста чел в колпачке имел вид спокойный и невозмутимый. Правой рукой методично дышал, пальцами левой контролировал пульс на сонной артерии, а в процессе ресусцитации[13] поинтересовался:
– Какая клиника сегодня принимает ножевую травму?
«Склифософского или Джанелидзе? Ты че, в Питере, дядя?!..»
Я вошел в раж и, измазавшись в крови, с помощью салфеток и бинтов зажимал раненому фонтанирующую кровью пробоину в области правого подреберья, переставлял капельницы (вернее – струйницы) с физраствором и полиглюкином[14] (не взыщите: 90-е!), после одобрения: «Да, коллега, вводите!» – через венозный катетер вводил что-то еще и еще, но больному, как тому лосю, было все х***вей и х***вей…
Май Ванна, сжавшись в углу, тоже участвовала в процессе:
– Дывысь, шоб чемодан не впав! (Смотри, чтобы не опрокинулся чемодан и не разбились ампулы! Как потом списывать будем?)
Вспомнив бабушку Майю Ивановну, которой впору было бы внукам сказки на ночь рассказывать, а не рассекать с командой ночного дозора по донецкой степи, хочу поблагодарить своих коллег, которые в процессе реанимации садятся за компьютер описывать тяжесть состояния больного, фиксируют на диктофон мат-перемат Леушина со товарищи, по минутам списывают наркотики и психотропы и впоследствии не имеют вопросов со стороны администрации лечебного учреждения. Наверное, доживи Майя Ивановна до сегодняшних дней, она вполне комфортно чувствовала бы себя в нашей оптимизированной медицине.
В приемном отделении Славянской ЦРБ нас встретил хирург, сразу понявший, что прогноз неблагоприятный.
– ЧТО вы мне привезли?! – И тут же закурил.
Но ночной дозор продолжал сердечно-легочную реанимацию в приемном отделении: анестезиолог правой рукой дышал мехом, а левой пытался выбить сигарету из пачки, фельдшер не унимался и, стоя на коленях, качал больного, Майя Ивановна писала сопроводок.
Наконец, фельдшер: «Куб адреналина – и все!» Анестезиолог: «Вы уверены, коллега?» Хирург: «Ребят, да тут давно уже все!» Анестезиолог: «Мой коллега пока так не считает!»
Фельдшер: «Пульса на сонной нет, зрачки широкие без фотореакции. Все, прекращаем реанимацию!» Анестезиолог: «Вы уверены, коллега?» Фельдшер: «Да».
Анестезиолог – хирургу: «Вопросы есть?» – «Вопросов нет!». Фельдшер: «Тело оставляем, сами возвращаемся! Майя Ивановна, вы все списали?»
По дороге домой Майя Ивановна ехала в кабине с водителем: там было «тэпло» и «не палыли» (не курили). Мы с новым коллегой, наконец, познакомились – в том же салоне со ставшим скользким полом.
Виктор Ильич (так звали анестезиолога) первым пошел на контакт и рассказал, что приехал работать в Славяногорский госпиталь из Ленинградской военно-медицинской академии, потому что устал от большого города и хотел бы спокойно доработать до пенсии и умереть на родине.
Вид у него в 47 лет и впрямь был несвежий.
– Родом я из здешних мест. Подростком получил травму и ослеп на один глаз, от чего сильно комплексовал. Тоже, как и ты, окончил Артемовское медучилище. Когда узнал, что в Ленинграде делают операции по восстановлению зрения, оставил записку, сел на поезд и уехал в Питер, просто сбежал из дому. Полгода проработал фельдшером, потом поступил в мединститут. По окончании не знал, по какой специальности идти в интернатуру. Но повезло, получил распределение в военно-медицинскую академию на кафедру анестезиологии-реаниматологии. И там уж отвел душу: работал под руководством (он стал перечислять корифеев, кого – уже не помню), написал несколько статей. Оперировать глаз времени все не было, так на всю жизнь и остался одноглазым (про себя я потом так его и называл). А сейчас устал, хочу спокойно пожить на родине. Правда, мои (жена и дочки) не хотят переезжать.
– Я вот тоже думаю…
– Да, я заметил, знания и хватка у вас есть (иными словами: достал меня вопросами и качал до тех пор, пока сам чуть не помер). Вам, коллега, поступать надо обязательно!
Потом я напросился к нему в операционную. Виктор Ильич, не моргнув правым глазом (потому что левый отсутствовал), дал добро. И, читая в электричке «Руководство по анестезиологии» Бунатяна и «Руководство по реаниматологии» Дарбиняна, я стал один-два раза в неделю приезжать в госпиталь на операции. Помню, что работал В. И. незаметно для хирургов: солдат заснул – проснулся – экстубировался – поехал в палату. Ничего особенного, несмотря на четырех-пятичасовую резекцию желудка по Бильрот-2. После операции в ординаторской мой первый учитель по анестезиологии закидывал на стол ногу на ногу – прямо на стопку историй болезни и закуривал беломорину. Черт одноглазый!
Я тоже хотел таким быть. Сейчас, имея 20 лет стажа в анестезиологии и реанимации и синдром выгорания, мысленно задаю ему вопросы: «Что ж в госпиталь хирургов-то не вызвал? Надо было больного с ранением воротной вены, истекающего кровью, 40 минут трясти в скорой?! Чего не заинтубировал, центральную вену не поставил, а, дядя? Приехал спокойно доработать и умереть на родине, а тут вдруг “война в Крыму, все в дыму” и фельдшер в теме! Просто исполнил ритуальный танец: сопроводил больного в последний путь – и все?»
И благодарю тоже мысленно: «Пока мой коллега уверен, что у больного, несмотря на все, есть шанс на выживание, – надо продолжать реанимацию!» Иногда работает. А уж «Спасибо, коллега!» помогает всегда – независимо от возраста и статуса. А как профессиональную ответственность повышает…
Надежда и опора
В Медакадемии на четвертом курсе у нас была психиатрия, то есть предмет с лекциями и практикой. Завкафедрой на первом же занятии сказал нам: мол, знаю, вы сейчас начнете искать друг у друга психические отклонения, а у себя симптомы. И успокоил:
– Не занимайтесь этим психоанализом! Если с вами до 20 лет ничего не случилось, значит все у вас в порядке! Вот, посмотрите лучше! – включил он видик с фильмом «Молчание ягнят», а сам пошел в палату к «знаменитостям».
«Нормальная "психушка", – подумали мы, – не то что другие кафедры».
Дальше стало еще интереснее, особенно моему другу, который, зайдя на лекцию по расстройствам восприятия, увидел препода в костюме с галстуком и застыл в ступоре. И было от чего! Ведь он привык видеть этого мужика голым в бане, с березовым веником, которым тот его обхаживал по спине и ниже! После парилки они пили холодное пиво и беседовали по душам. Тут я вам должен сказать, что мой друг перевелся в Днепропетровский мед с философского факультета Харьковского универа и ему было что рассказать в бане случайному приятелю. И вдруг такое перевоплощение, да еще и очки нацепил для конспирации!
В дополнение привожу вам словесный портрет этого преподавателя: среднего роста, лет под 50, с большой залысиной и длинным прямым носом, на котором сидели круглые очки в черной роговой оправе, из-под которых вас сканировали пытливым взором.
Как-то зимним утром с моросящим дождиком я после ночного дежурства в реанимации ехал на автобусе на занятие по психиатрии. Клиника психиатрии была на Игрене, – пригороде Днепропетровска, ехать минут 40 со всеми остановками. Но я рад был, что успел зайти на первой и упасть на свободное место впереди, рядом с теплой печкой. Через пару остановок зашел этот препод и сел напротив меня. Здороваться я не стал, сделав вид, что сплю. Он тем более не стал беспокоить своего подуставшего студента, поставил свой дипломат себе на колени и уставился куда-то в сторону. Но когда на остановках заходили бабки с сумками, он все же украдкой поглядывал на меня из-под очков. Я же продолжал спать в полглаза, ни на кого не обращая внимания. Имеет же человек право на свое жизненное пространство даже в этом переполненном пазике? Препод-псих тоже сидел смирно, скрывая глаза под запотевшими стеклами очков. На остановке «Психиатрическая больница» мы вышли, и я с ним благоразумно разминулся по пути в клинику. Но мы в тот день все же поздоровались. Вернее, он сам подошел ко мне на перемене, отвел в сторону и заговорщицки спросил:
– Вы в курсе, что мы с вами преступники?
Напомню, что это была кафедра психиатрии и для полноты сюжета не хватало, чтобы в это время за нами кто-то следил, а он оглядывался по сторонам. После ночного дежурства я еще не выспался на первой лекции и не понял, о чем он, а этот чудик тем временем продолжал:
– Мы с вами утром ехали в автобусе, на остановке зашли бабушки с сумками, а мы сделали вид, что их не заметили и не уступили им место! Поэтому мы с вами преступники! – заключил он громким шепотом.
Я на всякий случай оглянулся. За нами никто не следил.
Это что, проверка на вшивость или со мной таким образом хотят познакомиться? – думал я после, отоспавшись на второй лекции. А в тот момент я ему ответил что-то оправдательное и да, по факту мы преступники.
– Оба! – резюмировал он и как ни в чем не бывало пошел читать следующую лекцию.
С тех пор при встрече мы всегда с ним как-то заговорщицки здоровались. На что мой друг-философ, любитель парилки и холодного пива один раз спросил:
– А ты его откуда знаешь?
– А он нам лекции по психиатрии читает. Очень интересно, кстати, особенно о бредовых идеях и мании преследования инакомыслящих. А тебе советую: хорош читать всяких шопенгауэров и косить занятия! Сколько ни парь его в бане, все равно будешь отрабатывать по допуску из деканата!
Это был четвертый курс. Не самый лучший для меня в плане личной жизни, а мои женатые братья уже спрашивали о планах на жизнь семейную. Я отмазывался, мол, все нормально, а чтоб достойно жениться – так денег нет! И не надо было им объяснять, почему, ведь на дворе были лихие 90-е. Но наступил июнь, и у меня началась летняя сессия без отрыва от производства, то есть я продолжал работать медбратом в реанимации, которая, кроме плановых операций, по ночам и выходным принимала торакальную травму – огнестрелы в грудь и ножевые под сердце. Напомню, это конец 90-х, и в Днепре среди всяких коломойских во всю идут разборки за место под солнцем, то есть за торговые точки в центре города. Доктора тоже в теме и в доле, а медбрату в конце дежурства говорят: спасибо большое! И он со шпорами в кармане на автопилоте едет сдавать экзамен.
После, с оценкой «сдал» либо «не сдал», выйдя на бульвар Карла Маркса, этот счастливый студент достает и закуривает длинный Pall Mall и вдруг слышит:
– А ты куришь, что ли?
Епта! (как сейчас говорят). То есть:
– Здравствуйте! Да нет, просто жизнь тяжелая.
Опять этот странный препод с Игрени!
– А покуришь – легче становится? – и так пытливо на меня смотрит через свои круглые окуляры.
– Да нет…
– У тебя девушка есть?
– Вроде да…
– Жениться не думаешь?
– Вроде нет…
– Почему?
– (по кочану!) Денег нет.
– А с этим делом у тебя все в порядке?
– С каким делом? – я сразу не понял, пока он не согнул свою левую руку в локте, а правой, ну вы поняли, сделал определенный жест.
– Да, все нормально. А что? – я опять как тогда зимой, после бессонного дежурства, не понимал, куда он клонит.
Сейчас точно начнет какой-то психотренинг, успел подумать и опять захотелось закурить. Но он уже рассказывал:
– Это самое главное! Вот мы с женой прожили 20 лет в однокомнатной квартире с больной тещей. Правда, комнату перегородили шкафом, но все равно никакой супружеской жизни! К тому же днем, пока мы на работе, она выспится, а ночью ворочается, как будто бессонницей мучается. Но мучался-то я! Понимаешь? Пока не догадался подсыпать ей порошки на ночь! Зарплата у советского врача была – можешь себе представить. Хорошо, что отпуска у психиатров 52 дня и санаторий с манной кашей бесплатно. Но, несмотря на все достижения социализма, жить-то по-человечески хочется! И вспомнил я, что счастье – это ожидание счастья! Все эти 20 лет, пока теща была жива, рассказывал своей жене, что, мол, подожди немного, моя дорогая, все у нас будет: в очередь на квартиру меня поставили, значит, когда-нибудь да переедем, будем к маме в гости ходить. Сейчас (а это был в конце 80-х), народ снова пить начал – буду алкоголиков откапывать (о наркоманах он тогда и представить себе не мог). На кафедре «доцента» скоро дадут – еще прибавка к жалованию, в отпуск на море поедем.
– Ну и что, вы к чему это? – я начал засыпать на ходу и боялся потерять нить разговора.
– А к тому, мой дорогой, – ответил он мне, – что все это время я своей жене внимание уделял! Цветочки дарил от случая к случаю, ко дню рождения и 8 Марта – так обязательно! Словечки ласковые говорил, они же ушами любят! Ну и это…сам понимаешь! – он инстинктивно чуть согнул левую руку. – Так жизнь и прожили, как бы тяжело ни было, а семью мы сохранили. Двое дочек вырастили-выучили, взрослые уже. А деньги – не было их, значит, и не нужны они были для счастья!
– Мои пациенты так не думают! – хотел я возразить, но тут же себя поправил. – Вернее, не думали.
Мы попрощались и с тех пор больше никогда не встречались.
В общаге после холодного душа я ожил и позвонил с телефона проходной на такой же телефон с диском. Она тоже сдала сегодня экзамен и вечером была свободна. И я по пути к своему счастью собирал букет из чайных роз и придумывал для нее разные словечки. Ну и, разумеется, я думал о главном. Мне ж тогда 25 было!
С тех пор, друзья мои, «во дни сомнений, во дни тягостных раздумий…», перефразируя классика русской литературы, я продолжаю «…ты мне один надежда и опора…»
Надеюсь, вы меня понимаете и не осуждаете!
Известно, что от сессии до сессии живут студенты весело. Если, конечно, они настоящие студенты (например, как мы с братом): науку схватывают на лету, живут в общаге, на занятия ходят нерегулярно, прогуливают или просыпают лекции, потому что где-то крутятся (подрабатывают по ночам или торгуют), и в результате имеют неотработанные «нб» («не был») и, как следствие, недопуск к сессии.
За разрешением отработать всем разгильдяям надо было идти в деканат, объяснять причину пропусков или предъявлять справки о болезни с синими печатями либо о донорстве (в пределах одного объема циркулирующей крови, разумеется), или так расстараться, чтобы о тебе позвонили на кафедру и при пересдаче ты мог сказать преподу, от кого ты… И твои проблемы решены!
По мере возможности каждый студент, если, конечно, он настоящий студент, выбирал свой вариант. Не в обиду коллегам замечу, что хорошие мальчики и девочки, живущие в нынешнем Днепре дома, с родителями, без вечной проблемы, где взять бабло, нами, оторвами, студентами не считались. Ну да ладно, слушайте.
Невероятные события произошли в то время, когда уже были сданы два главных предмета первого курса: анатомия и «гиста» (гистология), я перешел на второй курс, то есть задержался в мединституте, хотя его почему-то переименовали в ДГМА. Как известно, со второго курса студенчество только начинается: уже необязательно зубрить, можно и погулять, и подработать. И начались мои дежурства в реанимации хирургического профиля, но с элементами психиатрии. Помню, как после замеров АД[15] аппаратом Рива-Роччи и ЦВД[16] аппаратом Вальдмана, выполнения инъекций и подключения капельниц я не мог найти одного больного, прооперированного по поводу прободной язвы желудка, у которого на третий день после операции развился синдром отмены с делирием, и он все ждал, что вместо ватки, смоченной спиртом для укола, ему наконец принесут хоть немного выпить – только лишь для того, чтобы поправить здоровье. Потеряв надежду на добрых докторов, он спрятался за дверью с металлическим судном, решив, наверное, подкараулить старшую медсестру со склянками заветного лекарства, но дождался профессора Е. И. Калигуненко с врачебным обходом! Елена Ивановна получила легкий сотряс, больного седатировали и мягко зафиксировали в койке, а вечером мы уже принимали пострадавших в ДТП.
В другой раз на дежурстве перепуганный медбрат, вдруг потеряв субординацию, начал громко звать врача-реаниматолога, но почему-то по фамилии: «Рыбалкин!». Охреневший Андрей Александрович выбежал из ординаторской и увидел, как подоспевший раньше него хирург обнял матрасом и зажал в углу здоровенного голого мужика после панкреонекроза[17], с дренажами в животе и с разбитыми бутылками-звездочками от капельниц в руках.
Матрас был толстый, и разбитое стекло оставалось в поролоне, пока в шприц набиралась спасительная «галка» (галоперидол[18]).
После таких дежурств в серое время года, следуя на учебу под моросящим дождиком, я держался до последнего, но ноги сами поворачивали налево, в общагу, – и я отрубался на две пропущенные лекции, именуемые студентами всех днепровских вузов «лентами». «Нб» – допуски – отработки, потом снова «нб», а по мере их накопления – ненавязчивые просьбы нормальных преподов немного помочь с ремонтом или переездом в другую квартиру, как правило, заканчивающиеся застольем и заверением, что с «патанатомией, если вы, к примеру, знаете, что такое “литопедион”[19], у вас проблем не будет, а биохимические формулы цикла Кребса[20] просто понять нужно – и они сами запомнятся».
Да, на других кафедрах проблемы были, но они как-то решались. Замдекана, добрый микробиолог Владимир Николаевич, спрашивал меня уже как своего, немного шепелявя:
– Тебе кто «нб» поставил? Д`цент Мякушкин? (Нормальная физиология). Катя, выпиши Леушину допуск, ему (плохой) Мякушкин опять «нб» влепил!
А ведь я опоздал всего-то на пять минут и просто попытался открыть дверь: я ж не знал, что он уже запер ее на ключ… После нескольких энергичных попыток проникнуть в аудиторию я чуть было не выломал эту преграду между собой и знаниями, и Мякушкин выгнал меня с практических занятий до конца семестра, а увидев на лекции, начал задавать вопросы на засыпку. Я, как мог, выкручивался, но на его последний вопрос: «Леушин, что это вы там шепчете? Я ведь по губам хорошо читаю!» – так и не ответил.
И биохимия мне никак не давалась. После ночных дежурств в реанимации цепочки цикла Кребса никак между собой не соединялись, и мой аэробный гликолиз[21] все сбивался на анаэробный[22] путь с двумя АТФ вместо ожидаемых 36, что, как известно, приводит к недостатку кислорода, вызывающему учащенное дыхание…
Преподаватель по биохимии – ничего так себе женщина – похоже, уже готова была сама отдаться, так я ее достал своим быстрым циклом превращения холестерина в тестостерон!
Итак, второй семестр второго курса. Началась общая хирургия с базой в ж/д больнице и кафедрой на 2-й Рабочей: добираться из центра – не ближний свет.
Я как-то не сразу понял, что препод по общей хирургии не такой «академичный», как другие кафедралы: худой уставший старик с обвислыми седыми усами, страдающий язвой желудка, закончив 3—4-часовую операцию, занимался с нами на 4-й, последней ленте. Фамилия его была хорошо знакома нашему старшему поколению – Хрущев. Сначала он выпивал но-шпу от желудка и, тут же закуривая, спрашивал о дезинфекции рук хирурга по Спасокукоцкому[23] – Кочергину[24] (наверное, памятуя своих однокашников). Под действием анальгетиков и спазмолитиков он терял нить разговора, и дальше шли размышления на вольные темы с уклоном в абдоминальную[25] хирургию. Меня спасало то, что некурящие мальчики и девочки, невольно вдыхая табачный дым и постигая хирургию в теории, задавали деду вопросы и – главное – заслоняли кресло, на котором спал я, уставший от ночной практики в реанимации-анестезиологии больницы скорой помощи.
Потом я, набрав ночных дежурств, вообще забил на общую хирургию и не приезжал несколько раз подряд. А что? Система ведь отлажена: пропуск – «нб» – допуск (украл – выпил – в тюрьму!). Я ж настоящий студент, джентльмен удачи!
На всякий случай утроил свою кровопотерю (из одной донорской справки на цветном ксероксе сделал еще две – методист Катя в деканате как-то даже обратила на меня внимание, но я постарался включить «бледного астеника»). Все нормально, в режиме стресс-нормы, сдам все на последнем занятии! И тут началась череда непредвиденных событий.
На последнее занятие Хрущев не явился сам, устал или заболел – уже не помню, это неважно. Доброжелатели из хороших мальчиков и девочек передали мне, что он все закроет на зачете 7 июня. Я на время успокоился. Но о 7 июня я сначала забыл, а потом, вспомнив 6-го, забил, потому, что случилось то, о чем в 90-е пел вездесущий Шуфутинский: «Две погасшие свечи снова вспыхнули в ночи, и шальная искра вновь в душе зажгла любовь» – и я поехал на свидание в другой город, как всегда, без билетов.
Вернулся, а мне и говорят: Хрущев нам (то есть хорошим студентам) зачет поставил автоматом (видать, дед и впрямь уработался), а тебе просил передать, что не поставит: мол, пусть идет на кафедру. Хорошенькое дело! Зачем же тогда мне отрабатывать, если зачета все равно не будет?
Но жизнь была бы скучна, если бы у меня в Днепропетровске не было дяди Левы! Ох уж эти вездесущие еврейские родственники… Сейчас я вас с ними познакомлю: короче говоря, троюродная сестра нашей мамы, тетя Галя, прожив одинокую жизнь в Тюмени, приехала в Днепропетровск к другой моей тете, самой любимой, – Вале, и они придумали выдать вышеупомянутую бездетную тетю Галю за друга детства моего дяди Толи – вдовца дядю Леву. Дядя Лева оказался маленьким, сутуленьким, но очень подвижным и смышленым доброжелательным евреем, который, ко всем его достоинствам, не занимался ростовщичеством, то есть ежемесячно занимал нам с братом на двоих 10 гривен до зарплаты, потому как на стипендию настоящие студенты не рассчитывали. Во время наших визитов с единственной целью занять денег он сначала кормил нас ужином, обстоятельно спрашивая, как дела, в который раз рассказывал, как ему оперировали грыжу во 2-й Рабочей больнице, и приговаривал за чаем: «Я там всех знаю, если надо помочь – обращайся».
Разговор обычно начинал утомлять, и надо было решаться. Дядя Лева, вы хороший, но у меня другие проблемы: дайте же, наконец, денег до зарплаты! Дальше по протоколу: «Это тебе или Сереже? (Либо Косте – смотря кто пришел за деньгами.) А Сережа (или Костя) не обидится, если я сейчас тебе дам денег?» Боже, какой же вы, дядя Лева, наивный! У нас же четкий график, кто в этом месяце к вам идет за деньгами, а кто в следующем! Если мы с братом уже последний сухарь пополам ломаем, так кто на кого обидится? Давайте, вытаскивайте побыстрей десятку – и я поехал, утомили уже, честное слово! При этом он никогда не спрашивал, когда отдадим. Давал в долг, как будто просто помогал бедным родственникам. Спасибо, дядя Лева, и здоровья вам сегодня, на 9-м десятке!
Но вернемся к неотработанным «нб» по хирургии. Все лето после второго курса я ждал, что меня вызовут в деканат, спросят о несданном зачете по общей хирургии, а после просто отчислят. Как же можно переходить с курса на курс без зачета?
Каникулы я проработал в реанимации медбратом. Во всей 6-й общаге на 1-й Победе кроме нас с братом жили еще в 2–3 комнатах. Особенно жизнь кипела где-то на 11–12-м этаже: вечером там под шансон кто-то кому-то обещал: «А я сяду в кабриолет и уеду куда-нибудь, если вспомнишь меня – забудь, а вернешься – меня здесь нет…», потом летели вниз и разбивались бутылки, а теплой летней ночью из раскрытого окна раздавались протяжные женские стоны. Мой брат Серега, студент строительного интитута, днем чертил несданный сопромат[26] или ЖБК[27], через ночь разгружал самолеты с сигаретами из Лиссабона, а в перерывах перманентно знакомился с нашим новым соседом Русланом, которому дали разбитую комнату напротив нашей, и он каждый день занимался ремонтом. Я тоже работал по летнему графику – сутки через сутки. Днем отсыпался, а ночью также знакомился с соседом, который мог до утра не переставая травить байки и анекдоты вне зависимости от количества выпитого. И было непонятно, от чего иногда вдруг так хочется отлить – от пива или от очередного случая из практики (Руслан тоже поработал в психонаркологии).
Через неделю нам, постоянным клиентам Нагорного рынка, на заказ, «как всегда», сперва выставляли по две бутылки «Черниговского», потом еще по две, потом… мы уже не считали, и только под утро я расплачивался как заправский ветреный поэт, вдохновенно подписываясь от его имени.
Так лето красное и пролетело. И что дальше? На третий курс без зачета? Вы серьезно? Так не бывает! К счастью, меня в который раз спасло то, что опять очень вовремя «две погасшие свечи снова вспыхнули в ночи», и утром 1 сентября, дабы избежать позора отчисления на академической линейке, я снова уехал в другой город, как всегда, без билета, отдохнуть душой и телом после летней пахоты в реанимации. Тем более что меня, оказывается, там снова ждали. Как хорошо, что тогда не было смартфонов и всяческих мессенджеров, и каждая встреча была непредсказуема!
Возвращался рано утром 4-го – и на привокзальной площади почему-то первым подошел 7-й трамвай вместо 1-го. Но, поскольку он тоже шел до Нагорки, я сел в него. Дремал недолго, проснулся от того, что трамвай резко затормозил, и упала моя сумка.
– Вот, блин, трамваи водить не умеют! Почему не едем?
– Там человек на рельсах, переехали по ходу!
– Так, где? Да, похоже на то: кровопотеря, травматическая ампутация правой ноги и левого предплечья. Мужики, давайте снимайте ремни, сейчас жгуты наложим! И в скорую звоните, срочно! Сознания нет, один зрачок шире другого и на фонарик не реагирует, пульс на сонной артерии слабый и редкий. Диагноз ясен: эпидуральная гематома[28], кровопотеря и травматический шок!
Сдал «скорикам» и поехал в другом трамвае. Женщина рядом взяла и пересела, бабка почему-то подозрительно смотрит. Е-мое, я ж без перчаток был и руки не вытер! Короче, граждáне, освобождайте свои кошельки, снимайте кольца, серьги и часики!
В общаге я привел себя в порядок. Надо сказать, что ситуация на рельсах привела меня в стресс-норму – и я бодро пошел в мединститут. Важно было по реакции хороших мальчиков и девочек на мое появление понять: отчислен ли? У меня отлегло от сердца, когда один из мальчиков радостно воскрикнул: «Костя, а ты знаешь, сколько тебе “нб” поставили?» А девочки защебетали: «Как теперь будешь отрабатывать?»
Я готов был обнять хороших мальчиков и расцеловать хороших девочек!
На третьем курсе общая хирургия продолжилась, но вел ее уже не Хрущев. Несмотря на всю абсурдность ситуации, я размышлял, как все-таки сдать этот злополучный зачет за второй курс. Узнал, что Хрущев по субботам является на обходы в свою ж/д больницу.
Я пару раз собирался к нему приехать, покаяться и сдать этот зачет. Но каждый раз в субботу утром я садился в троллейбус маршрута «Б», проезжал несколько остановок и понимал, что, наверное, надо было сесть в «А», но сил после вечера пятницы хватало только на то, чтобы ехать в одном троллейбусе – и то без пересадок.
После нескольких безуспешных попыток я понял, что маршрут «А» для меня закрыт, и – в омут с головой! – начал жить как нормальный студент. Наш новый друг Руслан с моим Серегой играли на гитаре – и мы начали ходить в гости к девушкам, умницам и красавицам, к тому же настоящим студенткам. Уже под конец первого семестра третьего курса, на практике в ж/д больнице я увидел своего бывшего преподавателя по хирургии и не сразу узнал его.
Видимо, и впрямь язва доконала: Хрущев похудел, осунулся и, увидев меня, уже не вспыхнул праведным гневом. Поняв, что в таком состоянии он будет готов к контакту, я подошел к нему и поздоровался:
– Здравствуйте, Иван Владимирович! Как ваше здоровье? Вы у нас вели хирургию, помните?
Бедный Хрущев уже, наверное, забыл, кто я такой, поэтому спокойно ответил:
– Приезжайте ко мне на следующей неделе, мы с вами обо всем переговорим.
– Мне бы зачет… (Только не спрашивайте, за какой курс!)
– Принесите допуск с деканата!
Какой, на хрен (прости Господи!), допуск за неотработанные «нб» второго курса, если я сейчас на третьем? Что мне в деканате на это скажут? Тут даже добрый замдекана Владимир Иванович со своими диплококками[29] не поможет! Ладно, приеду с новыми знаниями, а вместо допуска в знак благодарности привезу лекарство, так сказать, «от чистого сердца». Так что зовите своего лепшего друга доцента Тымчука, накрывайте стол и ждите, за мной не заржавеет!
Я таки запомнил, где маршрут «А», где «Б». Подготовился основательно: в очередной раз пролистал учебник «Хирургические болезни», купил три снаряда: бутылку шампанского, бутылку беленькой и бутылку коньяка. Все, поехали!
Захожу на следующей неделе: стук-стук, можно? Только осторожно, потому что мой Хрущев сидит скрючившись и смотрит куда-то в сторону, а на столе вместо пепельницы открытый «Алмагель» с анестезином[30]. Значит – обострение язвенной болезни.
Рядом, на «моем» кресле, сидит его коллега доцент Тымчук и, не отвечая на мое «Здрасьте!», сразу спрашивает: «Зачем пришел?» – «Я бы хотел отработать пропущенные занятия!» – «Допуск с деканата есть?» – «Мы с Иваном Владимировичем обо всем договорились. Но если он себя плохо чувствует, может, вы у меня примете?». И для подтверждения слегка встряхнул сумку – раздался легкий перезвон. «Уходите!» Что-о-о? Может, они плохо слышат? Я встряхнул сумку сильнее. «Приходите с допуском!» Да е-мое, что же это такое?! Я чуть не разбил бутылки в сумке. «Допуск с деканата!» – прохрипел дед Хрущев. Все ясно – вам сейчас нельзя. Я вышел.
Наверное, не надо рассказывать, где разорвались снаряды? Наша общага на 1-й Победе, к счастью, не пострадала.
Скоро я понял, что совершил первую врачебную ошибку, и не только по общей хирургии, но и по пропедевтике[31] хирургических болезней зачета не заслуживаю. Предлагать алкоголь язвеннику в стадии обострения – все равно что больному с острым инфарктом в кардиогенном шоке дать прикурить. Между тем болезнь моего преподавателя прогрессировала, он уже лежал на койке в хирургическом отделении. Я, грешным делом, стал думать, как в случае отрицательной динамики облегчить ему уход в мир иной. Ведь неспроста так мучается. Видимо, слишком много настоящих студентов повидал на своем веку. Наверное, надо прийти с передачкой (творожок сладкий или кефирчик для стула), напомнить о своем несданном прошлогоднем зачете и дать возможность… Короче, перед неотвратимым exitus letalis помочь снять грех с души (простите, православные, что хотел заменить собой священнослужителя!).
Тем временем старому хирургу стало еще хуже, о чем мне сообщили хорошие мальчики и девочки: «Костя, ты знаешь, что Хрущев уже в реанимации?» Так, все, надо решаться! Я купил нежирный творог и однопроцентный кефир. В реанимацию не пускают? А я работаю медбратом в реанимации (не спрашивают ведь, в какой больнице!), сейчас как раз на практике.
Хрущев лежал в двухместной палате с катетером в подключичной вене и капельницей, на мое появление не отреагировал – наверное, ему было уже все равно или не узнал меня в маске. На второй койке расположился с газеткой его друг-хранитель доцент Тымчук.
– Здравствуйте, Иван Владимирович, как ваше здоровье?
– Ничего, спасибо.
Я вижу – совсем ничего ему бедному уже не светит. Допмин[32], что ли, капается в подклюк?
– Помните, я хотел вам сдать, но вы попали в больницу?
– А, это снова вы… Принесите допуск с деканата!
– Но я сейчас на третьем, а зачет за второй, творог нежирный и кефир одно…
– Допуск с деканата… – прохрипел дед.
– Уходите, не мучайте его! – хлопнул газеткой Тымчук.
Видимо, мой Хрущев, как и его всем известный тезка, хотел умереть коммунистом. Я отпустил ситуацию, а зашедший настоящий медбрат этой реанимации прибавил допмин в капельнице.
Прошел Новый год. Начался второй семестр третьего курса, несданный зачет за второй курс спрятал от декана, наверное, Николай Чудотворец (я его сам просил!). В апреле было тепло, и, несмотря на прошедшую Пасху, хорошие мальчики и девочки принесли очень неблагую весть: «Костя, тебе Хрущев зачет так и не поставил? А ты знаешь, что уже некому? Он умер!»
Как же так? Умереть, не завершив дела земные? Как ему теперь там, на небесах, а? Мне-то, мне что теперь делать?
Я понял, что ситуация вышла за пределы понимания: заканчивается второй семестр третьего курса, а у меня нет зачета за второй семестр второго курса. Впереди экзамен по общей хирургии. Непонятно, почему на кафедре до сих пор не видят несданный зачет, но это непременно обнаружится перед экзаменом – и что тогда? Сейчас я понимаю, что хорошие мальчики и девочки хоть и не были мне друзьями (напротив, при случае желали мне «всего хорошего»), но декану меня не слили. Респект!
Итак, диспозиция: Хрущева (ни того, ни другого) уже нет в живых. Зачет ставить некому. Идти в деканат можно уже только с вещами. Единственный выход – это самому себе поставить зачет. И я был уже почти готов к этому, как вдруг… К операции я привлек своего проверенного кореша Саню – мы работали в одной реанимации, он учился курсом старше, был опытнее во всех отношениях и предложил взять в разработку двух девушек-медсестер, которые кроме работы в больнице еще и подрабатывали лаборантками на этой злополучной кафедре хирургии. Девушки, кажется, были сестрами, поскольку походили друг на друга милыми лицами, длинными ногами и узкими талиями, обе с длинными волосами. Саня явно увлекся своей идеей.
– Костик, давай только сразу договоримся: моя светленькая, твоя – черненькая, лады? Тогда тащи две бутылки шампанского, и все будет в ажуре! Повод? Друг не сдал зачет по хирургии, давайте же выпьем за любовь и дружбу и сами ему поставим, хороший ведь парень, а?! Где ключи от сейфа с журналами за второй курс?
– Сань, ты уже выпил, что ли?
– Нет, правда: они сегодня как раз дежурят в химии (терапии). Если ключи не отдадут, может, сами отдадутся? Попытка – не пытка. Пойдем хоть на чай напросимся…
Короче, на чай мы напросились, но к делу без шампанского (на работе ведь!) так и не приступили. А на следующий день утром я поехал на работу, и вдруг навстречу – мой дядя Лева.
– Здрасьте, дядя Лева!
– Здравствуй, Костя! Как дела, почему не заходишь? (Так с деньгами сейчас нормально, зачем мне ваши еврейские разговоры с подтекстом?) Помощь не нужна? Мне ведь там грыжу оперировали, я всех на кафедре знаю!
– Дядя Лева, тут такое дело, надо зачет сдать…
– Знаешь, Костя, приходи ко мне завтра вечером, проговорим.
За ужином дядя Лева сообщил: в субботу на кафедре будет женщина – Галина Васильевна, скажешь, что ты от меня, она решит твои проблемы.
Приезжаю на кафедру и – прямо с порога:
– Здравствуйте! (Эта, что ли, очкастая мымра – Галина Васильевна? Бейджиков тогда еще не было.) Я Леушин!
– ???
– Я от Льва Иосифовича!
– ???
– Вы ему грыжу оперировали. Мне бы зачет поста…
– Я по звонку не принимаю!
Быть не может, дядя за ужином под столом сам показывал, где вы его порезали! Я быстро прикинул, что очкастая могла и забыть, и повторил негромко, но уверенно, глядя ей в стекла – 14–16 диоптрий:
– Да, конечно, но я от Льва Иосифовича!
Наверное, ей никто не звонил – и она попросту охренела от уверенности этого интеллигентного, с мягким нажимом настоящего студента, за которого даже и не звонят, потому что его дядю оперировал сам профессор, а доценты отслеживали анализы и помнят дорогого пациента Льва Иосифовича, а она просто не в теме.
– Что у вас? (Видимо, она все-таки вспомнила, как пальпировала моего дядю в паховой области!). Сперва отработка. Берите тесты!
И тут мымра ушла протирать очки, а я увидел одну из сестер-лаборанток, у которых мы с Саней пили только чай! (Реально – я западаю на брюнеток.)
– Привет!
– Привет! Какой билет?
– Ответы есть? Давай (Мы еще на чай придем!).
– Быстрее! (Не то что «не спеши, милый!»)
– Так, готово, не проверяй! Давай еще два билета – сразу с ответами, разумеется!
– За один раз можно сдать только один «нб»! Разрешила? Ну, ты крутой! (Еще бы: мой дядя здесь грыжу оперировал, сейчас скажу мымре – пусть зачет ставит!)
Когда было все написано и все-таки проверено прекрасной брюнеткой, пришла эта преподаватель в очках – 14–16 – и сказала:
– Написал? Ну, иди, ставь себе там (в журнале).
Я взял и обвел сразу три «нб»!
– А зачет?
– Ну и зачет, раз все отработано!
С ума сошли, что ли, уважаемая Галина Васильевна? Там же подпись преподавателя должна быть!
Но рядом стояла очень красивая девушка – и я расписался за ушедшего в мир иной хорошего хирурга и принципиального преподавателя. Девушка смотрела на меня большими глазами: такое в ее лаборантской практике было впервые. Впрочем, в жизни настоящего студента тоже.
Саня, тут даже шампанского не надо. В следующий раз подежурь за меня в реанимации, на чай я сам пойду!
Концепция антиноцицептивного обезболивания
Предполагаю, мои дорогие читатели, что вас несколько удивило название нового рассказа? Что поделать, ведь я больше 20 лет анестезиолог и в соответствии со своим профессиональным интересом читаю литературу по специальности. Моим коллегам, анестезиологам-реаниматологам, бывшим врачам-интернам Днепропетровской и Запорожской медакадемий выпуска 90-х, наверное, попадалась монография с таким же названием за авторством профессоров Л. В. Новицкой-Усенко и Г. А. Шифрина – тогдашних завкафедрами анестезиологии и реаниматологии. Если кто не читал, постараюсь в двух словах, насколько сам понял, передать суть их коллективного труда. Будет несколько занудно, но необходимо для дальнейшего понимания.
Дело в том, что у нас в организме есть две системы, реагирующие на боль: ноцицептивная (собственно болевая) и антиноцицептивная, или противоболевая. Ноцицептивная система представлена болевыми рецепторами-ноцицепторами, реагирующими на механические воздействия или на химические вещества, создающие дефицит кислорода в тканях и нарушающие процесс окисления. Далее возбужденный брадикинином или серотонином рецептор-ноцицептор посылает болевой сигнал через чувствительный ганглий в задний рог спинного мозга и оттуда по специфическим афферентным волокнам спинноталамического тракта в корковый, то есть мозговой анализатор, прямиком в постцентральную извилину – сенсомоторную зону, где происходит формирование восприятия острой боли, и мы мгновенно отдергиваем руку от горящей спички. Есть еще неспецифический путь, который проецируется в различные области коры больших полушарий головного мозга, участвующие в организации эмоционального и вегетативного компонента боли.
Функция антиноцицептивной системы заключается в контроле над активностью ноцицептивной системы и предотвращении ее перевозбуждения. То есть чтобы человек не умер от боли, наш создатель, кроме таламуса – центра боли, сотворил еще и гипоталамус, который тормозит ноцицептивные нейроны и выделяет эндогенные опиоиды и катехоламины. Чем их больше, тем наша жизнь радостнее, а ведь давно известно, что положительные эмоции и здоровый смех способствуют выздоровлению от тяжелых недугов.
И так в этой монографии все эти рецепторы-ноцицепторы, афференты-эфференты, центры боли и удовольствия, эндорфины-динорфины-энкефалины, а по-простому – пути входа-выхода – передачи особо нервных импульсов, расписаны, что при богатом воображении складывается интерактивная схема боли и радости, эйфории и депрессии, безысходности и необдуманных поступков – и начинаешь понимать тех, кто, несмотря на свой возраст, не перестает делать большие хорошие глупости и даже лазить в окна к любимым женщинам.
Но упомянутая медицинская монография – это все же научный труд конца ХХ века, где прописаны методики анестезии в соответствии с операционной травмой и активацией ноцицептивной (ответственной за боль) системы. Там нет ссылок на доказательную медицину, не предполагается персонифицированный подход к пациенту, а применяемые сейчас off-label методики (применение лекарства вне аннотации, то есть на усмотрение лечащего врача) вообще были запрещены до 2007 года. Авторитет авторов руководства исключал даже Кохрейновское исследование концепции обезболивания. Авторы сего научного труда, находясь в добром здравии, были похожи на одушевленные монументы анестезиологии и реаниматологии, которым при жизни студенты возлагали цветы. Я не шучу: каждую сессию на экзамен, который принимали завкафедрами, мы приносили живые цветы: кто розы, кто тюльпаны, а некоторые, после недопусков и пересдач, торопились с красными гвоздиками. И лица у экзаменаторов соответствовали – после принятия очередного экзамена в душной аудитории они без эмоций слушали от старост потока: «Спасибо, благодарны, будем помнить» и, не глядя на нас, принимали букеты. Как сказал один наш преподаватель: вы же люди взрослые, прекрасно все понимаете – мы не нужны вам, вы не нужны нам, давайте зачетки!
На четвертом курсе с кафедрой акушерства-гинекологии у меня все сложилось: и учеба, и доверительные отношения с преподавателями. Настолько, что к некоторым из них я приводил на консультации влюбленные пары своих друзей и даже участвовал в планировании их семей.
Так что насчет сдачи экзамена я тоже не переживал. Ведь акушерство и гинекология – специальность хирургическая, а значит, требует знания анестезиологии, поэтому на практике я больше был в операционных и держал лицевую маску. Но при сдаче экзамена, кроме теоретической части и практических навыков, была еще игра «угадай, кто чем болеет». То есть студент тянет билет с номером палаты и койко-местом и идет приставать к больной с опросом, потом листает историю болезни с заклеенным диагнозом и без листа назначений, но с листом температурным, результатами анализов, ЭКГ, рентгеном и прочим. Выставляет свой диагноз и прописывает лечение. Если все совпадает с тем, что уже написано в истории болезни, значит, экзамен почти сдал и можешь идти с зачеткой возлагать свои цветы живым памятникам медицины.
Наверное, я везучий: попался билет с вопросом о диагностике острого живота и тактике ведения больной. Принимала экзамен в том числе и завкафедрой анестезиологии-реаниматологии, и, ясное дело, акцент будущий анестезиолог-реаниматолог сделал на противошоковых мероприятиях и анестезиологическом обеспечении. Далее воодушевленный и счастливый молодой человек в белом накрахмаленном халате вошел в большую палату и, сразу заметив молодую пациентку примерно своего возраста с рыжими кудряшками, которая почему-то тоже с интересом взглянула на незнакомого ей доктора, полупрофессионально понял, что «это именно она», но на всякий случай проверил номер койко-места в своем экзаменационном билете. Затем сделал, насколько можно, серьезное лицо, поправил фонендоскоп и уверенно направился к ней. Сегодня ему определенно везло!
– Здравствуйте, я ваш доктор, как самочувствие? Мне надо вас немного поспрашивать. Не против?
– Здравствуйте, доктор! Конечно-конечно, я сама следователь, поэтому готова вам все рассказать и даже подписать чистосердечное признание.
– Да, но тут, знаете ли… сперва подразумевается некоторый следственный эксперимент.
– ???
– Ну… расскажите, как заболели и, если можно, дайте мне вас немного пропальпировать.
– Да-да, конечно, я бы и от аускультации[33] не отказалась…
Моя пациентка невозмутимо откинула одеяло ниже пояса, доверчиво открыв свою красивую фигурку в белом кружевном белье, и доктор на некоторое время впал в юношеский ступор. Затем собрался, поправил разом запотевшие очки и с умным видом, всеми силами пытаясь собраться с мыслями, начал пальпировать (когда так хотелось гладить) ее плоский мягкий животик, опускаясь все ниже и погружаясь пальцами все глубже, а она, по мере исследования, все больше рассказывала о своем anamnesis vitae[34], чем о anamnesis morbi[35]. Из чего я, в то время еще не женатый, понял, что ее morbi как раз по моему профилю. Поэтому как убежденный последователь Гиппократа решил лечить саму больную, а не ее болезнь, при этом для порядка пообещал помочь с физиотерапией и чем-то еще. То есть дал понять, что это был первый врачебный контакт, предполагающий официальное знакомство с пациенткой и сбор анамнеза.
Удивительным образом мой диагноз почти совпал с тем, что поставил этой пациентке мой преподаватель по акушерству-гинекологии, о чем он мне сам сказал на перекуре.
Таким образом, экзамен был практически сдан. Оставалась торжественная часть.
После объявления оценок мы, уже пятикурсники, с зачеткой в одной руке и цветами в другой начали подходить к пантеону. Я встретился глазами с завкафедрой анестезиологии-реаниматологии: ни розы, ни тюльпаны, ни даже красные гвоздики не вызывали у нее никаких эмоций.
И вдруг мне так захотелось сделать одну, но большую и хорошую глупость, что я взял свою кремовую розу и незаметно вышел из душной аудитории. Мне не надо было лезть в окно: дверь палаты была открыта, и моя пациентка, увидев своего доктора с розой в руке, с порога поздравила меня с успешно сданным экзаменом. Наверное, действительно следователем работала.
Я поблагодарил ее, пожелал скорейшего выздоровления и после небольшой паузы поставил розу в пустой стакан на ее прикроватной тумбочке и (“…. Тут, на самом интересном, я чуть вам, братцы, не наврал, ведь он был док, к тому же честный… “) не взял у нее номер мобильника, потому что их в 90-е у студентов не было, и только реальные пацаны ходили с «трубами».
Не то что соцсетей, вообще никакой связи, кроме как позвонить в ординаторскую или на пост медсестры, вообще не было! Когда получалось дозвониться, мне отвечали, что «больная на процедурах». Ну да, я же их ей и прописал… Через неделю, приехав за зачеткой, я не увидел знакомой фамилии в списках, дверь ее палаты была закрыта, и я внезапно понял, что сам немного заболел, несмотря на успешно сданную сессию. Слава Богу, был повод полечиться, и в тот же вечер, на берегу Днепра, студенческая братия на последнюю без сдачи
