Мудрость: как отличать важное от громкого и жить без самообмана
Оригинальное название:
Wisdom Takes Work: Learn. Apply. Repeat
На русском языке публикуется впервые
Книга не пропагандирует употребление алкоголя. Употребление алкоголя вредит вашему здоровью.
В тексте неоднократно упоминаются названия социальных сетей, принадлежащих Meta Platforms Inc., признанной экстремистской организацией на территории РФ.
Все права защищены.
Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.
Пусть никто в молодости не откладывает занятий философией, а в старости не утомляется ими: ведь для душевного здоровья никто не может быть ни недозрелым, ни перезрелым. Кто говорит, что заниматься философией еще рано или уже поздно, подобен тому, кто говорит, будто быть счастливым еще рано или уже поздно.
На развилке дорог среди холмов Греции под сенью сосен великий герой греческих мифов встретился со своей судьбой.
Никто не знает, где и когда произошло это событие. Нам известно о нем со слов Сократа[2]. Оно запечатлено на прекраснейших картинах эпохи Возрождения. В кантате Баха ощущаются зарождающаяся энергия, крепкие мускулы и страдание героя. Если бы Джон Адамс в 1776 году настоял на своем, Геракл на распутье был бы изображен на официальной печати новорожденных Соединенных Штатов.
Ведь в тот момент, еще до своей бессмертной славы, до двенадцати подвигов, до того, как он изменит мир, Геракл столкнулся с кризисом – таким же серьезным и реальным, с каким сталкивается каждый из нас.
Куда он направлялся? Куда он пытался пойти? В этом суть истории. Одинокий, неизвестный, неуверенный, он, как и многие люди, не знал, что делать.
Когда Геракл сидел на распутье, к нему подошли две женщины. Одна – в нарядной одежде – предлагала ему все искушения, которые он только мог представить. Она обещала ему легкую жизнь и клялась, что он никогда не испытает нужды, несчастий, страха или боли, что все его желания будут исполнены.
На другой дороге стояла женщина в строгих белых одеждах. Ее предложения были не так заманчивы. Она обещала лишь те награды, что появляются в результате упорной работы, и говорила, что путешествие окажется долгим, что придется чем-то жертвовать и сталкиваться со страшными вещами. Но это будет путешествие, достойное бога. Оно сделает Геракла таким, каким его хотели бы видеть его предки.
Происходило ли все так на самом деле? Если это всего лишь легенда, имеет ли она значение?
Да, потому что она рассказывает о нас.
О нашей дилемме. О нашем собственном распутье.
Геракл выбирал между Порочностью и Добродетелью, между легким и трудным путем, между проторенной и малохоженой дорогой. Все мы сталкиваемся с таким выбором.
Поколебавшись всего миг, Геракл принял важное решение.
Он выбрал Добродетель.
Слово «добродетель» может показаться старомодным. Однако добродетель – у греков ἀρετή («аретé») – означает нечто весьма простое и вечное. Совершенное. Нравственное. Физическое. Духовное.
В античном мире выделяли четыре основные добродетели.
Мужество.
Умеренность.
Справедливость.
Мудрость.
Император-философ Марк Аврелий называет их благами[3]. Миллионы именуют их кардинальными добродетелями. Это четыре почти универсальных идеала, принятых христианством и почти всей западной философией, однако точно так же ценимых в буддизме, индуизме и практически во всех философских течениях, которые придут вам на ум. Писатель и богослов Клайв Льюис указывал, что кардинальными они называются не потому, что исходят от церковных властей, а потому, что происходят от латинского слова cardo, то есть «дверная петля».
На этих петлях висит дверь в хорошую жизнь.
Именно «петли» – тема этой книги и целой книжной серии.
Они – это ключ к жизни с честью, со славой и совершенством во всех смыслах. Те черты, что Джон Стейнбек прекрасно охарактеризовал как «приятные и желанные для их обладателя, заставляющие его совершать поступки, которыми он может гордиться и которыми может быть доволен»[5]. Однако под словом «он» следует понимать все человечество. В Древнем Риме не было феминитива для слова virtus (добродетель). Добродетель не была мужской или женской. Она просто была.
Сейчас она тоже есть. Неважно, какого вы пола. Неважно, сильны вы физически или болезненно застенчивы, гений вы или обладатель среднего интеллекта. Добродетель – это универсальный императив.
Добродетели взаимосвязаны и неотделимы, но все же различны. Чтобы поступать правильно, почти всегда нужно мужество; дисциплина невозможна без мудрости – следует знать, что выбирать. Что хорошего в мужестве, если его не использовать для справедливости? Что хорошего в мудрости, если мы не становимся умереннее?
Север, юг, запад, восток: четыре добродетели – своеобразный компас. Они ведут нас. Они показывают нам, где мы и в чем истина.
Аристотель описывал добродетель как своеобразное ремесло – то, чем следует овладевать точно так же, как любой профессией или умением. «Ибо если нечто следует делать, пройдя обучение, то учимся мы, делая это; например, строя дома, становятся зодчими, а играя на кифаре – кифаристами. Именно так, совершая правые поступки, мы делаемся правосудными, поступая благоразумно – благоразумными, действуя мужественно – мужественными»[6].
Добродетель – это то, что мы делаем.
То, что мы выбираем.
Да, Геракл оказался на распутье, но это не уникальное событие. Это ежедневный вызов, и мы сталкиваемся с ним регулярно, раз за разом. Будем ли мы эгоистичными или бескорыстными? Храбрыми или боязливыми? Будем взращивать хорошие привычки или дурные? Мужество или трусость? Блаженство невежества или вызов, который бросает новая идея?
Оставаться прежними… или расти?
Путь легкий или путь правильный?
Введение
Цель бытия – познание; и, если вы скажете, что цель познания – это действие, – да, но цель этого действия – опять же познание.
Ральф Уолдо Эмерсон[7]
Среди всех добродетелей мудрость наиболее неуловима. Это то, к чему мы стремимся, то, что непрестанно пытаемся обрести.
И все же мы понимаем: достичь ее в полной мере почти невозможно; в лучшем случае к истинной мудрости получится лишь приблизиться. Несмотря на целую жизнь, отданную трудам, она раз за разом ускользает, с каждым шагом отодвигаясь все дальше, подобно горизонту, до которого никогда не добраться.
Столь же неуловима она и тогда, когда пробуешь дать ей определение. Очевидно, что это больше, чем просто ум, больше, чем обладание знаниями и фактами, и даже больше, чем проницательность. Это интеллект, интуиция, опыт, образование, философия и практическое понимание, осознанность и остроумие, широта взгляда, прозорливость – и да, то самое благоразумие, которое древние порой именовали мудростью.
Это все перечисленное и все-таки каким-то непостижимым образом нечто гораздо большее.
Так вы хотите сказать, что не можете объяснить, что такое мудрость и как ее обрести?
Да. Добро пожаловать в жизнь. Здесь все сложно. Только глупец верит в простые пошаговые рецепты.
Мудрость требует усилий. Как и любовь, и счастье, и все по-настоящему ценное. К мудрости нельзя прийти с помощью лазеек или срезая дорогу. Любой, кто заявляет, что знает легкий способ ее обрести, – лжец, а тот, кто утверждает, что уже обладает ею, скорее всего, обманывается.
Одно можно сказать о мудрости совершенно точно: с ней не рождаются.
И все же прочие добродетели, несомненно, рождаются из нее – не зря мудрость называют их матерью. Может ли человек быть по-настоящему мужественным, если он не осознает рисков? Как без мудрости вообще понять, где требуется мужество? Разве самодисциплина не растрачивается впустую, если направить ее на ложные цели или использовать неэффективно? Можно иметь доброе сердце, но без знания дела, смекалки и дальновидности любые попытки добиться справедливости обречены на провал.
Стало быть, мудрость – это знание…
…что делать,
…когда делать
…и как делать.
Мудрость – это умение понимать, что к чему.
Это способность ясно видеть то, что находится перед глазами. Это стремление понять, как устроен мир, почему что-то происходит, как обстоят дела сейчас и что может случиться дальше. Это не энциклопедическое знание фактов и цифр, а нечто глубокое и прикладное – ведь вовсе не острый ум юриста сделал Ганди Махатмой.
Если мудрость трудно определить, то с ее противоположностью все куда проще. Мужество – материя сложная, а трусость – простая; точно так же и с мудростью – ее неуловимость резко контрастирует с очевидностью глупости. Мы узнаём глупца, когда видим его[8]. И точно понимаем, что не хотим быть такими.
Никто не рождается мудрецом, но никто не рождается и дураком. Невежественным – безусловно, но оставаться ли таким – это уже выбор. Что выберем мы?
И мудрость, и глупость – это своего рода асимптоты[9]. Кто-то дальше от оси, кто-то ближе; одни умнее, другие образованнее, – но, поскольку функция бесконечна, возможности безграничны. Всегда можно чему-то поучиться, что-то узнать, что-то понять о мире и о себе. Верно и обратное: как бы глуп ни казался человек, всегда есть место для удивления, ведь человеческая глупость тоже бесконечна.
Мы стремимся к мудрости лишь по одной причине: она нам нужна. И позже, и прямо сейчас. Жизнь – игра для тех, кто умеет думать. Сегодня перед нами встает выбор, определяющий наше будущее, завтра – моральная дилемма. Сложные проблемы. Непростые люди. Запутанные ситуации. Скрытые возможности.
В эти моменты, судьбоносные или проходные, нужная мудрость либо окажется с вами, либо нет. Опыт, знания и понимание либо уже накоплены, либо нет. Мы либо проделали необходимую работу, либо нет. Именно в этот миг мы осознаём, что мудрость нельзя обрести, не потрудившись.
Итак, мудрость – запаздывающий индикатор[10] работы, проделанной в прошлом, плод, выращенный из давно посеянного семени. И как учили нас древние, мы пожинаем лишь то, что посеяли.
ВОТ В ЧЕМ СУТЬ
Сенека рассказывает историю о тщеславном, но ленивом римлянине Кальвизии Сабине. Он хотел произвести впечатление на своих образованных друзей, но вместо того, чтобы читать самому, завел себе нескольких ученых рабов. Один знал наизусть Гомера, другой – Гесиода. Имелся у него раб для Сафо, раб для Пиндара, для Симонида – для всех древнегреческих поэтов, которых должны были знать представители аристократии[11].
Он полагал, что ловко устроился: эти люди подсказывали ему строки на пирах, всегда оказываясь под рукой, когда он хотел прочитать стихи гостям за столом. Но как-то один насмешник предложил больному и хилому Сабину заняться борьбой. «Как же я смогу? Я и так еле жив!» – ответил Сабин. «Не смей так говорить. Разве ты не видишь, сколько у тебя здоровенных рабов?»[12]
Мы все хотим получить желаемое даром, словно можно перемотать пленку вперед к моменту, когда это у нас уже есть. Мы ищем уловки и чит-коды, будто мудрость возможна без невероятных усилий, без учебы длиною в жизнь. Сенека напоминает нам, что это нельзя поручить другому.
Нет технологии, способной учиться за вас. Нет приложения. Нет того, кто просто загрузит знания в ваш мозг. Нет гуру, который приведет вас к просветлению, или шамана, который выдаст вам мудрость одной дозой. Важно не то, с чем вы родились. Важно то, как вы этим распорядились.
Путь мудрости не просто каменист – его стерегут тролли, он усеян препятствиями. Ждут на нем и тупики, и бездны отчаяния. Головокружительные вершины и ужасающие чудеса. Предстоит немало пройти. По пути вы встретите недружелюбных людей и неприятные идеи. Достаточно ли вы крепки, чтобы справиться с этим? Готовы ли вы к долгому путешествию? Или хотите, чтобы все было красиво, аккуратно и легко?
Даже если вы одарены от природы, даже если уже окончили лучшие школы, мудростью вы еще не владеете. Как пишет Сенека, «сделать остается так много, что непременно нужны твое усердие и твои труды, если ты хочешь чего-нибудь добиться»[13].
Стало быть, эта книга – не сборник мудрости, а рассказ о работе. Ее цель – раскрыть методы некоторых мудрейших людей в истории, а также ловушки, в которые попадают глупцы. Сами герои не всегда осознанно формулировали эти методы. Мудрые люди нечасто говорят о своей мудрости, глупцы не знают, что они глупы, но и те и другие оставляют нам нечто лучшее: собственный пример.
Тысячелетиями великие мужчины и женщины трудились над мудростью – задолго до того, как Сократ, как говорят, низвел философию с небес на землю. Мы рассмотрим идеи Монтеня и Эмерсона – наших проводников в этой книге – наряду с высокомерием и глупостью тех, кому следовало бы быть умнее. Мы изучим терпеливую, практическую мудрость Линкольна и противопоставим ее импульсивной незрелости так называемых гениев, которые при всем своем блестящем уме так многого не понимают.
Но прежде всего рассмотрим их труд, потому что мудрость никому не доставалась даром.
Как и другие добродетели, мудрость – это следствие правильных поступков, совершенных правильным образом и в правильное время, причем не единожды, а изо дня в день, всю жизнь. Она – результат метода, и все же завладеть ею нельзя.
Потому что она сама и есть метод.
И метод этот вовсе не новаторский: это те же практики, те же вопросы, которые люди задавали, и те же действия, которые они предпринимали, с тех пор как начали бродить по земле. Это наставничество и ученичество. Это изучение истории. Это чтение, очень много чтения. Это поиск нового опыта. Это погружение, открытия, анализ, обсуждение, дебаты и поиск ответов. Это сосредоточенность и наблюдение. Это стремление избегать ошибок – и умение учиться на них. Это самоанализ. Это готовность сомневаться в собственных убеждениях. Это верность роли ученика – вне зависимости от возраста и достижений.
Методы могут быть просты, но легко ли им следовать? Ежедневная отдача может быть скромной, но в масштабе всей жизни…
Мы должны добыть это сами. Никто не преподнесет нам образование. Самое важное решение в жизни – стать учеником и оставаться им не только в школе или в своей профессии, но и всю жизнь. Не зря мудрые люди так мало говорят о мудрости. Они по-прежнему слишком заняты ее поисками, по-прежнему видят в себе лишь учеников. Хорошее образование прививает нам правильные ценности, здравые идеи, полезные привычки – тот инструментарий, что позволяет усвоить все уроки, которые способен преподать мир. То, чем мы наполняем разум – не только в юности, но и в зрелом возрасте, – формирует своего рода капитал, которым мы станем пользоваться в будущем. Практика, которую мы нарабатываем сейчас, станет нам опорой… или подведет. Мы должны учиться у истории и у человечества, развивать умение слушать, смотреть, познавать. Мы должны взращивать неуемное чувство любопытства, неутолимую жажду знаний. Чтобы проложить собственный курс, потребуются железная дисциплина и немалое мужество. Приступим?
Необычное образование…
Отпрыск знатного рода Мишель де Монтень должен был провести свои ранние годы в роскоши и окружении слуг. Вместо этого родители отправили его жить в местную крестьянскую семью – не из пренебрежения, а чтобы дать ему то, чего он не мог получить дома. Большинство богатых детей в XVI веке отдавали кормилицам и нянькам, однако Монтень жил хоть и по соседству с родовым имением, но в мире, бесконечно далеком от него, – по его собственным словам, «подчиняясь общему для всех естественному закону»[16].
Это было необычное начало необычного образования, которое продлилось до последнего вздоха Монтеня в возрасте пятидесяти девяти лет.
После жизни в крестьянской семье Монтеня вернули домой. Отец постановил, что в присутствии сына все должны говорить исключительно на латыни. Вместо впитывания местного французского диалекта Монтень жил в мире Горация и Катона, осваивая язык так же естественно, как это делали древние.
Эту затею поддерживали даже деревенские жители, и спустя годы Монтень с удивлением услышал, как один из них между делом назвал какой-то предмет латинским словом – настолько глубоко укоренилась привычка, заведенная ради мальчика. Поскольку на иных языках поблизости не разговаривали (учитель латыни был немцем и не знал французского), латинский дался Мишелю быстро и безболезненно. Римляне впервые пришли в Бордо около 60 года до нашей эры. Империя давно пала, но для Монтеня Urbs Aeterna – Вечный город – по-прежнему оставался вечным.
Вскоре мальчик владел языком свободнее своих родителей и даже наставника. «Что до меня, – писал позднее философ, – то даже на седьмом году я столько же понимал французский или окружающий меня перигорский говор, сколько, скажем, арабский»[17].
Казалось бы, столь строгое и целенаправленное – если не сказать странное – образование должно было быть лишено радости. Но Монтеню повезло, ибо любовь и нежность формировали его не меньше, чем эти эксперименты. Позже отец решил обучить его греческому языку, превратив занятия в игру: «Мы перебрасывались склонениями вроде тех юношей, которые с помощью определенной игры, например шашек, изучают арифметику и геометрию». Монтень вспоминал, что отцу советовали воспитывать душу сына «в кротости, предоставляя ей полную волю, без строгости и принуждения», уважать его выбор и прививать любовь к знаниям. Удивительно ли, что Монтень до самой смерти считал, что у него был лучший в мире отец?
Лишь дважды в жизни его наказывали физически – да и то мягко, как он отмечал; этим вряд ли могут похвастаться многие современные дети, не говоря уже о детях XVI века. По утрам его будил не ворчливый родитель или строгий школьный учитель, а звуки музыкальных инструментов. Так проявлялась трогательная забота: отец был убежден, что вырывать «нежный мозг ребенка» из сна толчком или криком – почти жестокость.
В семь лет Монтень, уже устав от снисходительных детских историй, ради забавы читал Овидия. Но он не был просто книжным червем. В доме Монтеня все служило обучению – даже розыгрыши или ошибки становились материалом для обсуждений. Все было задумано так, чтобы служить «назидательной книгой», из каждой ситуации извлекался урок, даже «проделка пажа, тупость слуги, застольная беседа»[18] становились возможностью обсудить, поспорить, проанализировать. Все следовало подвергать сомнению. Каждую идею – отслеживать до первоисточника. К великим мыслителям обращались за советом и ответами, но и с ними можно было поспорить. «Пусть наставник заставляет ученика как бы просеивать через сито все, что он ему преподносит, – писал позже Монтень, – и пусть ничего не вдалбливает ему в голову, опираясь на свои авторитет и влияние».
Его учили не трястись над ошибками и даже поощряли признавать их. Главным уроком юности он считал вот что: нужно внушить ученику, что «признаться в ошибке, допущенной им в своем рассуждении, даже если она никем, кроме него, не замечена, есть свидетельство справедливости и чистосердечия, к чему он в первую очередь и должен стремиться». В семье Монтеня упрямство было пороком, а вера в собственную непогрешимость или превосходство – единственным промахом, которого стоило стыдиться.
Наверное, Мишель был потрясен, переступив порог класса в Коллеже-де-Гиень, основанном при содействии его отца, – впервые оказавшись в школьной среде. Мишель, разумеется, знал, что слово «школа» восходит к греческому слову, означающему «досуг». И тогда и сейчас – какая пропасть между этимологией и реальностью![19]
Монтеня возмущало, что он и его соученики всецело зависели от угрюмого нрава жестокого школьного учителя. Уроков было много, дни тянулись бесконечно; для него и его товарищей казалось пыткой вкалывать по четырнадцать-пятнадцать часов в день, как грузчики[20]. Их заставляли зубрить, декламировать и переводить отрывки, будто эти шумы, звуки и символы могли заменить понимание. Монтень не удивлялся тому, что так много детей ненавидят школу и, что еще печальнее, так много учителей ненавидят своих учеников.
«Иногда птицы, найдя зерно, уносят его в клюве и, не попробовав, скармливают птенцам, – писал Монтень, – так и наши педанты, натаскав из книг знаний, держат их на кончиках губ, чтобы тотчас же освободиться от них и пустить их по ветру». А его однокашники, способные лишь повторить то, что узнали от учителей? Не более чем попугаи. «Но знать наизусть еще вовсе не значит знать; это – только держать в памяти то, что ей дали на хранение», – писал он позже.
Школа дала ему основы: математику, логику, поэзию. Но он мечтал сам распоряжаться своим обучением, а позднее с завистью узнал, что Сократ позволял ученикам большую часть времени говорить самим[21].
В отличие от школьной зубрежки, остальное воспитание требовало движения. Танцы, верховая езда, владение пикой, музыка – он брал всевозможные уроки. Монтень и его братья учились французской игре в мяч[22], что было необычно, ибо в те времена физическим упражнениям не придавали особого значения. Монтень шутил, что многим его соученикам пошло бы на пользу, если бы они занимались только игрой в мяч – по крайней мере, отдохнули бы от школы и окрепли физически. А заодно избавились бы и от самомнения, сопутствующего ощущению образованности. Так или иначе, его растили не изнеженным интеллектуалом, а крепким и энергичным юношей[23].
Спасение любого учебного заведения – его преподаватели. Несмотря на все изъяны и разочарования традиционного образования, Монтеню повезло с несколькими выдающимися учителями. Один из них, Джордж Бьюкенен, перебрался в Бордо, спасаясь от религиозных преследований. Будущий наставник королей[24], оказавшийся вдали от дома, сумел открыть юному Монтеню глаза на мир.
Бьюкенен обожал театр и ставил в школе пьесы, втягивая в них этого необычного мальчика.
Он поощрял стремление Монтеня к чтению. Во времена цензуры и дорогих книг этот учитель понимал, что школьная программа не утолит любопытства Монтеня. Они договорились: до тех пор, пока мальчик справляется со школьными заданиями, он волен читать что хочет. Можно представить, как Бьюкенен направлял Монтеня, подсовывая ему книги из собственной библиотеки. «Делая вид, что ему ничего не известно, – с благодарностью вспоминал Монтень, – он еще больше разжигал во мне страсть к поглощению книг, позволяя лакомиться ими только украдкой и мягко понуждая меня выполнять обязательные уроки».
Это был к тому же гениальный ход: ведь Монтень видел, как школа отбивала охоту к чтению у многих его соучеников.
Среди прочего он обнаружил прекрасный экземпляр произведений Теренция[25], отредактированный Эразмом Роттердамским. Монтень купил эту книгу в 1549 году, когда ему было шестнадцать. Он перечитывал ее всю жизнь, признаваясь, что всякий раз не может не обнаружить у Теренция новую красоту и новое изящество.
Он хорошо учился и окончил школу на несколько лет раньше срока. И в целом ему повезло больше, чем другим. «Но как бы там ни было, – заметил он, вспоминая эти годы, – это все же была школа». Что же он вынес из лет, проведенных там? Ничего, что могло бы сравниться с тем, что он получил дома: там он научился любви к познанию.
Цель образования всегда одна – разжечь любопытство, пробудить желание понять мир и свое место в нем. Но зачастую именно это впоследствии и гасится.
Из всего богатого наследства, ожидавшего мальчика, – обширные земли, замок, винодельня – именно дар любопытства стал самым ценным. «Он рос, стесненный одними из самых причудливых ограничений, когда-либо налагавшихся на ребенка, – отмечала биограф Монтеня Сара Бейквелл, – и в то же время обладал почти безграничной свободой. Он сам по себе был целым миром».
Впрочем, Монтеню, как и всем выпускникам, предстояло шагнуть в реальный мир. Его отец понимал, что образование сына не самоцель. Оно было призвано подготовить юношу к управлению семейным делом, к государственной должности, к роли лидера. Монтень должен был послужить обществу, став хранителем ценностей, утраченных не так давно, в Темные века. Возможно, Монтень и предпочел бы стезю ученого, но у жизни – и у его отца – оказались другие планы.
«Юноше приходится еще более торопиться, – писал позднее Монтень, – ведь учению могут быть отданы лишь первые пятнадцать-шестнадцать лет его жизни, а остальное предназначено деятельности». Все мы проходим этот рубеж от учебы к опыту, со школьной скамьи – к школе жизни. Все, о чем Монтень читал, – греческая демократия, Римская империя, судебные дела Цицерона, мощь средневековой церкви – теперь представало перед ним воочию. И не в сиянии золотого века, а в грязи и хаосе настоящего.
Изучив право, Монтень поступил на службу магистратом в парламенте Бордо. Эта должность требовала разбора сложных судебных дел и взаимодействия с различными судами. В те времена кандидатов в магистраты отбирали двумя весьма разными способами. Один, используемый и по сей день, заключался в оценке успеваемости и способностей соискателя путем проверки его знаний. Другой, более простой, – дать кандидату реальное дело и посмотреть, как он справится, что наглядно покажет ход его мыслей.
Именно этот способ Монтень считал лучшим, отмечая: «Все же, говоря по правде, знания представляются мне менее ценными, нежели ум. Последний может обойтись без помощи первых, тогда как первые не могут обойтись без ума».
Почти наверняка Монтень получил эту должность благодаря связям отца. Однако за пятнадцать лет службы он пришел к выводу, что знать закон и понимать его – это очень разные вещи. Ему, как и всем великим юристам, пришлось осознать, что теория должна подстраиваться под реальность, а не наоборот, и что только настоящий горький опыт способен сделать человека мастером своего дела.
Монтень быстро понял, что книги о многом умалчивали. Это становилось очевидно, когда он сталкивался с хитросплетениями человеческой души или неоднозначностью судебных решений. Его коллеги не отличались ни особой вдумчивостью, ни смирением. Монтень с ужасом наблюдал, как судья, о неверности которого он знал, выносил приговор за прелюбодеяние, чтобы тут же сесть за любовное послание собственной пассии. Год за годом служба оттачивала его проницательность: он учился понимать, чем дышат люди, как распознать лжеца и как докопаться до истины. Именно поэтому его пригласили служить при дворе короля Карла IX, а в конце юридической карьеры наградили орденом Святого Михаила, что фактически означало возведение в рыцари.
Столкновение с реальностью – это всегда потрясение для молодых людей. Переход из мира идей в мир королей и уголовных судов неизбежно сопряжен с беспорядком и разочарованием, но Франция времен Монтеня, казалось, и вовсе трещала по швам.
Всего поколением ранее Микеланджело расписал Сикстинскую капеллу. Магеллан совершил кругосветное путешествие[26]. Коперник сместил Землю из центра Вселенной. Расцвет Возрождения принес с собой прекрасное искусство и открытия, перевернувшие картину мира. За Атлантикой открыли Новый Свет. По мере того как слухи о далеких культурах просачивались в Европу, приходилось пересматривать даже представления о размере и форме земного шара.
Но наряду с открытиями и изобретениями пришла и смута. Новые формы мысли и новые технологии, распространявшие новые идеи, расшатали авторитет церкви, долгое время служившей объединяющей силой. По словам Монтеня, появилось представление, что «весь мир рушится и близится светопреставление»[27]. Впервые люди начали оспаривать угнетающую роль священнослужителей и задаваться вопросами «Почему все именно так?» и «Должно ли так продолжаться?».
Мартин Лютер прибил свои тезисы к дверям церкви. За этим последовали Реформация и Контрреформация. Вспыхнули бунты и волнения. Возникли новые вероучения, сражавшиеся не просто за право на существование, а за возможность искоренить все остальные доктрины как ереси. Свирепствовали инквизиция и гонения. Цвет Ренессанса увял на эшафоте. До терпимости и открытости эпохи Просвещения оставались еще столетия. Как сказал один историк, это был мир, освещенный только огнем[28].
В 1562 году Монтень, состоявший тогда на службе у Карла IX, стал свидетелем бойни при осаде Руана в ходе Первой гугенотской войны; более тысячи человек погибли из-за раскола Франции на религиозной почве. Всего за несколько месяцев до этого герцог де Гиз устроил резню, перебив несколько десятков гугенотов, собравшихся на богослужение в городе Васси. Год спустя самого герцога застрелил из засады французский дворянин Жан де Польтро. Убийцу схватили и приговорили к четвертованию, однако казнь превратилась в кошмар: после нескольких попыток лошади так и не смогли оторвать осужденному конечности, и палач прекратил его мучения ударом меча.
Месть влекла за собой месть. Апогеем стала Варфоломеевская ночь, когда в Сену сбросили десятки тысяч трупов.
Должно быть, особенно чудовищным все это казалось человеку, воспитанному в духе интеллектуального смирения, который верил, что любые идеи следует подвергать сомнению, а людям свойственно ошибаться. «Во всяком случае, заживо поджарить человека из-за своих домыслов, – писал Монтень, – значит придавать им слишком большую цену»[29]. И все же при его жизни это было обычным делом: тысячи людей сожгли за преступления, по большей части вымышленные. На кострах инквизиции погибли и родственники самого Монтеня, включая прямого предка по материнской линии.
Религиозные войны во Франции длились десятилетиями и унесли жизни более миллиона человек, причем многие погибли неописуемо страшной смертью.
Как же далек был этот мир от идиллической и безмятежной юности, когда отец оберегал Мишеля от бойни и ее последствий, а учителя с улыбкой поощряли его любознательность и причуды!
В мире, где по-прежнему царили средневековые нравы, страх и гонения, свободное и нетрадиционное мышление представлялось рискованным. Опасно было и выделяться из толпы, но семья Монтеня, происходившая из разбогатевших торговцев, была на это обречена. Родственники по материнской линии являлись марранами – испанскими евреями, которые во времена инквизиции перешли в христианство под страхом смерти. Дяди по отцу были протестантами.
Читая о людях, непохожих на него, особенно описания только что открытых народов Нового Света, Монтень проявлял скорее любопытство, нежели осуждение. «Познакомившись со столь великим разнообразием характеров, сект, суждений, взглядов, обычаев и законов, мы научаемся здраво судить о собственных», – говорил он. Разве жители Амазонии четвертовали своих соплеменников? Сжигали их на кострах? Обвиняли в черной магии? Кто же на самом деле варвар?
Позже Монтень велел отчеканить для себя медаль с надписью «Воздерживаюсь», которую носил как напоминание. Он решил, что не позволит затянуть себя в трясину фанатизма и нетерпимости. Не будет ввязываться в дрязги и конфликты. Не станет гнаться за тем, за чем гонятся все, или стремиться кого-то обойти и превзойти. Сохранит рассудок, пока весь остальной мир сходит с ума.
Однако эта сдержанность, эта терпимость не снискали ему друзей. Он чувствовал себя чужим в собственной стране. Понимал, что стал мишенью. «Притесняли меня со всех сторон: гибеллин считал меня гвельфом, гвельф – гибеллином»[30]. Тот, кто отказывается выбрать сторону, наживает вдвое больше врагов.
Должно быть, он чувствовал, что его путь на государственной службе подходит к концу – да и разве можно заниматься государственными делами, когда убийства и гонения стали общепринятой нормой, радикализм превратился в обыденность, а будущее казалось столь неопределенным?
Стефан Цвейг, обратившийся к трудам Монтеня в годы нацизма, писал, что мышление писателя поможет поколению, которое живет во время, угрожающее войной: «Лишь ему известно, что на земле нет задачи более тяжкой, нежели сохранить незапятнанной свою духовную и моральную независимость посреди всеобщей катастрофы». Чтобы не сойти с ума от царящего вокруг безумия, нужны мужество, дисциплина, справедливость и мудрость.
В конце 1560-х годов Монтеня постигла неожиданная беда. Во время верховой прогулки недалеко от замка один из людей философа нечаянно налетел на него и опрокинул с лошади. Друзья решили, что он мертв, и понесли его искалеченное тело в дом. «Казалось, что жизнь моя держится лишь на кончиках губ»[31].
Но столь же внезапно жизнь вернулась, и Монтень получил второй шанс. Марк Аврелий в «Размышлениях» писал: «А теперь нужно остаток жизни прожить по природе, как если бы ты, отжив свое, уже умер»[32].
Марк Аврелий – один из немногих стоиков, которых Монтень никогда не цитировал, но саму суть он уловил верно. В свете пережитой близости смерти закон утратил прежнюю важность. Придворные дела и ритуалы, должно быть, казались теперь ему мучительно нелепыми, даже гротескными.
И он ушел.
«В год от Рождества Христова 1571-й, – написал он на латыни, выученной по методу отца, – Мишель Монтень, тридцати восьми лет, в день своего рождения, в канун мартовских календ, давно утомленный ярмом судебной службы и общественных должностей, решил, пока еще полон сил, удалиться в объятия ученых дев[33], дабы прожить там в спокойствии и безопасности оставшиеся ему дни из жизни, пройденной уже больше чем наполовину, если судьба дозволит ему сохранить эту обитель, сей милый, унаследованный от предков приют, посвященный его свободе, спокойствию и досугу».
Именно здесь, в этой библиотеке, человек, чьим образованием так долго руководили другие, наконец всецело взял бразды правления в свои руки. Отец умер, карьера угасла. Сам он едва не погиб. Жизнь перевалила за половину, а он лишь изучал других людей да решал чужие проблемы.
И тогда он сказал: «Хватит» – и решил последовать древнему завету дельфийского оракула: «Познай самого себя».
Первые несколько лет после несчастного случая казалось, что Монтень только и делал, что читал. В круглой башне унаследованного имения он расставил книги на длинных полках, опоясывающих стены. Окидывая взглядом комнату, он мог видеть всю свою библиотеку – тысячи книг, плоды целой жизни учения. Комнату, которую отец использовал как часовню, Монтень превратил в храм мудрости[34]. «Это мое пристанище. Я стремлюсь обеспечить за собой безраздельное владение им»[35].
Когда он не читал, он размышлял, наслаждаясь уединением и свободой пестовать собственные мысли, упражнять ум.
Один биограф так рисует Монтеня в его стихии: «Он бродит по комнате, снимая с полок одну книгу за другой, открывая их наугад, читая отрывок, а затем рассуждая о нем. Он продолжает говорить мудро, остроумно, добродушно, пока отблески огня играют на его тонком умном лице, а гасконская луна ложится пятнами на пол – пока привычный нам мир не растворяется в его речах и очертания предметов не начинают расплываться и мерцать в свете пламени».
Среди книг на полках стоял сохранившийся со школьных времен экземпляр Теренция. Встречались стоики. Были Лукреций, Гораций, Вергилий и Диоген Лаэртский. И конечно, любимый Плутарх. Размышляя о воспитании юноши, Монтень с восторгом писал: «Каких только приобретений не сделает он для себя, читая жизнеописания нашего милого Плутарха!.. Он старается запечатлеть в памяти ученика не столько дату разрушения Карфагена, сколько нравы Ганнибала и Сципиона; не столько то, где умер Марцелл, сколько то, почему, окончив жизнь так-то и так-то, он принял недостойную его положения смерть».
Монтень позаботился о том, чтобы вырезать любимые изречения на потолочных балках кабинета, прямо над книгами. Некоторые из них принадлежали греческому философу Сексту Эмпирику: ΟΥ ΚΑΤΑΛΑΜΒΑΝΩ («Не постигаю»); ΕΠΕΧΩ («Воздерживаюсь»); ΣΚΕΠΤΟΜΑΙ («Исследую»). Другие – Теренцию: «Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо». Третьи – Сократу: «Нечестие следует за гордыней»[36]. Встречались цитаты из Плиния: «Нет ничего определенного, кроме того, что нет ничего определенного». И конечно, из Эпиктета: «Людей смущают не сами вещи, а их представления об этих вещах».
Стоит ли удивляться, что, сев писать, Монтень начал с вопроса, а не с утверждения: Que sais-je? («Что я знаю?») Что Монтень знал о себе? Что он вынес из своего необычного образования? Из книг? От крестьян? От отца? От учителей? Что он знал на самом деле, по-настоящему?
Отстранившись от кровавого безумия эпохи, он решил исследовать человеческую природу в форме свободных размышлений. Одни занимали не больше страницы, другие тянули на небольшую книгу. Они получили название «эссе» – в переводе с французского «проба, попытка»[37].
Монтень писал на самые разные темы: страх, праздность, любовь родителей к детям, жестокость, опыт. Писал он и о своих любимых авторах, и о каннибалах Нового Света. Впрочем, темы этих эссе были всего лишь отправной точкой, поводом исследовать и обдумать все, что казалось ему интересным. В конце концов все сводилось к главному герою его поисков – к нему самому. «Я предпочел бы хорошо понимать самого себя, нежели Цицерона»[38], – говорил он.
«Он следует за своей темой, как молодой пес за экипажем, сотню раз убегая с дороги, чтобы обследовать окрестности, – пишет один биограф. – Его раскованный ум легок, подвижен и при этом серьезен. Он счищает с вещей корку, радостно вдыхая аромат плода… Он мыслитель, испытатель, скептик. Он бродит среди человеческих представлений, мнений и обычаев и, взяв какую-нибудь мысль, слой за слоем снимает с нее – словно чистит артишок – покровы привычек, предрассудков, времени и места. Он берет мнение одной школы, хвалит его и восхищается, а затем – противоположное мнение другой школы, и тоже хвалит и восхищается. На своих весах он взвешивает идею против идеи, человека против человека, обычай против обычая».
Рождение в мире, объятом хаосом, подарило Монтеню особый шанс. Слишком долго единственным авторитетом во всем оставалась церковь. Слишком много знаний – недоступных и бесполезных – томилось в стенах монастырей. Веками человеку внушали его ничтожность. Но затем истины, долгое время считавшиеся неопровержимыми, благодаря Колумбу и Копернику оказались до смешного ошибочными. Фундаментальные вопросы, которые веками не задавались и уж точно оставались без ответа, теперь всплывали на поверхность. Тому подтверждение – сам факт, что никто до этого по-настоящему не писал эссе!
Однажды, развлекая свою кошку игрушкой, он замер и спросил себя: кто с кем на самом деле играет? Его эссе изобилуют историями о животных; так он напоминал, что вокруг нас – огромный, прекрасный мир, который мы едва знаем, а порой даже не можем представить. О чем думала кошка, когда он играл с ней? Кем он был для этой кошки? Не меньше его ставили в тупик собственная анатомия, плотские влечения и эмоции. Он просто хотел знать все.
Как же это было свежо! Ново и даже дерзко. Сама мысль, что познание имеет значение, что истина важна, что Монтень как личность – это тема, достойная исследования. Но простота и увлекательность этого процесса вовсе не означали легкости ответов. «И неудивительно, – писал он, – ибо прослеживать извилистые тропы нашего духа, проникать в темные глубины его, подмечать те или иные из бесчисленных его малейших движений – дело весьма нелегкое, гораздо более трудное, чем может показаться с первого взгляда»[39].
Почти десять лет Монтень корпел над этими эссе, объем которых в итоге превысил тысячу страниц. Писал он прежде всего для себя, попутно изобретая совершенно особый вид «самосовершенствования». Будет ли это кому-нибудь интересно? Пока гражданская война раздирала Францию, пока люди дрались за обрывки религиозных доктрин, он вел войну против собственного невежества, исследуя то, что делает людей такими странными и удивительными. Это стало его главным наследием – он потянул нить, которую с тех пор вплетают в свои полотна художники, журналисты, социологи, психологи и мемуаристы.
Первое издание Монтеня вышло в 1580 году, и книга быстро проникла в дома почти всех образованных дворян Франции. Ее прочитал король Генрих III, оценил и полюбил Фрэнсис Бэкон. В 1603 году Монтеня перевели на английский, и один экземпляр купил драматург-самоучка (и такой же поклонник Плутарха) по имени Уильям Шекспир. Позже он ловко позаимствовал для «Бури» один отрывок из Монтеня[40], и, вполне возможно, именно философ вдохновил одну из самых известных строк поэта: «Всего превыше – верен будь себе»[41]. Книги, которые Монтень писал исключительно для себя, оказались нужны всем – они стали тем, что мы сегодня назвали бы бестселлерами, и остаются таковыми по сей день.
Монтень отпраздновал завершение работы и пришедший успех тем, чего не мог позволить себе долгие годы: отправился в путешествие. Формально ему предстояло ехать в Италию по делам, но на деле он использовал поездку прежде всего как возможность увидеть новые места и получить новые впечатления, не переставая при этом учиться, писать и впитывать увиденное.
Вот он бродит по древним руинам. Вот сидит с книгой под деревом. Вот на улицах Рима вслух обращается к Цезарю и Цицерону, твердя сквозь зубы их великие имена и заставляя их звучать в своих ушах[42]. Вот на постоялом дворе, разложив перед собой эссе, то радуется написанному, то, устыдившись, без колебаний вносит правки. Вот его осеняет вдохновение, и он по дороге диктует несколько фраз своему слуге. А вот он засовывает в дорожную сумку только что купленный очередной увесистый том. «Книги сопровождают меня на протяжении всего моего жизненного пути, и я общаюсь с ними всегда и везде»[43].
В конце концов он не смог полностью отстраниться от общественной жизни. Ни одному мудрецу это не под силу. Он консультировал парламент по вопросам фортификации. Генрих Наваррский, будущий король Франции, сделал его дворянином королевских покоев. Он принимал за обедом важных гостей. Ездил с дипломатическими поручениями. Переписывался с лучшими умами своего времени. Его избрали мэром Бордо – к тому времени крупного и важного города, – а затем переизбрали на второй срок. Однажды гонения, которых он так страшился, настигли его: он оказался в Бастилии. Но теперь его спасла слава: он вышел на свободу стараниями Екатерины Медичи. И несмотря ни на что, он продолжал читать, писать и править свои «Опыты». Даже в последние месяцы жизни он консультировал короля Генриха III[44], пытаясь сделать из него короля-философа.
В Риме он просил сделать его почетным гражданином, но на самом деле давно был гражданином мира. Друг самому себе и всем вокруг, он жил вне времени и границ, общаясь с «самыми великими мудрецами, когда-либо существовавшими на свете», как повелось с самого детства.
Он оставил свой след не на политической арене, не на поле битвы, не в научных открытиях и не в ученых трактатах. Вместо этого он продолжил тот образовательный эксперимент, который начался еще в его детстве, воплощая замысел отца и стараясь оправдать все ожидания и труды, вложенные в него учителями. Он исследовал неведомый и неизведанный континент – самого себя.
Он задал больше вопросов, чем дал ответов; прочитал больше, чем написал; увидел больше, чем понял. Он пытался взглянуть на себя и свое время со стороны. «И еще хорошо, если через какое-нибудь столетие будут помнить, хотя бы смутно, о том, что в наше время во Франции бушевали гражданские войны»[45]. Он знал, что его, скорее всего, забудут, но не впал в отчаяние. И не стал ставить крест на человечестве. В этом он и был истинно мудрым человеком.
Какой урок мы извлекли из жизни Монтеня? Прежде всего о том, что образование не заканчивается никогда. Мы знаем: пусть поначалу нас направляют другие, но со временем штурвал переходит в наши руки – мы должны учить себя сами, если хотим что-то постичь. Монтень показал нам: эго – враг мудрости, а самомнение – преграда на пути к знанию. Его пример учит нас всегда сохранять любопытство, всегда задавать вопросы, всегда быть открытыми и готовыми узнать что-то новое. И наконец, мы понимаем: мы учимся ради того, чтобы жить, и все достижения блекнут по сравнению с редчайшим из сокровищ – самопознанием.
Его образование началось со свежего взгляда и опиралось на нетрадиционные методы, и самый необычный из них – учеба никогда не прекращалась. «В юности я учился, чтобы похваляться своей ученостью; затем – короткое время – чтобы набраться благоразумия; теперь – чтобы тешить себя хоть чем-нибудь; и никогда – ради прямой корысти»[46].
Он продолжал учиться до последнего вздоха, и, в сущности, вопросы, которые он задавал, и внутреннее путешествие, которое он так красноречиво описал, и по сей день продолжаются в каждом из нас.
Если только у нас хватит смелости и дисциплины принять вызов, который он нам бросил.
Беседуйте с мертвыми
Он прибыл из Финикии. Позади остались долгое путешествие из порта в порт и торговля пурпуром – той самой краской для плащей, которые носили богатейшие греки.
Но сегодня молодой Зенон пришел не ради барыша.
Подойдя по извилистой священной дороге к храму Аполлона, обители Дельфийского оракула, он приступил к сакральным ритуалам, омыв руки в святом источнике, и воскурил благовония. Мерцающие факелы озаряли его путь во внутреннее святилище, где жрица ждала его вопроса.
В чем секрет хорошей жизни?
«Ты обретешь мудрость, – сказала Зенону жрица, – когда начнешь беседовать с мертвыми»[47].
Ему потребовались годы и ужасное несчастье, чтобы понять, что она имела в виду[48]. В тридцать лет, пережив кораблекрушение, Зенон оказался в Афинах без денег. Зайдя в книжную лавку на агоре, он услышал, как читают историю из жизни Сократа. И внезапно смысл слов жрицы открылся ему[49].
Сократ уже много лет покоился в могиле. И все же Зенон слушал его слова, словно тот был жив. Беседы с мертвыми. Вот что такое книги![50]
В той книжной лавке Зенона окружали мертвые: поэты и философы, драматурги и сказители. Со страниц этих книг они делились мудростью, опытом, идеями и озарениями. Когда он брал в руки Платона или Ксенофонта, Еврипида или Гомера, Аристотеля или Сафо, он мог слышать их; собственной рукой он мог ответить им на полях[51].
И сегодня мы называем чтение и изучение этих книг, многие из которых входят в так называемый Западный канон[52], великим диалогом.
Однако большинство людей предпочитают оставаться в стороне или участвуют в этом диалоге лишь от случая к случаю. Среднестатистический человек тратит около двадцати часов в неделю на телевизор и проводит почти пять часов в день, уткнувшись в телефон. Мало кто читает столько же.
Между тем Шарль де Голль, будучи президентом Франции, прочитывал по две-три книги в неделю и славился тем, что знакомился с произведениями всех лауреатов ежегодных литературных премий. Занимая пост канцлера Германии, Ангела Меркель штудировала многостраничные труды по истории XIX века и с головой погружалась в Шекспира. Генерал Джеймс Мэттис на посту министра обороны ежедневно выделял час на «чтение за обедом», а еще раньше успел прочитать стоиков и сотни других книг, находясь в зонах боевых действий. Отправляясь в египетский поход, Наполеон взял с собой 125 книг. Франклин Делано Рузвельт прочитал «Мою борьбу»[53] на немецком языке в 1933 году – вскоре после вступления в должность президента, в самый разгар тяжелейшего экономического кризиса.
У каждого из нас есть время на чтение.
Просто мы мало читаем.
Это едва ли не величайшее безумие на свете. Представьте, что у вас есть сверхспособность – умение говорить с мертвыми, – но вы ею не пользуетесь! Представьте, что можете беседовать с мудрейшими людьми, когда-либо жившими на земле, – как говорил Толстой, – и не делаете этого![54]
Если задуматься, какую непомерную цену пришлось заплатить за мучительные уроки – личные и исторические, – запечатленные в бесчисленных биографиях, мемуарах и художественной прозе, то дешевизна книг кажется почти оскорбительной. Не по карману? В библиотеке их выдают бесплатно!
Неважно, умеем ли мы читать. Если не читаем, то, по словам генерала Мэттиса, добровольно соглашаемся быть функционально неграмотными.
К мудрости ведут множество путей, но почти каждый из них пролегает через книги.
Назовете ли вы хоть одного по-настоящему мудрого человека, который не читает? Знаете ли хоть кого-нибудь, кто много читает и при этом не хотел бы читать еще больше?
Гарри Трумэн вырос в маленьком городке с населением в несколько тысяч человек. В книгах он находил не просто знания, а отдушину – возможность путешествовать в иные миры и перемещаться во времени. По его подсчетам, он перечитал практически все книги в городской библиотеке, занимавшей всего две комнаты, – начав с детского отдела. К пятнадцати годам он трижды прочел Библию короля Якова от корки до корки, а также «все жизнеописания мировых лидеров и исторические труды, какие только смог найти».
А каков ваш читательский возраст? Речь не о том, насколько сложные тексты вы способны одолеть, а о том, сколько лет жизни и опыта вы приобрели благодаря чтению. Трумэн, пожалуй, был «самым старым подростком» во всем штате Миссури. Чтение не просто изменило его – оно позволило ему прожить множество жизней, впитать опыт целых поколений. И это мы еще не говорим о художественной литературе, которая открывает совершенно иные миры с неведомыми существами и рождает смелые фантазии!
Трумэн, как и Монтень, всю жизнь читал Плутарха. Мальчиком он копил деньги на собственный экземпляр и упрашивал отца почитать ему вслух. Это было его знакомство с жизнеописаниями великих мужчин и женщин древности[55]. То, что началось как развлечение, стало подспорьем в карьере. «Занимаясь политикой, – вспоминал он, – я порой пытался понять, что представляет собой тот или иной человек; тогда я обращался к Плутарху и в девяти случаях из десяти находил там какую-нибудь параллель»[56].
К сожалению, слишком многих людей не учат, как читать по-настоящему, как извлекать из книг практическую пользу. Читателям не объясняют, что они вправе бросить никудышную книгу, не согласиться с автором или с головой нырнуть в кроличью нору знаний, чтобы досконально изучить тему.
Поскольку чтение – это беседа, настоящие читатели не пассивны. Они устраивают книгам допрос с пристрастием, они призывают автора к ответу. Задают вопросы. Возражают. И читают не от случая к случаю, а постоянно, жадно поглощая художественную и документальную литературу, философию и историю, мемуары и биографии, поэзию и прозу.
Подобно Монтеню, чей любимый томик Лукреция дошел до наших дней с пометками владельца, один из отцов-основателей США Джон Адамс всю жизнь писал на полях, создавая так называемые маргиналии. Страницы его книг свидетельствуют: он не был пассивным читателем и ничего не принимал на веру. «Глупец! Глупец! – писал он. – Вздор!» Но когда ему что-то нравилось, он выражал согласие, порой награждая автора заслуженным: «Отлично!» В одной лишь книге о Французской революции Джон Адамс оставил около двенадцати тысяч слов комментариев и замечаний.
Чтение помогает срезать путь, но это все равно тяжкий труд.
Труд, который того стоит.
Мудрость, которую Зенон обрел благодаря чтению, опыту и личным утратам двадцать пять веков назад, не только спасла ему жизнь, но и легла в основу стоицизма – традиции, живой по сей день. Именно это дают нам книги: возможность малой ценой получить знания, за которые кто-то другой заплатил болью и страданиями.
Задумайтесь, сколько людей жили до вас; подумайте о грандиозности их судеб, о том, что они говорили, что слышали, что совершили. Представьте, как они сидят за столом и мучительно пытаются облечь свой опыт в слова ради других. Вспомните об историках, философах и мудрецах, посвятивших жизнь попыткам понять, как и почему разворачивались события, как и почему отдельные личности принимали судьбоносные решения. Подумайте обо всех книгах, которые им пришлось прочесть, чтобы создать один-единственный том, вобравший в себя самую суть.
Все они давно мертвы и погребены, но продолжают тянуться к нам, спрессовывая столетия и сокрушая преграды, преодолевая время, пространство и бездну различий во взглядах. Они протягивают вам руку на вашем жизненном пути.
Примете ли вы ее? Прислушаетесь ли к ним?
Перед нами великий поток цивилизации и опыта. Войдем ли мы в него? Изопьем ли из него?
Каждый из нас неповторим – со своими взглядами, вкусами и опытом. А значит, каждая книга отзывается в нас по-разному. Но это также значит, что всякий раз, не взяв в руки книгу, мы упускаем связи и озарения. Стоит проявить беспечность, и река протечет мимо – безвозвратно, чтобы уже никогда не вернуться.
Вы должны читать.
Читайте новое.
Читайте старое.
Перечитывайте то, что уже читали.
Прочтите пару страниц из одной книги, пару из другой. Задержитесь, если отрывок вас зацепил.
Читайте важное.
Читайте прекрасное.
Читайте мрачное.
Читайте то, с чем не согласны.
Размышляйте.
Читайте больше.
Повторяйте.
Беседуйте с мертвыми до самой смерти.
Будьте любознательными
Они были просто любознательными мальчишками – с этого все началось.
Отец привез домой из поездки маленькую игрушку. Рейка, несколько резинок и два пропеллера – но эта штука летала.
Как?
Орвилл и Уилбур смотрели завороженно; они часами играли с этой летающей машинкой, и это разожгло их любопытство так, что утолить его братья пытались всю оставшуюся жизнь.
«Неверно утверждать, что у нас не было никаких особых преимуществ, – скажет Орвилл уже после того, как они с братом изменят мир и поднимут человека в воздух. – Нашим главным козырем было то, что мы выросли в семье, где всегда и всячески поощрялась тяга к знаниям».
Дом Райтов был полон книг. Фукидид. «История упадка и разрушения Римской империи» Гиббона. Мильтон. «Сравнительные жизнеописания» Плутарха. Дарвин. Диккенс. Марк Твен. Полки ломились от классики и передовых для того времени научных трудов. В этой семье каждый должен был читать.
Успехи в школе? Важны, но родители всегда с пониманием относились к ситуациям, когда мальчики отрывались от учебы ради своих проектов. Главное – следовать любопытству до самого конца, даже если это доставляло неудобства или беспорядок. «Мама никогда не выбрасывала ничего из того, что мастерили мальчики, – рассказывала их сестра Кэтрин Райт. – Любую мелочь, попадавшую ей под ноги, она подбирала и клала на кухонную полку».
Как братьям Райт, у которых было меньше тысячи долларов и не имелось дипломов колледжа, удалось решить проблему пилотируемого полета раньше, чем это сделали правительства мировых держав? Как их самолет обошел американский государственный проект стоимостью около семидесяти тысяч долларов (миллионы в пересчете на нынешние деньги)?[57]
Ими двигали не деньги, хотя в конечном счете изобретения и принесли им немалое состояние. «Если бы отец не поощрял детей развивать ум, не думая о выгоде, – объяснял Орвилл, – то наше раннее любопытство к полетам было бы задушено в зародыше, не успев принести плодов».
Поначалу большинство начинаний, особенно рискованных или экспериментальных, чудовищно убыточны. Расклад не в вашу пользу. Впереди маячат изнурительный труд и тупики. Искренняя увлеченность, жажда познания – вот единственная сила, способная привести к настоящему открытию.
В первые дни экспериментов в Китти-Хоке, а затем и в Огайо не было и речи о прибыли. Ровно наоборот: после короткого сезона полетов братья возвращались домой и вкалывали в своей велосипедной мастерской, чтобы скопить средства на очередную серию опытов. «Мы не думали, как заработать на самолете, – говорил Орвилл, – нас всегда заботило, где взять деньги, чтобы вложить в него. Мы занимались этим из спортивного интереса. Тратили деньги, потому что нам было интересно, – так люди тратятся на гольф просто из увлечения, не помышляя о заработке».
Один мудрый полководец говорил, что секрет жизненного успеха заключается в желании узнать, что находится по ту сторону холма[58]. Не только отцовская игрушка разожгла интерес братьев, и не только секрет полета они жаждали разгадать – на деле глаза у мальчишек загорались при виде почти любого механизма, любого хитроумного приспособления или явления. Это давало толчок. Запускало процесс, который не всегда, но часто приводил к озарению, новому проекту или пониманию сути.
Быть увлеченным чем-то – это магия. Любопытство – мощнейший двигатель.
Почему это работает именно так?
Можно ли?..
Интересно, а если…
Расскажи еще!
А что, если мы попробуем?..
Именно такие вопросы помогли братьям в детстве построить печатный станок, а позже – открыть мастерскую по ремонту и производству велосипедов. «Мысли о заработке приходили потом», – говорили они. Люди трудятся усерднее ради того, что им интересно, чем ради того, что сулит выгоду.
Если говорить о самолетах, то другие, возможно, были умнее и образованнее – а многие и вовсе твердо знали, что летать невозможно, – но именно Райты запросили у Смитсоновского института все книги, когда-либо написанные о полетах. Именно Райты замирали как зачарованные, наблюдая за птицами и пытаясь разгадать их секрет. «Любопытство, подобно гравитации, обеспечивает ускорение, – заметил биограф братьев Дэвид Маккалоу. – Чем больше знаешь, тем больше хочешь знать».
А как насчет вас? Насколько вы любознательны? Много ли вы мастерите? В чем пытаетесь разобраться?
Сенека говорил, что читать следует так, как действует лазутчик во вражеском стане, – изучая идеи, с которыми мы не согласны, или философские школы, о которых нам ничего не известно[59]. Драматург Бен Джонсон так полюбил эту мысль, что надписывал на каждой своей книге – оставляя своего рода маргиналии – латинские слова Сенеки: tanquam explorator. «Подобно разведчику»[60].
А вы из их числа?
Однажды школьнице Анне Франк дали задание подготовить доклад о Римской империи, о которой она ничего не знала. Когда она попросила отца о помощи, тот ответил: «Ну что ж, давай посмотрим, что нам удастся найти», – и они отправились в библиотеку. Какой чудесный подарок для ребенка – сама мысль, что во всем можно разобраться, что ответы существуют, нужно лишь пойти и поискать их.
Именно любопытство привело Теодора Рузвельта в трущобы Нижнего Ист-Сайда. Другие законодатели довольствовались сухими отчетами или позицией, навязанной покровителями. Он же хотел знать больше. Именно любопытство подтолкнуло в 1883 году Беатрис Вебб поселиться в семье простых рабочих, что в итоге открыло ей путь к общественной деятельности и экономике[61]. Нужно хотеть узнать, как живет другая половина[62]; нужно интересоваться тем, каково это – быть кем-то иным или жить в ином месте.
Дети любопытны. Это естественно. Но недостаточно проявить любопытство единожды. Нужно поддерживать этот огонь. Нужно оставаться любопытным.
Любопытство не лечат. Его невозможно насытить. Оно ведет нас на ту сторону холма… а затем к следующему холму – и так до тех пор, пока перед нами есть горизонт. Оно ведет нас к следующему вопросу, к следующему проекту и в результате – неизменно – к новым крупицам знания.
Вот почему это такая мощь, такой двигатель саморазвития.
Если вы любопытны, вы не можете не учиться.
Но верно и обратное.
Что насчет отсутствия любопытства?
Мы точно знаем, что оно не ведет ни к чему.
Оно приведет вас только туда, где вы уже были.
Задавайте вопросы
Как и все матери, она хотела быть уверена, что ее сын учится. Хотела, чтобы он хорошо себя вел и соблюдал правила. Хотела, чтобы он преуспевал в школе и смог выбиться в люди, чтобы следующее поколение семьи иммигрантов твердо встало на ноги.
И все же, когда Исидор Раби возвращался домой из ремесленной школы, мать не спрашивала об оценках. Она не спрашивала, сколько баллов он получил за контрольную и не натворил ли чего. Она даже не спрашивала – как любили спрашивать все остальные еврейские мамы Бруклина на рубеже XX века, – узнал ли ее сын что-нибудь новое.
«Иззи, – говорила она, – ты задал сегодня хороший вопрос?»
Казалось бы, мелочь, но в ней заключено все. Ведь вопросы – двигатель открытий; они само воплощение любопытства. Вопросы обо всем – от идей до людей – были ключом к мудрости Сократа.
«Такова суть науки, – объяснял Джейкоб Броновски, другой ученый из семьи еврейских иммигрантов той же эпохи. – Задай дерзкий вопрос, и ты уже на пути к дельному ответу».
Впрочем, вопросы вовсе не обязательно должны быть глубокими или острыми. Они могут быть простыми: «Что вы имеете в виду?» Пытливыми: «Как это работает?» Могут требовать ясности: «Простите, я не понял, не могли бы вы объяснить иначе?»
Для юного Исидора привычка задавать вопросы обернулась блестящей успеваемостью. Он совершал набеги на местную библиотеку, разыскивая научные книги. Первую научную статью он опубликовал еще в начальной школе[63]. Успехи в учебе открыли перед ним путь в Корнеллский университет, Колумбийский университет, а затем – в лучшие институты Европы. Он был консультантом Манхэттенского проекта и советником Эйзенхауэра. Его группа в Массачусетском технологическом институте участвовала в разработке радара. Он работал с величайшими научными умами, в том числе с Нильсом Бором и Робертом Оппенгеймером. Жажда задавать вопросы, исследовать, докапываться до сути сделала его одним из выдающихся физиков своего времени. В 1940 году Альберт Эйнштейн номинировал его на Нобелевскую премию; в 1944-м Раби ее получил. Его труды легли в основу изобретения МРТ.
Вопросы – ключ не только к знанию, но и к успеху, открытиям и мастерству. Именно благодаря им мы учимся и растем.
С раннего детства нас переполняют вопросы. Мы хотим знать, как называются вещи. Хотим знать, как они работают. И больше всего мы хотим знать, почему, почему и почему. Но, взрослея, слишком многие утрачивают этот порыв. «Я думаю, что физики – это Питеры Пэны человечества, – сказал как-то Исидор. – Они никогда не взрослеют и сохраняют любопытство».
Увы, слишком многих детей лишают любопытства; его вытравливают взрослые, которые, раздраженные собственными неурядицами, отмахиваются от вопросов фразой: «Потому что я так сказал». И в конце концов дети перестают спрашивать.
Мы должны бороться за ту часть себя, которая отваживается задавать вопросы.
Современником Джейкоба Броновски и Исидора Раби был еще один великий ученый – Ричард Фейнман. С самого детства отец не просто поощрял его вопросы: он открыл ему искусство задавать их. Он никогда не требовал от сына оставить тему и не говорил: «Я не знаю», если только это не было приглашением к совместному исследованию.
Он любил подолгу гулять с сыном в лесу. «Видишь ту птицу? – спрашивал отец. – Какая это птица?» Это не было викториной, ведь зачастую отец маленького Ричарда просто выдумывал названия. Он говорил, что можно знать названия всех птиц на всех языках мира, но это ровным счетом ничего не даст. На самом деле он хотел вместе с сыном понять, почему птица копается в своих перьях. Чтобы почистить их после полета? Понаблюдав, они заметили, что птицы делают это не только после приземления. В конце концов отец объяснял: «Потому что ее беспокоят вши». Вот![64]
Ричард научился подмечать мелочи и следовать за своими наблюдениями, поняв, что интересные открытия – результат именно этого процесса. Один вопрос тянул за собой другой, и это было прекрасно. Отец хотел, чтобы сын замечал и нечто большее – то, что легко упустить, если слишком сосредоточиться на том, что прямо перед носом. Он говорил: «Что приводит в движение такую-то вещь? Солнечный свет». А потом начиналась увлекательная беседа. Ричард отвечал:
– Нет, игрушка работает, потому что в ней заведена пружина.
– А как закрутилась пружина?
– Я ее закрутил.
– А откуда у тебя силы для этого?
– От еды.
– Но еда появилась только благодаря солнечному свету.
Впоследствии Ричард Фейнман получит Нобелевскую премию, но тогда, в детстве, именно отец открыл для него мир вопросов.
Он даже побуждал сына подвергать сомнению титулы и награды. Указав на фотографию папы римского в газете, отец спросил Ричарда: «Вот стоит один человек, а все остальные ему кланяются. В чем же разница?» И отец – торговец униформой – заметил: «Вся разница заключается в шапке, которая на нем надета»[65].
Со временем эта привычка укоренилась. Однажды мальчик играл с игрушечным вагончиком, в котором лежал шарик.
– Слушай, пап, я кое-что заметил. Когда я тяну вагончик, шарик катится к его задней стенке. Когда же я вдруг резко останавливаюсь, то шарик катится к передней стенке вагона. Почему это происходит?
– Этого не знает никто, – сказал отец. – Основной принцип состоит в том, что движущееся тело стремится продолжать свое движение, а покоящееся тело стремится оставаться в покое, если только его сильно не толкнуть. Эта тенденция называется инерцией, но никто не знает, почему она имеет место[66].
Фейнману особенно запомнилось, что отец не просто ответил, не просто дал явлению название, а помог сыну понять суть. Более того, он приоткрыл таинственную сторону предмета – загадку, разгадку которой Ричард будет искать всю жизнь.
Спрашивая, мы получаем ответы, а ответы порождают новые вопросы. От незнания мы приходим к знанию, а в конечном счете – к истине. Вот почему так важно усвоить: глупых вопросов не бывает. Ведь человек становится умным, только задавая вопросы. И чем они дерзновенней и настойчивей, тем лучше.
Мы должны задавать вопросы в молодости, но и в старости, после обретения власти и знаний, важно сохранять смирение, чтобы продолжать спрашивать. Марк Аврелий отмечал, что Антонин Пий, его предшественник на императорском троне и наставник в течение двадцати лет, проводил «во время совещаний расследование тщательное и притом до конца, без спешки закончить дело»[67].
Человек, у которого, казалось бы, должны быть все ответы, которому положено принимать все важные решения, сам задавал множество вопросов – как подобает каждому из нас.
Мы спрашиваем. Нас спрашивают. Бесконечный цикл познания и открытий.
Годы спустя, когда Фейнман приехал домой на каникулы из Массачусетского технологического института, вопрос нашелся и у отца.
– Теперь, когда ты во всем этом разбираешься, – сказал он, – я хочу задать тебе один вопрос, который всегда меня занимал и который я никак не мог понять. Я понимаю, что при переходе атома из одного состояния в другое он испускает частицу света, называемую фотоном. Находится ли этот фотон в атоме заранее?
– Нет, – ответил Фейнман, – заранее этого фотона там нет.
– Что ж, – сказал отец, явно не удовлетворенный ответом, – тогда откуда же он берется? Как он выходит?
Тут-то и оказалось, что университетского образования гения недостаточно. Фейнману пришлось уйти и подумать, как лучше объяснить физику своему все еще любознательному отцу[68].
Когда в 1864 году Сэмюэль Скаддер пришел на собеседование к гарвардскому профессору Луи Агассису, он, вероятно, ожидал, что великий биолог проверит его знания или предложит сложную задачу.
Поначалу Агассис убедился, что Скаддер знает греческий и латынь в достаточном объеме, чтобы работать с классификацией. Он задал несколько вопросов о новейших исследованиях, поинтересовался, много ли кандидат читает, и с удовольствием узнал, что Скаддер занимался фехтованием.
Но затем собеседование приняло неожиданный оборот. Агассис достал из банки со спиртом мертвую рыбу и положил ее на жестяной лоток перед Скаддером.
– Смотрите на рыбу, – сказал он и вышел из комнаты.
Долго ли можно смотреть на рыбу? Шли часы, Скаддер боролся со скукой. Он брал ее в руки, переворачивал, залезал пальцами ей в глотку. Агассис все не появлялся. Скаддер начал пересчитывать чешуйки. Потом зарисовал рыбу.
Вернувшись, Агассис не был впечатлен.
– Вы смотрели недостаточно внимательно, – заявил он. – Вы не заметили даже одну из самых явных особенностей, которая столь же на виду, как и сама рыба. Смотрите еще, смотрите еще!
И он ушел.
На следующий день после обеда сцена повторилась.
– Ну что, теперь видите? – спросил Агассис.
– Нет, – ответил Скаддер. – Уверен, что нет, но теперь понимаю, как мало замечал прежде.
Прошел еще один день, и Скаддер подумал: возможно, он что-то нашел.
– Может быть, вы имеете в виду, – спросил он Агассиса, – что у рыбы симметричные стороны с парными органами?
– Это верно, это верно! – ответил биолог. – Но это не все; продолжайте.
Скаддер провел с этой рыбой три дня, рассматривать что-либо другое ему запретили. Профессор сказал лишь: «Смотрите, смотрите, смотрите».
Так что же в итоге открыл Скаддер?
Ровным счетом ничего. Как объяснял сам Скаддер, это был более глубокий урок – возможно, самый важный в его научной карьере: сила сосредоточенности. Важность того, чтобы смотреть – пристально, самозабвенно и неотрывно – на нечто столь простое и обыденное, как рыба, чтобы по-настоящему увидеть ее. «Это был урок, влияние которого сказалось на всех последующих исследованиях; наследие, оставленное мне профессором, – как он оставлял его многим другим, – бесценное наследие, которое нельзя купить и с которым невозможно расстаться».
Сосредоточенность – навык, на котором зиждется мудрость. И речь не о паре минут, а о днях, месяцах и даже годах. Чтобы столь долго смотреть на рыбу, не отвлекаясь, требуются особое терпение и решимость – необходимые качества, если вы хотите посвятить жизнь биологии.
Концентрация и готовность отдавать время – обязательные условия любой работы. «Чтобы заниматься физикой по-настоящему, – объяснял Фейнман, – нужны цельные отрезки времени… нужна предельная концентрация».
И это касается не только физики. Говорили, что великий Джим Браун порой выглядел на футбольном поле отчужденно, будто витал в облаках[69]. Позднее он объяснял писателю Алексу Хейли, что все было как раз наоборот: «Я был предельно сосредоточен».
Сосредоточенность – тяжкий труд. Она требует не меньше усилий, чем спортивный подвиг, и поддерживать ее в нашем алгоритмическом мире особенно сложно. Но она же может быть источником радости, утешения и красоты. Сосредоточенность – это ритуал. Макиавелли, живший в столь же жестокие и смутные времена, что и Монтень, писал о своем ежедневном ритуале. В один из самых мрачных периодов жизни, лишившись должности при флорентийском дворе, он оказался в ссылке в деревне, далеко от средоточия власти и роскоши городской жизни. Вернувшись домой с поля или из местной харчевни, Макиавелли снимал будничную грязную одежду и переодевался, прежде чем войти в кабинет. «У дверей я сбрасываю будничную одежду, запыленную и грязную, и облачаюсь в платье, достойное царей и вельмож; так, должным образом подготовившись, я вступаю в старинный круг мужей древности и, дружелюбно ими встреченный, вкушаю ту пищу, для которой единственно я рожден; здесь я без стеснения беседую с ними и расспрашиваю о причинах их поступков, они же с присущим им человеколюбием отвечают. На четыре часа я забываю о скуке, не думаю о своих горестях, меня не удручает бедность и не страшит смерть: я целиком переношусь к ним»[70].
Четыре часа непрерывной сосредоточенности?
Да.
Четыре часа свободы. Четыре часа путешествия во времени. Четыре часа бесед с мертвыми.
Представьте, чего бы вы могли достичь, сумей вы проявить такой уровень самоотдачи и концентрации!
«Если хочешь подстрелить птицу на лету, нужно сосредоточить на этом всю свою волю», – говорил про охоту Оливер Уэнделл Холмс – младший, судья Верховного суда. Нельзя думать о себе. Нельзя думать о десятке других вещей. Нельзя быть внимательным наполовину. Нужно выслеживать, целиться и стрелять одним быстрым, плавным движением при идеальной координации ума и тела. «Каждое достижение, – говорил Холмс, – это птица на лету».
Открыть что-то новое. Найти неожиданную взаимосвязь. Расставить слова в единственно правильном порядке. Взять верную ноту. Увидеть картину целиком. Решить мучительную задачу. По-настоящему увидеть то, что прямо перед глазами. Все это – птицы на лету.
Без сосредоточенности вы их упустите.
Но это не врожденный навык. Это нужно тренировать.
Знаменитая художница Марина Абрамович – по сути, атлет. Колоссальные усилия, которые требуются для ее самых известных перформансов – это испытания и силы, и духа. Сидеть напротив совершенно незнакомых людей часами напролет, ни на что не отвлекаясь, – задача, требующая предельной сосредоточенности[71]. В одном из перформансов она двенадцать дней прожила на виду у публики на платформе, приподнятой на пару метров над полом. Все это время фоном методично стучал метроном. Представьте, как мучительно медленно тянется время, когда нельзя есть, говорить или даже писать. Спуск – только по лестнице со ступенями из мясницких ножей. Ей приходилось сохранять концентрацию, преодолевая скуку и боль, будучи наедине с собственными мыслями. И ведь мало просто выдержать и пережить такой опыт – подумайте, какая творческая сила необходима, чтобы вообще такое замыслить![72]
Повторим: она не родилась такой. Это навык, который она вырабатывала в себе и в своих учениках. Техника Абрамович отличается от метода Агассиса. Вместо того чтобы заставлять студентов смотреть прямо на объект, она может отправить начинающего художника ходить спиной вперед, держа перед собой зеркало, – чтобы научить его воспринимать реальность как отражение. Может отвести учеников в лес, завязать им глаза и велеть найти дорогу домой. «Художник должен научиться видеть всем своим телом, подобно слепому», – говорит она. Абрамович может заставить их делать что-то очень медленно, чтобы они прочувствовали каждое мучительное мгновение, будь то глоток воды, душ или даже поход в туалет. Если открывать дверь в течение трех часов, по ее словам, «дверь перестает быть дверью».
Такова природа сосредоточенности. Порой она помогает увидеть то, что есть. А порой – то, чего нет.
Жизненный хаос, расхлябанный ум, неустойчивое внимание – вот враги мудрости. Они мешают нам реализовать весь свой потенциал. Блистательный Леонардо да Винчи при желании мог сосредоточиться, но все же оставил множество отличных работ незаконченными, потому что перескакивал на что-то другое. Страшно подумать, сколько открытий за прошедшие столетия прервано звонком кредитора, сколько связей упущено из-за бумаги, погребенной в завалах на столе, сколько деталей осталось незамеченными, а идей – невысказанными.
Без сосредоточенности и присутствия мы пропали.
Поэтому смотрите.
Смотрите, смотрите, смотрите.
Смотрите снова.
Сосредоточьтесь!
Учитесь слушать
Зенон беседовал с мертвыми. Он учился у Кратета.
А затем основал собственную школу на афинской агоре, в небольшом портике, где общался с учениками.
Там, в Расписной стое[73], он обучал двух очень разных учеников[74].
Аристон был учеником блестящим и дерзким, дарованием, какое рождается раз в поколение. Он являлся истинным приверженцем стоицизма, но больше всего на свете любил спорить. Он спорил с соучениками. Спорил с учителем. Он часто бывал прав и часто побеждал, но больше самой победы Аристон любил процесс разговора. Он славился длинными речами и бесконечными отступлениями от темы. Вопреки изречению Зенона, что каждому из нас не зря даны два уха и лишь один рот, Аристон говорил гораздо больше, чем слушал.
Был у Зенона и другой ученик, казавшийся куда менее перспективным, – Клеанф. Он пришел к философии в зрелом возрасте и не был юным гением – из-за бедности он таскал воду для поливки садов богатых афинян. В стое он был почти незаметен и уж точно не перебивал других назойливыми возражениями. Клеанф просто сидел и слушал… двадцать лет.
Он вбирал все это: тысячи лекций, тысячи долгих прогулок, тысячи бесед. Мы иногда называем такого внимательного слушателя губкой, но у Зенона была более точная аналогия. Он сказал, что Клеанф подобен дощечке с твердым воском: писать на ней трудно, но написанное держится долго.
Некоторые соученики Клеанфа, напротив, допускали ту же ошибку, что и нынешние невежественные студенты по отношению к тем, кто старше: они смотрели на него свысока, считая стариком, которому тут не место. Его прозвали ослом – за то, что медленно усваивал науку. Конечно, любой, кто имел дело с ослами, знает, что они невероятно чутко воспринимают происходящее, а вдобавок упорны и независимы. Клеанф обычно парировал: «Хорошо, что я осел: значит, я достаточно силен, чтобы тащить эту ношу»[75].
Спустя два десятилетия учебы именно Клеанфу, а не Аристону Зенон вверил будущее стоицизма[76].
Какой смысл ходить в школу или искать наставника, если вы не собираетесь слушать? Говоря, мы не слышим. Открывая рот, мы закрываем уши.
В сущности, мы захлопываем перед собой двери. Мы могли бы чему-то научиться. Могли бы узнать чужую точку зрения. Познакомиться с чужим опытом. Получить совет.
Помалкивая, мы не навлекаем на себя неприятностей. Слушая, мы уступаем эту рискованную привилегию кому-то другому.
Мы болтаем от неуверенности в себе. Оказавшись рядом с умным человеком, которым восхищаемся, мы вдруг начинаем рассказывать ему о себе. Порой даже не замечаем, с какой ловкостью он – более дисциплинированный и любознательный – задает нам вопросы, хотя мы куда менее интересны и успешны. И только по дороге домой нас осеняет: мы заняли собой весь разговор. Мы не узнали ничего нового. Мы упустили шанс.
Чему бы мы могли научиться, если бы слушали внимательнее и интересовались собеседником больше, чем звуком собственного голоса?
Вспомните спартанца, которого спросили, не глуп ли он, раз не проронил за обедом ни слова. «Только дурак не умеет попридержать свой язык», – ответил он[77]. «Будь лишь слушателем, – советовал Джефферсон своему внуку. – Держи все при себе и старайся выработать привычку к молчанию, особенно в политике». Именно так поступил Ганди, когда вернулся в Индию из Южной Африки уже известным политическим активистом. По просьбе одного из ближайших советников Ганди почти год не произносил речей и не начинал новых кампаний. Вместо этого он путешествовал по стране, где давно не жил, «держа уши открытыми, а рот на замке». Это была своего рода ознакомительная поездка с целью услышать людей и разобраться в положении дел. Жаль, что на практике подобное встречается слишком редко.
Как можно вести за собой людей, если вы их не выслушали? Зачем пытаться решить проблему, не спросив, что уже пробовали другие? Какую информацию вы заглушаете своей болтовней?
Клеанф любил цитату из Еврипида: «Тише, тише, легче ступай»[78].
Это подход истинного слушателя. Это путь к познанию.
Речь не о пустом поддакивании. Быть слушателем – не значит быть пассивным. «Приучи себя не быть невнимательным к тому, что говорит другой», – писал Марк Аврелий в «Размышлениях»[79]. В этой книге, особенно в первой главе, мы видим, как много Марк почерпнул у своих учителей и наставников за долгие годы. Он впитывал сказанное и обдумывал. Записывал. Годы спустя все еще прокручивал эти мысли в голове, пытаясь применить их на практике и переосмыслить по-своему.
В этом мире много тех, кто умеет красиво говорить.
И катастрофически не хватает тех, кто умеет слушать.
Американская писательница Майя Энджелоу, по ее собственным словам, в детстве превращалась в «гигантское ухо, которое просто впитывало все звуки». Ее детство было страшным и мрачным, но утешением служило время, проведенное в своей комнате: она вдыхала поэзию, слушала голоса в доме, на улице, по радио. «Я вслушивалась в акценты, – вспоминала она, – и до сих пор люблю то, как звучат люди. Для меня не существует некрасивых человеческих голосов. Я люблю их, и потому языки даются мне легко – я и правда люблю то, как люди говорят. Меня до сих пор волнует любой поющий или говорящий человек».
Нас окружают люди, которые разбираются во многих вещах лучше нас и знают больше. Нас окружают опыт и дорого доставшиеся уроки. Все пронизано обратной связью. На каждое наше действие есть противодействие.
Но, как правило, это едва уловимо.
Мир говорит с нами постоянно, но зачастую лишь шепотом. Большинство учителей не повторяют дважды, не умоляют нас сесть, замолчать и слушать.
Мы должны сами взять это на себя.
Мы должны быть открытыми.
Не будьте болтуном.
Станьте гигантским ухом.
Говорите меньше. Слушайте.
Создайте второй мозг
Все началось с того, что мать Джоан Дидион дала ей маленький блокнот, надеясь чем-то занять не по годам развитую пятилетнюю девочку. Восемьдесят два года спустя она по-прежнему заполняла блокноты.
Они помогали ей в журналистской и писательской работе. Она обращалась к ним, когда ее захлестывало горе. Записывала свои мысли после сеансов психотерапии. Брала блокноты с собой в путешествия. За годы она исписала их без счета. Когда Дидион умерла от болезни Паркинсона, наследникам пришлось решать, что делать с десятками оставшихся чистых блокнотов: писательница явно планировала продолжать, веря, что в мире еще столько всего, что нужно заметить, зафиксировать и описать.
Блокноты и карточки позволили ей накопить достаточно наблюдений и озарений для создания пяти романов, тринадцати документальных книг, киносценариев (например, к фильму «Звезда родилась»[80]) и бесчисленных статей. Как и для любого творческого человека, записи служили ей сырьем, или, используя более современный термин, «вторым мозгом», и писательница могла опереться на них в работе и жизни.
В одном из своих эссе она сравнила эти записные книжки со сбережениями на черный день, которые пополняла с тех самых пор, как в 1939 году мама подарила ей первый блокнот. «Однажды утром, когда мир покажется лишенным чудес, – объясняла она, – в день, когда я буду лишь механически делать то, что должна, то есть писать, в то утро духовного банкротства я просто открою свой блокнот, и там будет все: забытый счет с набежавшими процентами, оплаченный билет обратно, в большой мир».
Веками любители книг и идей вели так называемые тетради выписок, где собирали наблюдения, цитаты, идеи, дневниковые записи и истории, которые хотели сохранить. Еще греки и римляне обучали искусству ars excerpendi – искусству делать выписки. Плиний Старший в I веке советовал: «Никогда не читай, не делая выписок».
Учат этому в школе или нет – традиция жива. Анна Франк заполняла свой дневник отрывками из прочитанных биографий и исторических книг, отмечая запавшие в душу фразы и истории[81]. Будущий генерал Джеймс Мэттис в юности путешествовал автостопом, чтобы послушать лекцию философа Эрика Хоффера. После выступления Хоффер – возможно, единственный философ, работавший портовым грузчиком, – дал Мэттису совет, изменивший его жизнь: «Обязательно записывай все интересное, что находишь». Так появились папки-регистраторы, которые Мэттис называл «книгой мудрости»; к ним он обращался, разрабатывая планы сражений, взвешивая трудные решения, сочиняя речи или составляя приказы.
Примерно в том же возрасте аналогичную привычку завел и Монтень, и его ранние эссе, насыщенные цитатами, читаются так, словно их страницы вырваны прямо из тетради выписок. Эмерсон называл свои дневники «копилкой», и это правда: многие из его лучших текстов – от вольных размышлений над понравившимися цитатами до заметок о том, что вызывало его любопытство, – впервые появились именно там. Но по мере того как с годами привычка укоренялась, он столкнулся с проблемой, знакомой любому заядлому собирателю выписок: как найти нужное? Дневники Эмерсона разрослись до сотен тетрадей, занимавших целые полки, поэтому в конце 1830-х годов он завел отдельную тетрадь, служившую своего рода указателем для всех остальных. Десятилетие спустя это был уже четырехсотстраничный список тем и сюжетов с указанием точного места в дневниках, где можно найти лучший материал.
Тетради Джона Адамса воплощали его стремление «исследовать, как мыслят люди». На этих страницах он находил секреты и откровения о природе величия, которые затем применил при создании государства, основанного на идеях мира и процветания для миллионов людей.
Мало просто читать. Нужно завести привычку выделять информацию и записывать ее, чтобы воспользоваться позже. Путешествия, как и книги, дают богатый материал на будущее, но сколько из пережитого в поездках мгновенно стирается из памяти? То же относится к разговорам, наставничеству и жизненному опыту. Если вы не записали – считайте, что этого и не было.
«Собрание историй и максим – величайшее сокровище для светского человека», – объяснял Гёте, потому что к нему можно обратиться в беседе или в момент личного кризиса. Маленькое озарение, посетившее нас на прогулке. Совет, который дала бабушка перед смертью. Ошибка, которую мы совершили и не хотим больше повторять. Мимолетный миг безмятежного счастья и покоя. Красивый отрывок из романа, прочитанного в отпуске.
Записывайте. Записывайте. Ничего не доверяйте памяти. Фиксируйте момент, пока он не ускользнул.
Удобный формат выбирайте сами. Мэттис использовал папки-регистраторы. У Эмерсона были дневники и указатель к ним. Кто-то пользуется приложениями или компьютерными программами. Флорентийцы еще в XIV веке начали вести дзибальдоне – рукописные тетради, которые, пожалуй, можно считать прообразом современного блокнота; их передавали из поколения в поколение, чтобы потомки продолжали записи.
В немецкой системе XVI века под названием цеттелькастен[82] используются карточки для заметок, обычно хранящиеся в небольших ящичках. Биолог Карл Линней применял свой вариант этой системы. Так же поступал и Рональд Рейган: на протяжении всей политической карьеры он собирал истории и цитаты на карточках, которые держал в маленьких папках-альбомах и использовал для речей. Дидион однажды посоветовала молодому писателю, работавшему над большим текстом, выписать все фрагменты на карточки, «а затем разложить на полу и посмотреть, как их можно соединить, оставляя между ними пробелы. Словно собираешь лоскутное одеяло». Когда умерла комедийная актриса Джоан Риверз, в ее архиве обнаружилось более миллиона машинописных карточек размером три на пять дюймов[83]. А Эрик Хоффер, подсказавший Мэттису записывать прочитанное, заполнил идеями более сотни блокнотов, не считая нескольких металлических картотечных шкафов, набитых карточками с цитатами, которые, по его мнению, могли когда-нибудь пригодиться.
Изучите все системы, но создайте свою – ту, которой вы действительно будете пользоваться.
В этом и суть. Беремся ли мы за творческий проект или пытаемся решить сложную задачу – нам не следует начинать с нуля. Наверняка когда-то мы уже видели, читали или слышали то, что пригодится в нынешней ситуации. Но вспомним ли мы об этом? Сумеем ли отыскать?
Экземпляр Лукреция, который Монтень перечитывал много раз, отражает его эволюцию как мыслителя и как личности. Если бы Анна Франк не погибла, она стала бы замечательной писательницей. Страницы, дарившие ей утешение в те дни, годы спустя оказались бы богатым источником воспоминаний.
Конечно, мы сохраняем блокноты, но в конечном счете это они сохраняют нас.
Каждое событие, каждый разговор, каждый миг, который мы считаем достаточно важным, чтобы записать, – это слепок нашей личности в мгновение, которое никогда больше не повторится. Делая записи, мы сохраняем себя нынешних для себя будущих… а возможно, и для грядущих поколений.
Найдите свой класс
Клод Моне хотел стать художником. Карикатуры принесли ему известность в Гавре и приличные деньги. Талантливый пейзажист Эжен Буден сказал юноше, что тот, безусловно, одарен. «Надеюсь, вы не остановитесь на этом, – заметил он. – Учитесь, учитесь видеть и писать, рисовать, создавайте пейзажи».
Но Моне всегда был бунтарем и, обладая природным талантом, не горел желанием учиться – особенно так, как учились многие великие живописцы прошлого: под началом строгого наставника. Родители, надо отдать им должное, предложили отправить сына в парижскую Школу изящных искусств – самое престижное художественное заведение в мире, но одна мысль об этом внушала Моне тоску и ужас. С самого детства он больше всего любил бывать на свежем воздухе: бегать по нормандским скалам и плескаться в воде. Школа и мастерская казались ему тюрьмой.
Судьба Моне была решена, когда в двадцать лет его призвали на семилетнюю службу во французскую армию. Состоятельные родители, обеспокоенные тем, что сын прожигает жизнь, увидели шанс вмешаться. «Оставь эти глупые богемные фантазии, – сказали они, – и мы заплатим за твое освобождение от службы. Возьмись за ум. Поступай в настоящую школу».
А иначе – лишат наследства.
Но для Моне именно армия стала тем классом, куда он стремился. «Один друг, служивший в африканских шассёрах[84] и обожавший военную жизнь, заразил меня своим восторгом и вдохновил любовью к приключениям, – вспоминал он. – Ничто не казалось мне более притягательным, чем бесконечные переходы под палящим солнцем, набеги, треск выстрелов, звон сабель, ночи в пустыне под брезентовым пологом…»
Он отмахнулся от угрозы родителей и попросился в африканский полк, выбрав именно ту опасную службу, которой все остальные старались избежать.
«В Алжире, – рассказывал Моне, – я провел два поистине чудесных года. Я непрестанно видел что-то новое; в часы досуга пытался запечатлеть увиденное. Вы не представляете, насколько я расширил свои знания и как много приобрел мой глаз». Хотя интуиция и привела его в Африку, он не мог предвидеть, какое образование там получит. «Впечатления от света и цвета, полученные там, упорядочились лишь впоследствии, – говорил он, – но в них содержалось зерно моих будущих изысканий».
Неудивительно, что прошлые поколения силой загоняли детей в школу, какой бы скучной и неподходящей она ни была для многих из нас. Все в ней пропитано тиранией. Сядь. Замолчи. Читай это. Смотри сюда. Не высовывайся. Веди себя прилично. Слушай внимательно. Соответствуй. Вот контрольная. Вот домашнее задание. Вот еще одна лекция. Эй, хватит смотреть в окно. Эй, прекрати валять дурака. Эй, посмотри на свои оценки, неудачник. А в следующем году приходи и начинай все сначала.
Искусство Моне – пейзажная живопись – по определению рождалось под открытым небом… И все же родители хотели упечь его на долгие годы в душные старые здания!
Надо отдать должное Моне: даже в юном возрасте он, похоже, понимал не только то, чему ему нужно учиться, но и где и как. Он не просто отвергал то, что ему не нравилось, – он нашел то, что любил, то, что зажигало его в прямом и переносном смысле. Он всегда любил алжирские полотна Делакруа, и там, в этой стране, фактически жил внутри них – пусть даже большая часть дня и уходила на муштру и рутину. Он купался в этом свете. Вырабатывал подходы, оттачивал восприятие, взращивал выносливость и силу. Именно здесь он учился не столько писать пейзажи, которые позже его прославят, сколько чему-то более существенному. Он учился видеть то, что будет запечатлевать в пейзажах всю оставшуюся жизнь.
Вот ключ к жизни: найти свой класс – тот, что позволит вам взять образование в собственные руки.
Ведь образование – это не то, что получают, а то, что берут. То, что создают сами.
Оно рядом – если желание достаточно велико.
Леонардо да Винчи был внебрачным ребенком, а значит, в Италии XV века путь в университет был для него закрыт. Ему пришлось учиться самому. Его классом стал весь мир. Философ Эрик Хоффер тоже не учился в колледже. В годы Великой депрессии он скитался по лагерям сезонных рабочих и шахтерским городкам, а потом двадцать пять лет проработал портовым грузчиком. Все это время он много читал, но образованием был обязан людям, которых встречал, и жизни на обочине общества, в постоянной борьбе за выживание.
Для кого-то из нас классом станут армейские ряды или рабочая бригада. Для кого-то – уход из колледжа ради создания собственной компании. Для кого-то – ученичество у мастера в желанной профессии. А для кого-то – академическая стезя и все мыслимые ученые степени. Здесь нет генеральной линии. Нет единственно верного пути.
Вы должны найти школу, которая подходит именно вам, и не прогуливать занятия.
Даже если родители или эксперты пытаются вас остановить. Даже если это идет вразрез с ожиданиями общества.
Подумайте о тех, кто перечитал все книги в тюремной библиотеке. Подумайте, сколько людей родились в неблагоприятных обстоятельствах, скольким был закрыт доступ к школам и учителям, сколько страдали от дискриминации или лишений рабства, преодолевали неспособность к обучению или нищету – и все же сумели пробиться к учебе, книгам, наставникам, к знаниям.
Безусловно, в каком-то смысле они оказались в невыгодном положении, зато им повезло в другом: у них было больше времени. Больше свободы. Больше нужды. Меньше ожиданий. Меньше стандартных процедур.
Истина очевидна: учиться можно везде и всюду. Можно изучать себя в лесу или людей в маленьких городках. Учиться рисовать на пленэре или танцевать у преподавателей либо часами просматривая раздобытые видеозаписи. Учить математику по учебникам, спасенным из мусорной корзины. В конце концов, получить образование можно даже в университетском кампусе!
Мы опускаем ведра рядом с собой[85]. Мы извлекаем максимум из того, что есть.
Мир – это наш класс. Если мы сами решим сделать его таким.
Найдите своего учителя
Гай Музоний Руф не был добрым учителем.
Он не терпел глупцов, ждал от учеников молчания и требовал внимания.
Он на своем опыте знал, как тяжела жизнь: жестокие императоры трижды, а возможно и четырежды, отправляли его в изгнание. И он не нянчился с теми, кто приходил к нему учиться. Среди учеников стоика встречались даже правители, но философу было безразлично, насколько они важные персоны или чьи они дети. Неважно, ранимы они или гениальны. Ко всем он предъявлял невероятно высокие требования.
Эпиктет, учившийся у Музония, однажды допустил в задании логическую ошибку, которую счел пустяком. «Я же не Капитолий сжег», – сказал Эпиктет, пытаясь преуменьшить промах. Учитель не оценил отговорку. «В данном случае твое упущение и есть Капитолий», – отрезал Музоний, сопроводив исправление суровой отповедью[86]. Ведь ученик не просто ошибся – он поленился, а затем попытался оправдаться.
Было бы прекрасно, если бы каждый учитель был дружелюбным и веселым, если бы в классах царила самостоятельность, а занятия проходили на свежем воздухе. Было бы прекрасно, если бы каждая идея утешала и вдохновляла. Но это не подготовило бы учеников к жизненным сложностям.
Не всякий мог вынести нрав Музония, но Музоний пережил изгнание, а Эпиктет – рабство, и данные испытания делали их идеальной парой. К тому же при всей своей строгости Музоний был человеком открытым, любившим учить. Даже в его суровости скрывалось глубокое сострадание – в конце концов, он требовал совершенства от того, кого другие и за человека-то не считали[87]. Более того, он открыто выступал за равноправие, утверждая – и это в I веке! – что женщины тоже достойны изучать философию.
Под руководством Музония Эпиктет стал одним из величайших умов Античности, а позже вдохновлял Марка Аврелия. Мог ли Эпиктет достичь этого в одиночку, просто читая книги?
Возможно.
Но с Зеноном произошло иначе. После той судьбоносной встречи в книжной лавке он спросил продавца, где можно найти человека, подобного Сократу. И так совпало, что в этот самый момент мимо проходил философ Кратет. Торговец сказал: «Вот за ним и ступай», и обучение Зенона началось.
Кратета в Афинах звали Открывателем дверей, потому что именно это делают великие учителя: открывают двери в миры и к возможностям, о существовании которых мы и не подозревали[88]. Они проникают, как говорил Музоний, «в самый разум слушателя». Они затрагивают самую глубину его души.
Через одного-единственного ученика учитель способен изменить мир.
Стала бы Хелен Келлер тем, кем она стала, без своей наставницы и подруги Энн Салливан?[89] Был бы Платон Платоном без Сократа? Аристотель без Платона? Александр без Аристотеля? Что, если бы Квинт Юний Рустик не познакомил Марка Аврелия с трудами Эпиктета? Что, если бы столетия спустя профессор Райнлендер, ветеран Второй мировой войны, не открыл ту же самую книгу Джеймсу Стокдейлу?[90]
Мы должны искать великих учителей… и избегать плохих.
Ведь учитель может и обделить мир, отнять у нас любопытство, стремление к новому и даже доброту. Представьте, насколько по-другому могла сложиться молодость Малкольма Икса, если бы его школьный учитель английского, мистер Островски, не растоптал его мечты. «Ты знаешь, что мы все здесь к тебе хорошо относимся, – сказал учитель. – Но ниггеру нужно быть реалистом. Юрист – это нереальная цель для ниггера». Мистер Островски посоветовал ему подумать о профессии, где можно работать руками. Малкольм стал уличным преступником.
Одни учителя открывают двери, другие – закрывают.
Отец Джона Адамса мечтал о том, чтобы его сын поступил в колледж. Сам же Джон Адамс готов был заниматься чем угодно, лишь бы не ходить в школу. Он часто прогуливал уроки ради рыбалки, охоты или воздушного змея. Ему не нравились учителя, и он считал, что не узнает в школе ничего полезного. Когда он заявил, что хочет стать фермером, отец отвел его на соленый марш[91] резать тростник и месить грязь, чтобы показать, каков этот труд на самом деле. На следующий день Джон вернулся в школу. И все же Адамс-младший продолжал мучиться. «Мне не нравится мой учитель, – сказал он отцу. – Он такой небрежный и злой, что я ничему у него не научусь». На следующий день отец перевел его в частную школу Джозефа Марша. И с Адамсом произошла разительная перемена. Он стал учиться. Стал читать. Скопил денег, чтобы купить «Речи» Цицерона. Меньше чем через год пятнадцатилетнего юношу признали готовым к колледжу. Следующей осенью он поступил в Гарвард.
Возможно, у вас дислексия. Возможно, вы считаете, что не сильны в математике или лишены творческой жилки. Возможно, вы всегда ненавидели школу. Но не задумывались ли вы, что вам просто не попался подходящий учитель? Где-то есть человек, который станет для вас идеальным наставником. Где-то есть тот, кто вас поймет. Ваша задача – найти его. Говорят: когда ученик готов, учитель появится сам. Может быть, это и правда… но нельзя просто сидеть сложа руки в ожидании чуда. Мы должны искать учителей и школы, которые подходят именно нам. А как родители и опекуны мы должны помогать находить подходящую среду обучения для детей – как в стенах учебных заведений, так и вне их.
Музоний понимал: для преображения ученика необходимо, чтобы он стал активным участником обучения. Порой он даже нарочно отваживал самых многообещающих учеников – просто чтобы посмотреть, из какого теста они сделаны. Он говорил: «Как камень, даже если бросишь его вверх, понесется вниз в силу такого своего устройства, так и одаренный – чем больше отталкивать его, тем больше он тяготеет к тому, для чего по своей природе рожден»[92].
Он хотел, чтобы ученики были не просто умными, – он хотел, чтобы они жаждали учиться.
Но как бы сильно мы ни стремились к знаниям, важно обуздать нетерпение.
Есть притча о юноше, который хотел побыстрее овладеть фехтовальным мастерством. Когда учитель сказал ему, что на обучение уйдет десять лет, он пришел в ужас.
– Я не могу ждать так долго! А если я буду трудиться вдвое упорнее?
– Тогда тридцать лет, – ответил мастер.
– Но я готов на все, лишь бы поскорее! – взмолился юноша.
– В таком случае, – сказал учитель, – это займет семьдесят лет. Торопливый ученик учится медленнее всех.
Нужные нам уроки требуют времени. Иные могут быть болезненными. Как говорил своим ученикам Эпиктет, бравший пример с Музония, «школа философа, люди – это лечебница. Выходить оттуда должны не удовольствие испытав, но боль. Вы ведь приходите туда нездоровые»[93].
Ценные вещи редко даются даром. И образование не исключение.
Найти великого учителя никогда не поздно, но чем раньше, тем лучше. Ведь путь предстоит неблизкий.
Станьте подмастерьем
В отличие от большинства сотрудников администрации Джона Кеннеди, Линдон Джонсон не мог похвастаться дипломом Лиги плюща[94]. В свою начальную школу он ездил верхом на осле. Единственным вузом, куда он смог поступить, был провинциальный Педагогический колледж Юго-Западного Техаса.
И хотя у него не имелось выдающихся учителей и даже сносных условий для учебы, вряд ли кто-то другой прошел столь тщательную и методичную подготовку к президентскому креслу. Наверняка ни у кого на пути к власти не было больше наставников, чем у Джонсона.
За учебу он платил работой – помогал президенту колледжа, доктору Сесилу Эвансу. Насколько студент был близок к начальству? Насколько откровенным подхалимом слыл? В выпускном альбоме колледжа значилось: «Хотите верьте, хотите нет: Булл Джонсон[95] никогда не изучал курса подхалимажа».
После колледжа Джонсон сдружился с сенатором штата Элвином Виртцем. Став секретарем техасского конгрессмена Ричарда Клебера, он использовал свое положение в «Малом Конгрессе» – ассоциации сотрудников аппарата, – чтобы познакомиться со всеми влиятельными людьми, с какими только мог, включая конгрессмена Сэма Рейберна, ставшего его покровителем на всю жизнь. Когда Джонсон в двадцать восемь лет впервые занял место в Конгрессе, у него сложились близкие отношения с президентом Рузвельтом. «Знаешь, – сказал как-то президент министру внутренних дел Гарольду Икесу, – вот таким бесшабашным молодым профи мог бы стать и я – если бы в свое время не угодил в Гарвард». Когда Джонсон оказался в Сенате, он стал работать под началом влиятельного диксикрата[96] Ричарда Рассела, настоящей глыбы южной политики.
Они не были учителями Джонсона в привычном понимании – никаких уроков, никаких домашних заданий, – и все же именно рядом с ними он постигал искусство власти.
Годами он был их тенью. Выполнял поручения. Выбивал голоса. Вел кампании. Собирал деньги. Брался за неприятные задания. Решал проблемы. И все это время неустанно наблюдал и слушал. Слушал их байки. Задавал вопросы. Смотрел, как они работают. Приглашал их к себе или напрашивался к ним. Копировал их методы. Заручался их поддержкой. Один из современников заметил: «С людьми, обладавшими властью, с теми, кто мог ему помочь, Линдон Джонсон был профессиональным сыном».
Это было не просто наставничество. Он так крепко привязывался к людям, у которых хотел учиться, что они становились ему почти семьей. Он не смог бы превратиться из малоизвестного чиновника в «Хозяина Сената»[97], пройти путь от техасской глубинки до Овального кабинета – где подписал Закон о чистом воздухе и Закон о гражданских правах 1964 года, создал программы «Медикейд» и «Медикэр» и Министерство жилищного строительства, – если бы не впитал так много от своих наставников, если бы они не открывали перед ним двери на этом пути. «Держись ближе к людям, находящимся в центре событий», – так Джонсон позже объяснял секрет успеха в политике и жизни. Это и основополагающий элемент справедливости, и лучший способ понять, как все делается.
Разве кто-нибудь способен полностью раскрыть свой потенциал в одиночку? Кто сумеет научиться всему необходимому методом проб и ошибок?
Безусловно, Джонсон обладал природным политическим чутьем. У всех нас есть дарования и навыки – и это именно тот материал, которому лучше всего придавать форму под присмотром мастера. Героиня романа Джека Лондона «Мартин Иден» говорит: «Но даже если человек как раз для того и создан, чтобы стать кузнецом, я не слышала, чтобы кто-нибудь стал кузнецом, не обучившись этому ремеслу»[98].
Тысячелетиями ремеслам – и жизненным навыкам – обучали именно так. Не в классе с сотнями других учеников, а рядом с профессионалом, который учил прежде всего собственным примером, пока ученик не был готов идти своим путем. «Есть вещи, – говорила великая теннисистка Билли Джин Кинг о своих тренировках у Элис Марбл, восемнадцатикратной победительницы турниров Большого шлема, – которым можно научиться только у того, кто сам был лучшим в мире».
Или, по крайней мере, у человека мирового уровня.
Хотя формальное ученичество (которое, увы, часто оборачивалось злоупотреблениями и эксплуатацией) в основном ушло в прошлое, учиться у кого-то по-прежнему необходимо. Настоящий наставник – это не тот, у кого вы время от времени просите совета. Это тот, к кому вы привязываетесь – и кто привязывается к вам.
В «Одиссее» роль наставника воплощает богиня Афина, которая направляет и защищает и Одиссея, и его сына Телемаха: первый старается вернуться домой, второй пытается возмужать в столь же коварном мире. И вовсе не ради игры слов она принимает облик старого друга Одиссея по имени Ментор, чтобы наставлять Телемаха напрямую и помочь ему обрести мужество[99]. Без ее поддержки Одиссей не пережил бы десятилетие испытаний и невзгод, а Телемах не превратился бы из робкого беспомощного мальчика в смелого и дельного мужа.
Мишель Говард, первая женщина в истории ВМС США, дослужившаяся до четырехзвездного адмирала, называет наставничество «передачей мудрости». Она объясняет, что у каждого из нас есть выбор: «Можно доходить до всего самим, набивая шишки… а можно поговорить с тем, кто через это уже прошел».
Этот процесс не всегда в радость. Зачастую он будет болезненным. Ваш мастер вам не друг. Он ваш мастер[100].
В «Одиссее» Афина сама выбрала себе подопечного, однако в реальной жизни нам приходится действовать как Линдон Джонсон: искать и выстраивать эти отношения. Как писал его биограф Роберт Каро, Джонсон понимал, что старшие обладают мудростью, которая может пригодиться… если только молодые захотят спросить.
Мы должны найти людей, способных нас научить, и открыться их урокам. Именно это упускают большинство тех, кто мечтает о наставниках. Одни считают наставничество чем-то вроде благотворительной повинности для успешных людей, другие опускают руки, думая: «Да что я могу предложить?» Нет, это нужно заслужить – доказать, что в вас стоит вкладывать силы.
«Учительское дерево»[101] многое говорит о человеке – мы восхищаемся теми, кто открывает двери другим, – но оно кое-что сообщает и об учениках.
Кем бы мы ни были сейчас – Одиссеем или Телемахом, – всегда есть кто-то, кто знает больше нас, кто прошел через большее, кто может открыть перед нами двери. Как привлечь их внимание? Как доказать, что мы стоим их времени?
В начале карьеры Билл Беличик часто вызывался возить старших тренеров, понимая, что это даст ему двадцать – тридцать минут общения в машине. Он согласился на двадцать пять долларов в неделю (до вычета налогов) в клубе «Балтимор Колтс», потому что эта работа была его пропуском в профессию, его шансом учиться у людей, которые знали дело. Эйзенхауэр, застрявший на скучной должности в Панаме, начал получать рекомендации по чтению от генерала Фокса Коннера, который, оценив усердие молодого офицера, принялся готовить этого парня с канзасской фермы к великим свершениям.
Вы должны показать, что жаждете учиться и расти. Показать, что умеете слушать. Что вы любознательны. Что вас стоит учить. Что вы восприимчивы к наставничеству.
Они подбрасывают нам книги. Ставят задачи. Задают загадки, над которыми придется поломать голову. Подают пример, который вдохновляет или даже заставляет устыдиться… а порой и предостерегает.
Даже оказавшись в Белом доме, Линдон Джонсон оставался прилежным «профессиональным сыном», ища наставлений у всех, кто мог их дать. Первым делом он попросил членов кабинета Кеннеди остаться на своих постах и продолжать консультировать его.
Настанет день, и вы будете руководить. Но сначала нужно научиться подчиняться. А прежде всего – научиться служить.
Найдите свой круг
Они встречались в домах в разных уголках страны: Панетий, философ-стоик; Публий Рутилий Руф, римский политик, бросивший вызов царившей в Риме коррупции; Полибий, великий историк. Этих и многих других мыслителей, писателей и государственных мужей объединил прославленный полководец Публий Корнелий Сципион Эмилиан, и в его честь историки назвали данную группу людей «кружком Сципиона».
Сципион не был обычным солдатом. Он был воином-философом, который любил окружать себя великими умами. Один античный историк писал, что Сципион с равным рвением предавался «оружию и занятиям науками; он либо тренировал тело, подвергая его опасностям, либо закалял ум учением».
Возможностей для тренировки тела у него было предостаточно, но лучшим местом для тренировки ума служили встречи «кружка Сципиона».
Там он и его друзья обсуждали природу лидерства. Спорили о нарастающих проблемах Рима. Говорили о справедливости. Обменивались книгами и декламировали стихи. Рассуждали о формах правления и о том, какая из них лучше обеспечивает стабильность и прогресс. Находили время и для смеха – над цикличностью истории и человеческими заблуждениями, над противоречиями друг друга и над странными теориями того времени, вроде той, что кто-то видел в небе два солнца[102].
Должно быть, это было потрясающее зрелище. Даже муха на стене – и та была бы очарована[103].
Выдающиеся люди всегда создавали вокруг себя подобную среду.
В 1764 году небольшая группа художников, писателей и философов основала «Клуб». Они встречались раз в две недели в разных местах Лондона. Среди них были Сэмюэл Джонсон, Джеймс Босуэлл, Эдмунд Берк, Эдвард Гиббон и Адам Смит. Даже если эти имена сегодня вам ни о чем не говорят, знайте: мы живем в мире, который они помогли создать – литературной критикой, биографиями, политическими теориями, экономическими открытиями и историческими трудами.
«Они встречались многие годы, – пишет Лео Дамрош в своей увлекательной книге о “Клубе”. – Дарили друг другу идеи. Вдохновляли. Бросали вызов. Вместе горевали и ссорились».
Подобно кружку Сципиона, друзья из «Клуба» вели долгие и разносторонние беседы на все мыслимые темы. Спорили, поддразнивали друг друга, критиковали работы. Соперничали. «Тот, кто борется с нами, укрепляет наши жилы и оттачивает наше мастерство, – говорил Берк, вторя метафоре стоиков. – Наш противник – наш помощник». Они поддерживали друг друга и открывали перед друзьями двери.
Почти в то же самое время по ту сторону Атлантики подающий надежды печатник Бенджамин Франклин основал маленький клуб из двенадцати друзей под названием «Джунто»[104], посвященный взаимному совершенствованию всех участников. Это был первый из многих клубов, которые он создаст, – от библиотек до Американского философского общества. Он стремился расширить свой мир и сделать его лучше.
Традиция продолжилась и во времена Эмерсона: вокруг него в 1836 году в Конкорде сформировался «Трансцендентальный клуб», который он же и финансировал. В него входили, в частности, Генри Торо, Натаниэль Готорн, Маргарет Фуллер и Элизабет Пибоди. После Первой мировой войны в Париже сложилось сообщество писателей-эмигрантов – так называемое потерянное поколение; в него входили Эрнест Хемингуэй, Гертруда Стайн, Фрэнсис Скотт Фицджеральд, Томас Элиот, Эзра Паунд и другие. А чуть раньше, в Лондоне начала XX века, возник влиятельный «Блумсберийский кружок», объединявший таких светил, как Вирджиния Вулф, Эдвард Морган Форстер и Джон Мейнард Кейнс. В 1950-е битники преобразили литературу – точно так же, как в последующие десятилетия панк, гранж и рэп преобразили музыку. В наши дни есть так называемая мафия PayPal – в частности, Питер Тиль, Рид Хоффман и Илон Маск, – вышедшая из одного стартапа конца девяностых.
Не будет преувеличением сказать, что большинство этих людей были необычайно талантливы сами по себе. Многие являлись настоящими гениями. И все же даже им требовалось сообщество.
Как и всем нам.
Музыкант Брайан Ино придумал термин scenius («сцениус»)[105], чтобы объяснить, как мы становимся лучше, оказавшись частью группы, культуры или экосистемы влияний. Существуют ли гении-одиночки? Конечно. Но «сцениусов» куда больше.
Чем раньше мы найдем свой круг, тем лучше.
Нужно найти своих людей – и тогда вы найдете себя.
Подумайте о тех, кому не выпало такой удачи. Кто ковыляет по жизни в одиночку. Кто увядает в одиночестве. Подумайте о цветах, оставшихся неопыленными, о гибридной силе[106], так и не раскрывшейся. Подумайте о потерянных годах, о несозданных произведениях, об отложенных открытиях – и все лишь потому, что люди слишком долго искали своих.
Но еще страшнее кладбище талантов, угодивших не в тот круг. Эта история стара, как сам кружок Сципиона. Молодое дарование попадает под дурное влияние. Спортсмен, окруженный подпевалами, расслабляется и начинает считать, что ему все дозволено. Ученого затягивает в воронку конспирологии и безумия.
Трудно не стать лучше, окружив себя выдающимися людьми, – в общении, работе, в духовной жизни. И столь же часто случается, что потенциально великого человека губит не-слишком-великое окружение.
«Скажи мне, с кем ты общаешься, – говорил Гёте, – и я скажу тебе, кто ты».
Нам нужно найти круг, который бросает нам вызов, вдохновляет и понимает нас, открывает новые идеи, не дает расслабиться и заставляет выходить за собственные пределы. «Проводи время только с теми, кто сделает тебя лучше, – советовал Сенека, – допускай к себе только тех, кого ты сам можешь сделать лучше»[107].
Ваша компания может собираться раз в год на длинный уик-энд. Встречаться за ужином и беседой в одном ресторане раз в месяц. Пересекаться на одних конференциях. Общаться в групповом чате. Встречи могут быть официальными, а могут – спонтанными и нерегулярными. Но это должно быть нечто такое, что способствует вашему росту и делает вас лучше, чем вы были прежде.
Сегодня есть масса способов создать и поддерживать свою группу. Благодаря интернету и живым встречам ваши возможности куда шире, чем могли представить участники кружка Сципиона, «потерянного поколения» или Блумсберийского кружка. Вы можете организовать свой круг как угодно – просто убедитесь, что он сделает вас лучше.
И мудрее.
Изучайте прошлое
Майор Джордж Паттон уже бывал здесь раньше. В этом он не сомневался.
– Я участвовал в этой битве мальчишкой, – сказал Паттон, осматривая поросшее травой поле, где полегли тысячи людей во время Гражданской войны – за десятилетия до его рождения.
Он часто рассказывал друзьям о вспышках памяти. Вот его несут на щите викинга; вот он сражается в Польше в XIV веке вместе с Иоанном Слепым[108]; вот участвует в наполеоновских войнах; ведет римский легион в Галлии.
Как-то в 1933 году, когда он беседовал с одним военным историком о битве в Глуши[109], разговор прервал глубокий старик. «Джентльмен совершенно прав, – пояснил ветеран. – Я был в той битве, и, джентльмены, мы драпали что было сил».
Паттон настаивал, что его дежавю подлинны, что в нем живет перевоплощенный дух поколений воинов. Возможно, в этом что-то есть, ибо его действия на полях сражений в Африке, Италии, Франции и Германии в обеих мировых войнах были столь стремительны и дерзки, что казались продолжением легендарных кампаний прошлого.
Но есть и более простое объяснение, которое едва ли умаляет магию: Паттон настолько глубоко изучал историю, так много читал – поглощая не только бесчисленные военные труды, но и стихи, романы и рассказы очевидцев, – что воспоминания о прочитанном плавно слились с его собственным «я», пока между ними не стерлась всякая разница.
Он не просто беседовал с мертвыми, как заметил бы Зенон; он стал жить среди них.
Фактически он сам признал это в рукописи для будущих офицеров. «Путь к высшему командованию лежит через долгие штудии под названием “Военная история”, – указывал он. – Чтобы быть полезными в бою, военные знания, как и дисциплина, должны стать подсознанием. Заучивание конкретных примеров бесполезно, поскольку в бою разум работает недостаточно хорошо, чтобы можно было полагаться на память. Офицер должен настолько пропитаться военной наукой, чтобы действовать автоматически».
История – это не просто то, что случилось. Это не теория. Она не была черно-белой. Она была живой. Была новой. Каждую секунду все висело на волоске, и все могло обернуться совсем иначе.
Вот почему мы ее изучаем. Мы изучаем историю, потому что это…
…биография.
…психология.
…философия.
…человеческое величие.
…человеческое зло.
Это величественное и низменное, возможное и невозможное.
Historia est magistra vitae. История – наставница жизни, и Клио, античная муза истории, – наш учитель.
Многие не знают, что Паттон страдал дислексией и в детстве чтение давалось ему с невероятным трудом. Слова на странице почти не имели смысла, а книги вселяли ужас. Семья преодолела это препятствие, постоянно читая ему вслух. Шекспир, «Одиссея», «Илиада», Библия, Ксенофонт, Киплинг, рассказы Плутарха и история Гражданской войны – через уши он впитывал славу войны и все ее ужасы раз за разом, снова и снова, пока они не отпечатались намертво в его памяти.
К началу подросткового возраста Паттон уже читал самостоятельно – и читал с упорством человека, исполняющего важную миссию.
По оценке одного биографа, к моменту начала Первой мировой войны Паттон прочел едва ли не все книги о маневренной войне, написанные к тому времени. Мемуары великих американских генералов – Шермана, Гранта, Ли – он перечитал столько раз, что знал их наизусть[110]. В этом и есть вдохновляющая сила истории – она ставит читателя рядом с великими, напоминая: они были обычными людьми, и если справились они, то, быть может, сумеете и вы.
В дневнике Паттона то и дело упоминается, как он засиживался за полночь, читая при свете лампы. Закончив книгу, он ставил букву R на форзаце[111] и отправлял ее в свою библиотеку. Он не ограничивался военной историей: читал романы и пьесы – художественную литературу, написанную в прошлом и о прошлом. В 1942 году, зная, что ему предстоит воевать в Марокко, он прочел Коран. Один европейский священник видел, как Паттон в соборе срисовывал в блокнот витражи. Фотожурналисты запечатлели Паттона в музеях. Он осматривал поля сражений, замки и места, где вершилась история.
Стоики говорили, что, изучая философию, мы присоединяем каждую эпоху к собственной[112]. Каждая эра, каждое событие, которые мы изучаем, – это способ прожить те времена. «Обратившись к истории, – писал Монтень, – юноша будет общаться с великими душами лучших веков»[113]. Они становятся нашими спутниками, противниками, пророками, вдохновителями, предостережениями. Мы вбираем их жизни – и их жизненные уроки – в собственную. Мы обретаем более широкую перспективу, более масштабный взгляд, приглушая шум сиюминутных мнений и предрассудков.
Слишком многие считают, что история должна быть развлекательной. Но история – это не только моменты триумфа. Это не только громкие имена и великие события. Она полна обычных людей. Полна страданий. Полна лицемерия и неудач. Это долгие столетия и циклы. Это одни и те же события, повторяющиеся раз за разом.
Прошлое не обязано вам нравиться, чтобы вы могли извлечь из него урок. Но вникать в него необходимо.
Греческое слово ἱστορία означает «расспрашивание, исследование». История – это не то, что вам преподносят на блюдечке; это то, что вы раскапываете по кусочку, книга за книгой, поездка за поездкой, вопрос за вопросом. Читая и изучая, мы становимся первопроходцами и беженцами, солдатами армии Союза и рабовладельцами, колонизаторами и туземцами, греками, римлянами и варварами. Нам нужно обжить их мир, чтобы понять его, взглянуть на вещи их глазами, почувствовать жар битвы, страх гонений, надежду на лучшее будущее.
«Нельзя слишком часто ставить перед глазами преступления и несчастья: что бы ни говорили, их можно предотвратить», – напоминает Вольтер. Изучение истории не только вдохновляет, но и избавляет от иллюзий. Пристальное всматривание показывает, что героизм не норма, что прогресс не неизбежен, что правое дело не всегда побеждает и что перемены требуют много времени. «То, что люди мало учатся на уроках истории, – это самый важный урок, который история может нам преподать», – сказал как-то Олдос Хаксли.
Мы вольны выбрать иной путь.
Паттон так и поступил. Были его дежавю театральным жестом или нет, они основывались на чем-то реальном и плоды приносили реальные. Он знал, как действовать на поле боя, потому что понимал, что делали там поколения людей. Знал их ошибки. Мог поставить себя на их место. Чувствовал их дарования. Мысленно проживал их великие свершения, тысячу раз обдумывал их решения с тысячи сторон.
Важно понимать: история – это не про прошлое. Это оптика, через которую мы смотрим на настоящее (поэтому мы и бьемся за то, чему учить в школах). Это способ предсказать и даже определить будущее.
Паттон вырос на книгах о кавалерийских сражениях и боевых слонах, однако это подготовило его к войнам танков, самолетов и немыслимых новых технологий, ко всему неизведанному. Как прошлому это удалось? Да потому, что ничего неизведанного не было. В XX веке война, лидерство и политика изменились под влиянием технического прогресса и других факторов, но остались столь же знакомыми – какими были прежде и какими будут впредь. «Единственное, что есть нового в мире, – любил говорить Трумэн, – это история, которую вы не знаете».
Со временем меняется очень немногое. И новой мудрости почти не бывает.
Что подготовило Паттона ко всем новшествам и потрясениям, которые принесло будущее? История, которую он знал.
История учит: перемены – вещь постоянная, но при всех переменах многое остается прежним.
Всегда остается история, которой вы еще не знаете. Каждое историческое событие, каждая эпоха определяются тем, что им предшествовало, вплоть до самого начала времен. Нет числа переулкам и параллельным путям, по которым можно пойти; есть поистине бесконечное множество ракурсов, с которых можно рассмотреть каждое мгновение. Всегда открывается что-то новое, и объем знаний, которую можно усвоить, неисчерпаем.
Так начнем же – с радостью, зная, что до конца нам не дойти.
Отправляйтесь в путь
Геродот стал первым в мире великим историком не потому, что сидел дома за книгами. Нет, он отправился в путь.
Персия, Афины, Италия, Ливия, Вавилония, Византия, Черное море – за свою жизнь он преодолел тысячи километров. Он поднимался по Нилу на лодке. Посетил Финикию, родину Зенона, за столетие до рождения философа.
Геродот отмечал, что греки всегда были странниками. Одни путешествовали ради торговли, другие ради войны, а третьи, говорил он – почти наверняка имея в виду себя, – «из чистого любопытства, чтобы повидать свет»[114]. И тогда, и сейчас путешествия – это источник мудрости, способ открыть новые места и понять самого себя.
Он осматривал храмы. Пробовал местную еду. Беседовал с людьми. Посещал большие и малые города. Видел флору и фауну – от крокодилов до верблюдов. Шагал по пыльным дорогам и вдоль живописных побережий. Пересекал пустыни и заходил в шумные порты. Наблюдал за обрядами. Он любил памятники и грандиозные постройки. «Я видел этот лабиринт: он выше всякого описания», – писал он об одном погребальном комплексе в Египте[115].
До Геродота истории как предмета не существовало, и он не мог просто почерпнуть знания из книг. Не существовало и путевых заметок – до Марко Поло оставалось еще семнадцать столетий. Если он хотел узнать что-нибудь о востоке или даже о культуре соседней страны, о греко-персидских войнах или подвиге великих спартанцев, отдавших все при Фермопилах, ему нужно было увидеть эти места и этих людей своими глазами.
Геродот хотел докопаться до αἰτία – первопричины вещей. Его завораживали νόµος – людские обычаи и то, чем они отличались от привычных ему.
Он хотел услышать истории от людей. Хотел знать, почему они поступают именно так, а не иначе.
Его знаменитая книга «История» полна восхитительных отступлений. Вот так персы собирали налоги. Вот так вавилоняне орошали поля. Вот так скифы сражались верхом.
Он с восторгом наблюдал за речной торговлей на Евфрате, разглядывая круглые суда, сделанные из прутьев, обтянутых шкурами. Отмечал, где эти лодки изготавливают (в Армении), какие товары они перевозят (главным образом вино), их грузоподъемность (до 5000 талантов, то есть 130 тонн) и то, что на каждом судне находится живой осел, а на больших – несколько. Когда лодки прибывают в Вавилон, их разбирают, продают и прутья каркаса, и солому, в которой везли груз, а ослы тащат шкуры обратно в Армению. Он счел это самым удивительным «из всего, что есть в этой стране (кроме самого города Вавилона)»[116].
Сколько же вопросов он задал, чтобы узнать все это? Каким же любознательным он был!
Каждая культура считает свои нормы… нормой. Только путешествия могут полностью избавить нас от этого этноцентризма. В своих странствиях Геродот встречал персов, индийцев, финикийцев, скифов, вавилонян, египтян, лидийцев, сирийцев, фракийцев, фригийцев. Все они поклонялись разным богам, носили разную одежду, рассказывали разные истории, говорили на разных языках. Такие разные – и столь одинаковые в своей ограниченности, какими люди остаются и по сей день. С присущей ему проницательностью Геродот отмечал, что и египтяне тоже называют варварами всех, кто не говорит на их языке. (Это греческое слово – по-видимому, звукоподражание, потому что речь персов звучала для греков как «вар-вар-вар».)
Геродот любил упоминать о небольшом индийском племени, члены которого съедали кусочек плоти умерших в ходе религиозного ритуала. Мерзость! Отвратительно! Но как отреагировали эти люди, узнав, что греки сжигают своих мертвецов на погребальном костре? Какое надругательство! Какое святотатство![117]
Мир огромен. Наша культура лишь одна из многих. Мудрость скрыта в самой географии, в поколениях людей, веками живших на одном месте и приспособившихся к своей земле и к окружающей среде. Нужно лишь любопытство, чтобы постичь ее.
Так отправляйтесь в путь! Путешествуйте по местам известным и малохоженым. На лодке, на машине, на поезде, на самолете и пешком – ходите пешком как можно больше. Читайте вывески. Сражайтесь с языковым барьером. Смотрите на вещи с другой стороны дороги. Ешьте местную еду. Ходите в музеи. Поднимайтесь в горы. Сидите за столиками уличных кафе. Слушайте концерты. Разглядывайте древние иероглифы и замечайте граффити на городских улицах. Слушайте людскую болтовню. Осматривайте кладбища. Посещайте поля сражений. Не спешите уезжать.
Возьмите с собой блокнот. Записывайте все, что видите, чувствуете и думаете.
Взгляните на свою страну глазами туриста. Живите за границей как местный.
У каждого здания, у каждого дерева своя история. Подумайте о том, чему они были свидетелями. О том, кто стоял там, где сейчас стоите вы. О том, что люди здесь думали раньше, чего боялись, на что надеялись, во что верили.
Какое мне дело до старых зданий? Я не хочу заболеть. А это безопасно? Это слишком дорого. Я сделаю это, когда стану старше, когда все наладится.
Существует миллион отговорок, чтобы не путешествовать, но это всего лишь отговорки. Будь то поездка в Европу, оплаченная родителями, или поход с рюкзаком, на который вы заработали, моя летом посуду, познание мира – важный этап взросления. Оно изменит вас к лучшему. Необязательно тратить целое состояние, чтобы стать человеком мира… но пару раз заглянуть на ту сторону холма вы обязаны.
Путешествуя, Монтень жадно впитывал все увиденное; он почти ничего не планировал, оставаясь открытым для случайных встреч и впечатлений. Как в тот раз, когда он встретил людей, ведущих на поводках двух страусов в подарок герцогу. Он заходил в каждую церковь, что попадалась на пути, изучая местные обряды, словно антрополог. Вот он на обряде обрезания. Вот в протестантской церкви, а вот уже в Ватикане – беседует с папой. Вот он говорит с женщиной, переодетой в мужское платье. Вот болтает с бедным крестьянином. Вот беседует с людьми племени тупинамба из Бразилии, которые попали во Францию, преодолев семь тысяч километров через океан. А вот его подстерегли разбойники, но он так заговорил им зубы, что ловко убедил отпустить его[118].
Единственное, что разочаровывало Монтеня в путешествиях, – встречи с соотечественниками. Казалось бессмысленным забираться так далеко, чтобы встретить кого-то из дома.
«Я никогда не любила домоседов, – писала заядлая путешественница Джоан Дидион. – По-моему, это просто часть нашего жизненного долга». Ваш долг – избавиться от чувства собственной исключительности. Ваш долг – учиться, исследовать, открываться миру.
Новые земли рождают новые мысли, превращают нас в новых людей. Кем стал бы Ганди без лет, проведенных в Англии? Что, если бы он вернулся домой, в свою индийскую провинцию, и никогда не поехал бы в Южную Африку? И впрямь, событие, которое он назовет самым созидательным опытом в жизни, произошло на вокзале Питермарицбурга, в Южной Африке, когда он столкнулся с дискриминацией из-за цвета кожи[119]. Приятным это происшествие не назовешь, но именно там – далеко от уютной адвокатской конторы и от родного дома – в нем пробудился тот дух активизма, который изменил мир.
Именно в Англии, а не в Индии, вегетарианство Ганди стало частью его идентичности. Именно в Англии Ганди встретил суфражисток и воочию убедился, что ненасилие может работать как политическая стратегия. Именно там он познакомился с Библией и узнал христианское учение, которое впоследствии обратил против самих британцев, обличая их лицемерие. Именно жизнь в Южной Африке открыла ему глаза на бедственное положение касты неприкасаемых в Индии. Как заметил один друг, Ганди уехал из Англии адвокатом, а из Наталя – Махатмой.
Как и многие из нас, в странствиях он встретил множество людей, открыл много нового, но прежде всего – нашел самого себя. Внешнее путешествие помогает внутреннему.
Именно это обещают нам огромный мир и дорога – путь к мудрости. Они покажут, что́ там, за порогом, кем нам суждено стать и на что мы способны.
Отправляйтесь в путь.
Не потом.
Сейчас.
Обретайте опыт
Плутарх был не просто писателем.
Хотя его труды о власти и величии повлияли на Монтеня, Трумэна, Паттона и многих других вождей и мыслителей, в родном городе его знали в несколько менее возвышенной роли: говоря современным языком, он был чиновником на государственной службе[120].
Говорили, что сограждане часто удивлялись, видя, как знаменитый писатель и философ лично наблюдает за доставкой камней для новой дороги или проверяет канализацию[121].
Но такова была работа магистрата, которую Плутарх исполнял десятилетиями в родной Херонее, неподалеку от храма Аполлона, где его избрали также пожизненным жрецом. Конечно, он писал возвышенные и вдохновляющие истории о великих людях прошлого, но его повседневные обязанности требовали присматривать за строительными работами, выслушивать жалобы горожан, утверждать бюджеты и следить за исполнением законов. Он путешествовал с важными дипломатическими поручениями. Общался с консулами и императорами. Создал вокруг себя круг философов и политиков.
