Александр Логинов

Разбойник

Глава 1

С низовьев Проновы[1] поднимались купеческий струг[2] и несколько пузатых паузков[3]. Шли они тяжело, тяжелогруженые кораблики чуть бортами воду не черпали. Остановились на ночлег, причалив к берегу рядом с княжеской усадьбой. По трапу с ладьи неспешно сошел коренастый купец в нагольном полушубке из овчины. Следом за ним на берег сошел монах в овчинном кафтане поверх черной рясы, сопровождал монашка статный воин в полном доспехе с накинутым поверх меховым налатником. Матросы под пристальными взорами этой колоритной парочки сгрузили на берег два вместительных дубовых сундука, окованных железом.

Демьян уже распоряжался, у пристани стояла телега, в которую слуги торопливо погрузили привезенные сундуки. Поклажу тщательно укрыли рогожами от чужих глаз. На струге крутились два татарина, рыская глазами по берегу, что-то высматривая. Присутствие татар удивления у князя не вызывало. Он уже знал, что любой торговый гость, отправляющийся в земли Орды, будь то низовые земли или крымский юрт, обязаны брать проводников из татар, проживающих в татарских дворах в столицах княжеств. Один из проводников был из Москвы, а второй из Резани.

Иван Андреевич купил татарчонка с потрохами. За отваленное проводнику серебро тот не только продал своего хана, но готов был душу продать. Риск, что татарин вздумает предать нового хозяина, был, но невелик риск.

Семья проводника проживала в Резани. Так что в верности татарина можно было не сомневаться, очень уж мужик любит своих детей и красавицу жену. Она у него русская, из полона, угнанного несколько лет назад в Орду. Девахе тогда едва исполнилось тринадцать лет, и красота сыграла с ней злую шутку – продали ее еврею-работорговцу за двести аспров, тот ее перепродал в Тане греку-работорговцу уже за пятьсот аспров. С началом навигации быть бы проданной Ульяне в Италию, да видно хранили ее ангелы.

Игнат, так звали проводника, живя на Руси, поменял веру, крестился, взял русское имя и собирался взять в жены Ульянку. Договоренность с ее отцом, зажиточным крестьянином из-под Старой Резани, у Игната имелась, но разбойничий набег ватажки татар разлучил его с невестой.

Получить информацию о пленнике не сложно, вызнал Игнатка, кому продали невесту, и сделал выводы. Взял серебра у отца девахи, выгреб всю свою заначку и отправился прямиком в Тану. Но не успел, пинаса, на которой увезли проданных рабов, ушла в море за два дня до его прибытия. Парень чуть голову не потерял от горя. Да русский купец, с которым прибыл Игнатка, помог – не стал расторговываться в Тане, рискнул доплыть до Кафы. Там Игнатку ждали новые мучения. Рабыню выставили на торги, и начальная цена оказалась запредельной. Виноват в этом сам Ромео – любовь отшибает мозги напрочь. А говорят, что татары хитрые… Грек просек тему и понял, что можно сорвать приличный куш. Вообще-то он собирался продать русскую девчонку за две тысячи аспров, но раз такое дело, то цена поднялась до десяти тысяч аспров. Естественно, никто из приезжих работорговцев покупать рабыню за такую сумму не стал, но грек не так прост. В результате многодневного торга цена была скинута до сорока сомов.

Таких денег у Игната не было. Он имел на руках только лишь семь резанских рублей – сумма вполне достаточная при обычных обстоятельствах. Грек предложил выход – Игнат находит половину суммы сразу, остальное серебро выплачивает в течение трех лет. Девушка остается у продавца на это время в услужении, а чтобы обращались с ней по-доброму, платит Игнат еще по двести аспров ежегодно.

То, что рабыня одной веры с купцом, грека абсолютно не смущало. Ну христианка, так ведь православная ведь, а для грека-католика православная рабыня все равно что язычница. Игнат с ног сбился, но нашел серебро, правда, не все, но двадцать сомов набрал.

Православного священника в Кафе найти не проблема. Куча церковников шастает из Руси в Константинополь и обратно. Попик быстренько обвенчал молодых, ничуть не смущаясь малым возрастом невесты.

Слушая историю женитьбы проводника, Андрей ничему не удивлялся, в гареме одного татарского бека он давеча обнаружил наложниц, самой младшей из них – от силы семь лет от роду. На свою беду бек остался жив после битвы, и Андрей отдал его мужикам на потеху. Что они с ним сделали – об этом лучше не вспоминать, но насиловать бек уже никогда не сможет, и даже саблю в руках ему не держать более.

Зато жив остался. Лука, после того как мужики натешились, обменял бека-педофила на бурдюк с кумысом.

Заместитель князя по торговой части московский и резанский гость[4] Иван Андреевич ссудил Игната серебром, и по зиме Игнат в сопровождении нанятых воев боярина Маслова съездил в Крым и выкупил жену полностью. Правда, жадный грек все равно вытряс с Игната аспры, оговоренные в договоре купли-продажи.

Был такой договор, честь по чести составленный у нотариуса Кафы. Оплата услуг нотариуса за счет покупателя, а так как нотариусы получали немного, так, всего лишь чуть меньше десяти килограммов серебра в год, то недостающие средства крючкотворы добирали на оформлении сделок, и официальная зарплата была намного меньше, чем они зарабатывали частным порядком. Дело свое нотариусы знали, чего стоит документ продажи Ульяны. Судите сами: «мою рабыню, по происхождению русинку, четырнадцати лет или около того, во святом крещении названную Ульяной, здоровую, без каких-либо изъянов и не страдающую падучей болезнью, непорочную, отныне и впредь, с полнейшей возможностью и властью эту рабыню иметь, держать, отдать, подарить, повелевать, продать, отчуждать, обменять, навечно владеть, быть судьей за ее душу и делать все, что вам будет угодно и заблагорассудится, как с вашей собственной вещью, безо всякого противодействия с чьей-либо стороны, так как затем я всецело ее отчуждаю и в ваше полнейшее распоряжение и власть предоставляю». Вот так, человека словно скотину продали…

Степняки такими грамотками не заморачивались, откуда в степи нотариус? Договорились о цене, ударили по рукам и готово дело – товар переходит к купцу. Другое дело итальянские колонии в Крыму. Цивилизация, одним словом.

Купец тем временем степенно поклонился встречающим его людям. После приветствия Андрей пригласил купца в гости, а Демьян стал обниматься с воином, сопровождающим монаха.

– Здорово, Вострая сабля! – сказал гость, заключая Демьяна в богатырские объятия. – Сказывали, ты в землепашцы подался, а ты, гляжу, опять при деле! Поди десятник?

– Бери выше, – улыбнулся воевода.

– Неужели сотник?

– Опять не угадал, – весело расхохотался Демьян. – Воевода я. Осадный воевода при князе нашем.

– Этот, что ли, князь? – воин кивнул в сторону Луки Фомича, по случаю вырядившегося в дорогие одежды.

– Не, это не князь. Это Лука, из новгородцев, походный воевода при князе, – помотал головой Демьян. – Вона он, наш князь.

Собеседник Демьяна с удивлением уставился на высокого стройного мужчину с гладко выбритым подбородком. Лицо князя портили многочисленные шрамы, особенно один, на левой стороне, на скуле, делал выражение лица этого князя мрачным, к тому же мочка уха, как он успел заметить, отсутствует. Опытный воин сразу определил, что шрам на скуле и отсутствие части уха – след татарской стрелы. Зато во втором ухе у князя красовалась золотая серьга, точно такая же, как у него самого. Впрочем, серьгу в ухе носили повсюду: от Новгорода до Орды. Волосы на его голове по новгородской моде – коротко подстрижены спереди и на затылке заплетены в одну толстую косицу. Князь, подобно самому Вострому кнуту, нарушал наказ из Нового Завета, четко говоривший, что если муж растит волосы, то это бесчестие для него. В ухе князя, по ордынскому обычаю, блестит золотая серьга в форме вопросительного знака. Одежда князя, как-то: простые меховые штаны, распахнутый овчинный тулуп и новгородский кивер – высокая войлочная шапка с меховой опушкой, мягко говоря, не соответствовала статусу князя, но дело в общем-то обычное. В домашнем обиходе русские князья отличались скромностью, если не скупостью.

– Давай пошли уже, – увлек старого приятеля Демьян. – Пойдем, казну вашу спрячем.

– Тссс… – приезжий зашипел на приятеля, оглядываясь, не услышал ли кто слов, неосторожно оброненных Вострой саблей.

– Да не боись, – Демьян откровенно развлекался над опасениями приятеля. – Тебе, Вострый кнут, всюду послухи мерещатся. Нету тут чужих ушей. Вывели все под корень.

Знал бы Демьян, как сильно он ошибался, не был бы столь категоричен, хотя встречать прибывшие кораблики пришли люди все проверенные, даже слуги-грузчики из числа особо доверенных.

Неосторожно оброненные слова про казну достигли ушей прохиндея татарина-проводника. Не того, которого звали Игнат, со смешным прозвищем Горох, а другого, из московских татар. Узкоглазый, услышав про казну, плавно нырнул в недра струга и притаился, даже дыша через раз, чтобы не дай бог не заметили его. Татарин зарылся между рогожами с кожами и лежал ни жив ни мертв. Выждав, когда голоса на берегу стихнут, он осторожно выглянул из-за борта, стрельнув глазами вслед удаляющейся повозке, поднялся, сошел по доске на берег, где пошатался чуток, с любопытством оглядывая боярскую усадьбу, стоявшую на высоком мысу за высоким дубовым тыном. Потом поплелся в гору по дороге, выложенной из камня – плитняка, удивляясь богатству здешнего мурзы. Ланись в это же время тут стоял вековой лес, а по осени, когда купец, с которым Саид ходил проводником в Азак, возвращался назад на Москву, тут уже стояла крепкая усадьба, вокруг которой словно грибы выросли многочисленные деревеньки.

Гость-сурожанин к вечеру почтил князя, одарился купчина невеликими подарками.

Отложив отрез алой камки в сторону, Андрей гостеприимно усадил торгового человека за стол, велел налить чарку заморского вина.

– Благодарствую, князь, – гость лихо опрокинул чарку, закусывая горячим пряженцом с зайчатиной.

– Далеко путь держишь, уважаемый? – задал дежурный вопрос хозяин.

– В Тану иду, – степенно отвечал гость.

– Бывал ли ты там раньше? – продолжал расспрашивать Андрей.

– Почитай, кажный год хожу. Да только последний раз иду ноне.

– Что так? – удивился Андрей.

– Пора о душе подумать, – доверительно сообщил Михаил Романович. – Жену и детей бог прибрал, – купец перекрестился на икону в красном углу. – Внук только и остался един. Жаль, не лежит у него душа к купецкому делу. Воин он. Служит московскому князю, за службу верную государь пожаловал его поместьем. А я в монастырь собрался. Грехи отмаливать, – торговый гость вновь осенил себя крестным знамением.

– Что, столь велики грехи? – улыбнулся Андрей.

– Не маленькие. Я не всегда купцом был. А и купцом стал, не раз брал грех на душу.

– Так чего откладываешь? Шел бы сразу в монастырь, – осмелился посоветовать князь.

– Вклад хочу сделать достойный. На богоугодное дело, – Михаил Романович вновь перекрестился.

– Хорошее дело, – согласился Андрей и тут же вернулся к интересующей его теме: – Много хочешь выручить с торговли в Тане? Небось, мед везешь?

– Все, что выручу – мое! – сказал, как отрезал, купец, но все же перечислил свои товары: – Везу товар известный: мед, кожи, рыбий зуб, седла, ножи, доспех полный. Да жита полный паузок.

– Да ты не бойся, – князь постарался успокоить гостя. – Дело хочу предложить тебе, – в голове у Андрея моментально родился дерзкий план. – Ты в Кафу ходил?

– Бывал и в Кафе. А что вызнать хочешь? – москвич внимательно смотрел на князя.

– Давай я куплю жито и мед по ценам Таны. Прямо сейчас куплю. Вместе с корабликом твоим. Серебра отсыплю, сколько скажешь. И еще сверху добавлю. А взамен попрошу тебя об одной услуге.

– Шутить изволишь, князь? – очень удивился торговый человек. Уж больно чудно казалось предложение хозяина. – Чудно это.

– Да нет, не шучу я, – помотал головой Андрей. – Предлагаю тебе со мной отправиться в Кафу. Под видом купца, да ты ведь и есть купец самый настоящий. Тебе все равно в монастырь идти, отмолишь еще один грех. А я заплачу тебе за эту услугу серебра, – Андрей сделал паузу, чтобы собеседник успел прочувствовать свою выгоду, – ровно столько, сколько ты сам весишь.

Москвич чуть дара речи не лишился, долго ловил ртом воздух, выпучив глаза от удивления.

– Ты никак в набег идти удумал, князь? – наконец справившись с переполнявшими его эмоциями, смог вымолвить купец.

– Не совсем, – Андрей вовсе не собирался делиться своими планами, по крайней мере всеми и сразу. – Ну как, по рукам?

– Подумать надобно, – рассудительно ответил гость, но по сумасшедшему блеску глаз видно было, что раздумья окажутся не долгими и явно закончатся положительным ответом. Столько серебра, сколько предложили купцу, на дороге не найдешь.

– Думай, Михайло Романович, думай, – Андрей подлил вина в кубок. – Давай еще по одной, чтобы лучше думалось.

– Чудной ты, князь. Слышать о тебе – слышал, но видеть вот в первый раз пришлось.

– И что обо мне люди сказывают? – вопросил Андрей. А кому не интересно, что про него люди говорят? Князь не был исключением, ибо людская молва в это время значила намного больше, чем в далеком будущем. Если решит народ, что некий князь или боярин – натуральный козел, то есть блондин, то не видать такому «герою» удачи, отвернутся от него люди, а это по нынешним меркам – равносильно смерти.

– Разное говорят. Больше все про удачу твою. За что ни возьмешься, все ладно у тебя получается. И люди, что тебе служат, в большом достатке живут, даже холопы твои одеты, как бояре, – купец кивнул в сторону окна, где как раз проходили Булат с Анфалом, наряженные в дорогие одежды, словно рождественские елки. По закону мужи эти числились холопами князя, только вот никто уже в усадьбе об этом не вспоминал, а вот поди ж ты, люди со стороны все примечали.

– Так что ответишь? – князь упорно дожимал купца. – Согласен на мое предложение?

– Хм… Серебро когда отдашь?

Лед тронулся, господа присяжные! Лед тронулся!

– В долг не дам, извини, – сразу предупредил купчина.

Кто бы сомневался…

Всё! Купец продался с потрохами. Теперь осталось привязать его к себе покрепче – и дело в шляпе. Будет у Андрея еще один купец на Москве. Ивану Андреевичу не разорваться. Интересы князя простирались не только на Новгород и северные территории, но еще неплохо бы наладить торговлю с итальянскими факториями и Ордой. Иран уже попал в разработку, скоро, совсем скоро из Ирана должен прибыть караван. Может быть, даже на будущий год. Инвестиции в торговлю с Ираном и Индией должны как минимум принести пятьсот процентов прибыли. Это очень большие деньги, очень.

– Да прямо сейчас и отдам. Спиридон! – Андрей протянул руку, потянувшись за шелковым шнурком. Где-то вдалеке дома раздался мелодичный звон серебряного колокольчика. На самом деле колокольчик отлит из меди и лишь посеребрен, но выглядит, как настоящий серебряный, что не осталось не замеченным купцом, когда он проходил через залу.

– Звал, кормилец? – Спиридон, княжеский дворецкий, словно ожидал за дверью, а может, и правда ждал?

– Заплати Михайло Романовичу за товар его и за паузки. Я купил жито и мед у купца оптом.

– Как прикажете, батюшка, – Спиридон склонился в поклоне под пристальным взглядом купца.

Внимание москвича к скромной персоне управляющего имело под собой основание: на Спиридоне одет кафтан из дорогого сукна и по традиции украшен золотой вышивкой и россыпью индийского жемчуга, ноги Спиридона обуты в татарские ичеготы, на голенищах которых одних рубинов нашито столько, что можно купить пару-тройку деревенек, а про кафтан уж и говорить нечего – цена ему запредельная. И это простой княжеский холоп так одет! Все дворецкие на Руси – холопы, но не все такие франты.

– Все, ступай, жди купца, – отпустил Андрей управляющего.

Затем достал из сундука чистые листы египетской бумаги и положил кипу на стол, локтем сдвигая посуду, освобождая место.

– Теперь о деле. Начерти мне план Кафы и Таны. Сможешь? – попросил князь.

– Попробую, – согласился купец.

– Давай так поступим, ты иди, получи серебро у Спиридона, а с утра чертить станем.

– А когда отправляемся? – забеспокоился купец.

– А как начертишь, так сразу и отплывем, – ответил Андрей, широко улыбаясь.

На составление планов ушло два дня.

Древний Танаис, а ныне Тана – маленькое поселение, но имеет каменные стены и башни. Раньше город процветал, а сейчас дела в Тане шли ни шатко ни валко. Корабли приходят в Тану из Италии ежегодно, но с каждым годом все меньше. Чахнет торговля, не в последнюю очередь в этом виноваты морские разбойники, особенно османские. Но значение Таны для Руси не изменилось – это ворота на восток и на запад.

За время, пока купец Михаил рисовал планы, Лука загрузил припасы на корабли князя. Два дня вся женская половина усадьбы сушила сухари на дорогу. Непростое, кстати, дело. Путь не близкий, потому сухари трижды просушивали в печи, от чего они стали крепче камня. Но иначе нельзя, испортятся сухарики.

На человека по норме в день полагалось по десятку сухарей, а это граммов семьсот минимум. Солонины несколько бочек, понятное дело, тоже взяли, еще забили кабанчиков, и тушенки бабы сварганили. Чтобы она не испортилась, глиняные кувшины залили сверху воском по самое горлышко. Консервация вполне приемлемая. Когда Андрей увидал, сколько припасов Лука берет с собой в дорогу – ахнул от изум ления. Но аппетит на свежем воздухе у мужиков – дай те бог, да физические нагрузки гребцов на пределе возможного, попробуй-ка помахать веслом с зари до темна – кабана целиком сожрать готов будешь.

Как только купец покинул покои князя, в княжий терем заявились еще два гостя. Ерофей, знакомый Андрею монах, и сопровождающий его боярин. В грамотке, предъявленной церковником, Андрею поручалось сопроводить их в Крым в целости и сохранности. За сундуки Андрей отвечал головой. По возможности Андрей должен был переправить посланников в Константинополь.

Ничего нового из письма Андрей не узнал, еще по зиме у него состоялся разговор с настоятелем монастыря. Отпускать послов вовсе без охраны – гиблое дело, и с охраной малой также опасно.

Ланись татары перехватили церковную казну по пути в Царьград. Вся невеликая охрана была перебита, спросить, кто напал – не с кого. Огромное количество похищенного серебра – не иголка в стоге сена, рано или поздно обязательно выплывет. Новости разносятся быстро, а шпионаж сейчас на таком уровне, что МИ-6 вкупе с ЦРУ – отдыхают.

Андрею порой казалось, что половина населения на Руси и в Орде – шпионы, а оставшаяся половина – двойные агенты. И что удивляло – всеобщая повальная грамотность шпионов. В усадьбе Андрея Рябой выявил целый веник послухов московского князя, тферского, даже Вася Косой, на пару со своим брательником, заслали шпионов. Скоро, глядишь, и от короля польского, князя литовского, от всех трех ордынских царей, немцев и новгородцев шпионы прибудут. Население вотчины только за счет тайных соглядатаев может вдвое увеличиться. Без шуток. Последнего шпиона Рябой совсем недавно вычислил.

Боярские дети, по зиме, обзавелись боевыми холопами. Кто бы мог подумать, что среди купленных рабов окажется мужик родом из Новгорода. Оказалось, что его хозяева внедрили к Усейну под видом раба. А тут так удачно татары продали лазутчика Семену. Холоп ратное дело знает добро, для того его и покупали, оказавшись у нового хозяина, он поспешил отписать грамотку своему хозяину о произошедших переменах в своей судьбе и запросил дальнейшие инструкции. А хозяин у засланного казачка – ни много ни мало сам новгородский владыка!

По уму стоило бы своими послухами обзавестись, но где их взять сразу столько? Меньше года прошло, как объявился на Руси самозваный князь, а уже самый настоящий вотчинник, имеющий крепкую дружину и богатства добывший немало! Только богатства уходят как сквозь пальцы… содержание дружины обходится в огромную сумму. О большой постоянной армии приходится только мечтать. Нереально иметь такую – без штанов останешься и пойдешь по миру. Если бы не разбойничьи наклонности Андрея, то впору было объявлять себя банкротом, а так худо-бедно жить можно. Князь тяжело вздохнул, вспомнив больную тему. Очень дорогих вещей у него полно, но не продать их на Руси, покупателей обеспеченных не найти. Часть малую, конечно, купец смог реализовать, но платили покупатели мехом, зерном, воском и уж в последнюю очередь серебром. И то с отсрочкой платежа. Тут все продается и покупается в долг. Таковы реалии бизнеса. А не дай бог помрет должник… тогда забудь о долге… лет так на…цать. Пока родственники покойного должника судятся-рядятся, можно самому помереть. Хорошо хоть завещания пишут загодя, тогда все быстро решается, и наследник принимает долг на себя.

– Велено еще представить тебя пред светлые очи государя Алексия, – слова монаха вернули Андрея от его мыслей к действительности. Задумавшись, Андрей прослушал, о чем вел речь церковник.

Мда… прослушал все, а это плохо. Очень плохо. Переспрашивать нельзя, сразу поймут, что о своем думал. А это неуважение гостям. Черт, вот попал так попал! Явно о чем-то важном речь шла! Государь Алексий. Кто он? В Крыму фряги с татарами хозяйничают, в Константинополь я не собираюсь плыть, кораблики не те, чтобы в открытом море плавать. От Таны до Кафы бы добраться. Итак, придется вдоль берега плыть. Опять я о своем! Гости ответа ждут. Что сказать?

– Хорошо. Но об этом в дороге поговорим, – нашелся с ответом Андрей. – Казну доставим в сохранности, за это не переживайте, – заверил посланников Андрей.

Интересно, что за казна? Нужно Луку поспрашивать, авось знает. Он вроде бы приятель этого боярина. Только странность есть одна, Лука на вымоле назвал его Вострый кнут, а монах представил спутника как отца Филарета. Странно. Очень странно. Разве что этот статный воин – боярин обители. А что? Вполне себе версия. Новгородский владыка имеет же свой полк, Сергий Радонежский отдал Донскому двух своих иноков. Простой инок лучшего татарского поединщика не завалит. Андрей поежился, вспомнив схватку с «терминатором».

Митрополит покойный имел собственных бояр не счесть. Вполне вероятно, что Сергий не ограничился только лишь двумя бойцами-иноками. Насколько он мог судить, у Сергиевой обители что ни монах – то профессиональный воин. И казна… Зачем везти казну в Царьград? Или опять патриарх письмо прислал о милостыни на бедность, или, что более вероятно, долю церковную везут. Церковь ведь централизованная организация.

Если это доля от доходов, то немаленькая долька получается. Это по местным меркам. А с точки зрения империи – капля в море. Только, думается мне, что море это высыхать стало. От того шныряют по Руси посланники из Царьграда. По осени как раз проезжали мимо усадьбы двое. Даже без охраны путешествовали, торопились страшно. Шли налегке, без свиты и багажа. Котомки в руках – вот и весь багаж. Спиридон расщедрился, зима на носу, а они в рясах. Выдал им по кафтану шубному, по шубе нагольной, шапке меховой да по паре сапог на меху. Да серебра на дорогу до Москвы отсыпал. Сказал – не обеднеем.

Черт дернул меня за язык. Ну зачем я сказал, что хочу в Крым идти. Навязали на мою голову казну церковную. Доведу до Кафы, посажу их на корабль до Константинополя и гуд бай. Побывать в древней столице империи – страсть как хочется, но надолго оставлять вотчину свою – опасно.

С такими мыслями Андрей незаметно уснул. В эту ночь девчонки не почтили князя своим вниманием, где-то вместе с Феклой пропадали в поварне, все в хлопотах, в делах. Эта Фекла зараза еще та. Где это видано, чтобы князя своего чуть было тряпкой не огрела! Пускай она хозяйка в поварне своей, но он-то князь! Вот народ дикий! Никакой тебе субординации.

Все с нетерпением ждали команду князя на отплытие. Андрей медлил, отдавал последние распоряжения. Особенно долго он беседовал с Демьяном, снова и снова давая указания. Если набегут татары – не геройствовать. Всем укрыться в усадьбе. Отсидеться. Людей у осадного воеводы мало, но сесть в осаду хватит, крестьяне помогут. Еще в подчинение осадного воеводы переходит Шателен со своими людьми.

Пожгут татары домишки крестьянские – пускай. Новые отстроим, лучше прежнего. Главное, людей сберечь, это важно.

Спиридону достанется этой весной. Помимо посевной, придется управляющему заниматься доставкой леса. Нагрузить ладьи досками пилеными да сплавить вниз по Оке до устья реки Гусь. Там артель корабельщиков ладила с прошлого года вместительные дощатые суда, перегрузить доски на баржи, как обозвал новые суда Андрей, и да загрузить хвойный лес в бревнах. Сплавить суда вниз по Оке, а там по Волге до стрелки с Камою. Там передать суда Ивану Андреевичу, спускавшемуся с Хлынова с товаром. Часть судов с мягкой рухлядью забрать у купца и доставить на Москву.

Спиридон долго чесал затылок, пока не уразумел, что от него требуется. Потом попросил оставить сына в усадьбе, пускай парень занимается перевозками. Андрей согласился с просьбой своего управляющего. Единственный, кто остался не доволен таким решением, был сам боярский сын. Очень уж хотелось парню повидать дальние страны, но перечить воле князя парень не посмел, воспитание не то.

Мастеровым, вывезенным из Орды, Андрей поручил наладить производство вооружения, благо образцов оружия и доспехов в княжеской оружейной великое множество, начиная от турнирных доспехов, заканчивая боевыми образцами. Дома мастерам поставят, содержание из княжеской казны выделят, мастерские поставить Спиридон поможет.

Католический попик, захваченный воеводой, посажен под замок. Демьяна князь упредил, что за жизнь попа воевода отвечает головой. Мартину, так звали попика, популярно объяснили, что от него требуется. Если он не хочет пострадать за веру немедленно, то должен подготовить Сарайку так, чтобы никто не усомнился, что перед ними стоит порядочный католик. Мартин клятвенно заверил князя, что Сарайка станет порядочным католиком не позже праздника обрезания Господня[5].

В Новгород были отправлены грамотки, брат Луки должен подготовить почву появления богатого торговца в Любеке. Более того, Гавриле Фомичу поручалось провернуть грязное дельце. Следовало присмотреть среди немцев наиболее сметливых торговых агентов и подстроить для них ловушки. Желательно повязать их кровью, чтобы страх за жизнь запал в их души. Потом протянуть им руку помощи, пообещав пристроить их к одному знакомому купцу. Грязно? Подло? Да! Но иначе с немцами нельзя, гнилой народец эти торгаши. Родную мать предадут за тридцать серебреников.

Гавриле князь запрещал отдавать немецкие монеты в переплавку. Для глубокого торгового внедрения в Европу монета европейского чекана очень понадобится. Все сделки в Любеке придется вести в их монете, зачем князю лишние траты, заказывая чекан любекской монеты? Да, действительно, копейка рубль бережет. Эта присказка еще не стала народной приметой, но от того она не стала менее верной.

Наконец, последние распоряжения были отданы, и можно было отправляться в путь.

Глава 2

Андрей удивился тому, насколько быстро они добрались до Дона. Мужики гребли, словно нескончаемая батарейка энерджайзер. Не успели глазом моргнуть, а вот тебе и волок Рясского поля.

Что такое волок, Андрей уже знал. Потому был готов к трудностям. Главная трудность на волоке – живота не лишиться. Это трудно. Земли эти формально принадлежат Резанскому княжеству, и де-юре на них распространяются законы княжества. А вот де-факто… все непросто. Народ тут живет бедовый. Кормится на волоке. Артель целая есть. Плати серебро, али товары нужные им дай, и помогут разгрузить товар с кораблей, перетащат корабли, спустят на воду и обратно загрузят. Только плати. Деньги вперед. Не хочешь платить – тащи свои кораблики сам, бог в помощь.

Вот только бандитов на Руси развелось немерено: и татарских казаков, и есть свои, доморощенные казачки-разбойники. Порою они сообща действуют. Вот и в этот раз сговорились.

Налетели разбойники уже под вечер. Местные мужички, недолго думая, побросали веревки и врассыпную бросились кто куда, спасаясь от летящих стрел.

Андрей краем глаза успел заметить, что вначале, рассыпавшись, они вдруг оказались все вместе в одной куче и на приличном расстоянии от брошенных кораблей. Как это у них так ловко получилось, разбираться с этим Андрею стало некогда.

Сразу две стрелы прилетели в князя. Услышав шелест, князь действовал на автомате: одну он отвел щитом, а вторая в этот момент ударила по касательной по мисюрке. Прав оказался Лука, когда приказал всем вздеть брони.

Нападение оказалось столь неожиданным, что разбойничьи стрелы нашли свои жертвы, несмотря на вздетые брони. Как минимум двое казаков Андрея пали замертво, еще один орал благим матом, получив стрелу в тощую задницу. Как он так умудрился поймать стрелу – непонятно. Зато когда стрела, ударившая ему в спину, сбила князя с ног, все стало ясно как божий день. Разбойники атаковали их с двух сторон, и воины Андрея оказались под перекрестным огнем. Огня как такового, конечно, не было, и на том спасибо, зато стрелы были. И меткости разбойникам не занимать.

Кто-то, вопя во все горло, бросился к бортам кораблей, какая-никакая, а защита спины, кто-то пытался забраться на борт, укрывшись от ливня стрел на дне корабля. Начиналась паника. Тем временем раздался разбойничий свист, и лошадки, впряженные в телеги с нагруженным товаром, резво рванули на свист. Бог с ними, с телегами, на них куски воска нагружены. Но грабили разбойники не по-детски, похватали кули с моржовым зубом, да остальной товар хватали не выбирая, забирая все, что под руку подвернется.

Чтобы представить себе масштабы катастрофы, угадайте, сколько повозок нужно, чтобы перевезти, за одну ходку, товар с одного паузка? Не менее пятидесяти телег! А если кораблей с дюжину? Везти приходится не далеко – в пределах видимости, выгрузить товар на землю, пока тащат кораблик, вернуться за следующей партией. Дурость? А вот и нет. Хорошо, если путешествуешь налегке и на одном кораблике, а если кораблей этак с дюжину? Охрана, конечно, имеется, но обычно это не больше дюжины бойцов. И гребцов по минимуму на корабле, ведь плыть по течению предстоит, пятерых матросов за глаза хватает. И вообще, купец товар везет или людей перевозит? Вот и получается волокита на волоке.

Вдруг раздался мощный рык. Это Лука неординарным образом приводил подчиненных в порядок. От самого Андрея толку было – чуть. Лежал, распростершись на земле, в полной отключке. Зерцало-то выдержало, граненый наконечник вновь не смог пробить доспех, но мощный удар выбил весь воздух из грудной клетки князя. Он мог лишь, открыв рот, пытаться вздохнуть, и чудом не теряя сознания. Первая стрела, так некстати ударившая по мисюрке, его изрядно оглушила. Парни прикрыли своего князя щитами, а татарин Ахмет пытался утащить князя с открытого места, но безуспешно. Андрей весит под центнер, да кольчуга и зерцало на нем вздеты. Сеид, один из татар, перешедших на службу к князю, бросился помогать Ахмету. Вдвоем они справились, затащили государя под защиту борта ушкуя. От напряжения Сеид раззявил рот – это-то его и спасло. Стрела прошила щеку насквозь, влетев в рот и выйдя у зуба мудрости. Мужик даже бровью не повел, сплевывая кровь, продолжал тащить Андрея.

Отборный мат Луки возымел действие – разбойникам дали отпор. Вернее, служилые татары не поддались панике и стали огрызаться, как умели. А умели они стрелять из своих коротких луков не в пример лучше разбойников. Так что, почувствовав отпор, да еще когда Лука смог организовать своих воинов, разбойники, похватав товар, смылись, оставив на сырой земле с пяток своих убитых. Раненого казака-разбойника, которого Булат умудрился подстрелить напоследок, попытались вынести, но татары пролили такой дождь стрел на смельчаков, что те плюнули на спасательную операцию. Просто издали всадили пару стрел в спину своему товарищу и были таковы.

Вот таким печальным было начало похода. Двое убитых среди казаков, один убитый холоп у Семена Демьяновича, сам Сенька поранен, но пустяшно – пара царапин, доспех добрый у парня. Трое тяжело раненных – это уже из дворни княжеской люди. У разбойников пятеро убитых и бог весть сколько раненых. На треп братьев и хвастовство Кулчука очнувшийся Андрей внимания не обращал. По их словам, только они подстрелили минимум половину нападавших. Когда успели, если сказали, что вытаскивали Андрея. Воевода шуганул пацанов, а Сеида отправил к Кузьме – стрела задела пару зубов, раскрошив их. Кузьма, по профессии кузнец, а по призванию ушкуйник, как все кузнецы на Руси являлся местным светилом стоматологии. Вынув из торбы льняной мешочек, вооружился клещами и без всякой анестезии удалил остатки разрушенных зубов. Андрей обязательно бы вмешался, если бы увидел стоматолога в деле, но на князя вновь напала тошнота и голова пошла кругом.

Ватаман артели, перетаскивающей корабли, незамедлительно предъявил Андрею претензию за убитых лошадей и быков. Лука Фомич чуть было не зарубил наглеца, по всему выходило, что ватажники, промышлявшие волоком, жили не только на честно заработанное серебро, но прямых доказательств преступного сговора у воеводы не было.

Про серебро разбойники не знали – факт. Струг, на дне которого спрятаны сундуки, не вызвал интереса разбойников, потому в сторону посланцев церкви даже не стреляли. Вострый кнут с интересом наблюдал, как ватаман зарядил за побитых быков и лошадей шесть сомов.

– Пускай будет шесть сомов, – легко согласился воевода. – Но серебра не дадим. Забирай сброю и всю одежу с убитых татей.

Такой расклад ватамана не устроил. Надо было видеть его рожу, вмиг покрывшуюся красными пятнами.

– Так ить это на… – начал было возмущаться казачок, но вмиг примолк, прикусив язык, чувствуя, что едва не сболтнул лишнего.

– Что ить? Никак знакомцев узрел среди покойничков? – напирал Лука на ватамана.

– Окстись. Впервые вижу, – замахал руками ватаман.

– На ладони глянь, – зашептал на ухо князю Кузьма. – Мозоли видишь?

– И что? – не понял Андрей.

– А то! Лук он в руках чаще держит, чем сиськи своей бабы, – прошептал Кузьма. – Тать это. Ей-богу тать.

– Это ничего не доказывает, может, у него и бабы-то нет, – возразил Андрей.

– Я с купцом потолковал, – продолжал спорить Кузьма. – Так вот, он говорит, что впервые видит этого ватамана.

– А что раньше купчина молчал? – Андрей невольно повысил голос.

– Так мало ли что. Может, его недавно ватаманом выбрали, – развел руками Кузьма.

Вострый кнут наблюдал за Андреем с ехидной ухмылкой на губах, но борода скрывала это. Как же, такой удачливый князь, все у него ладно получается, и так сел в лужу! Товар потерял, людей у него побили…

– Значит, так, – Андрей прервал препирательства Луки с казачком. – Или ты забираешь, что даем, или… – Андрей сделал паузу. – Отвезем тебя с твоими людишками на суд к князю…

– Наместнику. Он в старой Резани сидит, – перебил князя Кузька, самый младший из троицы боярских детей. За что моментально схлопотал крепкую затрещину от старшего брата.

Это вызвало веселый смех дворни, собравшейся вокруг Андрея, что разрядило обстановку. Повесить казачка на основании только лишь одних подозрений Луки Андрей не вправе. Вина не доказана. Князь своей волей мог вершить суд только над пойманными с поличным, а так… какие-никакие, а законы на территории княжества действовали. Поди, потом объясняйся с великим князем.

– Уговорили, – согласился ватаман с предложением, что вызвало у дворни новую волну хохота.

Заночевали тут же. Вострый кнут вытащил из своей котомки черную рясу, накинул поверх доспеха и всю ночь, на пару с Ерофеем, читал молитвы за упокой убиенных рабов божьих. Перевоплощение воина в монаха не вызвало удивления у присутствующих, к такому повороту событий все отнеслись равнодушно. Лука на вопросы Андрея отмалчивался. Всякий раз, когда князь пробовал заводить разговор о воинах-монахах, он словно натыкался на каменную стену. Андрей в очередной раз плюнул, разговорить Луку не получалось, Кузьма же, когда Андрей завел разговор с ним, вдруг вспомнил, что у него есть срочные дела, и растворился в темноте ночи. Какие ночью могут быть дела?

Андрей попил горячего взвара, приготовленного Кузьмой, но все равно долго не мог заснуть, ворочаясь на шкуре. Спать приходилось в спартанских условиях, но он уже за год почти привык к таким ночлегам. Из ума не выходила ехидная усмешка Вострого кнута или, если хотите, отца Филарета. Вот как к нему обращаться? Отец Филарет или Константин Васильевич Вострый кнут. Судя по отчеству, не из простых, родовит боярин.

Утром Андрей обнаружил пропажу своих татар. Исчезли все поголовно. Вместе с ними пропали кони. Шум, гам поднялся до небес. Ватажники рвались к князю, а дворня их не пропускала. Дело кончилось тумаками. Воины накостыляли самым шумным, и все успокоились. Однако работа не встала. Лука посвоевольничал, вместо посеченных быков и лошадей запряг в упряжки ватажников. Те было принялись протестовать против своеволия воеводы, но обнаженные мечи и сабли воеводских людей быстро привели ватажников в чувство.

После полудня прискакал гонец от Кулчука. Татары еще затемно ушли по следам разбойников и обнаружили их курень совсем недалече. Паршивцы настолько были уверены в своей безнаказанности, что уселись отмечать удачный налет на купцов. Разбойники упились в дым и изволили почивать. Тут-то их и взяли. Взяли, но не всех. Все на кораблики не поместятся. Разбойников было больше семи десятков. Поди, в темноте разбери, кого в полон брать, а кого зарезать. Татары поступили философски: треть оставили в живых, остальных вырезали. Татары внаглую бродили по лагерю, устроив кровавую резню.

Когда они вернулись назад, выяснилось, что пленники все сплошь женского пола и довольно молодые.

– Много серебра дадут в Кафе, – пояснил Булат, видя немой вопрос князя.

На некоторых ватажников появление татар с пленницами подействовало, как красная тряпка на быка. Они взвыли нечеловеческими голосами и буквально с голыми руками, имея лишь ножи, набросились на воинов Андрея. Засверкала сталь. Безумцев просто покрошили в капусту.

– И что теперь делать будешь? – спросил Андрей своего воеводу, сосредоточенно обтиравшего кровь со своего меча.

– Паскуды! – Лука зло сплюнул. – Сами управимся, не впервой.

Потом хоронили своих убитых. С десяток новгородцев забрали двоих покойников и возложили тела на костер. Воевода не препятствовал, Андрей и подавно. Остальных похоронили по христианскому обряду, все как положено.

Лишь один человек воспринял сожжение погибших на костре отрицательно.

– Язычники! – процедил он сквозь зубы, но препятствовать обряду не стал.

Интересно, в дворне Андрея есть приверженцы старых богов! Но они носили нательные крестики и даже посещали православный храм! Андрей сам видел. И на тебе – оказывается, они язычники… Да уж, христианство еще далеко от полной победы над языческими верованиями. Тайных поклонников старых богов на Руси еще достаточно, а явных, особенно среди подвластных Руси племен, проживающих на окраинах княжеств – хоть пруд пруди.

Андрей только махнул рукой.

Пленницы охотно поведали, что мужья их пришли сюда недавно, еще седмицы не прошло. Местных, живущих на волоке, кого зарубили, а остальных, кто помоложе, продали армянину-купцу, приехавшему с ними. Купец, забрав рабов, тут же отправился восвояси.

– Куда именно? – уточнил Лука.

– Не знаем, – хором ответили девушки, которых отобрали для допроса.

– Туда, – махнула рукой в сторону юга самая младшая из пленниц.

Поход с самого начала не заладился. У разбойников имелось кое-какое барахло. Лошадей опять же – целый табун. Пришлось выделять полдюжины человек, чтобы отогнать табун в усадьбу. Татары прошвырнулись по окрестностям и пригнали сотни две овец. Бросить все – рука не поднималась. Раньше, еще полгода назад, Андрей бы плюнул на все и продолжил плавание, но то раньше. Князь изменился, стал мыслить так, как все. А это значит, кому-то не повезло. Лука отрядил четырех человек отогнать скот в вотчину, да парочку татар выделили, для надежности. С татарами идти до усадьбы – спокойней будет.

Наконец-то они добрались до Дона. Чего это стоило, один бог знает. Тащить кораблики, даже на конной тяге – тяжелая работа. Часто люди сами впрягались, помогая животным, – упрямо волоча корабли по бревенчатому настилу. Андрей тянул лямку наравне со всеми. Не принято на Руси начальственным людям наблюдать со стороны, как другие трудятся. Ты князь? Значит, первый. Везде и во всем! В брани и в труде. Иначе никак нельзя. То же самое можно сказать про бояр и боярских детей. Если бы не поход, то весной боярские дети вместе со своими холопами вышли бы в поле – пахать и сеять, словно заправские пахари. Такова жизнь. Каждый зарабатывает свой кусок хлеба.

Дальше пошло веселей. Добрались до устья речки, впадающей в Дон. Опять встали. Спуск корабликов на воду отложили до утра. Течение Дона в этом месте столь сильно, что была опаска, что кораблики унесет течением. Пришлось весь остаток дня потратить на ремонт небольшой пристани, построенной тут в незапамятные времена. С утра, с превеликим трудом, спустили корабли на воду, привязали толстыми канатами к вымолу – и день прошел. Только к вечеру следующего дня корабли были готовы к отплытию, но плыть на ночь глядя… Заночевали.

Андрей очень переживал из-за задержки. То разбойники чуть было не сорвали поход, то застряли у самого Дона. Московский купец отнесся к вынужденной задержке философски, очень спокойно. Не впервой ему проходить волоки, и на собственной шкуре знает, что дело это не быстрое. Быстро только посланцы князя добираются. Но у таких скоровестников путь лежит чуть иначе. Они обычно до Дона добираются сушей и другой дорогой. Много ли струг весит? Поставят его на колеса и вперед. Лошадей меняют часто, благо по грамоте проезжей ямы[6] исправно поставляют сменных лошадей. Но то княжеские или митрополичьи посылы.

А купцам дорога одна – по Пронове и Ранове, а там уж смотри сам. Есть варианты. Дальнейший путь зависит от татар и разбойников. Уж больно волоки удобны для грабежа. Сейчас не времена князя Олега, порядку в этих местах нет. Приходится держать ухо востро.

Бывало, купец сам тянул лямку, перетаскивая свои паузки. А что делать прикажете, когда вместо справных мужиков в селении одни обглоданные косточки валяются. Татары приходили. Хорошо хоть мыто платить не пришлось. Убили мытника разбойнички. Убили окаянного, вместе с семьей. Хороший был человек. Душевный. Положишь, бывало, под яблоньку серебра чуток и в казну княжескую платить все полагающееся по закону – совсем не обязательно. Эх, прошли те времена, когда путь в Сурож был настолько безопасен, что полудюжины охранников на всю купеческую флотилию хватало за глаза. Татары порядок блюли строго. Попробуй кто купцов тронь – мигом найдут и башку отсекут.

Теперь татары уже не те. Царскую власть не признают, каждый бек и мурза спит и видит себя полновластным правителем. У самого людей чуть больше двух сотен – а считает себя самостоятельным правителем. Казак он и есть казак – изгой, одним словом. И грабит купцов при случае. А царю не до купцов, на троне усидеть лишь бы только.

Зато когда доберешься до Дона – смотри не зевай. Течение столь стремительно, что летишь как на крыльях. До устья Дона по течению идти – любо-дорого. Но расслабляться не стоит. Чревато.

Берега могучей реки пустынны. Вот уже который день все одно и то же однообразие. Следов человека нет. Андрей стоял в полный рост на носовой палубе ушкуя, шли под парусом, невеликая команда кораблика отдыхала. Пристально всматриваясь в берег, Андрей пытался обнаружить хоть какие-то следы присутствия жизни на столь благодатной земле. Пустое.

– Людей все ищешь? – спросил москвич. – Пустое.

– Не может такого быть, чтобы такие земли и не заселены, – возразил Андрей.

– А кто говорит, что не заселены? – вопросил Вострый кнут, оторвавшись от своего занятия.

Он рыбачил. На пару с Лукой они закинули невод и теперь вытаскивали улов, бросая огромных рыб на расстеленное полотнище. Булат, вооруженный деревянной колотушкой, оглушал громадных рыбин, иначе рыбка имела все шансы выскочить обратно за борт.

Княжеский ушкуй, флагман флотилии, единственный корабль, не имевший товаров на борту. Весь груз ушкуя составляли продовольственные припасы и запасы стрел для луков. Чтобы оградить стрелы от сырости, их упаковали в мешки из холстины и уложили в дубовые бочки. После того как на одной из стоянок часть продуктов была выгружена на берег и прикопана в тайном месте, на кораблике появилось свободное пространство, и часть ближников Андрея перебрались на корабль князя.

– Так который день идем, и хоть бы кто-то появился! – продолжал спорить князь.

– Боятся, – сухо сказал Вострый кнут.

– Чего боятся? – переспросил Андрей. – Торговали бы съестными припасами. – Слова князя были встречены гомерическим хохотом присутствующих. Смеялись все.

– Да ну вас, – обиделся Андрей и отвернулся.

– Торговали… Ух, насмешил, государь, так насмешил, – воевода примирительно положил руку на плечо князя. Мозолистая рука Луки пахла рыбой.

– Что смешного я сказал? – Андрей резко повернулся к воеводе, повышая голос.

– Это он, что ли, платить будет за припас? – Лука махнул рукой в сторону московского гостя. – Он заплатит известно как… железом. Да еще девок уведет в полон и продаст фрягам.

– А чего? – купец улыбнулся. – Кто за них спросит? Казаки…

Андрей молча уставился на сурожанина.

– Там, ниже, пойдут кочевья татарские. Вот там и поменяем хлеб на девок, – сообщил купец.

– Так ты хлеб весь мне продал, – только и мог вымолвить князь.

– Весь – да не весь, – улыбнулся москвич. – Оставил чуток для такого случая.

– И не стыдно тебе людей продавать? – укорил Андрей купца.

– А чаво? – купец нисколько не комплексовал. – Все едино сдохнут. Да и не сородичи они мне, – развел руками москвич.

– Сдохнут? – переспросил Андрей.

– Вестимо, – ответил сурожанин. – Зима ноне лютая была. Да поди падеж продолжился.

– Какой падеж?

– Так в прошлом годе у татар мор случился. А скотина завсегда гибнет, когда мор.

– Какой мор? – внутренне холодея, спросил Андрей.

– Известно какой… черная смерть, – крестясь, сказал купец.

Андрея кинуло в жар, потом в холод. Чума!

Первой реакцией князя было – бежать, бежать, бежать. Вот только куда ты с ушкуя денешься? Срочно разворачиваться! К чертям Крым, к чертям фрягов, к чертям золото, к чертям серебро!

– Ты никак испугался? – сурожанин внимательно следил за меняющимися выражениями на лице князя.

– Да есть немного, – признался Андрей, пытаясь совладать с паническим страхом перед эпидемией.

С другой стороны, а собственно, чего бояться? Чума, насколько помнил Андрей – легочная пневмония. Болезнь протекает скоротечно и без медикаментозного лечения всегда заканчивается летальным исходом.

– Я думал, ты ведал про мор у татар, – продолжил москвич. – Хлеб-то я продал тебе по цене Таны…

– И что? – Андрей уже совладал со своими эмоциями и уже мог вполне здраво мыслить.

– Как что? – удивился москвич.

– При чем тут цена Таны?

– Ну, ты, княже, совсем ничего не понял? – усмехнулся предприимчивый купец, – Я тебе хлеб втридорога отдал!

– Ну, отдал, – безразлично пожал плечами Андрей. – Какая связь между мором и ценой на хлеб и продажей в рабство?

– Позволь, княже, я скажу, – поспешил вмешаться Лука Фомич. – Татары не только скот разводят. Хлеб растят еще. По весне посеют и уходят кочевать, а по осени возвращаются и собирают урожай. Знатный урожай у них, земля сама родит, сам-пятьдесят, бывало, собирают бусормане.

– Сколько? Сколько? – не поверил Андрей.

– Сам-пятьдесят, – повторил воевода. – А когда мор приходит, то убирать хлеб некому, оттого голод наступает, скотина падает. Вот и продают татары своих детей в рабство, больше девочек продают, они им ни к чему.

– Вот на хлеб и покупаю холопок, – подтвердил москвич. – За татарок хорошую цену дают. Наши девки намного дешевле стоят.

С паузка москвича, идущего следом за княжеским ушкуем, проводник татарин стал подавать знаки, размахивая руками и громко крича, чтобы ушкуй причаливал к берегу. Остальные корабли следом за Флагманским корабликом поворачивали к берегу. Паруса на корабликах спустили, гребцы сели на весла. Из всех кораблей лишь один ушкуй смог достаточно близко подойти к берегу, остальные кораблики встали на якорь. Лодки шныряли от кораблей к берегу, перевозя людей и припасы. В суматохе обустройства лагеря никто не заметил отсутствия проводника-татарина. Впрочем, проводник отсутствовал недолго, вскоре он уже принимал деятельное участие в приготовлении горячей пищи. Часть людей ночевали на кораблях, остальные устроились на берегу у костров. Покой отряда обеспечивали сторожи, менявшиеся каждые два часа. Самая первая вахта досталась Андрею. Увы, княжеское достоинство не освобождало Андрея от несения службы. На всякий случай Лука Фомич приказал всем спать в бронях и держать под рукой взведенные самострелы. Пушку зарядили картечью, на всякий случай.

Прежде чем уснуть, народ долго сидел у костра, слушая рассказы Ерофея о житье-бытье Царьграда. Никто из присутствующих никогда не был в Константинополе, даже Михайло Романович дальше Крыма не выбирался. Но русских, по словам Ерохи, в главном городе православия проживало немало, там им отдан был целый квартал. Особенно много русских купцов переехало в Царьград вместе с московской княжной, вышедшей замуж за императора Римской империи. Этот брачный союз был выгоден обеим сторонам. Московский князь – тесть императора Римской империи. Звучит гордо. И поднимает статус правителя далекой Московии. Для Византии дочь государя московского – обыкновенная провинциальная княжна. Если бы не одно но…

В империи дефицит бюджета. Флота у империи давно уже нет, армия – обыкновенные наемники, которые пожирают финансы со скоростью саранчи. Мелкие княжества и родственники в Трапезунде готовы отдать своих дочерей в жены императору. Вот только приданое московской княжны столь велико, что можно поправить свои дела. Никакая другая принцесса не могла принести столько политических и финансовых выгод империи. Это обстоятельство решило дело.

Увы, после смерти принцессы император горевал не долго. Было дело, заслал послов в Москву за новой невестой, но Москве уже было не до империи. Вернулись посланники императора несолоно хлебавши.

Служилые татары растворились в ночи. Утром они заявились обратно, уже конные и в сопровождении нескольких молодых татар. Андрей принял гостей с почетом, одарил подарками, накормил, напоил. Все как полагается. К вечеру на берег вышла целая орда. Скрипели повозки, мычала голодная отощавшая скотина, на поле у реки стало не протолкнуться от множества людей.

Потом был торг. Что могут продать кочевники? Много чего. Торговали кожами, Михайло Романович нисколько не смущался, что кожи ободраны с павшей от мора скотины. Товар он и есть товар. Был бы товар, а покупатель всегда найдется. Расплачивался купец ножами, отрезами ткани, котелками, гребнями и всякой мелочевкой.

Татар интересовали хлеб и оружие. Москвич долго упрямился, отговаривался страшной дороговизной, рассказывал, что в Тане за хлеб дадут хорошую цену. В общем, набивал цену. Через два часа, когда старшина татарская сыто рыгала, впервые за много месяцев набив до отказа пузо, они сладили. Продали москвичу пятерых девчонок. Собственно, татарок было всего трое, две соплюшки – дети рабынь, рожденные в неволе. Матери у них померли этой зимой, а эти выжили. Смотреть на детей – сердце кровью обливалось. В чем в них жизнь только теплилась. Сурожанин забрал на корабль невольниц, взамен отдал хлеб. Детей вымыли с мылом и накормили. Много есть не давали, от долгого голодания могло случиться непоправимое.

Хлеб, полученный татарами от купца, поможет спасти род. Женщины новых детей нарожают. Главное – спасти мужчин. А новых женщин татары себе добудут. Вот подсохнет земля, можно будет попытать счастья в набеге на земли урусов. Главное сейчас – выжить.

Рядом с костром, где расположились ближники Андрея, ошивался мальчишка неопределенного возраста. Лука бросил ему сухарь. Парень на лету его поймал и, усевшись прямо на голую землю, стал с жадностью поглощать сухой хлеб, вгрызаясь в него крепкими зубами. Андрей сделал приглашающий жест, подзывая парня к костру. Сенька освободил место для парня. Кузьма огромным черпаком зачерпнул из котла горячее варево и поставил деревянную плошку, полную до краев гречневой каши, на землю.

Татарчонок несмело приблизился к страшным урусам, уселся на землю и стал, обжигаясь горячим варевом, быстро засовывать горстями кашу в рот. Подождав, когда парень утолит голод, Андрей стал расспрашивать пацана, кто его родители. Уж больно он мало походил на степняков. Но вызнать, кто он и откуда, не получилось. Парня приметили, и старый татарин в рваном засаленном халате прогнал пацана от костра, огрев его по спине плеткой.

Лука поднялся, намереваясь вступиться за паренька, но Андрей остановил воеводу. Не хватало еще им ссоры с татарами. Лука сплюнул и побрел к берегу. Сев в лодку, воевода отправился на ушкуй. Вскоре он вернулся с мешком и отправился к стойбищу татар.

Вернулся он под утро. За воеводой семенили давешний пацан и девчушка лет восьми от роду.

Лука приказал детишкам раздеться догола. Тем временем Кузька, несший вахту, сгонял на корабль, притащил ворох одежды, кусок мыла. Детей тщательно отмыли, ножом срезали волосы и побрили головы. Совсем не лишняя предосторожность. Рваную одежду сожгли в огне. Не хватало еще заразу подцепить – паразитов на телах детей аж кишмя кишело.

Утром Андрей обнаружил сладко спящих детей у костра.

– Вот купил, – виновато развел руками воевода в свое оправдание.

Кузьма с Афанасием встретили слова товарища громким смехом. В добрые старые времена, когда они разбойничали на Каме и Волге, воевода, не смущаясь, продавал полон в рабство татарам. Среди полоняников часто попадались дети – это никого не смущало.

– Сколько отдал? – поинтересовался московский купец, кивая на спящих детей.

Сурожанин почти не спал этой ночью, лег поздно, встал рано, успев уже наведаться в лагерь татар с очередной партией товара.

– Сироты они. Отец помер, а мать еще в прошлом году скончалась, – сказал Лука.

– Ты скажи, почем купил? – повторил купец.

– Дядьке ихнему отдал три сабли да четыре ножа, – ответил Лука. – Да старейшине еще саблю пришлось подарить, чтобы разрешение получить.

– Дорого, – хмыкнул сурожанин.

– Пускай, – беспечно махнул рукой воевода.

Когда дети проснулись, их накормили горячей едой и поручили Неждану. Парень с зимы отъелся на княжеских харчах, а еще меньше чем полгода назад мало чем отличался от этих татарских заморышей. Неждан по возрасту старше татарчат и, главное, выше по статусу. Парень с гордым видом продемонстрировал гололобому татарчонку свою короткую саблю и кинжал на поясе. Оружие привело мальца в восторг, и его глаза загорелись азартным блеском.

– Главное, ты во всем воеводу слушайся, делай все, что прикажет. Потом, если что, я за тебя словечко замолвлю, возьмет тебя Лука Фомич в дружину к себе. Ты главное не перечь хозяину, не то живо в деревню сплавит. Будешь тогда в земле ковыряться, – услышал Андрей наставления Неждана.

Слова юного новгородца, подобранного зимой в Новгороде, погибающим от голода и холода, услышал не только князь. Все сидящие вокруг костра встретили слова паренька громким хохотом.

– Работорговец хренов, – прокомментировал Андрей поступок своего воеводы. – Хватит ржать, не лошади, – прикрикнул Андрей на своих ближников. – Пора в дорогу нам. Время уходит.

Потушив костры, быстро собрались, все ждали, когда москвич закончит погрузку купленных у татар кож. Попрощавшись с татарами, как с лучшими друзьями, напоследок подарили им мешок сухарей и пару паршивых ножиков. У татар была скверная привычка клянчить подарки. Не дашь – смертельно обидятся.

Татары сворачивали лагерь. Старейшина смотрел вслед уплывающим кораблям и думал, что урусы спасли его род от голода. Род давно уже оскудел, уже не тот, что был прежде. Предки, старейшины кочевали в этих землях испокон веков, еще татар не было и вся земля до самого моря принадлежала предкам рода. Потом пришли татары. Принесли зло на эту благословенную землю. Часть родов откочевала на заход солнца. Часть осталась на земле предков. Захватчики заставили оставшиеся племена покориться и идти войной на урусов. Прошли века. Все смешалось в этом мире, и лишь род серого волка смог соблюсти чистоту крови, не смешиваясь с завоевателями. Но с каждым поколением женщины рожали все меньше и меньше, тогда старейшины приняли решение брать жен среди урусов, как прежде брали предки.

– Отчего они хлеб не купят в низовских землях? – спросил Андрей москвича, разглядывая в бинокль фигуру татарского старейшины, стоявшего на берегу. Татарин не мог видеть Андрея, но князь словно чувствовал на себе его благодарный взгляд.

– Дурные они, что ли, вниз кочевать, – усмехнулся Михайло Романович. – Изгои они. Ушли от царя всем родом, вот и кочуют тут. Как орда объявится, они уйдут в леса прятаться.

– А чего им бояться? – не понял Андрей.

– Женщин отберут, мужчин убьют или в рабство продадут фрягам, – усмехнулся купец. – Дело известное. Чужаков нигде не любят.

Когда корабли скрылись за горизонтом, а татары, собрав лагерь, откочевали подальше от реки, на берег выехал одинокий всадник. Тщательно осмотрев покинутый лагерь, обладатель голубого халата стал рыть землю на месте, где была воткнута веточка с привязанной шелковой ленточкой. Из мягкой земли был извлечен герметичный футляр. Издав радостный вопль, татарин вскочил на коня и помчался, словно ветер, спеша доставить послание своему господину.

Глава 3

Через несколько часов бешеной скачки таинственный всадник был на месте. Бросив загнанного коня у коновязи, он незамедлительно был пропущен к мурзе. Пав на колени, вестник почтительно протянул футляр господину.

Мурза поднял взгляд на своего нукера, охранник принял футляр из рук гонца и передал его господину. Внутри искусно сработанного футляра лежала грамота, писанная кровью. Мурза понимал арабскую вязь, еще бы ему не понимать, вся татарская элита просто обязана знать грамоту. Еще мурза мог свободно читать и писать на языке урусов и фрягов. В свое время он получил блестящее воспитание, учась у лучших учителей Багдада.

Царская служба наскучила ему довольно быстро, тем более что царей стало слишком много. Вместо денег за службу вполне реально получить нож в спину или удавку на шею. Мурза увел своих людей, когда понял, что власть Улу-Мухаммеда пошатнулась – царь надолго задержал выплату жалованья его воинам. Силой взяв причитающееся ему за службу, мурза покинул Орду, откочевав на земли, лежащие за Доном. Воины из рода Улу-Мухаммеда и остальных многочисленных родов, оставшихся верными царю, не мешали уходу трех сотен воинов.

Царь, по совету своего беклербека, решил, что не стоит связываться с наемниками, и благоразумно не стал провоцировать их на открытый бунт. Неизвестно еще, чью сторону примут остальные наемные отряды, которые также не получали причитавшееся им серебро за службу. Хан слишком хорошо помнил, чем может обернуться открытый конфликт с наемниками в своей ставке. Судьба противника его великого деда – достаточное тому доказательство. Пускай голодные шакалы уходят. Осенью хитрые урусы вновь привезут выход и подарки, тогда можно будет вновь нанять храбрых воинов. А пока пускай мурза пограбит улус московского хана или земли его двоюродного брата. Сговорчивее Москва станет и быстрей привезут выход.

На худой конец резанский хан поймет, что рассчитывать на братскую помощь не стоит и пора вновь отправлять, втайне от брата, поминки в Орду. Богато жить стал резанский хан, послухи донесли, что объявился в его улусе пришлый князь из далеких земель и успел уже отметиться во многих битвах. Именно он зарубил царского зятя, сидящего у хана словно кость в горле. Большую силу стал брать зятек, слишком вольно вел себя. Впрочем, все эмиры, мурзы и беки словно с цепи сорвались, беспрестанно клянчат серебро у хана, даже угрожая податься в казаки в случае отказа в серебре.

Мурза резко хлопнул в ладоши. Молниеносно в шатре объявились верные нукеры, почтительно ожидая приказаний господина.

– Выступаем немедля. Урусы везут казну, – сообщил мурза новость.

Услышав о добыче, нукеры повеселели, улыбки прямо-таки расцвели на их суровых обветренных лицах. Казна – это хорошо. Надоело уже грабить казаков, отбирая у дикарей скот и женщин. Да и отбирать особо не пришлось – сами привели и то и другое не жалеючи. Лучше отдать малую толику, чем воины все отберут.

У мурзы иногда появлялась мысль остаться в этих местах, основав собственное ханство. Подчинить разрозненные роды, послать весточку домой, позвать еще воинов и объявить себя царем. Вполне реальный план. Мятежный оглан, который контролировал эти земли, то ли сгинул, то ли увел своих людей за Волгу к Кичим-хану, с прошлого года о нем ни слуху ни духу. Земля теперь ничья. Резанский хан не в счет. Приходи и бери.

Они обогнали урусов на день пути. Татары хорошо знали все места, где русские купцы останавливались на ночевку. Глупые урусы найдут свою смерть сегодня ночью.

Путешествие уже подходило к концу. Скоро начнутся места, контролируемые одним из татарских царей – Кичи-Мухаммедом. За безопасность Андрей не переживал, у него есть золотая пайцза Кичима, данная ему Гиреем, при предъявлении которой каждый татарин обязан повиноваться Андрею. У татар Кичима – русский князь в авторитете. Андрею даже предлагали перейти на службу к царю татарскому, сулили горы серебра, тысячные табуны коней, тучные отары овец, сотни ласковых наложниц. Посланники хана даже намекнули на возможность брака Андрея с одной из многочисленных татарских принцесс. Андрей тогда вежливо, в витиеватых выражениях, поблагодарил посланников царя за оказанную честь, но отказался, заверив их, что останется верным другом царя ордынского. В отношении женитьбы князь сообщил, что почтет за честь породниться с царем татарским. Тем самым, по сути, признавая легитимность притязаний Кичи-Мухаммеда на Сарайский трон.

Претендент на трон некогда могущественных царей остро нуждался в союзниках, а Москва, от которой теперь зависело все или почти все, заняла выжидательную позицию – дань выплатила сразу все трем царям. Это уже не тайна. Естественно, серебро Кичим принял, но затаил обиду на московского князя, ведь московский государь мог разом решить спор хозяйствующих субъектов, просто сделав свой выбор.

Посланцы Кичима, к счастью, нашли общий язык с русским духовенством, сделав огромный вклад на богоугодное дело – на это у царя ушла треть московской дани, и теперь русские бояре порою оказывали помощь Кичиму в его борьбе с родственником. Помимо этого, посланцы хана активно вербовали войска во владениях русских князей, и князи церкви дали на это свое добро, приструнив великих князей. Хан щедро раздавал шкуру неубитого медведя. Для многих русских витязей – это шанс выйти в люди.

Ничего не предвещало беды. Вечером, направив корабли к берегу, остановились на ночлег. Меры предосторожности никто не отменял, спать легли в полной броне. Пушку на всякий случай, зарядили картечью.

Неждан за пару дней успел сдружиться с купленным у татар Петькой – имя парня переиначили на русский лад. Купленные Лукой детишки оказались наполовину татарами по отцу. А мать у них была… флорентийка. Отец детей взял ее в лихом набеге на один татарский род, кочевавший в Крыму. А как она туда попала – бог весть.

Петька, наряду с татарской речью, вполне прилично владел родным языком матери и даже чуточку говорил на латыни. Парень также умел писать и читать. Ну никак это не вязалось с прежними представлениями Андрея о дремучем мрачном Средневековье. Грамотность на Руси не диковинка, но встретить татарина, умеющего читать и писать, да еще на европейском языке – это достойно удивления.

Петька улегся спать рядом с младшей сестренкой, положив под голову нож, подаренный страшным дядькой Кузьмой. Парень чувствовал свое особое положение. В отличие от Петьки с сестренкой, остальные полоняники лишены свободы. Кормили их от пуза, но воли не давали. Петька же свободно передвигался, и вообще к нему страшные урусы относились не как к рабу, а как к родному сыну. Нет, тумаков Петька получил за эти дни немало, но все за дело. Утопил весло – получи затрещину. Неждан сказал, что еще легко отделался, могли и плетей всыпать.

Гордость Петьки – настоящий булатный кинжал с рукоятью из моржового зуба. Купец-работорговец, чтобы сделать приятное воеводе, подарил мальцу столь дорогой подарок. Добрый дядька Кузьма, помимо ножа, одарился еще шелковым поясом, а дядька Афанасий подарил парню саадак. Дорогие подарки.

Правда, вначале дядька Афоня заставил его пострелять из лука. Ха! Петька сызмальства на коне и лук взял в руки, как только смог натянуть тетиву своего первого лука. Потому Петька не опростоволосился, все стрелки нашли свою цель – на ужин была дичь.

После этого начались мучения Петьки. Днем его заставляли рубиться на саблях, а вечерами, пока не стемнело, дядька Афанасий заставлял до полного изнеможения стрелять из лука или уворачиваться от стрел, которые в Петьку пускали Неждан с несколькими ратниками. За каждую промашку Петьку строго наказывали, бог с ними с тумаками, а вот плеткой, если огреют – очень больно. Но Петька был счастлив. Он словно нашел родную семью.

Под утро, когда сон особенно сладок, с неба на сонный лагерь пролился огненный дождь. Как татары смогли незамеченными подобраться к лагерю – уже не важно. Над лагерем стоял отборный мат, вой раненых, но паники не было. Воины хорошо защищены доспехами, да похватали щиты, прикрываясь ими от стрел. Вдруг обстрел разом прекратился. Зато на кораблях началась резня. Иные татары на лодках подобрались к корабликам, и там вовсю шла рубка не на жизнь, а на смерть.

Прохор было метнулся к лодкам, вытащенным на берег, но Лука Фомич осадил мужика.

– Стоять! Без тебя там справятся, чай не несмышленыши, – строго сказал воевода, всматриваясь в ночную темень.

– Лука, там же наших убивают! – взвыл буйный новгородец.

– Негоже так, Лука Фомич, – поддержал приятеля урман Данила.

– Это не есть карашо, – поддакнул бывший пленник, а ныне свободный человек, рыцарь Дитрих по прозвищу Кабан.

Прозвище свое немчура получил в той памятной битве при Каторосли, когда схлестнулись рати московского государя с его старшим двоюродным братом Васькой Косым. Народу полегло в той битве – тьма тьмущая. Еще больше сгубили пленников после битвы. В том сражении Дитрих вылетел из седла и словно торпеда протаранил строй вятских копейщиков. Рога на стальном горшке рыцаря пробили кольчугу вятчанина и вонзились тому в грудь. Так Дитрих потерял свое родовое имя, обретя новое – Кабан. Немец отнесся к такому повороту событий философски. Кабан – сильное и могучее животное. Вместе с прозвищем немец получил от князя поместье, пускай не большое, всего одна деревенька в три двора, но земли много. А заселить земельку народом – уже забота боярского сына.

– Погоди, – остановил немца князь.

– Удумал чего? – спросил воевода.

Андрей всматривался в водную гладь, но в темноте плохо видно, зато над рекой отчетливо разносился шум сражения: звон металла, ругань на русском и татарском языках. Татары умудрились обрубить канаты, связывающие кораблики. Лишившись якорей, струги, ушкуй князя и паузок купца поплыли по течению. Ушкуй развернуло кормой к берегу, и в этот момент служилые татары взялись за луки. Андрей смог разглядеть только силуэты лодок, облепивших кораблики, словно гончие кабана. Татары даже в таком тумане смогли разглядеть противника, а может, били на слух. Без разницы, главное, в ответ на стрелы раздались предсмертные вскрики и плеск падающих в воду тел.

– Самострелы есть у кого? – спросил Андрей.

Самострел нашелся, но только один и тот – блочный. Служилые татары, например, арбалетами не любили пользоваться. Данила урман, так тот вообще не признавал самострел за оружие. Толку от него нет. С ушкуя с него стрелять или с крепостной стены – самое то, слишком большой и тяжелый. И как назло, веревки в неподходящий момент спутались.

– Я мигом, – буркнул Митяй и сорвался из-под защиты щитов, на бегу подхватывая легкие самострелы, лежащие у костров.

– А, была не была, – Прохор рванул следом за приятелем.

– Стой! Куда, черти! – заорал воевода.

Мужики почти справились, они успели подхватить арбалеты, не забыли про колчаны с болтами и почти добежали обратно, когда вновь зашелестели вражеские стрелы. Прошка, ловкач, умудрился проскочить, а вот Митяй споткнулся и со всего маху пал на сырой песок, роняя поклажу, стрела вонзилась новгородцу в ногу, прошив бедро насквозь.

– Твою мать… – Воевода рванулся к раненому. Следом за ним бросился Анфал. Булат успел ухватить за шиворот Петьку, тоже навострившегося спасать Прохора.

– Не высовывайся, – строго сказал татарин, сопровождая слова увесистой затрещиной.

Воевода с Анфалом прикрыли большими полутораметровыми немецкими щитами Прохора, давая возможность новгородцу подняться на ноги. Андрей дал короткую команду, и плотный строй воинов, прикрываясь такими же щитами, сначала медленно, затем постепенно набирая темп, двинулся навстречу воеводе. Строй чуть раздвинулся, вбирая в себя троицу, и продолжил движение дальше. У Андрея появился план. Не факт, что все получится, но попытаться стоит. Это всяко лучше, чем тупо стоять на берегу, ничего не делая.

Пушка заряжена картечью. Осталось надеяться, что порох не отсырел.

– Лука, возьми пару дюжин и бегом к лодкам. Гребите на корабли, не то останемся тут загорать, – отдал распоряжение князь.

– Сделаем, – пообещал воевода и принялся отдавать команды.

Андрей дождался, когда Лука проведет перегруппировку.

– Ну, с богом, – дал отмашку Андрей, внутренне содрогаясь от мысли, что орудие не выстрелит.

Татары отреагировали незамедлительно. Воздух наполнился сотнями стрел. Двое воинов, широко взмахнув руками, упали в воду, остальные, сев в лодки, гребли к корабликам с сумасшедшей скоростью.

Всадники появились неожиданно, атакуя в лоб, Андрей поднес раскаленный прут к запальному отверстию и… ничего.

До татарской конницы остались считанные метры, когда из дула вылетел сноп огня. Громыхнуло так, что у Андрея уши заложило. Он стоял с широко открытыми глазами и открытым ртом, ничего не слыша, но бой принял характер, когда команды не нужны. Воины, разрядив арбалеты, молча бросились на врага.

Пятачок земли перед орудием оказался свободным, если не считать огромной кучи из конских туш и кровавых ошметков, еще недавно бывших людьми. Слева и справа от этой парящей груды мяса и кишок разгорелась брань. Татары Кулчука завладели лошадьми и теперь рассыпались, обстреливая врагов из луков.

Андрей налетел на спешенного татарина, рубя наотмашь по его руке, сжимавшей кривую саблю. Татарин отпрыгнул, моментально отреагировав – рубанув по груди князя. Плевать, доспех выдержит удар, Андрей метнулся к врагу, ударил головой в лицо степняка. Добавил латной рукавицей, опрокидывая противника наземь.

В спину князя ударило копье, наконечник скользнул по стальной пластине зерцала и ушел в сторону, разрезая плоть на руке с внутренней стороны. Андрей моментально развернулся, но было поздно. Из горла степняка уже хлестала кровь. За его спиной стоял бледный Петька с окровавленным кинжалом в руке. А рядом с ним рубился татарин на коне, вот он лихим ударом снес половину башки казачка и заметил мальца. Рука бусормана поднялась для замаха, Андрей бросился вперед, заслоняя собой пацана. Сабля опустилась на шелом князя…

Андрей пришел в себя лишь после того, как его окатили холодной водой из ведра. Брань к тому времени прекратилась. Русские сумели отбиться, остатки татар откатились назад и пустили коней вскачь, уходя от погони. Булат не дал Кулчуку вести преследование дальше, но Анфал умудрился подстрелить еще одного степняка, вернее коня, а незадачливого татарина недовольный Кулчук притащил в расположение лагеря на аркане.

– Отбились, слава богу, – первым делом сообщил Сенька очнувшемуся князю.

– Петька? – спросил Андрей о судьбе мальца.

– Чего этому пострелу сделается… живой, – отмахнулся Семен, но в голосе парня было что-то настораживающее.

– Что не так? – забеспокоился Андрей.

– Татары струг угнали, – сказал Семен и замолчал.

Вот это да… Андрей растерялся.

– Лука отбил кораблики, потом за теми, что уплыли, бросился. Наши на ушкуе отбились сами, потом помогли тем, кто на паузке был, да Лука вовремя появился, а вот струг татары захватили.

– В смысле захватили? – Андрей не хотел верить в случившееся. – А Вострый кнут? Ерофей?

– Не знаю, – честно признался Семен. – Лука вниз поплыл, авось догонит, – в голосе парня совсем не было уверенности.

У Андрея разом опустились руки. Что теперь делать?

Князь неторопливо прошелся по речному берегу, раздумывая над случившимся несчастьем. Новгородцы тем временем весело варили кашу, как будто и не было недавно смертельной схватки. Чуть поодаль от места стоянки двое пленных под присмотром Сеида и Якута, еще одного бусормана, перешедшего на службу к князю, рыли могилу.

Убитыми в схватке с разбойниками потеряли не много, на берегу троих, да на кораблях четверо.

Мужики два тела успели вытащить из воды, погибшие банально утонули из-за вздетых доспехов. Еще двоих утащило течением, но ныряльщики не оставляли надежду найти тела боевых товарищей. Или доспехи, утонувшие вместе с ними. Тела погибших разбойников также поднимали со дна реки.

Петька ходил по берегу, помогая сортировать трофеи. Убитых татар оказалось на удивление мало, в основном погибли те, кто попал под картечь, или кого нашли стрелы служилых, но и среди таких несколько человек выжили – доспех выдержал.

Схватка на берегу больше походила на потасовку с мордобоем, в тесноте особо саблей не помахаешь, а копьями могли воспользоваться только конные или те, кто с краю оказался. Как только татары драпанули, новгородцы принялись разбирать завалы тел, связывая бесчувственных пленников попарно.

Вскоре вернулся воевода на ушкуе. Принес плохие вести.

– Струг мы нашли. Стоял у самого берега, – устало сообщил Лука Фомич, тяжело усаживаясь напротив князя. Андрей молчал, боясь услышать страшную весть.

– Пустой струг. Ни людей, ни товару.

– Может, живы? – с надеждой спросил князь срывающимся голосом.

– Бог знает… – чуть помолчав, ответствовал воевода.

Прохор протянул воеводе плошку с горячим варевом. Лука отрезал крупный ломоть разварившегося мяса, стал не спеша есть.

Бог с ним, с серебром – не сохранили казну – наплевать, Андрей найдет, где взять серебро, а вот пропажа посланников – дело такое… Во-первых, Андрей не знал, кому конкретно предназначалось серебро.

Ежику понятно, что большая часть его предназначалась на взятки. Кое-кто все еще не оставил надежд поставить на метрополию своего человека. Не бегать же по Константинополю с вопросами – не ваше серебро, часом? Пока не станет ясно, что сталось с монахом и бывшим митрополичьим боярином, двигаться дальше нельзя. Нужно искать. Ответы могут дать только татары. Если живы мужики, то в плену они. Если там их нет – значит, убиты и тела лежат на дне речном.

Вострый кнут в дороге просвещал князя касательно недавней истории. История в его изложении несколько отличалась от версий, ранее слышанных Андреем. Совпадение в разных трактовках событий было только одно – собирала Русь токмо церковь. Олегу Резанскому такое в голову не приходило, его существующий порядок на Руси вполне устраивал, и хотел князь Олег только одного – ослабить Москву, и только. Про смерть Олега метрополичий боярин умолчал, лишь намекнул, что Олег умер не своей смертью, да и сын его не сам умер. Андрей уже целый год играл роль следователя, пытаясь разобраться в хитросплетениях политики русских князей. По всему выходило, что смерть Олега выгодна была московскому князю и митрополиту Киприану. Кто из них отравил резанского князя и его сына – уже не важно. Важно, что Резань прогнулась под Москву и Литву. Митрополит Киприан тогда играл беспроигрышную партию – собирал русские земли под руку Литвы и Москвы.

Самое пикантное Вострый кнут рассказал буквально прошлой ночью. С его слов выходило, что Тохтамыш, после Куликовской битвы, о которой Вострый кнут отозвался как об рядовом сражении, не заслуживающим внимания, ходил вовсе не на Дмитрия.

Отнюдь. Царь подавил мятеж против московского государя. Ну да, было дело – кинули Дмитрия бояре, переметнулись к Литве. Кое-кто из русских князей подговорил бояр и служебных князей вернуть Дмитрию крестное целование и собирались лишить строптивого князя живота. Вот только зачинщик мятежа просчитался, в игре участвовали еще иные силы. Князь Остей не случайно оказался в нужное время в нужном месте. Тохтамыш подавил мятеж, а русский князь подчистил хвосты, перебив всех бояр и духовенство. Андрей и сам знал, что царские татары на церковнослужителей Руси руку никогда не поднимут, да еще в присутствии царя.

Нынешнее задание князя напрямую связано с теми событиями. Боярин Маслов, когда мирился, по пьяному делу проболтался, что Свидригайло скоро подкинут интересные грамотки, из которых литовский князь поймет, что его ставленник на митрополичьей кафедре – двурушник. Якобы брал Герасим серебро у московского государя, чтобы затянуть унию с католической церковью. Грамотка та липа, но подпись Герасима – настоящая. Если Свидригайло не прогонит Герасима, то бумаги, которые отдал Андрей Косте в царской ставке, позволят шантажировать митрополита, Резепхозя переписал долг митрополита на надежного человека. Унии не быть!

Но самый лучший вариант – свой митрополит. Оттого и едут послы в Константинополь.

Вот такие пироги. Андрею промашки не простят, лучше уж совсем не возвращаться.

Андрея сильно раздражали пронзительные вопли пленных татар. Кузьма с Лукой и Ахметом допрашивали пленных. Лука, ни слова не говоря, ничего не спрашивая, просто вспорол живот первому попавшемуся татарину и запустил руку в нутро, выворачивая кишки наружу. Столь жестокая смерть была совсем ни к чему, пленники не отказывались говорить. К чему им геройствовать – они простые наемники. Просто Лука очень зол. Мужика понять можно – пропал его старый боевой товарищ, и за это татары должны заплатить. Прежде чем Андрей успел вмешаться, Ахмет успел отрезать указательные пальцы еще одному татарину. Воеводу с трудом оттащили от пленников, Ахмет же просто выполнил приказ князя, молчаливо убрав свой нож за пояс, не забыв стереть с лезвия кровь.

Татары к смертям своих товарищей отнеслись спокойно, убитые все одно не жильцы, в бою получили такие раны, что никакой надежды на выживание у них не было. Дождавшись, когда воевода урусов сорвет злобу, они на полном серьезе предложили свои сабли Андрею.

Купец, отиравшийся поблизости, в предвкушении наживы, расстроился, так скривил рожу, будто в рот ему попала противная кислятина. У него на паузке в горячке боя закололи половину малолетних рабынь, и теперь купец надеялся поправить свои дела путем выкупа у князя новых рабов. Он уже прикидывал в уме барыш, и теперь все зависело от ответа князя.

– Коран есть? – спросил Кузьма у седого татарина, вступившего в переговоры с князем.

– В торбе лежит, – степняк кивнул в сторону кучи сваленных вещей.

Кузьма вопросительно глянул на князя.

– А можно им верить? – спросил Андрей новгородца.

– Ты у Булата или у Ахмета спроси, – равнодушно пожал плечами Кузьма. – Якут, покличь Булата, князь зовет, – распорядился новгородец, отправляя молодого татарина за командиром.

Булат появился быстро, подскакал на коне, осаживая скакуна на всем скаку. Плавно стек с седла, бросив поводья подбежавшему стражнику.

– Предлагают взять их на службу, – разъяснил суть вопроса Андрей, – Можно им верить?

Служивый внимательно посмотрел на пленного, перекинулся с ним парой фраз. Потом стал что-то уточнять, перечисляя незнакомые Андрею имена. Затем, обнажив кинжал, двумя махами разрезал путы пленника и отвел его в сторону.

Андрей стоял ничего не понимая, вернее понимая через слово. Дальше – больше. Булат повел пленника к Кулчуку, и все трое опять залопотали. Андрей неплохо говорил по-татарски, но троица говорила на незнакомом ему диалекте, так что понимал князь с пятого на десятое. Булат вспомнил о князе и, подойдя к Андрею, пал ниц у его ног.

Загадка поведения татар оказалась на уровне научной фантастики. Пленный татарин – родственник Кулчука и, следовательно, Булата. Какой-то там внучатый племянник двоюродной сестры троюродной бабушки Кулчука. И не татарин он вовсе, а монгол. Ну уж фига вам. На монгола пленник не походил совсем, или Андрей ничего не понимал в антропологии или этнографии. Ну, не важно. Монголы – они другие, косоглазые и низкорослые. А этот, сбрей с него редкую бородку – прирожденный ариец получится. Внешность обманчива – факт. Оденься сам Андрей в татарскую одежду, и приняли бы его за натурального степняка.

Булат с Кулчуком поручались за родственничка. У татар есть хорошая традиция помнить всех своих предков до какого-то там колена. На Руси с этим делом тоже все строго. Простой ушкуйник Лука мог перечислить всех своих предков, включая тех, кто резался вместе с Невским на льду Чудского озера с псами-рыцарями. И мог без запинки перечислить всех своих дальних родственничков в Любеке, Гамбурге, Стекольне. Даже в далеком Париже у Луки есть родственники, и не столь далекие, то ли брат троюродный, то ли дядька двоюродный служит сейчас французскому королю. Правда, обусорманился, веру поменял, но это не повод для разрыва родственных отношений. Письма Жером шлет регулярно, раз в год.

Джан-ходжа, так звали новоявленного родственника татар – обыкновенный наемник, сейчас у него осталось дюжина человек, без одного. Было больше – полсотни. Часть погибли на берегу, именно люди Джана атаковали русских с берега. Второй полусотней командовал некто Газан – очень дрянной человек, именно его воины бросились наутек, когда русские применили адское орудие. Никто из его воинов даже не подумал остановиться, когда Джана спешили служилые татары. Среди пленников Джан-ходжа ручается только за своих людей, остальные – люди Газана. Джану до них дела нет.

Пленникам вернули оружие. Анфал без слов отдал снятую с Джан-ходжи шелковую опояску и саблю, вернул дорогой тохтуй и отменный пластинчатый доспех, короткую кольчугу, островерхий колпак-шелом. Пленники принесли клятву верности князю, потом еще был странный обряд, после которого, по словам Булата, их жизнь стала принадлежать князю. Какие-то там языческие заморочки, в суть которых Андрей не вникал.

Оставшихся в живых, после допроса, пленников посадили на весла, некоторых из них Андрей задешево продал москвичу, у того половина людишек поранена, и гребцов не хватало.

Сам Андрей остался на берегу, отправив татар в погоню за врагами. Джан-ходжа выведет отряд к стоянке мурзы. Андрей же не способен сидеть в седле как минимум несколько дней. Очередное сотрясение мозга, вдобавок сабля татарина рассекла мисюрку, и лишь войлочный поддоспешник спас Андрея от смерти, но кожу на голове сталь рассекла качественно.

У Андрея было чем заняться, пока идет спасательная экспедиция. Информация, выданная Джан-ходжой с глазу на глаз, требовала проверки. Всю ночь над берегом раздавались вопли татарина-проводника. Москвич притащил с собой змею подколодную.

Кузьма не торопился, лишь под утро закончил работу, казачки утащили подальше в камыши ошметки, некогда бывшие проводником. История проводника простая – лет пять назад был он в Тане, где к нему подошли люди от уважаемого человека. Встретились, татарину оказали почет и уважение, посулили серебра и даже дали часть вперед. Проводник должен был сообщать о движении купеческих флотилий. Сколько людей, какой товар везут, велика ли охрана. Обычно все получалось, татарин подсыпал снотворного зелья в питье, и разбойники брали купцов тепленькими. Хорошо охраняемые караваны – грабили не задумываясь. Технология обкатана. Нападали сразу с берега и с реки. Пока охрана связана боем на берегу, захватывали несколько корабликов и отгоняли по течению. Если орешек оказывался не по зубам – отступали, ограничиваясь захваченными трофеями. Если везло – грабили весь караван.

Про серебро в сундуках татарин вызнал, подслушав разговор на вымоле, когда останавливались в усадьбе. Кто сказал? Так ваш воевода и говорил. Кузьма решил, что этого он передавать князю не станет, все-таки Лука – друг Кузьме, а как отреагирует князь – дело известное. Может и язык отрезать, он в последние дни какой-то психованный, и чтобы пленник не вздумал чего ляпнуть перед князем, быстренько отрезал татарину язык, продолжая мучить виновного.

Трое суток они простояли лагерем, терпеливо ожидая возвращения отряда, посланного в погоню. Надежды князя узнать о судьбе посланников церкви рухнули в одночасье. Татары вернулись ни с чем. Следы разбойников мурзы рассыпались на огромное множество ручейков, искать – только время терять, воевода решил навестить лагерь мурзы, впрочем, без особой надежды. По пути встретили троих одиноких всадников. Оказалось – это люди Джан-ходжи. Они-то и поведали, что было после боя.

Уланы мурзы участия в нападении не принимали. За исключением двух десятков особо избранных нукеров. Все удивлялись, отчего им поручили самую грязную и опасную работу – нападение на корабли с реки. После того как они захватили струг и отогнали его к условленному месту, содержимое сундуков перекочевало в торбы, которые навьючили на лошадей, и мурза разделил своих воинов, отправив гонца к Газану с приказом сворачивать лагерь и уходить в условленное место. Сотник Газан к тому моменту уже вернулся в становище, где между ним и несколькими татарами Джан-ходжи произошла ссора, в результате которой пролилась кровь. Лишь троим из людей Джана удалось уйти живыми.

Услышав про вероломство Газана, Джан-ходжа словно с цепи сорвался и уговорил воеводу преследовать Газана. Разбойников переняли, но те, побросав повозки с добром, бросились наутек. Лошади у людей Газана свежие, а у урусов[7] лошадки от усталости валились с ног. Джан-ходжа в сердцах порубил пленников, которых они смогли спешить с коней стрелами. Джан со злости, что упустили Газана, лично покрошил всех пленных в капусту.

Вот собственно и все. Да, добро татарское прибрали к рукам. Все доставили в целости и сохранности.

– На кой мне ваше барахло? – заорал князь на слова воеводы.

Обнажив саблю, Андрей буйствовал, рубя палатки, повозку, и в довершение одним ударом отрубил голову ни в чем не повинной кобыле.

– Тридцать пудов серебра! Двадцать пудов золота! И ты мне говоришь, что не смог вернуть казну назад? – Красная пелена застелила взор князя, глаза метали молнии, сабля описывала круги в опасной близости от толстой шеи воеводы. Лука Фомич спокойно стоял, не шевелясь. После той памятной битвы с князем случилось неладное, словно бес вселялся в государя. В порыве ярости князь становился необычайно силен, пожалуй, лишь один Данила мог совладать с князем, когда тот буйствовал.

Боевой молот сбил князя с ног, урман бросил свой молоточек точно в цель – аккурат в зерцало князя. Лука метнулся к государю, подхватывая тело и удерживая бьющегося в конвульсиях князя.

– Воды! Быстро! – громко крикнул Лука Андрея окатили холодной водой, раз, другой.

Князь закатил глаза и рычал, словно зверь, с пеной у рта.

– Плетку! – зарычал воевода, удерживая князя.

Андрею раскрыли рот и вставили туда оплетенную кожей костяную рукоять плетки, чтобы не прикусил князь язык.

– Говорил тебе, бес вселился в государя, – зашептал Кузьма воеводе. – Изгонять треба.

– Свят! Свят! Свят! – Михайло Романович часто-часто крестился. Услышав про казну, купец понял, что попал аки кур во щи. Он невольно стал свидетелем страшной тайны, и не факт, что его оставят в живых. Мертвецы не болтают лишнего. Они вообще молчат, как рыбы.

Ноги сурожанина помертвели, подкосились, и он проклял тот день, когда впервые увидел князя и согласился на его посулы. Купец, храбро бившийся с татарами и стоявший насмерть, защищая свое добро, чуть не обделался, когда воевода направился в его сторону с обнаженным кинжалом.

Михайло Романович судорожно завертел головой в разные стороны, ища путь к бегству, вот только куда бежать?

– Забудь все, что видел и слышал! – сказал воевода, нависая, словно скала, над купцом. – Хоть слово скажешь лишнего – найду и шкуру сдеру. Живьем. Понял меня? – тихим голосом озвучил угрозу Лука.

Луку совершенно не волновала судьба пропавшей казны, страх и слова сурожанина он отнес к неосторожной реплике Кузьмы. За связь с дьяволом князь мог поплатиться животом, а это не входило в планы ушкуйника. Ведь только жить по-человечески стали. Он – походный воевода и боярский сын, имеет поместье, усадьбу, в которой добра разного столько, что не у каждого князя сыщешь. И рисковать Лука не собирался – надо будет, прирежет купца не дрогнувшей рукой. А вот с бесом нужно что-то делать. Вернее, что конкретно нужно сделать, Лука знал. Князь – обыкновенный берсерк, каких немало рождает новгородская земля. Раньше таких много было, но и теперь хватает.

Теперь Лука уверен полностью в том, что князь не самозванец. Наш он – природный варяг. Ярыми становились многие бойцы, можно впасть в боевой транс, но то, как делает это князь – родовая тайна рюриковичей. Князь – семя Рюриково, но об этом молчок. Главное – победить беса и заставить его служить князю. И сделать это нужно не откладывая, иначе бес возьмет верх над князем. Тогда беда будет. Зальет князь всю Русь потоками крови.

Неправда, что древние боги не ладят с христианским богом. Вполне себе живут мирно. Перуну Молниерукому не нужны овцы, ему подавай воинов, сильных духом и телом. Древний бог жив – пока бьется сердце его последнего воина. Воинов хватает. Вот когда их не станет, не совладать Руси-матушке с ворогами. Один Христос не справится. Христианский бог это понимает, потому не обижает старых богов, все праздники старых богов чтит новый бог со всем уважением к ним.

– Собираемся, – Лука зычным голосом отдал команду.

Боярину не спалось. Неспокойно на душе. Вострый кнут привык доверять интуиции. Поднявшись со шкуры, брошенной на охапку прошлогодней травы, боярин подобрал шкуру и отправился к воде. Лодка стояла на месте. Большинство воинов спали на берегу. На корабликах осталась сторожа, и только.

– Что, не спится? – старый приятель появился абсолютно бесшумно из ночной мглы.

– Да вот, Лука, неспокойно на душе. Пойду на струг, – бывший митрополичий боярин поделился предчувствиями с товарищем. – Ты бы, Лука, удвоил сторожу на кораблях. Мало ли чего.

Лука Фомич внимательно посмотрел на друга, но ничего не сказал. Воевода исчез так же бесшумно, как появился. Только что он был тут, а вот его уже и нет.

Новгородец отнесся к словам старинного приятеля со всей серьезностью. Бывает такое – люди чувствуют беду, особенно старые, умудренные опытом воины. Кто-то скажет – интуиция, а Лука знает точно – сердце вещает. Боги всегда дают знаки. Просто не каждый их распознает. Лука поднял спящих воинов, усилив охрану кораблей.

Боярин дремал, удобно устроившись на ворохе барахла, наваленного поверх сундуков с церковной казной. Идея отправить казну в Царьград без сильной охраны, полагаясь лишь на дружину неизвестного ему князя, боярину изначально не понравилась. Но с приказами не спорят. Боярин подчинился. Размышляя над превратностями судьбы, он не думал, что судьба приведет вновь в Царьград, где боярин провел несколько счастливых лет, служа в личной охране принцессы. Где-то там в далеком Константинополе остался его сын. Ему сейчас поди двадцатый год пошел – муж взрослый. Сын регулярно писал письма, все собирался приехать, проведать отца, но империя испытывала трудные времена, и сын считал своим долгом оставаться там, где он нужен. Судьба подарила шанс увидеть сына, прижать кровиночку к груди. Законных сыновей у боярина не было, жена умерла во время мора, будучи на сносях, а второй раз жениться боярин не сподобился. Холопки рожали с завидной регулярностью, но сыновей бог боярину больше не дал. Наказал за совершенный грех. Так уж полюбилась боярину одна замужняя ромейка, что Вострый кнут взял грех на душу – сделал ее вдовой. От мук содеянного потом и ушел из мира. Вот только мир его не отпускал, не давал покоя. Искупить грех молитвою – дело нехитрое, а вот благими делами на благо Руси, кровь свою пролить за веру Христову – дело богоугодное.

Вдруг в тишине раздалось тихое бульканье. Этот звук боярин ни с чем не спутает. Звук вскрытой глотки. Абсолютно бесшумно он потянулся за ножом. Замер, обхватив рукоять засапожника. Точно, кто-то крался по доске правого борта. Боярин осторожно, очень медленно вынул нож из голенища сапога. Над ним нависла тень полуобнаженного человека, сквозь прикрытые веки боярин не столько видел, сколько чувствовал ауру убийцы.

Человек замешкался на секунду, выбирая, куда воткнуть свой кривой кинжал: в сердце или глотку перерезать… Нагнулся над спящим, чтобы сподручней было зажать рот умирающему, и в этот момент его обнаженную грудь обожгла адская боль, ноги налились тяжестью, и жуткий холод сковал конечности. Обмякшее тело упало на воеводу.

Боярин быстро скинул мертвеца в реку, тело ушло под воду с громким всплеском.

– Ратуйте! – над водной гладью реки голос Вострого кнута прогремел, как гром среди ясного неба.

Воевода был уже на ногах, сабля с тихим шелестом покидает лагалище и, описав широкую дугу, опускается на шею перевалившегося на борт врага, отсеченная голова скатывается но дно струга, а мертвое тело плавно опускается в холодную воду реки.

Боярин успел заметить, что берег осветили сотни горящих стрел, поднявшихся ввысь, но разглядывать, что там и как, у боярина времени не осталось. На борт струга с облепивших кораблик лодок посыпались вороги с острыми саблями. Отец Филарет вновь стал Вострым кнутом, чье имя во времена не столь отдаленные наводило ужас на врагов. Боярин просто отдался стихии боя, отражая вражеские клинки, отвечая на сыпавшиеся удары столь стремительно, что у противника не было шансов остаться живыми. Вот только одно но… На борт струга теперь лезли одоспешенные ордынцы. Не татары-казаки, не голь перекатная, промышлявшая купцами, а самые настоящие воины в полном доспехе. Оттого большинство ударов кривой сабли боярина успешно гасили крепкие доспехи ордынцев. Боярин умудрялся балансировать на узкой доске, идущей вдоль борта струга. Повсюду, куда ни глянь – идет отчаянная сеча. Татары поначалу были обескуражены количеством встретивших их воинов, но первая растерянность прошла, и они, повинуясь приказам десятников, усилили натиск. Огромный воин с топором в одной руке и круглым щитом в другой встал перед боярином после того, как Вострый кнут пинком подсек ноги татарина, пытавшегося устоять на скользкой доске. Струг сильно накренился на левый борт из-за большого числа ворогов, забравшихся на кораблик, чудом еще не перевернувшийся. Боярин даже не стал рубить руки незадачливому бусорману – экономил силы, просто подсек тому ногу, и тело в тяжелом доспехе отправилось за борт кормить рыб.

Ордынец с топором отвел руку для замаха, по широкой дуге опуская стальной топор на голову боярина. Боярин Константин чудом увернулся, скорее даже наоборот, он поскользнулся на скользкой от крови доске для гребцов, откидываясь назад и падая на сундуки. Лезвие топора стремительно мелькнуло, чуть было не лишив его носа, пройдя буквально в миллиметре, обдав боярина легким дуновением. Топор вновь описал широкую дугу, и в тот момент, когда боярин уже успел попрощаться с жизнью, над его головой пролетел метательный снаряд. Слуги дворные у князя не даром хлеб ели, княжеский воин метнул топор без широкого замаха, снизу посылая короткий топорик в голову ордынца, уже торжествовавшего над почти поверженным противником. Узкий боевой топорик на коротком топорище, обтянутом кожаными полосками, ударил ордынскому богатырю по шелому, вминая стрелку наносника в рубленую рану на лице, и пал под ноги татарину.

Сила броска невелика, если кидать топор из-за спины, то бросок получается минимум втрое мощнее, но в данном случае этого не требовалось, воин отпустил топорище, когда рука оказалась в горизонтальном положении, и сразу же забыл об ордынце. Он сцепился с наседавшим на него противником, когда тот, увидав, что урус остался без топора, набросился на безоружного с утроенной силой. Враг был встречен могучим ударом кулака в латной рукавице прямо в грудь, и татарин замер с выпученными глазами, ловя открытым ртом воздух. Следующий мощный удар, в голову, свалил бедолагу с ног. Русский воин наклонился над поверженным, забирая саблю врага. В этот момент его накрыла крупная сеть, и натянувшиеся веревки повалили его с ног.

Вострый кнут с трудом перевел дух. Из страшной раны на лице ордынца текла кровь, заливая лицо боярина. Отпихнув тяжелое тело, боярин зашарил рукой в поисках сабли. В падении он также потерял шелом, кожаный ремешок застегивать было некогда, вот и слетел шелом с головы. Нащупав чью-то саблю с липкой от крови рукоятью, Вострый кнут стал подниматься на ноги и не заметил врага позади себя. Кистень ордынца опустился на непокрытую голову боярина Константина, прозванного Вострый кнут…

Тело боярина сотрясалось в такт скачущей рысью лошади. Голова пленника словно налита расплавленным свинцом, онемевшие члены уже перестали беспокоить боярина, в голове пустота – там нет места мыслям, и даже мелькавшая перед налитыми кровью глазами прошлогодняя трава не фиксировалась в сознании человека, находившегося на грани между жизнью и смертью. Рядом с ним скакали еще несколько лошадок, на чьих крупах болтался аналогичный груз. Как долго продолжалась безумная скачка – бог его знает. Изредка, когда останавливались на короткое время, достаточное, чтобы поменять лошадей, боярин приходил в себя, пытаясь восстановить кровообращение онемевших членов. Но стоило только тысячам иголок вонзиться в руки и ноги, как его снова перекидывали через седло и крепким узлом стягивали руки и ноги под брюхом лошадки. И вновь пытка продолжалась, пока сознание не мутнело и разум не отказывался осознавать происходящее. Отряд продолжал безумную скачку, воины даже питались не слезая с коней и кормили своих низеньких лошадок прямо на ходу, жиром, прекрасно восстанавливающим силы скакунов. Лишь по утрам останавливались напоить лошадей, выносливые лошадки умудрялись продолжать скачку при столь скудном рационе.

Первая долгая остановка случилась на берегу большой реки. Да, они, сделав огромную петлю, вновь вышли к берегам Дона. Пленников бесцеремонно скинули на сырую землю, развязав путы. Уставшие воины подхватили безвольные тела и развели их по разным местам. Через несколько часов отдыха боярина подхватили под руки суровые нукеры и поволокли к своему мурзе.

Мурза своей внешностью отличался от своих воинов, как американский шпион афроамериканской национальности от самостийных украинцев. Разумеется, боярин о существовании американцев не слыхал, а тем более о таком чуде, как самостийная Украина, но разницу во внешности уловил сразу, и это ему не понравилось. Очень не понравилось – до дрожи в руках и разом разболевшегося сердца. Грудь боярина вздымалась, дыхание участилось, виски сдавили пудовые тиски, сердце бешено колотилось – тук, тук, тук.

Мурза величаво восседал на потертой бархатной подушке в шатре, который еще несколько часов назад принадлежал какому-то татарскому племенному вождю рода, кочевавшего в этих местах. Высокий статный воин при свете масляного светильника занимался чтением грамоты. Несколько развернутых листов лежали на медном подносе, уже прочтенные. Мурза грациозно, словно кошка, плавно протянул руку, и рабыня наполнила вином серебряную чашу, украшенную эмалью и изумрудами. Слуги аллаха не чурались пить вино, особенно если вино хорошее. Кто-то скрывал свое увлечение запрещенными напитками, мурза был не из таких.

Отпив из кубка, он стал внимательно разглядывать пленника. Так продолжалось достаточно долго. Стоя на коленях, трудно соблюсти гордую позу, но взгляд боярина-уруса вызывал уважение – смелый взгляд равного тебе. Урус тщательно скрывал охватившее его волнение, но мурза слишком хорошо усвоил уроки учителя и прекрасно разбирался не только в мимике лица, но даже цвет кожи на лице уруса мог многое поведать ему о душевном состоянии пленника. Значит, этот боярин – не просто гонец, он точно знает, о чем идет речь в грамотах. Потому и волнуется, старательно делая вид, что ему безразлично, что лежит перед мурзой.

Вострый кнут, если и имел надежду, что налетчики не поймут ценности перехваченных грамот, и что прочесть текст, писанный на греческом языке, они не смогут, то увидев мурзу, отбросил всякую надежду. Татарская знать ничем не лучше и не хуже русских князей и бояр. Лишь полные олухи безграмотны, остальные умеют читать и писать. Этот не исключение, греческие письмена для мурзы – что открытая книга. Оставалась еще слабая надежда, что этот воин с одухотворенным лицом философа не поймет секрета грамот. То, что он прочитал их все – пускай. Среди нескольких грамот есть два абсолютно безобидных письма, но зная ключ, они становились совершенно иными по содержанию. Боярин выровнял дыхание, беря под контроль каждую клеточку своего тела. Не все еще потеряно, он жив, его товарищи по несчастью тоже. А грамоты… Даже если этот мурза догадается о наличии шифра, то расшифровать все равно не сможет. По крайней мере сразу, для этого нужны древние тексты Платона и Аристотеля.

Мурза знал тайну ключа к этому древнему шифру. Ему ее поведал дед, служивший Железному хромцу чиновником для особых поручений. Вот только прочитать настоящий текст сейчас не представляется возможности. Но скоро, совсем скоро он узнает тайну посланий урусского хана. Гонцы уже в пути, в библиотеке Сарая есть нужные книги.

Ханами Дешт-Кипчака становились порою совершенные неучи, с трудом выводившие свое имя на послании, но даже у них не поднималась рука на древние тексты, которые начал собирать еще Темучин. Свитки пылились в ханской библиотеке под присмотром нескольких греков, ожидая просвещенного хана. Греки не откажут мурзе, с кем, бывало, коротая длинные вечера, вели философские диспуты и горячо, до хрипоты в голосе спорили о древней истории человечества. Жаль, но за последние десятилетия многие образованные и ученые люди покинули Сарай, перебравшись к осману. Туда, где нашла приют ученая мысль современности – ученые со всего мира шли к султану-осману, провозгласившему, что каждый осман обязан быть грамотным, и массово открывавшему школы, покровительствуя философам, историкам, математикам.

При дворе османского правителя сейчас собрался весь цвет цивилизации, и скоро Рум станет центром мира, не пройдет и пары десятков лет, мурза был в этом абсолютно уверен. Сарайский же трон обречен на падение. Это может предсказать любой, кто хорошо знает историю народов, властвовавших в мире.

Мурза замер, уйдя полностью в свои мысли, забыв о вине, грамотах и этом гордом урусе. Очнувшись, мурза отпустил застывших служанок и повелительно махнул рукой. Нукеры, без слов понимающие своего военачальника, подхватили пленника и вывели его из шатра, оставляя господина одного. Когда мурза становился задумчивым, ему требовалось уединение и покой. Никто и ничто не должно мешать думам господина. Стража у шатра превратилась в каменных истуканов, в полной тишине охранявших покой господина.

Утром татарский отряд переправился на противоположный берег Дона. Переправлялись обычным способом: срубили несколько плотов, навязали связок сухого камыша, подложили их под плоты, лошади плыли, таща за собой плоты, на которые уложили связанных пленников, торбы с золотом и нехитрые пожитки.

Мурза шибко торопился в Крым, если повезет, то он успеет застать папского посланника, возвращавшегося из Сарая. То, что папский легат не отплыл в Рим, мурза знал точно. Франк заболел в пути и не успел на последний корабль, оставшись зимовать в Кафе. То, что путь до Кафы не близкий, мурзу нисколько не смущало. У него сильные и храбрые воины. Тот, кто осмелится встать у него на пути – плохо закончит.

Бывшего ордынца всю дорогу мучил вопрос, что мог знать пленник? Пытать уруса мурза не стал – все равно ничего не скажет. Эту породу урусских бояр он знал не понаслышке. У урусов патологически развито чувство долга, верности слову, данному своему князю. Они скорее умрут, чем нарушат клятву. Причем эта верность, как заразная болезнь. Дети ордынцев, выехавших на Русь служить ханам урусов, уже болели этой болезнью. И это не был фанатизм религиозный, эти готовы умереть не столько за своего государя, сколько за свое слово. Дикость. Дикость полная, если не сказать больше. Мурза в свое время много беседовал с выходцами из Руси, служившими царю татар, коих в окружении царском испокон веков было немало. Ничего вразумительного мурза не услышал, и даже он, обученный разбираться в людях, как никто другой, не смог объяснить этот феномен, как ни старался.

Даже если он не прав, и голова уруса ничего не стоит, то после сорванного куша лучше быть подальше от рук урусских князей церкви. Они могущественны, но даже им не придет в голову искать его у османов. А урусы похищение казны не простят, а если еще вызнают, что прошлогоднее нападение на посланцев и хищение казны – дело рук одного и того же человека, то за жизнь мурзы никто не поручится. Князья урусов имеют огромную силу и влияние, но до османов их руки не дотянутся, мурза очень хотел в это верить.

На безлюдном песчаном берегу Дона лежало обездвиженное тело, в котором при внимательном рассмотрении можно было узнать новгородца Прохора.

Хищные птицы кружили над добычей, не решаясь начать трапезу. Время от времени лакомство подавало слабые признаки жизни и вновь замирало без движения. Ворон, самый молодой из стаи, не вытерпел, плавно спланировал, приземлившись поблизости от новгородца. Птица замерла, выжидая. Потом чуть приблизилась и вновь оцепенела, уставившись на Прохора. Новгородец пошевелился, прикрывая голову рукой. Птица с карканьем отлетела прочь, на безопасное расстояние. Рядом с ней собрались остальные птички в предвкушении знатного пиршества. Ворон вновь приблизился к Прохору, кося глазом, готовый моментально сорваться при первой же опасности. Человек больше не шевелился, но жизнь не покинула его – птица это знала точно. Осторожно ступая лапками по сырому песку, птица добралась до живота человека и резко ударила клювом, оставляя на теле крошечную ранку, начавшую сразу же кровоточить. Птица опять замерла. Вновь клюнула. Опять замерла. Человек не реагировал, тогда над берегом раздалось громкое карканье, и вся стая бросилась к телу.

Вдруг человек ожил. Рука метнулась к ближайшей птице и крепко ухватила ее за крыло. Птичка отчаянно забилась, пытаясь освободиться, но крепкие зубы человека уже впились в ее грудь. Прохор с урчанием выдирал куски мяса из трепыхавшейся плоти, проглатывал, почти не жуя. Стая ворон, взмыв ввысь, видя гибель сородича, кружила над берегом, громкими криками выражая свое возмущение таким оборотом событий.

Сожрав птицу вместе с костями, Прохор, шатаясь от усталости, поднялся на ноги, осматриваясь в округе. Он был один на пустом, безлюдном берегу. Удовлетворившись осмотром, он, вытащив шнурок из портов, стал распускать тесемку, связывая шелковые нити узлами. В шнурке у Прохора имелся НЗ – хитро вплетенная тонкая полоска стали. Не первый раз судьба приводила новгородца в руки врагов, и он, наученный горьким опытом, имел несколько тайников на такие случаи. Вот только жаль, все они остались у татар, Прохора обобрали, забрав его одежду, оставив только порты да изодранную посконную рубаху.

Вскоре у новгородца уже имелось длинное удилище с леской, подаренной князем, и крючком. Наловить рыбы для бывшего ушкуйника – плевое дело. Прошка утолял голод, поедая пойманную рыбку живой, вместе с чешуей. Утолив первый голод, новгородец отправился вдоль берега, предварительно подобрав здоровенную палку, за неимением лучшего оружия. Дубина – не сабля и не меч, но все-таки хоть что-то. Не с голыми же руками идти. А путь для пешего предстоял не близкий. До устья Дона, как… ну, сами знаете как…

Пробирался Прохор таким макаром несколько дней, питаясь рыбой, раками. Один раз повезло, сбил камнем непуганую птичку и сожрал ее с превеликим удовольствием.

Однажды, к вечеру, новгородец вышел на людей. Он долго наблюдал за ними издали, все не решаясь подойти, но запах варева в котелке постепенно сводил мужика с ума, живот реагировал утробным рычанием, непримиримо требуя пищи. Наконец решившись, Прохор медленно подошел к костру с поднятыми вверх руками, демонстрируя миролюбие, дубину свою он оставил в кустах.

Появление чужака всполошило сидящих у костра, все они повскакивали со своих мест, обнажая оружие, которое держали рядом. Кряжистый, седо власый предводитель отдал отрывистую команду, и парочка человек растворились в ночи, проверяя, есть ли кто еще рядом. Дождавшись их возвращения, предводитель успокоился, жестом приглашая остановившегося в нескольких саженях чужака к огню. Прохор не испытывал трудностей общения с незнакомцами. Часть из них говорила по-татарски на плохо знакомом Прохору диалекте, остальные общались между собой по-немецки, но одеты были, как степняки.

Оказалось – готы, все еще обитающие в Крыму. Конечно, язык этот сильно отличался от того, на котором говорили в Европе, но понять, о чем ведут речь – вполне можно.

Предводитель степняков говорил со своим помощником, как две капли воды походившим на него на фряжском наречии. Родичи – не иначе. С остальными своими людьми он общался на их языке. Прохор быстро просек, что за гусь этот купчина – еврей.

Новгородца накормили, напоили и дали овчинный тулуп. За едой Прохор поведал свою нехитрую историю, придуманную на ходу. Отстал от своих, уснув пьяным на берегу, отойдя подальше по нужде, где его и сморило, а утром товарищи не нашли его и, видно, не стали дожидаться – уплыли.

Хаим, так звали купца, посочувствовал урусу и пообещал помочь в его горе. Он утром отправляется назад в Тану, дела свои он уже закончил, так что урусу повезло в том, что он встретил старого Хаима. Будь Прохор повнимательней, он бы наверняка заметил недобрые улыбки на лицах степняков, но вино, голод и усталость сделали новгородца невосприимчивым к окружающему, глаза Проши слипались, и, поблагодарив купца за угощение, Прохор отправился на боковую, завалившись на кошму прямо тут же, у костра.

Проснулся новгородец со страшной болью в голове, во рту все пересохло, словно внутри глотки полыхал нешуточный пожар. Страх как хотелось потянуться, размять затекшие члены, но не тут-то было… Он был связан. Прохор, осознав это, тут же выразил свое возмущение громким матом, посылая страшные проклятья на голову обманщиков. Так продолжалось не долго. Кому-то надоели вопли пленника, и Прохор получил свою порцию люлей, а еще ему, особо не церемонясь, засунули в рот деревянный кляп.

Через какое-то время четверо мужичков вытащили из кустов лодки, спрятанные так искусно, что Прохор их даже не заметил. Он еще вчера сидел в этих самых кустах, наблюдая за незнакомцами.

Погрузив товар на лодки, флотилия отчалила от берега. Товар весь у купца специфический – двуногий. Старый Хаим разменял шестой десяток лет и твердо знал, что самое выгодное дело – это торговля живым товаром. Мук совести он не испытывал. Даже этот глупый урус, столь наивно отдавшийся в руки работорговца, не может упрекнуть Хаима во лжи. Он обещал доставить уруса в Тану? Так доставит! А вот в качестве кого – про то разговора не было.

Глава 4

Шел второй день их пребывания под видом русских купцов в Венецианской фактории Тана. Когда-то, еще почти совсем недавно, город был намного крупнее и богаче, но Тимур сравнял Тану с землей. Шло время, венецианцы – упорные трудяги, восстановили стены крепости и разрушенные дома. Население фактории, по местным меркам, все еще довольно велико, но раньше, понятное дело, в фактории проживало народу гораздо больше. Восточные товары в последнее время пошли иным путем на запад, но значение фактории для Венеции все еще оставалось велико. Потому крепостные стены венецианцы восстановили быстро, истратив на это значительные суммы. Но посада в городе не было. Это удивительно.

Городские ворота тщательно охранялись, и выйти или войти в город по своему желанию не представлялось возможным, нужно было получать разрешение консула.

Лука, убедившись, что все прибывшие разместились на русском подворье, отпросился у князя погулять по окрестностям. Труднее было получить разрешение на выезд из Таны, но серебро справилось с этой проблемой. Получив письменное разрешение, воевода забрал с собой полдюжины человек и отправился исследовать рукава Дона. Они с князем обнаружили несоответствие в его чертеже и чертеже Луки. Предстояло выяснить, как все обстоит на самом деле, авось пригодится. По старинке воевода вел записи, описывая места и удобные места для возможных засад. Кулчук, как обычно, с парнями шастал по городу в поисках развлечений. Оно понятно – дело молодое.

Михаил, московский гость, увлеченно занимался торговлей, не моргнув глазом бойко продавал свой товар, сам же покупал хлопковые и льняные ткани, шерстяные плащи из далекой Фландрии, сукно из Милана, разное вино, дорогие пояса царьградской работы и еще чего-то там по мелочи. Свой товар Андрей перепоручил заботам москвича, не лежала у него душа к торговле. Этот интересный процесс торговли мало походил на привычный механизм торговли из прежней жизни. Да и не было желания у князя тратить свое время на вникание в тонкости торговли. Причина банальна – отсутствие информации. За год можно акклиматизироваться в обществе, но Андрей во многих областях проигрывал своим людям. Купцы-гости и воины сызмальства впитывали информацию, а Андрей, словно недоросль, впервые пришедший в первый класс.

Ведь сначала москвич долго рассказывал, как здоровье московских родственников фряжских купцов, у кого кто родился, кто помер, кто на ком женился, передавал письма родственникам в Италию. На Москве у фрягов было свое поселение, но большинство итальянцев, как и все иноземцы, уже обрусели, сменив имена на русский лад. Потом пришла очередь фрягов передавать новости из жизни русских купцов, перебравшихся в Венецию и ставших гражданами Республики.

Закончив с нужным и полезным делом, купцы устроили грандиозную попойку и лишь на третий день занялись торговлей. Турецкие купцы, прибывшие в Тану за несколько дней до прибытия русских, изрядно попортили венецианцам кровь. Они привезли в Тану вино и зерно, прознав, что фактория нуждается в хлебе. Откуда они прознали об этом – коммерческая тайна, что неудивительно, купцы первыми узнают новости, иначе никак нельзя. Хлеб – такой товар, которым торговать выгодно только в одном случае – когда есть голод. В остальных случаях – прибыль от торговой операции хлебом минимальна или даже может принести убыток. Другое дело вино – спрос на него в Тане велик.

Османы покупали в Тане лошадей и рабов, а также кожи, меха, рыбий зуб и так далее. Рыбий клей они купили у москвича весь, назло перебив фрягам цену, также скупили все кинжалы и ножи с рукоятями из рыбьего зуба. Плетки тоже ушли у москвича на ура.

Османы также покупали оружие: доспехи, предложенные на продажу, долго рассматривали, с любовью поглаживая сталь, но цена за брони останавливала покупателей. Наконец, один из купцов решился – предложил москвичу принять в уплату пять вегетт мольвазии из Верхней Румелии. Сойдясь в цене по триста десять аспров за вегетту. Прикинув, что вегетта почти как боте, только чуть больше, Михаил Романович согласился принять вино в уплату за брони. Остальное вино – сорт камора или замора: всего пятнадцать вегетт. Недостающую сумму турок уплатил серебряными аспрами и акче.

Большие объемы закупок вина князем объяснялись обязательствами, взятыми Иваном Андреевичем перед рядом резанских монастырей на поставку вина для нужд братии[8].

Оставшихся в живых малолетних рабынь москвич сбыл фрягам напрямую, минуя местных перекупов. Хитрый купец не торопился, знал, что не сегодня завтра появятся корабли из Константинополя, и таки дождался появления долгожданных кораблей. Нотариус законным образом оформил сделку, получил за оформление документа причитавшиеся ему аспры и остался доволен полученным заработком. На жалованье республики не проживешь – основной доход нотариуса в частной практике.

Михаил Романович очень расстроился, когда узнал, что мужчин-рабов на продажу больше нет – турки скупили все оптом. Вернее, девочки на продажу были, но купцу нужны не девочки, а сильные мужчины, на худой конец юноши и только из Руси или Литвы. Немцы тоже покатят, хорошие работники. Турки сбили все планы русскому купцу – он-то надеялся посадить выкупленных пленников на весла, а теперь что прикажешь делать? Пленных татар он продал, не везти же их домой. Сидеть и ждать, когда татары приведут новых рабов или вернутся местные перекупы от татар? Так они почти все уже вернулись и сбыли товар туркам. Москвич даже рядиться не стал – османы платили очень щедро.

Андрей стоял на городской стене Таны, любуясь вечерним закатом. В лучах солнца на водной глади отлично смотрелись турецкие красавицы галеры и несколько малотоннажных кораблей[9].

Настоящий рай, идиллия, если забыть, в каком веке ты сейчас живешь. Андрей вздохнул, полной грудью вдыхая чистый воздух. Сейчас бы позагорать, лежа на шезлонге с баночкой пива в руках. Вот только шезлонга нет и нет баночного пива. Не продается, однако.

По ступеням каменной лестницы поднимался москвич. Поднявшись на стену, он даже не запыхался, возраста мужик совсем не чувствовал, а уж как рубился с татарами! Словно не разменял седьмой десяток, лишь седина и редкие морщины на обветренном лице выдавали возраст купца.

– В Кафу идти надо, – сказал Михайло Романович после недолгого молчания.

– Надо, – согласился Андрей.

Главная проблема, мучившая князя, – где взять серебро, чтобы восполнить утраченную казну. Вариантов несколько.

Первый и самый простой – продать зеркальца, прихваченные с собой. Но Андрей уже достаточно прожил в этом времени, чтобы по-глупому не подставляться. Венецианцы парни крутые и руки у них длинные. Секрет производства зеркал охраняют не по-детски.

Попытки вызнать секрет время от времени предпринимаются, но последняя такая попытка закончилась весьма плачевно. Венецианцы постарались, чтобы о ней стало широко известно, в назидание, так сказать. Два подмастерья свалили в Германию. Понятно, что не сами удрали – их побег тщательно спланированная акция. И что? Парней нашли в запертой комнате замковой башни с перерезанным горлом. Это при том, что замок тщательно охранялся, и у дверей комнаты стояли два стражника, которые ничего не слышали!

Так что, увидав зеркала, венецианцы захотят задать простые вопросы, а может, просто решат проблему кардинально. Нет человека – нет проблемы. Нет, венецианцы отпадают, по простой причине – Андрей слишком любил жизнь, чтобы так глупо подставляться под удар стилета.

Продать османам? Можно и турку продать, вот только хватит ли у них серебра? Все их средства в товаре. И еще неизвестно, кому и где они перепродадут зеркала… Вариант с турком тоже отпадает.

Ограбить турецких купцов? Смысл? На кой ляд Андрею их товары? Вот если бы ограбить купцов, когда они в Тану шли – дело другое, а что с кожами прикажете делать? И как объяснить властям Таны, откуда у русского купца появился табун лошадей и толпа невольников? Вопросы, вопросы, вопросы.

Можно Тану ограбить. Гарнизон маленький – перебить его ничего не стоит, вот только опять – зачем? Зачем рубить курицу, несущую золотые яйца? Да после такого разбоя его же все русские князья живьем сожрут! От торговли кормятся все великие князья Руси, и в купеческом капитале немалая толика – княжеская. Пускай живет себе, Тана.

Венецианцев ограбить – тоже не вариант. Они назад возвращаются и… короче, не стоит овчинка выделки. Если только грабить тех, кто идет сюда, но тогда лучше учинять разбой у Кафы – там судоходство оживленней. Но что делать с товаром? Ему серебро нужно!

Еще есть вариант – ограбить Кафу. Если в Тане османы заплатили такой налог с проданного вина, то представляю, сколько собирают налогов в Кафе!

Кафа, Кафа, в его времени такого города нет. Это где-то за Керчью. Керчи, кстати, тоже нет. Есть Воспоро. Это и есть будущая Керчь. При попутном ветре ходу до Кафы – три дня минимум, а может, и вся неделя.

– Как бог даст, – нанятый в Тане татарский лоцман был немногословен, когда Андрей давеча договаривался с ним.

Интересная личность этот не молодой уже лоцман с простым именем Пьетро – родом татарин, а веру исповедует христианскую. Жаль, не православную, а так мужик ничего – нормальный, обстоятельный мужик. Семейный, жена у него черкашенка, из невольниц. Бывший хозяин рабыни дал ей вольную, как девка вошла в возраст, да еще приданого отвалил щедро, не скупясь – шесть сомов, да бархату, камки несколько отрезов, посуды и иной мелочи, потребной в хозяйстве.

– Когда готов будешь? – задал вопрос Андрей. – Учти, воевода еще не вернулся, но думаю, завтра появится. К вечеру.

– Так я что? Все равно струг и паузки тут оставлять придется, – развел руками купец.

Ну да, не сезон сейчас еще на струге плыть, с недельку бы еще обождать, а вот на ушкуе морском и лодьях – можно хоть сейчас. Часть людей придется вынужденно оставить в Тане, с этим Андрей полностью согласен, раненым нужен покой и усиленное питание, да и присмотреть за товаром и оставшимися кораблями нужны люди. Часть товара москвич оставил русским купцам, обосновавшимся в Тане на постоянной основе, они за небольшую мзду станут вести торговлю вверенными им товарами.

Старшим над оставшимися в Тане русаками князь назначил Митяя, рана на ноге мужика уже почти затянулась, но рисковать все равно не стоило, тем более Митяй, как доверенное лицо князя, получил некие ценные указания, и в помощники получил от Булата наиболее смекалистых татар из тех, что верой и правдой служили резанскому служилому князю. В качестве усиления Митяю был придан отряд Джан-ходжи. За верность татарина поручились Кулчук с Булатом. Слова словами, а на всякий случай Андрей взял с мужиков документик с поручительством за их родича, в котором прописана была сумма поруки – двадцать рублев.

Составляя документ, Андрей не изобретал велосипед, автором идеи был московский государь, вернее его хитроумная мать, которая таким образом в эти лихие годы пыталась защитить сына от произвола бояр. В Резанском княжестве такие новшества еще не прижились, так что Андрей был пионером института поручительства.

Андрей оставил серебра Митяю, из расчета полтора счетных сома на человека в месяц – почти триста граммов серебра. Этого хватит и на пропитание и на вино – оно в Тане дешево, и даже на девок. Тем более что за жилье платить им не придется, москвич постарался – снял отдельный дом внутри городских стен.

Путешествие по Азовскому морю прошло нормально, если не считать, что натерпелся Андрей страху по самое не могу. Лоцман ориентировался по солнцу, и точность маршрута Андрей ставил под сомнение. Князь виду не показывал, загнал страх в самые удаленные уголки души и там запер на крепкий пудовый замок. Он князь – этим все сказано. Налетевший шквальный ветер чуть было не раскидал корабли, словно играючи. К счастью, шквал быстро закончился, и с утра мощный бинокль позволил быстро обнаружить потерявшиеся ночью лодьи.

Дошли они аккурат к окрестностям Матреги. Зашли в порт, где сделали остановку. Набрали воды, купили вина, продуктов. Город, как узнал Андрей, имел двойное подчинение: правил им некто Винченцо де Гизольфи – очень знатный генуэзец, женившийся на Бикеханум, дочери адыгского князя Берозоха. Князь передал зятю Матрегу в удел в качестве приданого за дочь. Разумеется, пошлины с флотилии взяли по полной, но тут уж ничего не попишешь – каждый имеет то, что охраняет.

До Воспоро дошли быстро, но прежде Андрей насладился видом каменной цитадели, стоящей на высокой обрывистой скале, нависавшей над узким горлом пролива. В оптику прекрасно видны деревянные конструкции камнеметов, которые более опытный воевода классифицировал как требушет. Хорошая машинка, Андрей не отказался бы от парочки таких монстров.

Грозная по виду крепость контролировала пролив, крупные суда вынуждены маневрировать, проходя сложный фарватер, приближаясь к стенам крепости на расстояние выстрела[10].

Заранее пристреляв камнеметы – генуэзцы получили что-то наподобие установки залпового огня. А если принять во внимание высоту стен крепости, где на специальных площадках стояли эти монстры, то каменный шарик с минимальным весом в 25 килограммов, прилетевший в кораблик, – моментально отправит его на дно. Проверять свои выкладки у князя желания не было, и так понятно, что крепость сильная. На всякий случай Андрей набросал схематичный план расположения камнеметов и собирался на досуге обозначить фарватер. Чисто теоретически можно вычислить, куда именно пристреляны орудия. Вдруг да пригодится.

Пролив миновали без приключений, заплатив за пропуск чиновнику, что подплыл к ним на лодке в сопровождении нескольких охранников. Что поделать – все платят, даже венецианцы, и нам не грех заплатить.

Когда до Воспоро оставались считанные часы, вдруг Петька, сидящий на мачте с княжеским биноклем, заорал истошным голосом, что прямо по курсу – корабли. Минут через десять вновь раздался его истошный крик, справа по борту появился в зоне видимости еще один корабль, идущий параллельным курсом. Вскоре он стал виден невооруженным глазом, стало понятно, что он идет на сближение.

Андрей передал второй бинокль воеводе. Галеры-то знакомые, или уж очень похожи они на те, что сопровождали турецкие корабли. Вот только, где сами купеческие суда и где еще одна галера сопровождения?

Турецкие кораблики, явно идущие им наперехват, лоцман классифицировал как фусты[11] – укороченные галеры, излюбленные суда турецких пиратов. Грациозные суденышки не казались грозными противниками, вот только Андрей со товарищи плыл не на крейсере, ушкую и паре лодий и таких хватит.

Лука озабоченно смотрел на князя, ожидая приказа. Приближающиеся корабли значительно превосходили ушкуй размерами и количеством команды на борту. Самое малое – длина галер около сорока метров при ширине в пять с лишним метров. Высота корпуса галеры – два метра.

Решившись принять вызов, Андрей утвердительно кивнул головой Луке. Воевода радостно взревел, отдавая команды. Потом поднял ко рту рупор и прокричал команду остальным ладьям подойти к борту ушкуя. Изделие, изготовленное кузнецами под присмотром Андрея, с виду напоминавшее рупор, – неказисто, но с задачей справлялось на все сто. Луку услышали все.

Лодьи не мешкая подошли к княжескому ушкую, и москвича переправили на ладью, оставив ему на ней восьмерых гребцов. Туда же спровадили Петюню – так прозвали лоцмана княжеские слуги, от греха подальше. Воевода с недовольным ворчанием, перебрался на вторую ладью, забрав с собой почти всех воев, отчего на его кораблике сразу стало тесно.

Купец получил приказ перекинуть руль и валить подальше от места сражения, а там держать курс к берегу, и ежели чего – спасать свою жизнь на берегу. Андрей не боялся битвы с турками, но чужие глаза на корабле ему не нужны.

На княжеском ушкуе остался стандартный набор гребцов, несколько служилых татар Кулчука, сам Кулчук, Булат, Якут и старый Ахмет, выполнявший роль телохранителя при молодом Кулчуке, незаметно опекавший слишком горячего пацана.

Сыновья Демьяна уже изготовили винтовки к бою, весело скалясь в предвкушении легкой поживы. Море это не степь, где всадники могут рассыпаться, делая автоматическое оружие бесполезным. С корабля не убежишь, все стоят кучно. Братья вовсю веселились, разглядывая в оптику турок. Шуточки, порою очень обидные для осман, так и лились из их уст. Андрею пришлось цыкнуть на парней, чтобы вели себя серьезно. Все-таки не в игрушки играем.

Ладья воеводы чуть отстала от княжеского ушкуя и стала забирать мористее, быстро уходя из поля видимости фусты, шедшей параллельным курсом. На османском корабле убирали латинский парус, чтобы взяться за весла. Корабль осман сразу резко увеличил скорость. Сомнений во враждебности фусты не осталось. Явное превосходство турецкого корабля было столь явно, что османы задействовали только третью часть гребцов. Остальные толпились на палубе, потрясая ятаганами. На ушкуе Андрея парус давно спустили, и его хищный кораблик тоже летел на веслах.

– Сенька! Ко мне! – позвал князь, переходя на корму.

Парень на ходу отпустил очередную шутку, особенно удачную, так как она была встречена веселым хохотом гребцов, и даже Булат с Ахметом не сдержали улыбки.

– Чуть погодя резко забирай вправо, пойдем на сближение. Главное побыстрей до фусты добраться, и сразу отворачивай, чтобы впритирку пройти с их бортом, – крикнул Андрей кормчему и обратился к стрельцам, так, чтобы все слышали: – Парни, ваша задача – почистить палубу фусты, бейте по гребцам.

А гребцы на ушкуе тем временем приготовили маленькие железные цилиндры с деревянными ручками. Импровизированные гранаты еще в деле не применяли, но опытный образец показал отличные поражающие качества. Проблема запала решилась просто – промасленный фитиль. Главное, рассчитать время и успеть поджечь фитилек перед броском.

Ушкуй резко развернулся, демонстрируя мастерство кормщика и слаженную работу гребцов, и рванулся наперерез османской фусте, уже успевшей сменить курс и на огромной скорости шедшей на таран ушкуя. Андрей не моряк и никогда им не был, потому затруднялся точно определить скорость галеры в морских терминах, но она была не меньше пятнадцати километров в час, и вражеский корабль стремительно приближался.

Князь перестал обращать внимание на атакующий их кораблик, у них с Семеном была другая цель. Он успел дважды опустошить магазин винтовки, первым застрелив пирата в короткой распашной жилетке из кожи, украшенной золотым.

Ладья воеводы, как было задумано, отчаянно рванулась вперед, идя встречным курсом, к второй фусте, но проигрывала ей в скорости. С турецкого кораблика, однако, успели выстрелить из носовой пушки, но Лука тут ничего не мог поделать – только молить Бога, чтобы осман промахнулся. Бог в это время был занят и не услышал молитв. Двое бойцов на носу ладьи упали, обливаясь кровью. Одному начисто оторвало руку, а второй лишился кисти.

Кузька в сердцах выматерился в полный голос, это он прошляпил пушкаря. Вернее, один осман из пушечного наряда, получив пулю, остался жив, и в последний момент сумел поднести раскаленный прут к запальному отверстию пранги[12].

Слава богу, пушкарь выстрелил из маленького орудия[13], дотянись он до кючюка, то неизвестно, чем дело кончилось бы. Ладья при точном попадании снаряда вполне могла пойти на дно.

Ко всему стоит добавить ливень стрел, поднявшихся ввысь с палубы пиратов, и стрельбу из поворотной баллисты, впрочем, баллистарий осман безнадежно промазал. Княжеские стрельцы моментально ответили градом стрел, метали противопехотные стрелы навесом, пытаясь в первую голову поразить турецких гребцов, лишенных доспехов. Удивительно, но практически не мазали, сбив слаженный ритм османских гребцов. Османы быстро чухнули, что имеют дело с татарами, к числу коих они относили также урусов. Однако храбрости османам не занимать, и фуста, потеряв скорость, все же продолжала сближение.

Булат прикрывал князя с Семеном, стоя на кормовой палубе ушкуя в полном доспехе со щитами в обеих руках. Прямо перед ним в доску палубы воткнулся огромный гарпун, иначе не скажешь. Железный наконечник с треском расколол дубовую доску и провалился вниз, на палубе торчало лишь древко. Булат даже бровью не повел. Вдруг ушкуй сильно качнуло, Андрей обернулся, они проходили в двух метрах от борта фусты, с громким треском круша те весла вражеского кораблика, на которых гребцы были побиты стрелами, однако с палубы пирата на ушкуй вовсю летели абордажные крючья. Борт пиратской галеры угрожающе навис над маленьким ушкуем. С полдюжины полуголых османских отморозков запрыгнули на ушкуй и получили по стреле от татар. Лишь один из осман остался невредимым, потому что, споткнувшись, упал за борт ушкуя, но тут же вынырнул, ухватившись за борт ушкуя. Кто-то из команды с силой вогнал узкий стилет в его кисть, намертво пришив руку османа к борту кораблика. Турок громко завопил по-испански и, разжал кулак, роняя саблю.

Несколько османов, голые по пояс, ловко орудовали железяками, очень похожими на обычные серпы, насаженными на длинные ратовища. Эти нехитрые приспособы не наносили ран одоспешенным русакам, но валили их с ног, создавая толкучку.

Другие пираты продолжали осыпать ушкуй стрелами. На таком расстоянии стрела прошивала кольчугу на раз. Но под кольчугами у русских вздеты толстые матерчатые куртки, взятые у немцев. Они, правда отличались по толщине, и менее толстые куртки стрелы прошивали. Даже если стрела не смогла пробить защиту, то сила удара такова, что воин получал конкретную травму – ребра стрела ломала на раз, ушибы внутренних органов, разорванные от удара ткани, с внутренним кровотечением – вот результат попадания стрел.

Абордажный бой в планы Андрея не входил, князь ясно понимал, что проиграет сражение. Русские[14] успели короткими топорами перерубить веревки, и кораблики удачно разминулись, и сразу же на палубе фусты прогремели четыре взрыва, да в открытом трюме громыхнула парочка. Одна граната не взорвалась.

Из пищалей смогли выстрелить только двое новгородцев, но эти выстрелы, по сути, спасли ушкуй. Картечины легли кучно в толпу вопящих осман, вновь собравшихся на гальюне[15], уже намеревавшихся захватить ушкуй, превращая живых людей в окровавленные куски плоти.

Зато выстроившиеся вдоль борта галеры лучники и немногочисленные арбалетчики смогли выпустить несколько стрел по ушкую. Именно стрел, а не болтов, и облегченные стрелки не смогли пробить доспех княжьих воинов, но с ног повалили воинов немало.

Стрельцы отреагировали моментально – подстрелили парочку осман, остальные стрелки моментально спрятались за щитами вдоль борта фусты. События развивались столь стремительно, что уследить, а тем более руководить действиями бойцов не представлялось возможным. Каждый действовал самостоятельно, смотря по обстановке.

Князь отвлекся на секунду, отставляя бесполезную винтовку в сторону, и, широко размахнувшись, забрасывая последнюю гранату на корму фусты. Не местный новодел, а настоящую боевую осколочную гранату. Шарахнуло так, что одного османа выкинуло за борт фусты, и его тело с громким всплеском приняло море. Но османы упрямо не хотели признавать поражение.

Булат, получив удар серпом по корпусу, не устоял на ногах и чуть было не отправился за борт. Сенька в последний момент успел ухватить упавшего татарина за ноги, мертвой хваткой вцепившись в его ичиги, но сил вытащить одоспешенного мужика у парня не было. Андрей пришел на помощь пацану. Вдвоем они быстро затащили Булата на борт.

К тому времени ушкуй практически миновал длинный корпус легкой галеры. Местами ушкуй дал течь, на фусте однозначно был лучник с очень сильным луком, а то и парочка, иначе чем объяснить прошитые насквозь доски бортов ушкуя? И вообще ушкуй своим видом напоминал ощетинившегося ежа. Казалось просто невероятным, что люди на борту ушкуя все еще живы. А в это время гребцы на ушкуе развернулись, и корабль быстро шел на сближение с галерой. Андрей успел бросить мимолетный взгляд в сторону ладьи Луки. Воевода уже успел сцепиться с турками – там бой шел сразу на обеих палубах корабликов.

Резанцы по веслам вовсю лезли на вражеский кораблик, Кулчук с пацанами уже был на борту вражеской галеры, ожесточенно рубился с османами. Без жертв не обошлось, Васко Ворон, княжий воин, который в прошлом году по осени попал в плен и вместе с другими литвинами перешел на службу к князю, потерял равновесие, получив удар по голове, и, споткнувшись о труп убитого османа, свалился за борт. Булькнулся в воду – только пузыри пошли, тяжелый доспех моментально утянул мужика на дно. Как на галере среди прочих оказался Семен – черт его знает. Ведь только что парень был рядом, проверяя, жив ли Булат. На фусте серьезного сопротивления не оказали, большая часть команды полегла под пулями и стрелами, а взрывы самодельных гранат сломили волю вражеской команды, осколки посекли капитана и его помощников.

Перебравшись на борт турецкого корабля, Андрей обнаружил заваленный трупами открытый трюм галеры и кучу тел, наваленных у планшира и в центральном проходе между банками гребцов. Раненые стонали, скулили, лишь мертвые молчали, не проклинали судьбу. Мужики бросились тушить разгоравшийся пожар, заливая огонь водой. Кто-то, быстренько обдирая трупы, выбрасывал тела за борт, освобождая палубу, где практически не было свободного места, чтобы не споткнуться о чей-то труп.

Андрей поднес бинокль к глазам, разглядывая, что происходит на второй фусте. Там бой все еще продолжался, немногочисленная команда, оставшаяся в живых при первом натиске его воинов, отчаянно защищала последний рубеж – высокую корму галеры. Все османы без железных доспехов, в одних кожаных куртках, вооруженные ятаганами. Лишь один из защитников хорошо вооружен, судя по всему – капитан корабля.

Воевода предостерегающе поднял руку, останавливая стрельцов. Капитан галеры без слов понял, что предлагает ему противник – личный поединок.

– Выпендрежник херов. Зачем?! – Андрей зло сплюнул на залитую кровью палубу фусты.

Лука Фомич порою выкидывал такие коленца… Вот и сейчас Андрей совсем не ожидал такого фортеля от своего воеводы. В благородство решил поиграть воевода… ну-ну. Приказал стрельцам пришить капитана – и все дела.

Чем закончилась схватка предводителей, ему не дали досмотреть. Кулчук настойчиво теребил локоть князя, указывая на поднимавший паруса барк.

– Уйдет! – с сожалением в голосе сказал он, глядя на поднимавший парус кораблик.

– Сенька! – Андрей удивленно уставился на невесть откуда взявшийся барк и крикнул звонким голосом, показывая парню на корабль.

Братья поняли государя без слов. Оставив татар на захваченной галере, Андрей бросился в погоню за уходящим кораблем. Шанс догнать барку был велик. Паруснику нужно время развернуться, чтобы удрать, а на ушкуе – перекинули руль и бросились в погоню, идя на веслах. Если поднажать, то они вполне успеют перехватить беглеца.

В бинокль отчетливо видно, что команда барка слишком малочисленна. Троим матросам по-шустрому не управиться с парусами, четвертый стоял за штурвалом.

Младший из братьев с двух выстрелов из снайперской винтовки снял рулевого, корабль, лишившись управления, рыскнул, потеряв ветер. Гребцы на ушкуе поднажали, выкладываясь в полную силу, и уже вскоре парни закинули прихваченные на фусте кошки на высокий борт барка, а взобраться на корабль дело техники, но сам Андрей не рискнул бы, без него есть кому удаль показывать.

Парни, надавав подзатыльников туркам, спустили парус, и корабль лег в дрейф. Турецкие матросы, по своей малочисленности, даже не думали сопротивляться, покорно дали себя повязать.

Кораблик оказался венецианским, в трюме барка сидела плененная турками команда. Среди освобожденных пленников один оказался очень и очень назойливым.

Упитанный брюнет с настоящим римским носом с горячностью уроженца Кавказа рвался в каюту капитана, где сейчас хозяйничал Андрей. Каюта – это громко сказано! Клетушка, в которой три человека с трудом уместятся из-за малого пространства, где большую часть занимали небольшой дубовый стол и узкая кровать. В капитанской каюте в общем-то ничего ценного не было – турки вычистили все подчистую.

Андрею надоело слушать вопли буяна, и он покинул капитанскую каюту, намереваясь выяснить, что надо бузотеру.

На палубе корабля итальяшка что-то энергично втолковывал братьям, отчаянно жестикулируя, энергично помогая себе непропорционально длинными руками. Эти руки резко контрастировали с очень короткими ногами человека, ибо его рост определялся по шаблону – метр с кепкой. Про кепку – это так, к слову пришлось. Конечно, никакой «лужковской» или иной кепки и в помине не было, зато имелся в наличии ночной колпак на голове, с кисточкой, все как положено. Такой колпак Андрей однажды видел в кино. Все-таки люди, снимавшие советское кино, были (или будут?) профессионалами во всем, особенно в мелочах, в деталях.

К счастью, Андрей успел взять несколько уроков венецианского диалекта фряжского языка у москвича и уже относительно понимал через слово, о чем толкует толстопуз в длинной, до пят, ночнухе и с дурацким колпаком на голове, делающего его похожим на одного хорошо известного персонажа из фильма. Сходство было столь велико, что Андрей не мог смотреть на итальянца без улыбки.

То, что итальянец – патрон корабля, Андрей быстро понял, а вот все остальное оставалось непонятным, слишком быстро мужик говорил и слишком много жестикулировал. С горем пополам, совместными усилиями с братьями, они выяснили, что у незадачливого торговца османы забрали дочь, а так как он тыкал пальцами на захваченные фусты и предлагал дукаты, то все стало ясно.

Итальянец хотел, чтобы Андрей помог ему освободить дочку из турецкого плена. Этот тезка знаменитого Леонардо, только фамилия у него другая – де Фагнио – большая шишка у себя в республике и золота у него хватит, а не хватит, то он займет золото у партнеров.

Пока все кораблики собрались в одну кучу, пока суть да дело, а дел было невпроворот, время шло, солнце катилось к закату. После абордажа нужно зализать раны, посмотреть, что в трюмах, а главное выслушать историю Прохора!

Когда Андрей снова вступил на палубу фусты, там его встречал… Прохор собственной персоной! Израненный, но живой. Когда под ноги новгородца свалилась граната, он не растерялся, знал, что это такое и чем этот подарочек ему грозит, новгородец откинул гранату подальше от себя, а сам нырнул под скамью, вжался в доски палубы, молясь, чтобы его ненароком свои не убили. Мужику повезло. Осколки гранаты зацепили его слегка, но когда он поднял голову, чтобы осмотреться, чья-то нога невежливо припечатала его к настилу палубы.

Прохор сразу отрубился, потому не слышал, как та же нога прошлась пару раз по его ребрам. Бывает и такое, Прохор воспринял это без обид. А судя по виноватой роже Ахмета и по тому, как старый татарин старательно отводил глаза, хитро улыбаясь, Ахмет точно знал, кто отоварил бедолагу.

Новгородец поведал занимательную историю своего пленения и удачного побега во время переправы татар через Дон.

Кожаный ремешок, стягивающий руки, набух в воде, и Прошке удалось освободиться. Остальные пленники плыли на другом плоту, потому Прохор незаметно соскользнул в реку. Потом он долго, сколько мог, плыл под водой.

Прохор, под дикий хохот товарищей, честно, с изрядной долей юмора рассказал историю своего пленения работорговцем, и, оказывается, он был совсем рядом, перепродали его турку уже в фактории. Но кто бы знал, что в загоне для рабов сидит их товарищ?

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Сноски