Автор выражает признательность Институту Рэдклиффа за предоставление гранта, благодаря которому стало возможным написать эту книгу
МОИМ РОДИТЕЛЯМ
1
Пламя костра взмывало к ясному весеннему небу, растворяясь в вышине тонкой нитью струящегося дыма. Джон и Мими доставали из груды хвороста у каменной стены сухие ветви и бросали их в огонь, отступая, когда пожухлая листва вспыхивала с характерным шипением.
Звук приближающейся машины первой услышала четырехлетняя Хильди. Малышка подбежала к обочине и замерла в ожидании. По дороге, то и дело проваливаясь в раскисшую колею и разбрасывая во все стороны брызги грязи, мчался пикап Гора. Джон и Мими подошли к дочери, недоумевая, что могло привести шефа полиции в их уединенное хозяйство на краю всеми забытой дороги.
Боб Гор выскочил из кабины, привычным жестом сунул большие пальцы в карманы джинсов и несколько раз переступил с ноги на ногу, будто ища равновесие для своего внушительного живота. Больше всего на свете шеф Гор обожал чужие проблемы и местные сплетни. И тем и другим он мог заниматься круглые сутки без перерыва на обед. Джон обеспокоенно взглянул на костер.
– Хорошо горит! – заметил Гор.
– В лесу еще полно снега, если ты об этом, – ответил Джон, прекрасно понимая, что шеф полиции приехал не из-за костра. – Хочу управиться до того, как начнется волокита с разрешениями.
– Да брось, – отмахнулся Гор. – Когда это я искал проблем?
Его губы растянулись в улыбке, но супруги Мур не разделяли веселья. Джон, чья фигура за тридцать лет монотонной работы на ферме округлилась, как речной валун, смотрел на полицейского слегка недоверчиво. Мими, которую годы замужества и тяжелого труда сделали только прямее и крепче, сверлила Гора пронзительно-голубыми глазами, такими же ясными и пытливыми, как у малышки Хильди, прильнувшей к ногам матери.
Гор прикурил, прикрывая ладонями спичку.
– Тут такое дело, – сказал он, затягиваясь. – Будем проводить аукцион. Благотворительный аукцион в пользу полиции.
Джон сунул руки в карманы комбинезона и пожал плечами.
– Ты у нас единственный полицейский, Бобби. У тебя уже есть шикарный патрульный автомобиль, и тебе нравится твоя форма. Зачем тебе аукцион?
– Люди волнуются. Сначала взлом на утесе, потом пожар в лесу Роуза, ограбление у Линденов…
Он посмотрел на пруд, где рябь разбивала отражение огня на тысячи осколков.
– Ну, и убийство в доме Фоуксов прошлой весной добило всех.
Хильди, заскучав, начала ерзать, тянуть мать за руку, и та машинально подхватила беспокойный ритм дочери.
– Единственное убийство в Харлоу за сто лет, – сказал Джон. – И это точно чужаки. Как и всё остальное, скорее всего.
– Времена меняются, – вздохнул Гор. – Убийство прямо в центре города, да еще и в таком приличном старом доме. Меня давно просили запретить Амелии сдавать комнаты. А потом ее задушили…
– Попробуй ей запрети, – успокоила его Мими. – Тем более что старая Аделина Файет уже лет двадцать как селит туристов.
– Даже Ник Фокс не смог образумить Амелию, так что другим точно не стоило лезть, – присоединился Джон.
– Может, ей нужны были деньги, – задумчиво произнесла Мими, приглаживая свои короткие кудрявые волосы. – Осталась одна, с двумя детьми…
– Кто знает, – отозвался Гор, переступая с ноги на ногу. – Полиция штата даже пальцем не пошевелила. Говорят, слишком много нераскрытых дел. А народ насмотрится телевизора и ждет от меня чудес, будто я Шерлок Холмс какой-то. Каждый бедолага считает себя суперсыщиком. А я так вам скажу…
– Даже если весь город запишется в полицию, проблем меньше не станет. – Джон оглянулся на свой аккуратный белый дом. – У нас тут в Харлоу и так спокойно.
– Совсем не так спокойно, как прежде, – покачал головой Гор. – Все катится под откос, и не только у нас. Знаешь Перли Дансмора, что купил дом Фоуксов? Он аукционист, поездил по миру. Говорит, везде одно и то же. Города растут, приезжают чужаки. Взять хотя бы Поултон – за пять лет вырос вдвое.
– Да ладно, – пренебрежительно фыркнул Джон. – Было четыреста жителей, а стало восемь сотен. И то лишь из-за трейлерного парка.
– Брось, Джонни, – улыбнулся Гор. – Пара помощников мне не помешает. Будет на кого положиться. А если соберем деньги с аукциона, не придется тратиться из городской казны.
Джон прищурился.
– Не похоже на тебя, Бобби, – затевать перемены. Это, скорее, в духе того нового…
– Аукцион в пользу полиции – хорошая идея, вот что важно, – оборвал его Гор, швыряя окурок в огонь. – Помнится, в прошлом году ты отдал пожарным свой старый плуг?
– Да он ломаного гроша не стоил, – усмехнулся Джон. – А какой-то приезжий отвалил за него целых двенадцать баксов. Видать, вообразил себя золотоискателем с Дикого Запада.
– Вот-вот, – кивнул Гор, сплевывая табак.
– Может, старые колеса подойдут? – предложила Мими.
Джон кивнул.
– Штук пять или шесть точно есть.
– Из них можно сделать светильники, – с улыбкой предположила Мими, – или выкрасить в синий цвет и поставить у ворот, чтобы снегоуборщик каждый раз их сбивал.
Лицо Гора разгладилось.
– Сгодится, – кивнул он.
Мужчины притащили из сарая по паре колес каждый. Пятое колесо неожиданно покатилось через двор, и Мими, хохоча, бросилась за ним вдогонку. Гор опустил задний борт и аккуратно сложил добычу в кузов.
– Спасибо, – сказал он, похлопывая по верхнему колесу. – Держу пари, новый аукционист выручит за них не меньше десятки.
В кузове пикапа уже стояли коробка с треснувшей посудой, старый сосновый верстак с расколотой крышкой и массивное кресло с вываливающейся из подлокотника набивкой.
– Зачем он забрал наши колеса? – спросила Хильди, когда Гор отъехал.
– Чтобы продать на аукционе, – ответил Джон.
– Зачем? – не унималась Хильди.
Джон нахмурился и пожал плечами.
– За деньги, милая, – сказала Мим. – Но это не для нас. Не для таких, как мы.
Стояла пора весенней распутицы. В лесу снег еще держался плотным покровом, но вокруг деревьев уже чернели проталины – стволы согревались под лучами весеннего солнца, день за днем задерживающегося на небосклоне все дольше. Южный склон пастбища Муров почти полностью освободился от снежного плена, лишь кое-где блестели остатки былых сугробов да внизу, у ручья, снег еще цеплялся за промерзшую землю. Размокшая почва, переплетенная жесткими корнями прошлогодней травы, пружинила под ногами, как губка. Солнечные лучи освобождали землю от зимних оков, насыщая влагой прозрачный воздух. Небо было высоким и чистым, каким бывает только ранней весной. В это время года зимние шапки и варежки кажутся лишним грузом, а в деревне просыпается особое оживление, будто сама земля торопит людей взяться за работу и дает им новые силы после зимнего оцепенения.
Гор снова приехал в четверг после полудня. Джон и Мими стояли посередине пастбища, там, где склон становился чуть более пологим, и обсуждали, где посадить кукурузу, где – бобы и картофель, а где лучше разместить тыкву сорта Хаббард, которую они планировали выращивать на продажу в этом году. Хильди, присев на корточки у края старой картофельной грядки, увлеченно засовывала руки в ледяную грязь и наблюдала, как вода медленно заполняет оставленные ею отпечатки. Лишь старая Ма, чьи суставы давно сковал артрит, оставалась в доме. Она коротала время в гостиной у потрескивающей дровяной печи, уставившись в мерцающий экран телевизора. Перемены погоды больше не трогали старуху, она могла разве что обронить пару слов, глядя в затянутое пленкой окно. Куда важнее было не пропустить любимый телесериал или изредка доходившие до нее обрывки сплетен.
Гор вышел из грузовика, Муры помахали ему в знак приветствия и начали спускаться с холма. Хильди и старенькая овчарка Лесси бежали впереди.
– Что еще ему нужно? – пробормотал Джон.
– Наверное, хочет рассказать, как прошел его благословенный аукцион, – рассмеялась Мими. – Ходячее радио, а не полицейский.
Ма тоже услышала шум подъехавшего грузовика и изо всех сил стучала в окно, привлекая внимание.
Дом Муров, казалось, был насквозь пропитан запахом дыма. За долгие годы сажа от печи осела темной вуалью на потолках, притаилась в щелях между отполированных половиц. В этом доме поколениями жила одна и та же семья, и на всех свободных поверхностях теснили друг друга реликвии разных эпох. Старинная керосиновая лампа с ажурным основанием и гравировкой на колбе соседствовала на телевизоре с восковыми цветами под запыленным стеклянным куполом[1], а фарфоровые ангелочки фирмы «Хаммель» – с фигуркой статуи Свободы из дешевого пластика. Часы – настенные с кукушкой, чопорные каминные с фарфоровыми розами и массивные напольные в коридоре – били вразнобой, отсчитывая свой собственный ритм. Обитатели дома давно уже не обращали внимания на эту странную какофонию, как не замечали пения птиц за окном.
Ма с прямой, как натянутая струна, спиной восседала в гостиной на диване с пестрой обивкой. Одежда казалась слишком просторной для иссохшего тела старушки. Воротник фланелевого халата торчал вокруг тонкой шеи как монашеский капюшон, а розовые мохнатые тапочки выглядели непомерно большими для ее миниатюрных ног. Она напоминала скорее ребенка, чем почтенную женщину.
Гор, огромный и ухмыляющийся, будто занимал собой все пространство комнаты. Ма властно протянула к нему руки, и шеф полиции, словно подчиняясь безмолвному приказу, вынул руки из карманов и наклонился, чтобы пожать ее крошечные ладони.
– Как поживаете, миссис Мур?
– Так себе, – вздохнула Ма. – Стара уже стала, не та, что раньше.
В ее голосе слышалась усталость, но карие глаза – зоркие, как у лесной кошки, – неотрывно и очень внимательно следили за Бобом Гором из-под непослушных седых прядей.
Хильди запрыгнула на диван и прижалась к Ма. Пожилая женщина, не отрывая пристального взгляда от гостя, протянула узловатую руку и несколькими похлопываниями утихомирила девочку. Мими устроилась на краешке стула у двери, Джон присел на табурет для пианино.
– Ну, Бобби, что расскажешь новенького? – спросила Ма. – Только если это не займет пару дней твоего красноречия.
– Перли Дансмор, миссис Мур, – ответил Гор, удобно устраиваясь в кресле-качалке. – Это самое интересное, что случилось с Харлоу за последние годы.
Гор лучился самодовольством, словно аукционист был его личной добычей – редким трофеем, вызывающим зависть соседей.
– Кто-кто? – переспросила Ма, приподняв брови. – Ты про того чудака, что в одиночку въехал в дом Фоуксов?
Гор закурил, отыскал взглядом цветочный горшок и стряхнул в него пепел. Слегка раздуваясь от собственной важности, он театрально вздохнул.
– Только давай покороче, Бобби, – сказала Ма, хотя усталость в ее голосе уже сменилась интересом.
– Народу много собралось? – спросил Джон.
– Еще как! – воскликнул Гор. – Аукцион получился что надо.
Он расхохотался, довольный собой.
– Вы не поверите, как этот Перли Дансмор выбивает максимум за каждую вещь. Прирожденный аукционист! Никогда такого не видел. Взбирается на помост – и будто другой человек. Остер на язык, быстр как молния. Болтает без остановки! Я на его фоне – тот еще молчун.
– Эти городские даже говорят по-другому, – отозвался Джон. – Будто им радио вставили прямо в рот.
– Но Перли – парень из Нью-Гэмпшира, – возразил Гор. – Из Элвира, что у канадской границы. Знает о жизни в деревне не меньше нашего.
– Я думал, он какой-то важный консультант, – заметил Джон. – Так рассказывал Артур Стинсон, а уж он-то немало времени провел в доме Перли, пока красил и чинил там все.
– Он однозначно необычный человек, – кивнул Гор. – И добивается всего, что задумал. Но вырос он на ферме в Нью-Гэмпшире, как и мы все, – правда, сбежал оттуда совсем мальчишкой. С тех пор где только не побывал: Мексика, Аляска, Вегас, Венесуэла. Да и всю Америку исколесил вдоль и поперек. Время от времени проводил аукционы, но чаще был как раз консультантом – учил людей обращаться с землей. Все не сидел на месте, наверное, искал себе место получше.
Ма фыркнула.
– Похоже, что не нашел, мэм, – заметил Гор. – И теперь готов осесть там, откуда начал. Он раньше уже бывал в доме Фоуксов, останавливался год назад в одной из комнат, что сдавала Амелия. И ему хватило мозгов понять, что Харлоу – место не хуже любого другого.
– Говорят, дом Фоуксов достался ему за бесценок, – сказал Джон.
– Какой-то странный он, на мой взгляд, – добавила Мими. – Переехал в этот большой дом один-одинешенек, только с собакой. Особенно после всего, что произошло, ведь даже траву там никто не косил.
– Видать, ночные убийства его не пугают, – сказала Ма.
Гор слегка покачал головой.
– Он знает, что одно дурное событие не делает Харлоу плохим местом.
– А почему Харлоу? – спросил Джон. – Не Поултон, скажем, или Питерборо, там ведь куда шикарнее.
– У Перли на этот счет свои соображения, – ответил Гор. – Тебе бы его послушать.
– Приводи его как-нибудь, – предложила Ма.
– Он вам понравится. Есть в нем что-то, что женщинам по душе. Да и такую ухоженную ферму, как у вас, он оценит.
– Оценивать легче, чем следить за хозяйством, – усмехнулся Джон. – Это его ты прочишь в помощники?
– Звал, он не пошел, – пожал плечами Гор. – Сказал, это ему не интересно.
– Конечно, он хочет только командовать, самому работать не интересно, – проворчал Джон.
Гор нахмурился.
– Рэд Маджетт объявился. Он искал работу, а парень он с головой, так что…
– Бобби! – воскликнула Ма. – Неужто ты нанял Реда Маджетта? Да у тебя мозгов не больше, чем у остальных твоих родственников!
– Перли решил, что он сгодится, – пробормотал Гор, шаря в кармане в поисках сигареты.
Хильди уже успела сползти с дивана. Она сидела на полу, обняв Лесси, и завороженно наблюдала, как Гор прикуривает новую сигарету от кончика старой.
– Да он же редкий мерзавец! Такого наш город не видел с тех пор, как я себя помню! – сказала Ма. – Мне ли не знать, я три года вела его в воскресной школе.
– Думаю, Маджетт исправился.
– Ты думаешь или этот твой Дансмор так думает? – спросил Джон.
– Ну, у Рэда теперь есть жена. – Гор достал платок и вытер лоб. – И какая!
Он бросил оценивающий взгляд на Мими. Та улыбнулась, и сквозь веснушки на ее щеках проступил легкий румянец.
– Знаешь, Джонни, если вам с Рэдом так повезло с женами, может, и мне еще обломится.
– Интересно. Никогда бы не подумал, что Рэд вообще женится. И уж точно он говорил, что никогда не вернется в Харлоу.
– Вот-вот, – вставила Ма. – А вам не кажется подозрительным, что этот новый аукционист приехал к нам, а не в свой родной город, где его все знают?
Гор на минуту задумался.
– Нью-Гэмпшир сейчас в упадке.
– А здесь, значит, у нас все расцветает? – хмыкнул Джон и кивнул в сторону сарая.
– Скоро здесь все изменится, – сказал Гор. – Вон сколько дачников, а теперь и на зиму многие остаются.
Гор откинулся на спинку кресла.
– Говорю же, Перли разбирается в земле. И Харлоу скоро ждут большие дела. Все изменится, говорю тебе. Знаешь эти городки ближе к Массачусетсу? Там уже не лучше, чем в Бостоне. Постоянно что-то громят, пробки, грязь… Перли хочет, чтобы Харлоу рос по уму – пока все это не докатилось сюда.
– А если Харлоу не хочет расти? – спросил Джон.
– Тогда иди и взорви шоссе. – Гор бросил виноватый взгляд на Ма. – Городские лезут, как саранча, из Бостона и откуда там еще.
Он наклонился вперед.
– Скажи честно, ты сам хотел бы жить в городе?
– Не дай бог, – ответил Джон.
– Вот и я говорю. – Гор снова откинулся в кресле. – Перли считает, что поэтому городские все и портят. У них нет того, что есть у нас. Они сюда за этим и едут – за нормальной жизнью, за тем, чтобы почувствовать себя среди своих. Хотят чего-то настоящего. А мы держим их на расстоянии, не принимаем в свой круг.
– Он только что переехал, – фыркнул Джон, – а уже собирается встречать приезжих хлебом-солью? Или тебя поставит на въезде, будешь раздавать ромашки из новой полицейской машины?
– Черт тебя побери, Джон, – рассердился Гор. – Тебе лишь бы позубоскалить. С таким потоком новых людей разве нам помешает кто-то, кто хоть немного смыслит в этом деле?
– Что же он сам с того поимеет? – заметил Джон.
– Сразу видно, что ты совсем не знаешь Перли. Он, можно сказать, из тех, кто спасает мир. Мне, например, все время твердит – брось пиво, брось сигареты. Будто какой проповедник, только черной шляпы и воротничка не хватает. Он собирается для начала вернуть аукционы, потом сельские танцы, посиделки с шитьем для женщин, ужины, на которые каждый приносит свою еду. Помнишь, какие у нас были соревнования по правописанию до того, как закрыли старую школу?
– Мы с тобой всегда вылетали одними из первых. Неужто скучаешь по тем временам? – спросил Джон.
– А еще у него куча идей насчет фермерства, колодезной воды, дров и чистого воздуха. По его разумению, все это часть христианских ценностей.
Мими нервно прикусила костяшку большого пальца.
Гор прикурил новую сигарету и затянулся так, что его грудь поднялась на добрых шесть дюймов. Он посмотрел на сидящую на полу Хильди, а потом немного смущенно уставился на пластиковые цветы между окнами.
– Вообще-то, он просил меня разузнать, кто отправит своих малышей, если он откроет воскресную школу.
– Я сама тридцать пять лет преподавала в воскресной школе, – сказала Ма.
– Да-да, я знаю, – кивнул Гор.
– Конечно, Хильди будет ходить в школу. Ей это точно пойдет на пользу. Уверена, малышка будет в восторге.
Хильди почувствовала на себе оценивающий взгляд бабушки, закусила губу и поспешила шмыгнуть к матери.
В печи что-то резко щелкнуло, огонь разгорелся с сухим треском. Этот звук никого не обрадовал, в комнате и так было слишком жарко для всех, кроме Ма.
– Так ты за этим приехал? – рассмеялся Джон. – Собираешь детей в воскресную школу?
– Ну, не совсем, – ответил Гор. – Мы хотим повторить аукцион в следующую субботу.
– Еще один аукцион? – удивился Джон, мгновенно вернув серьезный тон. – Ты ведь сказал, что первый прошел отлично?
Гор пожал плечами и поудобнее устроился в кресле.
– Один – хорошо, а два лучше. Думаем проводить их еще чаще.
– Опять для полиции? – спросил Джон.
Гор снова полез в задний карман за платком.
– Если ждать, пока преступность выйдет из-под контроля, может быть уже слишком поздно.
Ма энергично кивнула.
– Дженис Пулвер говорит, что фермерский кооператив поднял цены, потому что приходится много тратить на этих хиппи в палатках, что теперь повсюду. Не говоря уж о бедной Амелии, которую задушили.
– Да, жизнь становится сложнее, – сказал Гор, благодарно взглянув на женщину. – Это все, что я знаю наверняка.
– Мы можем отдать тот старый буфет, – предложила Ма. – Нам он все равно не нужен.
В дни, когда никто из домашних не ездил в город, Джон неизменно ходил за почтой. Так повелось еще с тех пор, как он сам был чуть старше Хильди, – почти целую жизнь назад. Чаще всего он проходил привычную четверть мили до почтового ящика, чтобы в очередной раз убедиться, что тот пуст. Однако в пятницу, на следующий день после визита Гора, когда Джон приподнял Хильди, чтобы она заглянула внутрь, та вытащила из ящика большой конверт.
Девочка тут же помчалась к дому, смеясь и размахивая письмом над головой, словно флагом. Угнаться за ней можно было только перейдя на бег, а Джон давно уже вышел из этого возраста. Так что он просто шел следом размеренным шагом. Сапоги его мягко шуршали по влажному песку дорожки, солнце освещало удаляющуюся фигурку девочки, и Джон невольно улыбнулся этой умиротворяющей картине.
Вбежав в дом, Хильди с торжественным видом бросила письмо на колени Ма, терпеливо дождалась, пока Джон усядется в кресло-качалку, и забралась к нему на колени. Мими стояла у пианино, вытирая руки о передник. Ма начала читать вслух:
«Дорогие Джон, Мириам, миссис Мур и Хильди!
Колеса, что вы любезно пожертвовали для аукциона в пользу полиции, принесли на удивление хорошую сумму. Позвольте в знак признательности за вашу щедрость отправить вам часть вырученных денег.
Боб считает, что аукцион прошел с большим успехом. Искренне надеюсь, это поможет обеспечить безопасность Харлоу в будущем.
Как вы, вероятно, уже слышали, я приобрел бывшее поместье Фоуксов на Центральной площади. Очень рассчитываю на скорую встречу по-соседски и наше дальнейшее знакомство.
С уважением,
Перли Дансмор».
К письму прилагался чек на три доллара.
– Пожарные никогда столько не давали. – Джон разглядывал чек со всех сторон.
– Похоже, Боб Гор у этого типа в кармане, – добавила Мими.
– А это тебе не шутки, – заметила Ма. – При всем своем трепе Бобби самый умный из девятнадцати детей Горов. И если бы он, как все остальные, сбежал из Харлоу, старик Тоби давно бы сидел на пособии.
– А как же коровы, мам? – улыбнулся Джон, одновременно подмигнув жене. – Пришлось бы и коровам оформлять пособие. Тоби проще сразу пристрелить, чем оставить его без коров.
– Чудо, что сарай на них до сих пор не рухнул, – отозвалась Мими.
– Все в Харлоу знают: пока Тоби жив, и сарай будет стоять, – сказала, как отрезала, Ма.
– Боб – далеко не самый худший полицейский, – сказал Джон. – Когда нужна помощь, он тут как тут.
– Боится, как бы не пропустить что-нибудь, – заметила Ма.
– Странно все-таки, да? – вздохнул Джон. – Семь лет он мечтал о настоящем, большом деле. И вот – убийство, удушение и вдобавок ограбление со взломом. А у бедняги Бобби даже нет подозреваемых.
– Фанни говорит, он так злится, что и говорить об этом не хочет, – сказала Мими. – Даже когда выпьет. И его можно понять! Такая ужасная история, да еще и в самом большом доме города.
Ма повернулась к Джону.
– А ты помнишь времена, когда старик Николас Фоукс устраивал аукционы в своем большом амбаре? Так что получается почти традиция. Может, этот Перли Дансмор не такой уж дурак. Надо тебе почаще заходить в магазин, может, разузнаешь что интересное.
Джон покачал головой и усмехнулся.
– Да я смотрю, ты серьезно взялась за этого типа, Ма.
– Никогда не думала об этом. А ты, Джон? – спросила Мими. – Может, они и вправду всего лишь хотят стать такими, как мы?
– Кто «они»? – переспросил Джон.
– Городские, что переезжают в деревню.
Джон и Мими поднимались по пастбищу к старой каменной ограде у леса – нужно было поправить ее, чтобы коровы не убегали в чащу. Хильди, необычно притихшая, крепко держала родителей за руки. Путь наверх всегда был непрост, но в то утро, окутанное туманом, он казался особенно долгим. Муры молча поднимались по крутому бурому склону, теряющемуся в белесой дымке. Где-то рядом монотонно, будто отсчитывая шаги людей, перекликались птички фиби. Время от времени издалека доносилось карканье ворон.
На полпути они, как обычно, обернулись, чтобы взглянуть на пруд, но тот полностью скрылся в густом тумане.
– Смотри, какой дом, – прошептала Хильди.
– Красивый, – кивнула Мими.
Прямо напротив них стоял белый дом, будто вросший в склон холма, с забором из старых резных столбиков. Туман скрывал все его недостатки – облезшую краску, ржавую крышу сарая для дров, обвалившиеся кирпичи трубы, потрескавшийся пластик на окнах и даже сухие плети прошлогоднего вьюнка, еще цепляющиеся за забор.
– Вроде как новенький стал, – хмыкнул Джон.
– Точно, будто дачники подсуетились, – рассмеялась Мими и двинулась дальше в гору.
Вскоре сквозь туман проступило небольшое, обнесенное оградкой кладбище под вишней.
– Стой! – вскрикнула Мими и подхватила Хильди, не дав ей наступить на бурые заросли ядовитого плюща. – Надо бы травануть эту дрянь, а то летом так разрастется – не продерешься.
– Хорошо, что мама не видит, – буркнул Джон. – Такой бы шум подняла!
– Твоему отцу, да и всем родичам, лежать в такой отраве тоже мало приятного.
Малышка обернулась к склону и закричала:
– Пропал! Дом исчез!
– Да его просто закрыл туман, милая, – хохотнул Джон и посадил дочку на плечи. – Ты лучше глянь на ивы. Видишь, на них желтые сережки? Скоро зазеленеют, и весна нагрянет раньше, чем мы успеем штаны подтянуть.
Они подошли к ограде и стали осматривать повреждения. Большинство каменных глыб стояли как вкопанные, оплетенные крепкой сеткой виноградных лоз.
– А знаешь, мне даже нравится, – вдруг сказала Мими.
– Что? – обернулся Джон.
– Быть такими, какие мы есть, – просто ответила она.
2
Когда весеннюю слякоть сменила мошкара, а мошкару – комары, Боб Гор приехал к ним снова. И снова.
До Муров доходили слухи об аукционах. С каждой неделей туда приезжало все больше людей, очарованных романтикой сельской жизни. Сами того не ведая, они становились частью слепой силы, которая уже много лет уродовала здешние места, срезая холмы бульдозерами ради трейлерных парков и модульных домиков в псевдодеревенском стиле. Часть новых жителей каждое утро ездила на работу почти до самого Бостона. Другие находили место на сверкающих заводах из стекла и стали, которые один за другим вырастали вдоль тридцать седьмого шоссе, тянущегося на юг. По выходным с шоссе накатывали новые волны дачников в легких курортных нарядах. Они наводняли лавку Линдена, охали над ценами на овощи и с энтузиазмом скупали яркие пластиковые мячи, крутящиеся вертушки и надувных слоников, которые так нравились Хильди.
Когда приезжал Гор, Джон вел его в подвал под амбаром. Там, в огромном полутемном пространстве, за целый век накопилось много добра: покосившиеся кресла-качалки, столы на трех ногах, зеркала в паутине трещин, проржавевшие насквозь прессы для яблок, инструмент, которым уже давно никто не пользовался.
– Как думаешь, Бобби, долго еще люди будут покупать весь этот хлам? – спросил Джон однажды.
– Иногда и сам удивляюсь, – признался Гор, затягиваясь сигаретой и наблюдая, как дым тянется к паутине под потолком. – Перли, конечно, настоящий волшебник, но все же…
– Не понимаю таких людей. Им что, весной больше заняться нечем, кроме как по аукционам шастать?
– Ну, они не фермеры, – сказал Гор. – Хотя диву даешься, глядя, как в субботу вся эта городская публика валом валит на Центральную площадь. Да, в городках вокруг народу все больше, и те, кто просто на выходные приехал, не знают, чем заняться в субботу. Газон подстригут, мусор на свалку вывезут, на комаров поворчат, и все. Но какого черта? Думаю, Перли прав – на аукционах они вроде как при деле.
– Не скажу, что их денежки лишние, – заметил Джон.
– Перли говорит – это обычная купля-продажа в лучших американских традициях, а мы им устраиваем шоу покруче дискаунтера, где они торчали бы по субботам в городе. Видать, некоторым деньги карман жгут.
– Ты что, собрался патрульную тачку позолотить? – усмехнулся Джон, вытаскивая из груды хлама старую каменную раковину и кивая Гору, чтобы тот взялся с другого конца.
– Людей прибавилось, – пояснил Гор. – У меня уже пятеро сотрудников.
– Пятеро?! – удивился Джон.
– Как говорит Перли, профилактика – лучшее лечение, – сказал Гор, проводя ладонью по серому камню. – Я тебе говорил про Маджетта, а теперь с нами еще и Джимми Уорд, Сонни Пайк, Джим Кэрролл и твой сосед Микки Когсвелл.
– Суровые ребята, – хмуро заметил Джон.
– Перли говорит, – Гор поднял взгляд на Джона, – что такие парни и делают Харлоу местом, где люди хотят растить сыновей.
Джон взялся за свой край тяжелой раковины, и они вдвоем дотащили ее до грузовика.
– Когда ты наконец приедешь посмотреть на нашего мастера? – спросил Гор. – Он настоящий волшебник. Заколдовывает толпу так, что люди потом и сами не понимают, как расстались с деньгами.
– Да ладно тебе, Бобби, – сказал Джон. – Ты и так каждый четверг приезжаешь к нам и пересказываешь все его хитрые фразочки за неделю. Зачем нам еще на него смотреть?
Весной у Муров не было ни минуты покоя, ведь в эти дни закладывался фундамент их жизни на весь следующий год. Джон перепахал и заново засеял травой дальний участок пастбища, где все заросло маргаритками и одуванчиками. Мими привела в порядок яблоневый сад – обрезала деревья и опрыскала их от вредителей. Джон прошелся бороной по грядкам, удобрил огород, подготовил новый участок под тыквы. Мими и Хильди посадили овощи, бережно вдавливая семена во влажную землю руками. С окон дома сняли зимнюю теплую пленку, повесили для Хильди качели и приладили старую покрышку. Разбили цветники перед домом и на участке через дорогу – его по-прежнему называли маминым садом, хотя теперь уже не Ма, а Мими срезала цветы для продажи церкви. И конечно, главной заботой оставались коровы, все семь голов. Каждое утро их доили, выгоняли на пастбище, а вечером гнали обратно и доили снова.
Хильди неотступно следовала за родителями. В коровнике она устраивалась на своей табуретке, держась подальше от хвоста норовистой Санни, и то забрасывала взрослых вопросами, то беззаботно мурлыкала себе под нос. Джон и Мими работали молча, лишь изредка отвечая дочке. Прижавшись лбами к теплым бокам животных, они постепенно погружались в знакомый умиротворяющий ритм доения.
Они прожили в браке больше десяти лет, прежде чем родилась Хильди. Шустрая светловолосая девочка была так непохожа на родителей, что Ма постоянно подшучивала: мол, подкидыш ты, дитя одуванчика. Джон и Мими мечтали о большой семье. Им казалось это само собой разумеющимся – пустить побеги, продолжить род. Когда они поженились, молоко хорошо продавалось и все казалось возможным. Да и потом, когда дела пошли хуже, они приняли бы детей с радостью, будь на то воля судьбы. К моменту рождения Хильди их мечты уже поблекли, превратились в почти забытую боль – не столько от тоски по ребенку, сколько от ощущения, что естественный ход вещей обошел их стороной, словно яблоню, которая красиво цветет, но не приносит плодов.
Джон и Мими всегда работали вместе – в поле, в лесу, в хлеву, – действуя слаженно и понимая друг друга без слов. С рождением Хильди в их распорядке мало что изменилось: они брали младенца с собой или оставляли спать под присмотром бабушки, которая к тому времени была уже слишком немощна, чтобы ухаживать за ребенком, но еще могла ударить в гонг, когда девочка просыпалась. Пока Хильди была совсем крошкой, Мими носила ее за спиной или привязывала к колышку, словно козленка. Когда же та подросла, то всегда держалась поблизости – как будто так и надо. И как-то незаметно, без лишних слов и обсуждений, присутствие ребенка стало приносить им ощущение полноты жизни и даже, возможно, счастья.
Как всегда по весне, когда природа наполняла их силами и пробуждала к новым мечтаниям, семья обсуждала планы и перемены за ужином. В тот год много говорили и об аукционисте – как и в весеннем пробуждении природы, в его появлении было что-то волнующее. Это даже примиряло их с визитами Боба Гора, который частенько заезжал рассказать, что происходит за пределами фермы.
Они подумывали убрать большой центральный камин и устроить настоящую ванную комнату с большой ванной и электрическим водонагревателем. Если бы Мими удалось подработать уборкой у новых дачников или продать побольше цветов… Если бы Джону дали еще немного часов на грейдере или снегоуборщике или перепала бы пара подработок у Когсвелла – тогда они смогли бы себе это позволить.
– А я всегда говорила, – заявила Ма, – что все эти люди едут сюда, потому что именно здесь зарождалась Америка. Приезжают – и понимают: вся их суетная жизнь гроша ломаного не стоит.
– А сама пялишься на всех этих щеголей в телевизоре, будто они слово Божье проповедуют, – поддразнил Джон.
– Что же мне делать, если ноги мои никуда не годятся – две палочки, а не ноги! – всплеснула руками Ма.
– Если бы с аукционов выходило чуть больше денег, – сказала Мими, – может, и справились бы мы с ванной.
В итоге они, как всегда, решили, что перемены подождут до тех пор, пока деньги не окажутся у них в руках.
Одним субботним утром любопытство все-таки пересилило. Отложив все дела, Джон, Мими и Хильди прихватили кусок мыла «Айвори», отправились к пруду и устроили себе почти праздничное умывание. Затем, чистые с головы до ног, они переоделись: Джон в свежие брюки цвета хаки, Мими в цветастую юбку и блузку лимонного цвета, Хильди нарядилась в пусть не новое, но очень милое платье в горошек, доставшееся от одной из дочек Когсвеллов. Мими помогла Ма: обтерла ее влажной губкой, натянула на опухшие ноги гладкие лизелевые чулки[2] и застегнула черные выходные туфли.
Мими любила ездить в город, хотя никому этого не показывала и все время сомневалась, уместна ли ее одежда и как бы не ляпнуть чего глупого. Она хорошо помнила взгляды, которыми ее встретили, когда она только появилась в Харлоу, – и яростно расчесывала волосы, будто это могло смягчить морщинки вокруг глаз и снова сделать ее семнадцатилетней. Теперь, когда молодость была позади, ей бы не помешало немного восхищения.
Хотя родилась Мими совсем рядом, в соседнем Поултоне, в Харлоу она всегда чувствовала себя чужой. Муж ее не охотился и не играл в покер, она не пекла пироги для церковных ярмарок и не ходила на женские посиделки. Пока ее ровесницы растили детей, обустраивали дома и варили варенье, Мими только и делала, что сажала огород, доила коров и колола дрова. «Детей-то нет, – шептались соседки за пяльцами. – Больно красивая». Когда у всех дети заканчивали школу, Мими наконец возилась с младенцем. Соседи обзаводились современными кухнями и центральным отоплением, а она все так же готовила на дровах, жила без излишеств – и находила, что так даже лучше. Они с Джоном продолжали поставлять цветы для церкви, как делала это Ма, но на воскресные службы предпочитали не ходить.
Спроси кто-нибудь Мими, она ответила бы, что дружит с Агнес Когсвелл. Летом Когсвеллы были их ближайшими соседями. Несколько раз в году – как минимум, в сезон черники и под Рождество – Мими наведывалась в гости и проводила у соседей весь день с утра до вечера. Иногда Агнес звонила поболтать или поделиться свежими сплетнями. Как и Мими, она не была модницей, но не потому, что не пыталась. Беда Агнес заключалась в том, что она во всем перегибала палку и этим только отпугивала людей. Мими же ценила ее сердечность и любила бывать в шумном доме, где постоянно царили гвалт и беготня шестерых детей разного возраста.
Муры молча ехали вчетвером в тесной кабине старого зеленого пикапа, подпрыгивая на ухабах пыльной дороги в город. Ма пыталась устроиться поудобнее, Джон и Мими думали каждый о своем, Хильди дрожала от предвкушения. Аукцион устраивали на Центральной площади, там же, где проводили свои аукционы пожарные. Хотя они приехали рано, дорога, огибавшая зеленую лужайку, была со всех четырех сторон плотно заставлена машинами, а возле помоста с товарами уже собралась толпа.
– Шарики! – закричала Хильди и рванула вперед, пока остальные неспешно подходили к месту аукциона.
Местных жителей было наперечет, толпа состояла почти сплошь из приезжих. Девочки в розовых костюмчиках и новеньких кедах со звездочками, мальчишки в джинсах с иголочки, тощие парочки в мешковатой одежде, полные дамы, увешанные браслетами, и несколько солидных антикваров в темных пиджаках.
– Папа, ну пожалуйста! – взмолилась Хильди. – Мне очень нужен шарик!
Воздушные шары продавал Маджетт. Делая вид, будто Маджетт не пропадал неизвестно где последние двадцать лет, Джон молча выложил тридцать центов за шарик.
– Только держи крепче, – предупредил Маджетт. – Улетит к облакам, и поминай как звали. Пропадет как непослушный ребенок.
На бедре у помощника шерифа болталась черная кобура – один в один как у Гора, когда тот выезжал на вызов.
– Неужели и для торговли шариками нужна пушка? – насмешливо спросил Джон.
– Всякое бывает, – тихо отозвался Маджетт, даже не улыбнувшись.
Он расправил плечи. Глаза темные, мутные, словно угли, а некогда рыжие волосы давно выцвели и потемнели, словно нечищеная медь.
Джон покачал головой, усаживая Ма на стул.
– Рэд всегда таким был. Еще в школе. Посмотрит на кого – и тот уже ерзает на месте, сам не зная почему.
Мими пристроила костыли Ма к спинке стула.
– Способный был парень, – вздохнула Ма. – Библию знал наизусть, цитировал лучше пастора. И голос делал похожим на пасторский, аж жуть брала. Ох и нахал же был.
– Злишься до сих пор, что он тогда от тебя сбежал, – засмеялся Джон.
Ма махнула рукой.
– Хороший мальчишка, только слишком о себе возомнил. Все рвался из Харлоу, едва из коротких штанишек вырос.
– Видать, понял, что остальной мир не лучше, – сказал Джон. – Не знаю никого, кто бы радовался, что он вернулся.
– Фанни рассказывала – жена у него из Манчестера, – добавила Мими. – Уже и животик видно.
– Вот уж не думал, что он станет отцом. – Джон поставил ногу на стул и оперся локтем о колено. – Не позавидуешь этому ребенку. В школе у Маджетта была собака, помнишь, Ма? Пегая гончая. Он все пытался сделать из нее убийцу. Дрессировал как мог, хотел превратить в зверя. А она только хвост поджимала да дрожала. Мы все толпились вокруг, пялились во все глаза, глядя, как Рэд мучил собаку. Зимой как-то спустил ее в колодец. В другой раз затащил на крышу школы и столкнул вниз. В конце концов прикончил – скормил битое стекло. Притащил к школе в тележке, чтоб все видели, как она кровью харкает.
– Многие в детстве буйными были, – сказала Ма. – Может, ребенок его смягчит. Знаю одного такого парня – стал мягче винограда.
Глаза ее живо бегали по сторонам, составляя странный контраст с неподвижным телом.
– Ну что, молодежь, ступайте посмотрите, что там продают, – сказала она. – Вижу кровать, вроде резная.
Джон с Мими и Хильди направились к помосту и стали бродить среди выставленных вещей.
– Похоже, все сараи в этом году вычищены, – заметил Джон.
– Как такая кровать могла оказаться в сарае? – удивилась Мими, проводя ладонью по резной спинке, гладкой и отполированной. – Это тебе не хлам. Добротная вещь!
Хильди тем временем заметила старую красную тележку и моментально по-хозяйски устроилась в ней, ласково трогая рукой ржавый ободок.
– Ну хоть что-нибудь самое маленькое? – с надеждой попросила девочка.
Родители заранее предупредили, что ничего покупать не будут.
– Думаю, выйдет недорого, – пробормотала Мими.
– Поглядим, – отозвался Джон и пошел обратно к Ма.
Хильди последовала за отцом, волоча тележку. Потом опять залезла в нее и принялась все испытывать: встала на колени, села, покрутила ручку, проверила колеса. Над ее головой покачивался зеленый шарик.
Толпа оживилась. На крыльце старого дома Фоуксов появился Перли Дансмор – высокий, как Гор, но более подтянутый и стройный. Даже в расстегнутой красной клетчатой рубашке он выглядел очень официально на фоне расслабленной субботней публики. Худощавый, загорелый, с тонкими чертами лица, он стоял, засунув руки в карманы, и внимательно всматривался в толпу.
Над его головой под крышей крыльца тянулась старинная резьба – ее ажурные узоры прятались под коричневыми плетями глицинии. Еще выше, на крыше, под острием громоотвода, виднелся флюгер с фигуркой рыси, которая чуть покачивалась на легком ветру. У ног аукциониста сидела собака – молодой золотистый ретривер – и дружелюбно помахивала хвостом.
Наконец аукционист слегка улыбнулся, неторопливо сошел по ступенькам, пересек дорогу и направился к людям, собравшимся перед эстрадой.
Народ тем временем начал рассаживаться на лавках, устраиваясь поудобнее. Перед Дансмором расступались, и он то и дело останавливался, здороваясь и пожимая руки каждому жителю Харлоу.
Дойдя до Муров, он остановился и внимательно их оглядел.
– Муры, не так ли? С Констанс-Хилл?
Джон переглянулся с Мими.
– Господи помилуй! – воскликнула Ма. – Да откуда вы знаете?
Аукционист запрокинул голову и рассмеялся.
– Я давно ждал, что вы появитесь. Живете вы, конечно, особняком. Я тут уже почти со всеми познакомился, а вас все нет и нет. Ну и про волосы Хильди наслышан – светлые, как кукурузный шелк.
Он протянул руку и широкой ладонью погладил Хильди по голове. Девочка застыла с открытым ртом от удивления.
Аукционист отступил и уперся руками в бока.
– Ну что, малышка, красная тележка тебе по душе?
Хильди сунула в рот большой палец и подняла к нему доверчивые голубые глаза, кивая.
– Вот это леди, которая знает, чего хочет! – с широкой улыбкой сказал он, на секунду задержав взгляд на Мими. – А теперь, Хильди, отпусти-ка свою драгоценную тележку. Да всего на минутку, не волнуйся! Я начну аукцион именно с нее, и папа сможет сразу ее выкупить.
Но Хильди, вместо того чтобы слезть, еще плотнее устроилась в тележке и крепче вцепилась в борта.
– Давай, Хильди, я человек чести, разве не видишь? – спросил он с улыбкой.
Хильди закусила губу, смущенно улыбаясь.
Он достал девочку из тележки, поцеловал в лоб и поставил рядом с Мими. Затем протянул руку Джону. Тот, застигнутый врасплох, на секунду замялся, но все же пожал ее.
– Говорят, у вас тут знатное шоу, – пробормотал Джон.
Аукционист подхватил ржавую тележку и понес ее с собой. Собака потрусила следом. Хильди на мгновение задумалась, а потом тоже двинулась за аукционистом, ретривером и своей драгоценной тележкой.
– Хильди! – резко окликнул ее Джон, но девочка не обернулась.
– Оставь ее, – сказала Ма. – Что плохого с ней может случиться в Харлоу?
Перли Дансмор поднялся по ступенькам на эстраду и постучал молотком по перилам. Хильди последовала за ним. Он остановился, поднял ее и усадил на высокий комод позади себя. Девочка снова засунула палец в рот, не спуская глаз со своей тележки. Собака улеглась у ног аукциониста.
Мими с улыбкой повернулась к Джону, но тот лишь откинулся на стуле с явным раздражением.
– Эта малышка – Хильди Мур, – объявил Дансмор, растягивая слова.
Его сдержанность растаяла без следа, и даже черты лица будто в один момент изменились. Тихий голос зазвучал мощно и раскатисто – перед толпой стоял настоящий аукционист.
– Хильди Мур – моя особая приятельница, – продолжал он, – и именно она выбрала этот чудесный волшебный экипаж, чтобы открыть торги на сегодняшнем аукционе! Да-да, на этом потрясающем, грандиозном, невиданном субботнем аукционе, какого Харлоу еще никогда не видывал! Ну-с, что вы предложите за этот истинно американский шедевр – мечту всех большеглазых малышей с пальцем во рту от Поултона до самых дальних хуторов?
Хильди пунцово покраснела и тотчас выдернула палец изо рта, сунув руку под себя для верности. Стоящий слева от аукциониста Гор поднял тележку над головой, чтобы все могли ее рассмотреть.
– Пятьдесят центов! – выкрикнул Джон.
– Пятьдесят! Есть пятьдесят центов! Кто даст доллар? Круглый серебряный доллар?
Речь Перли постепенно ускорялась, словно паровоз, набирающий ход.
– Семьдесят пять, – сказала молодая женщина в шортах и коротком топе, стоявшая чуть поодаль и державшая за руку мальчика в белой матроске.
– Семьдесят пять, семьдесят пять, – повторил аукционист. – Давайте, друзья, не скупитесь! Все ради детишек. Кто даст доллар? Большой круглый блестящий серебряный доллар?
Джон поднял руку.
– Доллар, один доллар… Неужели я слышу «доллар с четвертью»? – сказал он, растягивая слова.
Женщина кивнула, и мальчик подпрыгнул от радости, повиснув на ее руке.
– Вот это другое дело! Совсем немного усилий, чуток подновить краску, каплю масла на скрипящие колеса, подправить вон ту ось – и вот она, ваша личная колесница! Не хуже, чем у гладиаторов! Кто-то готов предложить два доллара? Два доллара – и победитель получит полный комплект: ключи, документы, номерные знаки. Кто знает, друзья, куда увезут вас эти ржавые колеса?
