Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)
В книге упоминаются социальные сети Instagram и/или Facebook – продукты компании Meta Platforms Inc., деятельность которой по реализации соответствующих продуктов на территории Российской Федерации запрещена как экстремистская.
Маме и Алисе
В Венеции, на острове Мурано, неподалеку от маяка есть узкая улица. Стоит на нее свернуть даже в самое знойное лето – и тебя тут же обдает ветром: он возникает здесь всегда и несет с собой запах соли с Адриатики. На середине калле, среди входных дверей, стоят ворота с каменной аркой.
Уже много лет они заперты на ржавый строительный засов и заколочены синевой доской. Вокруг истрийского камня – нетронутая рамка мозаики; когда на нее падает свет, она по-прежнему сияет. Над архитравом можно прочесть вывеску:
FORNACE DELL’EST – ХУДОЖЕСТВЕННОЕ СТЕКЛО
СЕМЬЯ СПИ́НА ТОРЧЕЛЛАН
За воротами – сад. Со стороны калле не понять, насколько он велик; лучше это видно с воды – оттуда следовало бы всегда смотреть на этот необычный город. Посреди травы и буйных цветов высится красноватая приземистая постройка в один этаж, над которой простирается целый лес дымоходов – все разные.
Сейчас от здания остался один скелет: пятнадцать лет назад по нему прошелся пожар, который поглотил все содержимое – почернели стены, растрескались оконные рамы, сгорела обстановка, огонь подобрался к печам, вышибло газ, сожгло проводку, а потом время довершило дело – обрушилась крыша.
И пускай Fornace dell’Est лежит в руинах, пускай многие другие стекольные мастерские закрылись – на Мурано по-прежнему есть и действующие. Времена трудные, конечно: венецианцев все меньше, туристов слишком много, они заполоняют город круглый год, была пандемия, взлетели счета, идут войны, и люди разучились ценить красивые вещи – предпочитают те, что можно быстро заменить, те, что ни к чему не обязывают. Но, несмотря ни на что, уже тысячу лет в этой лагуне делают стекло.
Сегодня, перед одной из последних действующих печей, рядом со мной стоит мужчина в жилете, туфлях Church’s, с белыми, как безе, волосами и очень светлыми глазами. Его зовут Тициано Дзен, и здесь его знают все – он один из самых известных мастеров-стеклодувов Венеции.
Высокий и крепкий, Тициано обычно решителен, но сегодня он волнуется: он не брал в руки трубку уже много лет. Но он пришел сюда ради Елены. И вот он расстегивает рубашку, закатывает рукава, разминает руки. Затем он берет в руки красный мешочек; внутри – стеклянный бой, крупные куски вперемешку с мелкими, почти пылью, и все – насыщенного золотого цвета. Тициано разглядывает их и закладывает в печь, стараясь не обронить ни осколка, потом смотрит, как огонь их плавит; они меняют цвет, постепенно исчезают. Жар преображает материю, превращает ее в подобие пасты – здесь, на Мурано, каждая мастерская называет ее по-своему, – и эта паста подобна Большому взрыву, из которого может родиться любая форма, любой цвет.
Тициано берет выдувную трубку, прижимает ее к раскаленному шару, подхватывает его и поднимает вверх; паста стекает, как мед, и Тициано перемещает ее в другую печь, вращает, укрощает, не давая шару опасть – пока стекло чуть затвердеет, но не слишком.
Потом, почувствовав, что стекло готово, он смотрит на меня. «Давай, Тициано», – говорю я, и мне кажется, что так и надо; ради Елены, ради Марты, ради меня. Тогда он прижимает губы к трубке, ощущает вкус железа, вдыхает носом, закрывает глаза, продолжает набирать воздух, его щеки раздуваются, как у лягушки, и тут он начинает дуть.
Воздух входит в стекло.
Вот так, медленно, все и начинается.
Сначала воздух едва тянет стекло, входит робко, нежно, а стекольная масса сопротивляется, сторонится чужого дыхания. Но Тициано не сдается, воздух продвигается, ширится, и вдруг дуновение врывается в стекло, стекло поддается, доверяется, впускает воздух и преображается навсегда – распахивается, разливается, утончается, светлеет.
Старого стекла больше нет.
Вместо него на свет появилось новое.
Часть первая
1968–1972
В тридцатые годы у Итало и Ирмы Дзен родились пятеро детей – мальчик, а за ним четыре девочки. Первенца назвали Тициано, в честь художника: учитель словесности, покупавший у Итало лед, сказал, что это имя великого человека, того, кто способен многого добиться в жизни. Но судьба рассудила иначе: началась Вторая мировая, и совсем юный Тициано отплыл на Кефалонию, где сразу после высадки наступил на мину и подорвался. В одну из суббот несколько лет спустя – когда война уже давно была позади – Итало и Ирма включили радио: там играла иностранная песня. Слов они не понимали, но мелодия была беззаботной. И вот так, когда Ирме уже перевалило за сорок, у них родился еще один мальчик, названный в честь его преждевременно ушедшего брата.
Жили они в Кастелло, самом простонародном районе, в приличном доме – в одной из бетонных палаццин[1], которые фашисты построили, чтобы вытащить бедняков из отсыревших квартирок на первых этажах города. Там под одной крышей ютились десятки семей, несколько стариков и сотни детей, проститутки и бандиты, промышлявшие кражей грузов с портовых судов. Итало же каждый день выходил на рассвете с тележкой, нагружал ее льдом и отправлялся бродить по городу. Торговля приносила немного: летом Дзены кое-как перебивались, но зимой случалось, что нечем было согреться, и Тициано до сих пор помнит холод в доме, руки над спиртовой горелкой и жир, за ночь застывавший коркой на поверхности супа.
Он был дерзким мальчишкой: нырял в каналы, бегал по бортам лодок, гонял в футбол, взбирался на садовые ограды в надежде подглядеть, как какая-нибудь девушка раздевается за окном. Пешком добирался до стен Арсенала и представлял себе корабли, которые веками уходили оттуда. Потом возвращался обратно. Дерзкий – да, но не безрассудный: Кастелло было местом опасным, и в некоторые закоулки лучше было не соваться, особенно в Казерметте, где обитали бродяги.
С малых лет он помогал Итало. Лед завораживал мальчика – расколотые глыбы так и манили его: хотелось посмотреть через них на свет, прилипнуть к ним языком. Тициано нравились дома, куда они ходили торговать, – все разные. Были совсем бедные, где за жалкое ведерко дарили осколок льда. Были буржуазные – они важничали, выставляя буранские кружева, но пахли затхлостью. И дворцы: у знати – темные, липкие; у нуворишей, владельцев гостиниц и электрических компаний – пестрые, с перекошенными трифорами[2], тропическими двориками, Мадоннами и картинами де Кирико, креслами красного бархата и – главное – муранским стеклом: громадными люстрами и безупречными вазами на письменных столах.
Тициано и по сей день уверен, что одним из домов, куда он попадал ребенком, был палаццетто Спи́на Торчеллан в районе Каннареджо, далеко от Мурано. Иными словами, он уверен, что видел Елену – когда сам был еще мальчишкой, а она девчонкой. Помнит силуэт наверху зеленой лестницы, собранные в хвост волосы, намек на грудь. Елена же считает, что ничего подобного не было и что он вечно все преувеличивает.
Так что и Тициано был обречен на отцовское ремесло – торговать льдом. Но мир менялся: люди бастовали у заводов, девушки стриглись коротко, а мужчины, наоборот, волосы отращивали. «Битлз», хиппи, ядерные ракеты, Вьетнам – словом, наступили шестидесятые, и они ворвались даже в Кастелло. Итало заметил, что в продаже появились холодильники и что их можно купить в рассрочку, но продолжал работать как ни в чем не бывало; только вот если делать вид, что ничего не происходит, перемены от этого не остановятся – клиенты испарялись, деньги кончались, а он метался во сне и бормотал: «Холодильник! Холодильник!» В шестьдесят лет Итало пришлось продать тележку и искать другую работу – на пенсию он права не имел. Чтобы свести концы с концами, он помогал лодочникам, занимающимся переездами, а мечтал о стабильной работе где-нибудь на городской фабрике – Junghans или Dreher; только вот они закрывались, да и сам он уже был стар для такой работы.
Словом, пора было Тициано браться за дело: ему исполнилось четырнадцать, в этом возрасте уже можно устраиваться на работу. Родителям не хотелось отправлять его к конвейеру. «Я-то простак, но сын мой – смекалистый», – думал Итало и предрекал сыну жизнь получше своей.
Однажды газетчик с виа Гарибальди – человек, который продавал газеты и потому кое-что знавший о мире, – посоветовал попробовать устроиться на Мурано: стекольное производство росло, мастерские набирали учеников, даже совсем мальчишек. Итало и Ирме идея показалась отличной. Куда обращаться, они не знали – в стекле ничего не смыслили – и решили для начала разведать обстановку; ничего лучше не придумали, чем пройтись по магазинам и посмотреть своими глазами на эти стекла. Оделись как на праздник: он при галстуке, она в выходных туфлях. В магазинах они разглядывали бокалы Ченедезе, сервизы Романо Кириви, стекла-соммерсо[3] Альфредо Барбини и Аркимеде Сегузо. Они рассматривали изделия и поражались разнообразию. «Только не животные, – говорила Ирма, – от них меня тошнит». Оба родителя сошлись во мнении, что им нравятся работы Эрколе Баровьера – хотя он тоже делал «уродливейших шотландских терьеров» цвета аметиста. Они видели его самые массивные, грубые работы – казалось, их изверг вулкан или за тысячелетия выточил океан. Вот к нему и следовало идти первым делом – в надежде, что у него найдется место для их сынишки.
И вот в один из дней 1964 года Ирма нагладила четырнадцатилетнему Тициано его лучший наряд, уложила ему волосы, и вместе с Итало они отправились на Фондамента-Нуове, где сели на вапоретто. Итало попытался ее отговорить: «Ты не слышала, что сказал газетчик? Женщин в цех не пускают». Она была непреклонна: «А я войду». Тициано никогда не покидал Венецию, поэтому в этот день он чувствовал себя Марко Поло, впервые увидевшим Китай. Мурано представился ему деловитым и кипучим; дым, валивший из труб многочисленных мастерских острова, казалось, вот-вот поглотит голубой небосвод.
Они пришли в Barovier & Toso – у Колонны, на Фондамента-деи-Ветраи – и прождали Эрколе целый час. Он появился в пиджаке и при галстуке, чисто выбритый, волосы зачесаны назад. Среднего роста, крепкий.
– Меня зовут Итало Дзен. Я продавец льда. Хотел бы, чтобы вы взяли моего сына в свою мастерскую.
– Какие у него навыки?
Ирма тут же вмешалась:
– И вы это у нас спрашиваете? Вот сами и выясняйте.
Так повелось испокон веков.
Начинаешь работу учеником: не задаешь лишних вопросов, следишь за движениями рук, плеч и губ других. Быстро учишься различать техники: пулегозо – с пузырьками воздуха, филигрань – с молочными нитями латтимо, кальцедонио – похожий на камень. Нужно терпеть спешку, давление, усталость, розыгрыши – то и дело Тициано обнаруживал свою куртку плавающей в канале.
Потом растешь: тебе доверяют поднести инструмент, форму, ты делаешь первый надрез, удачно шутишь, заслуживаешь уважение, тебя зовут выпить в остерию. Становишься сервентино[4] – жалованье чуть прибавляется, ты следишь за чистотой и порядком, за тем, чтобы инструменты и эмали лежали на своих местах, и получаешь доступ в «комнату ядов», где хранят кремнеземный песок с карбонатом кальция, фрагменты металла, красители, золото, тигли, вытяжку, бетономешалку.
Терпения у Тициано не хватало – ни с рецептурами, ни с товарищами. Это придет со временем, с опытом работы в цеху, но уже в начале пути его горячность не могла скрыть за собой огромный талант: чутье на определение нужного момента, умение придать стеклу прозрачность и невесомость вуали – или, наоборот, крепость камня. До сих пор Тициано убежден, что этим даром он обязан льду, который разглядывал в детстве, – своей привычке наблюдать за его метаморфозами.
Вскоре ему доверили держать трубку – он ждал, пока стекло остынет, и потом передавал ее мастеру: большая честь. Через пару лет он стал сервенте – вторым в цеху, стоял у самой печи и командовал людьми старше себя. «Быстрее!» – кричал он; этой спешкой он нажил себе больше врагов, чем друзей. Но ему было все равно: он хотел лишь одного – дуть стекло, доводить форму инструментами. Словом, стать мастером как можно скорее. Он не унимался, изводил Баровьера, пока тот не сдался: «Дайте парнишке попробовать».
Начинал он с бокалов, сфер, цветов для люстр, но быстро перешел к вещам посложнее – стекла становились все крупнее, в одном изделии сочеталось все больше цветов. Пробовал, ошибался, из-за него уходили лишние деньги на мастеров и метан, но Баровьер его прикрывал – ему не терпелось увидеть, как парень раскроется. Вот только у Тициано было высокомерие мальчишки, который уверен, что уже все умеет: едва создал первые предметы, как решил, что ему по плечу шедевры. Критику он принимал за зависть, похвалу – за капитуляцию. Однажды Баровьер заказал ему зеленые вазы, а Тициано выдул голубые, в серебряных разводах, – ему казалось, будто он написал на стекле облачную ночь. Вазы вышли, на его взгляд, великолепные, лучше первоначального замысла; он ждал похвалы, чего-нибудь вроде: «Ты гений!»
– Ты болван, – сказал Эрколе и отстранил его от работы над самыми ценными изделиями. Чтобы сбить с него спесь, поставил его на аметистовых шотландских терьеров, но Тициано наотрез отказался – не для того, мол, он здесь, чтобы «лепить зверушек».
– Хочешь работать – будешь делать собак.
– В таком случае ищите другого мастера.
Баровьер промолчал. Тициано ушел из цеха, не дождавшись конца смены, ни с кем не попрощавшись. Зашел в табачную лавку, купил сигарет, закурил. Было горько. Эта сигарета стала первой из бесчисленного множества выкуренных им за всю жизнь.
Ему только-только исполнилось восемнадцать; по тогдашним законам он даже не считался совершеннолетним.
– Эти аметистовые собаки уродливые. Я бы тоже не стала их дуть, – твердила Ирма сыну, который, впрочем, и не думал вешать нос. Уйдя из Barovier & Toso, он отпустил бакенбарды и составил список мастерских в порядке престижности: Venini, Salviati, Pauly & Co., Seguso, Pellegrin.
Только вот никто его не брал, а за спиной уже шептали злые языки: «Думает, он лучше Эрколе? Пусть тогда свою мастерскую открывает!», «Да уволили его – слишком много брака гонит», «Он же из Венеции, он не настоящий муранец» – и это был самый ядовитый упрек, его всегда бросали тем, кто не ночевал на острове. На таких людей муранцы смотрели косо. Тициано кипел от злобы – чувствовал, что теряет время и упускает шансы. Он готов был на что угодно, лишь бы вернуться к стеклу. На что угодно – только не извиняться перед Эрколе Баровьером.
– Придется идти торговать электроприборами, – говорил он иногда за ужином, подначивая отца. Итало и вправду по-прежнему ворочался во сне и бормотал: «Холодильник! Холодильник!» – хотя в те годы наконец устроился на стабильную работу. В Венеции больше никому не нужны были трубы и дым: закрывались сталелитейные заводы и фабрики боеприпасов, мельницы и пивоварни. Зато в Маргере, по ту сторону лагуны, раскинулся огромный торговый порт, а рядом выросла крупнейшая в Европе промышленная зона – десятки тысяч людей каждое утро вливались в ее цеха. Итало попал в химический отдел: чистил резервуары для поливинилхлорида – в конце смены спускался внутрь и скребком отбивал наросты со стенок. И гордился своим делом.
В ожидании новой работы Тициано перебивался чем придется: выходил ночью в море с рыбаками, а скудные заработки спускал в остерии, но потом – сам не зная как – стал понемногу учиться, присматриваться к тому, что творилось вокруг и что могло пригодиться в стекольном деле. Посетил выставку Ведовы, скупал выпуски журнала Casabella, а когда денег не было – открывал для себя Венецию. Разглядывал мосты, площади, ангелов, высеченных на фасадах домов и лодочных причалах. Заходил в церкви любоваться Веронезе, Беллини, Тинторетто, «Вознесением Девы Марии» Тициана. Но чаще всего он смотрел в небеса – изучал цвета: широкие розовые рассветы, кроваво-золотые закаты, улавливал каждый луч, отраженный в воде. Однажды он объяснил мне, что в этом, по его мнению, весь секрет венецианцев: подражать тому, что видишь, – а такую красоту можно увидеть только здесь, в лагуне.
Он продолжал обивать пороги, но даже Ферро и Миан ему отказали. Как-то раз Ирма вернулась домой с Gazzettino: газетчик обвел ей шариковой ручкой статью: «ПОСЛЕ ТРИДЦАТИ ЛЕТ АНТОНИО ТЕЛЛИ ПОКИДАЕТ FORNACE DELL’EST». Мастерская переживала кризис – дело шло к банкротству.
Основал ее в 1930-е годы триестинец по имени Джусто Спина. Акционер Generali, он приехал в город заниматься страхованием, но предпочел стекло – а может, просто влюбился в Орсетту Пеллегрин, наследницу семьи, которая с XVIII века владеет на Мурано производством стекла. Джусто быстро устал от новой родни и основал собственное дело – Fornace dell’Est, где придумал «Неправильные стекла», имевшие громкий успех по всей Италии. Пеллегрины затеяли судебные тяжбы – плагиат, переманивание клиентуры. Годы выдались страшные, и именно тогда зародилась учтивая, но лютая вражда между двумя семьями. Fornace dell’Est процветала по меньшей мере до Второй мировой войны, а потом начался упадок. У Джусто завелась любовница-бразильянка, из-за которой он перестал думать о деле. Орсетта так и не оправилась после тяжелых родов единственной дочери – Елены; у нее были проблемы с нервами – переутомление, психоз. Целыми днями она играла на рояле, иногда плакала. За ней присматривал молодой психиатр Франко Базалья – он уберег ее от госпитализации в Сан-Клементе, потому что ненавидел психиатрические лечебницы. Орсетта умерла молодой, дома. Там же умер и Джусто – 4 ноября 1966 года, – но лишь потому, что в высокую воду нельзя было выбраться в лагуну: из-за волн под мостами не пройти, и скорая не добралась вовремя.
Так во главе мастерской оказалась Елена Спина Торчеллан – первая за многовековую историю Мурано женщина, управляющая стекольным производством. На острове ее не жаловали; даже автор статьи в Gazzettino подтрунивал: «В ее модных нарядах будет тяжеловато смешивать песок, известняк и соду».
– Почему бы тебе не пойти туда? – спросила Ирма сына.
– Ты не читала? Они на мели.
– Иди пока туда, а потом уж найдешь что-нибудь получше.
– Они делают только люстры да сервизы – тарелки, бокалы. Чему я там научусь?
– Животных делают?
– Вроде нет.
– Значит, достойная организация.
– А ты знаешь, кто там управляет? Женщина. Думаешь, я смогу подчиняться женщине?
– Не думала, что мой сын – полный болван.
У входа в Fornace dell’Est Тициано встретила светловолосая девушка – она хрустела яблоком, откусывая большие куски.
– Я стеклодув. Слышал, вы ищете мастера.
– Да, – ответила она, не переставая жевать. Одернула клетчатую юбку и направилась в сторону печей. – Подождите здесь, – вернулась через минуту, кивнула: – Идемте, – и пошла впереди по коридору, который вдруг раздался вширь: раздевалка и кабинеты справа, туалеты и склад слева.
– Как вас зовут?
– Лючия. А вас?
– Тициано.
– Вы очень молодо выглядите.
– Вы тоже.
Они дошли до печей – туда, где стены разом сделались серыми, где громоздились окна из стеклоблоков и все стояло на своих местах: стопка запечатанных коробок, чистые инструменты на столе.
Здесь их встретила Елена.
Тогда ей было под тридцать, старше Тициано на десять лет. На ней было лазурного цвета платье, с мочек ушей свисали две белые серьги, длинные, как цикады. На запястье – большие мужские часы. Темные короткие волосы, волнистые, растрепанные, алые губы без всякой помады. В ней было что-то восточное: статная как славянка, величественная как гречанка.
– Меня зовут Тициано Дзен, – выдавил парень.
– Иди сюда, Дзен.
Высокий, с густой челкой – он даже не заметил, что застегнул рубашку криво.
– Ты работал у Баровьера.
– Мы повздорили, – сказал он, удивленный, что о нем знают.
– Это моя специальность. – На самом деле Тициано пробовал инкальмо всего пару раз.
– Сможешь работать один, без подмастерьев?
– Разумеется.
– Тогда покажи. Хочу посмотреть технику, – сказала Елена и снова села, скрестив ноги в фиолетовых эспадрильях.
Тициано взял стеклодувную трубку и подошел к печи. Он был напряжен, но движения пошли сами – точные, автоматические. Масса слушалась, покорнее, чем та, которую он выдувал у Баровьера. Он расслабился, почувствовал себя в своей стихии: первая часть была готова. Оставалось разрезать наискосок, раскрыть, сделать горлышко – чтобы соединить со второй частью. Он огладил край: готово, идеально.
– Полработы сделано, – подстегнула Елена.
В этом и есть сложность инкальмо. Нужно соединить два стекла одинакового размера, на миллиметр ошибешься – и все пропало. Тициано принялся выдувать вторую часть, стараясь сделать деталь точно, но отвлекся: ни одна женщина прежде не видела, как он работает, он разволновался – а может, дело было не в этом, а в Елене, так чувственно закидывавшей ногу на ногу и курившей, – и вскоре он понял, что масса ускользает, и чем сильнее он дул, тем вернее терял ее. Попробовал ускориться, подвести вторую часть к первой, уже готовой. Нет – не совпали, что-то пошло не так, один кусок сплавился с другим, вышло месиво. Тициано швырнул всё в ближайшую печь – хотел уничтожить, начать заново.
– Достаточно.
– Простите, я не знаю… Такого со мной никогда не случалось…
– Мне пора забирать Улиссе. Увидимся завтра утром в восемь.
В ту пору, на исходе шестидесятых, остров жил в сумасшедшем ритме. Сотни муранцев сновали в любой час вдоль берегов – лица загорелые от солнца, раскрасневшиеся от огня. Калле были запружены тележками, каналы бороздили баржи, груженные коробками с пузырчатой пленкой, остерии в каждый перерыв ломились от рабочих. Открывались стекольные мастерские и лавки, друг другу навстречу шли испанские художники и финские дизайнеры, сотни девушек нанизывали бусины и паковали товар, десятки совсем юных мальчишек учились выдувать. Часто не успевали закончить один заказ, как приходили два новых. Fornace dell’Est была пустыней посреди этих полных жизни джунглей: заказы поступали с перебоями, да и те – на безделушки: стаканы, побрякушки, зеркала. «Когда был Джусто, все было по-другому», «Вкус к хорошим вещам пропал», «Елена ни хрена не смыслит в стекле».
Тициано пропускал это мимо ушей. К радости от того, что он снова встал к печи, прибавлялось присутствие Лючии. Он увлекся ею, и ей это было приятно.
