Читать онлайн книгу «Темное торжество» автора Робин Ла Фиверс, книга из серии «Его верный убийца»

Я прибыла в монастырь Святого Мортейна не сказать чтобы совсем зеленой отроковицей. К тому времени на моем счету было уже три смерти. И двое любовников. Тем не менее тамошним обитательницам было чему меня поучить. Сестра Серафина преподала мне тонкую науку отравления, сестра Томина – искусство обращения с клинком, а сестра Арнетта указала наиболее уязвимые точки на человеческом теле, расписав их так, как астроном расписывает небесные звезды.

Вот бы эти монахини научили меня не только убивать, но и смотреть, как умирают невинные… Тогда я намного лучше оказалась бы подготовлена к тому ужасу, в который пришлось окунуться.

Я останавливаюсь у подножия вьющейся лестницы – проверить, не следят ли за мной. Служанка, намывающая мраморные полы, паж, дремлющий в дверном проеме, – каждый из них запросто может оказаться шпионом. И даже если ни одной живой душе здесь не вменили в обязанность слежку за мной, мало ли кому вздумается сунуть нос куда не следует, просто в надежде выхлопотать хозяйскую милость!

Осторожность одерживает верх. Я решаю воспользоваться южной лестницей, чтобы потом вернуться нижними залами и подобраться к северной башне с той стороны. Намеренно ступаю непосредственно там, где только что прошлась тряпкой молодая служанка. Слышу, как она бранится вполголоса. Ну и отлично. Теперь я уверена, что она обратила на меня внимание и вспомнит меня, если ее станут расспрашивать.

В нижнем коридоре слуг мало. Те, кого еще не выгнали вон, либо заняты делом, либо затаились, точно умные и осторожные крысы.

Когда наконец я достигаю северного крыла дворца, там пусто. Ускоряя шаг, иду к северной башне. Однако я так часто оглядываюсь через плечо, что едва не спотыкаюсь о кого-то маленького, сидящего на нижних ступеньках.

Я вовремя прикусываю язык, с которого готово сорваться ругательство, раздраженно смотрю под ноги… и вижу, что это всего лишь дитя. Совсем девчонка.

– Что ты здесь делаешь? – резко спрашиваю я. Нервы натянуты до предела, и эта встреча явно им не на пользу. – Где твоя мать?

Девочка поднимает голову. Глаза у нее как мокрые фиалки, и мне делается по-настоящему страшно, до ощущения комка в животе. Неужели никто не предупредил ее, сколь небезопасно красивым девочкам в одиночку ходить этими залами и коридорами? Хочется схватить ее за плечи и крепко встряхнуть (а лучше бы ее беспечную мамашу), а потом наорать, чтобы знала: не место ей здесь, на этой лестнице, в этом замке… Однако я заставляю себя поглубже вдохнуть.

– Моя мама умерла, – дрожащим тоненьким голоском отвечает дитя.

Я смотрю на лестницу, куда зовут мои главнейшие обязанности, но… нельзя же бросить ее здесь вот так, совсем одну!

– Как тебя зовут?

– Одетта, – отвечает она, явно гадая, следует ли бояться меня.

– Так вот, Одетта, тут не место для игр. Я на тебя чуть не наступила! За тобой что, совсем некому присмотреть?

– У меня есть сестра… Только она, когда идет работать, велит мне прятаться, точно мышонку…

Ну ладно, по крайней мере, сестра у нее не дура.

– Ты выбрала не самое удачное место для пряток, – говорю я. – Смотри, как легко я тебя тут нашла!

Девочка в первый раз улыбается, и у меня перехватывает дыхание: этой застенчивой улыбкой она так напоминает мою собственную младшую сестренку Луизу! Быстренько подумав, я беру ее за руку и веду обратно, в сторону главного коридора.

«Скорей, скорей, скорей!» – торопит меня чутье. Оно как злая собака, хватающая за пятки.

– Видишь вон ту дверь?

Девочка неуверенно кивает, и я продолжаю:

– Ступай туда, потом вниз по лестнице. Там часовня, и лучшего места, чтобы спрятаться, ты точно не найдешь! – И это воистину так, потому что ни сам д’Альбрэ, ни его подручные в часовню не заглядывают. – А твоя сестра, она кто?

– Тильда…

– Отлично. Я скажу Тильде, куда ты пошла, чтобы она забрала тебя, когда кончит работу.

– Спасибо, – говорит мне Одетта и убегает по коридору.

Очень хочется проводить ее до часовни, но я уже и так изрядно промедлила, а дело, которое меня сюда привело, задержек не терпит.

Я возвращаюсь к лестнице и бегу вверх, прыгая через ступеньки. Вот нужная площадка. На толстой деревянной двери новенький запор, тугой от нечастого использования. Медленно поднимаю, убеждаясь, что он не издаст предостерегающего скрипа.

Я выхожу под холодное зимнее солнце, и резкий ветер подхватывает мои волосы, сдергивая с них сеточку. Все меры предосторожности привели к потере драгоценного времени; остается только молиться, чтобы я не застала убитыми тех, кого люблю…

Спешно подобравшись к зубчатой стене, я оглядываю поля, расстилающиеся внизу. Вижу небольшой отряд вооруженных рыцарей; они терпеливо ждут, пока другой, еще меньший отряд обменивается мнениями с этим бесполезным ослом, маршалом Рье. Я немедленно узнаю герцогиню – вот она, изящная фигурка на серой лошади под дамским седлом. Герцогиня выглядит такой маленькой, подумать только, на эти хрупкие плечи возложена судьба всего нашего королевства! Тем не менее это дитя до сих пор сдерживает французское нашествие; а если учесть, что юную властительницу благополучно предала едва ли не половина советников, происходящее смахивает на чудо.

Чуть позади нее, по правую руку, я вижу Исмэй, мою духовную сестру, а может, если верить монахиням, даже и кровную родственницу. Сердце у меня бьется чаще. Вот бы еще знать отчего! От радости? Или от ужаса перед тем, что сейчас должно произойти?

Не отрывая взгляда от Исмэй, я собираю воедино всю свою тревогу и страх – и устремляю к ней, точно камни из катапульты.

Она даже и не смотрит в мою сторону.

Глубоко в недрах замка, с восточной стороны, зарождается глухой рокот – это поползла вверх решетка ворот. Я вновь пытаюсь дотянуться до Исмэй, передать свое предупреждение… только на сей раз еще и отчаянно размахиваю руками, так, словно отмахиваюсь от стаи разгневанных ворон. Я молюсь и надеюсь, что между нами еще сохраняется особая связь, что Исмэй все-таки услышит мой мысленный зов…

Однако она смотрит только на герцогиню. Я едва не кричу от ужаса и отчаяния. «Бегите! – вопит мой разум. – Это ловушка!»

И вот, когда я уже подумываю, а не броситься ли мне со стены, только чтобы привлечь ее внимание, Исмэй поднимает глаза. «Бегите!» – повторяю мысленно и снова размахиваю руками.

Наконец-то я дозвалась! Она поворачивается в сторону восточных ворот, потом что-то кричит ближайшему воину, и у меня ноги подкашиваются от облегчения.

Маленький отряд на равнине приходит в движение. Люди окликают друг друга, выкрикивают команды. Исмэй вновь вытягивает руку, на сей раз к западу. Отлично! Она разглядела вторую половину западни. Теперь нужно лишь надеяться, что мое предостережение не запоздало…

Осознав, что происходит, маршал Рье и его люди разворачивают коней и галопом скачут назад, к городу. Спутники герцогини перестраивают ряды. Поля, однако, они еще не покинули.

«Бегите!» Это слово буквально рвется у меня из груди, но я не смею выкрикнуть его вслух: башня, где я стою, расположена на отшибе, однако в замке все равно кто-нибудь может услышать. Я наклоняюсь вперед и так стискиваю холодный, грубо обтесанный камень парапета, что пальцы, не защищенные перчатками, начинают болеть.

Вот в поле моего зрения возникают первые шеренги войска д’Альбрэ; передовым едет мой полубрат – Пьер. А потом, как только я успеваю прийти к выводу – все, слишком поздно! – отряд герцогини разделяется надвое. Жалкая дюжина всадников разворачивает коней навстречу нападающим. Двенадцать против двухсот! У меня вырывается судорожный смешок: да что они, в самом деле, смогут поделать? Ветер подхватывает его и уносит подальше от посторонних ушей…

Герцогиня с двумя спутниками быстро уходит. Исмэй медлит. Я закусываю губы, чтобы не закричать во все горло. Не думает же она, будто сумеет помочь обреченным рыцарям? Битва, в которую они так храбро вступают, заведомо проиграна. Тут бессильны даже наши умения…

– Беги, – уже вслух вырывается у меня, но, как и тот смешок, это слово улетает прочь на крыльях резкого холодного ветра – в пустоту, где его никто не услышит.

Ни та, кого я силюсь предупредить, ни те, кто захотел бы наказать меня за измену.

Однако, похоже, некая сила все же передала Исмэй мою тревогу: она наконец-то разворачивает коня и галопом скачет следом за герцогиней. Железная лапа, стиснувшая мои внутренности, чуть-чуть разжимается, возвращая способность дышать. Тяжко будет наблюдать гибель этих людей, но смерти Исмэй я бы просто не перенесла.

Смерти – или, хуже того, ее плена.

Случись подобное, я своей рукой убила бы ее, но не оставила на милость д’Альбрэ, потому что уж ее-то он ни под каким предлогом не пощадит. Ведь она пустила прахом все его планы в Геранде. И самого едва не выпотрошила, как рыбу. С тех пор у него было достаточно времени, чтобы до бритвенной остроты отточить клинок своей мести.

Маячить и дальше на стене было бы непростительной глупостью. Надо уходить, пока меня кто-нибудь не заметил… но я не могу оторваться от зрелища. Воинство д’Альбрэ налетает на защитников герцогини, точно вспененная волна речного разлива. Они сталкиваются с громовым ударом: броня лязгает о броню, пики ломаются на щитах, грохочут мечи…

Ярость, с которой бьются люди герцогини, попросту потрясает. Они рубятся, ни дать ни взять одержимые духом самого святого Камула. Они выкашивают нападающих, точно жнецы – хлебное поле. Каким-то чудом им удается сдержать наседающих врагов. Войско д’Альбрэ не может их миновать, а тем временем герцогиня с охраной успевает укрыться за деревьями. Там, в чаще, среди кустарника и путаницы древесных ветвей, численное превосходство людей д’Альбрэ перестает быть преимуществом.

Тут с востока доносится голос трубы. Хмурясь от неожиданности, я всматриваюсь в ту сторону: неужели д’Альбрэ подготовил еще один отряд верховых? Но нет: на фоне ярко-синего неба отчетливо выделяется черно-белое знамя гарнизона города Ренн. Под этим знаменем в общую свалку врезается еще дюжина бойцов. Герцогиня со спутниками тем временем совсем скрываются из виду… И я в самый первый раз отваживаюсь вздохнуть полной грудью.

Однако даже и подкрепление не приносит обороняющимся победы. Численный перевес все же слишком велик. Мои руки невольно ищут оружие… Но что за польза от ножей на таком-то расстоянии? Мне бы арбалет, но, увы, скрыть его почти невозможно. И остается одно – беспомощно наблюдать.

Между тем д’Альбрэ не рассчитывал на затяжной бой. Западня, устроенная им, должна была быстро захлопнуться: налет, захват желанной добычи – и немедленное отступление. Однако дичь ускользнула, элемент внезапности оказался безнадежно утрачен… – и граф подал сигнал своим воинам возвращаться под защиту замковых стен. Вылазка кончилась неудачей, так не лучше ли обойтись без лишних потерь?

Битва под стенами подошла к своему завершению. Лишь один воин еще продолжает сражаться. Он громаден, как бык, и ему явно не хватает здравого смысла, чтобы найти, подобно остальным, быструю смерть. С него уже сбили шлем, в изрубленных латах торчат три стрелы. Его кольчуга вся порвана, раны обильно кровоточат, но он бьется с прежним нечеловеческим упорством и, шатаясь в седле, все так же рвется в гущу врагов. «Дело сделано, – хочу я крикнуть ему. – Твоя юная герцогиня уже спасена. Позволь себе умереть с миром – и тоже будешь спасен…»

Тут он вскидывает голову – чему поспособствовал очередной полученный им удар, – и, невзирая на разделяющее нас расстояние, наши взгляды встречаются. Я невольно гадаю, какого цвета у него глаза. И как скоро затянет их мутная пелена, когда его призовет Смерть…

В это время один из людей д’Альбрэ дотягивается и убивает под ним коня. Рыцарь издает долгий, полный отчаяния рев – и валится наземь. Враги тотчас облепляют его, точно муравьи, добравшиеся до куска мяса. Предсмертный крик достигает моей башни и проникает мне в самое сердце, так что я едва не вторю ему…

А еще я испытываю жуткую зависть. Этому рыцарю повезло: его объяло забвение, в котором мне покамест отказано. Теперь он свободен – как те стервятники, что уже кружатся в небесах. Им легко: они летят куда хотят, они парят высоко над всеми земными опасностями. А я? Мне пора обратно в клетку, сотканную из страха, подозрений и лжи. Я не уверена, хватит ли у меня сил вернуться туда. Она полна таких темных теней, что, кажется, лучше уж смерть…

Я наклоняюсь вперед, опасно перегибаясь через парапет… Ветер развевает мой плащ и подталкивает меня, обещая дать крылья для полета, словно тем птицам или душе убиенного рыцаря. «Разожми руки! – кричит ветер. – Я унесу тебя далеко-далеко…»

Мне хочется смеяться от нахлынувшего восторга.

«Я поймаю тебя, я подхвачу», – соблазнительно нашептывает ветер.

Я смотрю вниз, на острые зубчатые камни. Вот бы знать, будет ли больно? Успею ли я ощутить удар о землю? Я прикрываю глаза и пытаюсь вообразить, как стремительно несусь вниз, вниз, вниз, навстречу погибели…

А получится ли у меня вообще? Помнится, в обители сестры во имя Мортейна тряслись каждая над своими познаниями и умениями, точно нищий над последним грошом. Что до меня, я толком не понимаю особых сил, дарованных мне Смертью. Знаю лишь, что прежде Бог Смерти дважды меня отвергал. Чего доброго, Он и в третий раз так же поступит, и я проведу остаток дней искалеченной и беспомощной, навеки отданной на милость своих ближних? От этой мысли меня прохватывает крупная дрожь, и я торопливо отступаю от края назад.

– Сибелла?

Сердце екает от нового страха, а рука уже нащупывает крест, упрятанный в складках юбок. Это не обычное распятие, а хитро замаскированный нож, нарочно для меня выкованный в монастыре. Оборачиваясь, я успеваю округлить глаза, словно бы от волнения, и приподнять уголки губ, натягивая на лицо самую бессовестную улыбку.

В дверях стоит Юлиан.

– Что ты делаешь тут, снаружи? – интересуется он.

Я подпускаю в свой взгляд искорку удовольствия, словно его появление не напугало меня, а, напротив, обрадовало. Потом вновь отворачиваюсь, чтобы собраться с мыслями. Для начала я поглубже запрятываю свои истинные чувства и помыслы, потому что Юлиан – без сомнения, самый добрый среди д’Альбрэ – далеко не дурак. И до сих пор ему неплохо удавалось читать в моей душе.

– Наблюдала за разгромом, – отвечаю я наконец, и голос звучит так, будто я только что не мурлычу от возбуждения.

Спасибо и на том, что Юлиан обнаружил меня уже после того, как я предупредила Исмэй!

Он присоединяется ко мне у парапета. Стоит так близко, что мы соприкасаемся локтями. Бросает на меня косой взгляд, полный невольного восхищения:

– Тебе захотелось на это смотреть?

Я презрительно закатываю глаза:

– Да какая разница? Птичка-то упорхнула!

Юлиан переводит взгляд с меня на побоище внизу:

– Так герцогиня бежала?

– Боюсь, так и есть.

Он вновь быстро взглядывает на меня, но к моему лицу накрепко прилипло презрительное выражение. Это мой щит.

– Он не слишком обрадуется, – говорит Юлиан.

– Не то слово! А отдуваться будем мы все. – Я словно бы только сейчас замечаю, что он одет не для битвы. – Погоди, а почему ты не за стенами, как все?

– Мне приказали остаться.

Я вновь ощущаю судорогу страха. Неужто д’Альбрэ решил приставить ко мне личного соглядатая?

Юлиан подает мне руку:

– Мы должны спуститься в большой зал прежде него…

Я улыбаюсь – так, чтобы на щеках появились ямочки, – беру его под руку и устраиваюсь поближе, этак уютно, чтобы его рука почти – но все-таки не вполне – коснулась моей груди. Хотя бы такая власть над ним у меня есть: я по чуть-чуть выдаю ему свою женскую благосклонность, чтобы он не испытывал желания распускать руки.

Когда мы уже подходим к двери, ведущей внутрь башни, Юлиан оглядывается на зубчатый парапет. Потом его непроницаемый взгляд обращается на меня.

– Я никому не скажу, что ты поднималась сюда.

С напускным безразличием пожимаю плечами, думая при этом: как бы не потребовал платы за свою доброту!

И что я не прыгнула вниз, пока была такая возможность?

Глава 2

Я поспеваю за Юлианом, не позволяя своему рассудку заигрываться со всякими возможностями одна другой гаже. Я высоко несу голову, стараясь, чтобы презрение к окружающим ясно читалось у меня на лице. Правду сказать, для этого особенно и притворяться не надо. Я в самом деле ни во что не ставлю почти всех здешних обитателей – от придворных прихвостней д’Альбрэ до бесхребетных бретонских вельмож, не посмевших воспротивиться, когда он расположился в замке их герцогини. Лизоблюды! Лакеи! Это самое мягкое, что о них можно сказать!

Юлиан слегка медлит перед дверями главного зала, пропуская вперед стайку слуг. Мы входим непосредственно за ними, питая некоторую надежду, что наше появление пройдет незамеченным. Я про себя радуюсь его обещанию сохранить мой секрет, но мысль о том, какой награды он может потребовать, все-таки беспокоит меня.

В самом зале туда и сюда снуют молчаливые слуги. Они разносят большие бутыли вина, подкладывают дрова в очаг – в общем, пытаются предвосхитить любые хозяйские пожелания, зная, что в ином случае их отругают, а то и вовсе накажут за нерасторопность. Люди более высокого положения группками распределились по залу, опасливо переговариваясь вполголоса. Все уже знают, что вылазка д’Альбрэ окончилась неудачей и вернется он, скажем так, вовсе не триумфатором.

Среди присутствующих только у одного человека недостает здравого смысла проявить осторожность. Это записной олух – маршал Рье. Он расхаживает взад и вперед возле камина и громко жалуется мадам Динан на д’Альбрэ, который-де порушил его честь, устроив засаду ровно тогда, когда он, Рье, выехал под флагом перемирия. Да уж, кому рассуждать о чести, как не ему. Он ведь был личным наставником и телохранителем герцогини, до того самого дня, когда надумал предать ее и объединиться с д’Альбрэ, – полагал, что их совокупное могущество сломит волю юной правительницы, убедив ее, что выбора нет, кроме как делать то, что им будет угодно.

То-то она их всех удивила!

С внутреннего двора доносится гулкий топот копыт. Это возвращается войско. Воцаряется неразбериха воинских звуков – стук складываемого оружия, скрип кожи, звяканье снимаемых лат и кольчуг. Следовало бы еще ждать победных кличей и грубого воинского смеха… но, видимо, не сегодня. Сегодня вернувшееся воинство ведет себя просто на удивление молчаливо.

Дверь, бухнув, резко отворяется. Тяжелые стремительные шаги в коридоре, сопровождаемые звоном шпор… Весь зал притихает в преддверии надвигающейся бури. Замолкает даже Рье. Слуги буквально исчезают с глаз, прячась по углам. Самые робкие из придворных спешат найти благовидный предлог, чтобы улизнуть из зала.

Желание унести ноги делается нестерпимым. Как же трудно не поддаться судорожному позыву удрать по лестнице в относительную безопасность верхних покоев. Однако мой проступок требует, чтобы я осталась и тем самым показала д’Альбрэ: скрывать мне нечего. И вместо того, чтобы бежать без оглядки, я тянусь к уху Юлиана:

– Как по-твоему, мадам Динан и маршал Рье – любовники?

Мои слова забавляют Юлиана, он улыбается, но в то же время не забывает ободряюще пожать мою руку. Я хмурю брови и рывком высвобождаю пальцы. Как же хорошо он меня знает! Слишком хорошо, слишком…

И вот тут входит д’Альбрэ, и его присутствие обрушивается на нас со всей губительной мощью лесного пожара. От графа разит кровью и потом. Его лицо бледно от ярости, так что густая борода кажется неестественно черной. По пятам за господином следует его главнейший приспешник, капитан стражи Бертран де Люр, и за ним еще дюжина военачальников и приближенных. Двое из них, бароны Жюльер и Вьенн, прежде были вассалами герцогини, но им так хотелось доказать свою верность д’Альбрэ, что оба согласились участвовать в вероломном нападении и выехали с графом в поле, хотя и знали, какого рода замыслы он вынашивал в отношении их госпожи.

Теперь я с немалым удовольствием вижу, что мой божественный покровитель Мортейн отметил их обоих знаком смерти. У того и у другого словно бы красуются на лбу темные тени. Это и еще то обстоятельство, что герцогине удалось уйти из капкана… Нет, все же совсем неплохой выдался день!

– Ты чему улыбаешься? – спрашивает Юлиан.

Я с некоторым трудом отрываю взгляд от двоих помеченных.

– Забавно все это… – бормочу в ответ, но в это время по залу, точно удар кнута, разносится голос д’Альбрэ:

– Поставить на все башни людей! Проверить, нет ли там кого лишнего! Если их предупредили, то, скорее всего, с северной башни!

Я вжимаюсь спиной в стену. Ну почему монахини не обучили нас заклинанию, дарующему невидимость?

– Пьера ко мне! – продолжает греметь д’Альбрэ. – Его атака со стороны западных ворот должна была начаться раньше! Похоже, из-за его лености я лишился добычи!

Он вытягивает руки, и оруженосец бросается снять с него латные перчатки. Мальчик благополучно сдергивает правую, но, прежде чем он успевает заняться левой, д’Альбрэ поворачивается выкрикнуть очередной приказ. Оруженосец поспешно отскакивает, чтобы не заработать случайную затрещину, и опасливо выжидает. Ему страшно подходить к господину, но еще страшнее промедлить, когда от него ждут услужения.

– Еще, – продолжает д’Альбрэ, – мне нужен отряд, который последует за герцогиней и будет докладывать обо всех ее перемещениях и о войсках, ее защищающих. Если подвернется хоть малейшая возможность для захвата, она не должна быть упущена! Я щедро вознагражу любого, кто привезет ко мне герцогиню!

Де Люр передает хозяйский приказ своим людям. Еще один оруженосец тенью вьется подле д’Альбрэ, готовый вложить ему в руку чашу с вином еще до того, как господин того потребует. Д’Альбрэ не глядя хватает чашу, и все мы ждем, затаив дыхание, пока он утоляет жажду. Мадам Динан делает шаг вперед, не иначе намеревается успокоить его… но в последний момент внемлет здравому смыслу и остается на месте.

Осушив чашу, граф долго и пристально смотрит на нее, после чего… швыряет в очаг. Звон бьющегося хрусталя отчетливо разносится по притихшему залу. Д’Альбрэ медленно оборачивается. Он пользуется воцарившейся тишиной так же мастерски, как и мечом; он позволяет ей длиться, пока сам воздух в зале не натягивается туже, чем кожа на барабане.

– И как же это вышло, что воины из Ренна подоспели столь вовремя, а? – спрашивает он затем, и его обманчиво-тихий голос звучит пострашней недавнего крика. – Как такое возможно? У нас тут что, предатель завелся?

В зале стоит мертвая тишина. Никто не решается подать голос. Предателей здесь на самом деле более чем достаточно – многие с легкостью изменили юной девочке-герцогине. А вот решился ли кто-нибудь предать д’Альбрэ – это вопрос уже совсем другого порядка…

Маршал Рье сжимает кулаки и делает шаг вперед, становясь перед графом. Мадам Динан тянет руку, пытаясь остановить его, но не успевает. «Боже милостивый! – думаю я. – Да он либо величайший храбрец, либо непроходимый болван!»

– О каком предательстве речь, если никто не был осведомлен о ваших планах? – спрашивает Рье.

Взгляд д’Альбрэ лениво переползает на его кулаки.

– Решение было принято в последний момент, – говорит он.

– Но даже и в этом случае следовало уведомить меня, – продолжает Рье. – Я дал слово, что герцогиня может ничего не опасаться во время переговоров.

Проклятье, думаю я. Остолоп дразнит д’Альбрэ и не замечает, как утекает между пальцами песок его жизни!

Граф всем корпусом поворачивается к Рье, и я чувствую, как напрягается подле меня Юлиан.

– Вот поэтому-то тебе ничего и не сказали, – говорит д’Альбрэ. – Ты из-за своего обещания раскудахтался бы, точно старуха!

Рье молчит. То ли слова д’Альбрэ его ошарашили, то ли понял наконец, что играет с огнем… Откуда мне знать.

– А кроме того, – теперь в голосе д’Альбрэ звучит явственная насмешка, – как я посмотрю, твои увещевания очень сильно на нее повлияли. Плох тот военачальник, у которого заготовлен только один путь к победе! – Тут его лицо с быстротой ртути принимает совсем иное выражение, делаясь из насмешливо-презрительного попросту ужасающим. – Ты ведь не прознал о моих планах и не предупредил ее, чтобы сберечь свою драгоценную честь, а? Или как?

Рье отшатывается. Наконец-то он заметил в глазах д’Альбрэ нечто способное внушить благоразумие даже ему.

– Нет, – произносит он коротко.

Граф невыносимо долго удерживает его взгляд… однако потом все-таки оборачивается к залу:

– И все же как вышло, что гарнизон Ренна подоспел ей на помощь? Почему они приехали именно сегодня и ровно в этот час, ни раньше, ни позже? – В его глазах горят очень опасные огоньки. – Вывод один: среди нас есть предатель!

Спасибо хоть на том, что прибытие реннских воинов отвлекло его внимание от северной башни, по крайней мере на время.

Рье решается переменить тему.

– Герцогиня и Дюнуа доставили известия о французах, – говорит он.

Д’Альбрэ наклоняет голову. Он ждет продолжения.

– Они сказали, что французы пересекли границу, вторглись в Бретань и захватили три наших города, в том числе Ансени.

Ансени – это личное владение маршала Рье. Д’Альбрэ поджимает губы, глядя на маршала.

– Без сомнения, Дюнуа хотел отвлечь твое внимание, – говорит он. И оборачивается к Бертрану де Люру: – Отправь туда разведчиков, пусть всё проверят.

Де Люр кивает, но прежде, чем он успевает отдать соответствующие распоряжения, следует новый приказ:

– Когда разберешься с этим, расспроси всех людей. Выясни, не уезжал ли кто в Ренн на этой неделе. Если таковые найдутся, немедленно по возвращении приведешь их ко мне на допрос.

Вооруженные воины притихают, а кое-кто непроизвольно бледнеет. Всем очень хорошо известно, какие методы допроса предпочитает д’Альбрэ: это страшный сон, да и только! Де Люр коротко кивает и отправляется исполнять распоряжения своего господина. Прежде чем покинуть зал, он бросает на меня взгляд и подмигивает. Я делаю вид, будто ничего не заметила. Смотрю на своего брата Пьера, который как раз входит, разминувшись с капитаном в дверях. Он несет под мышкой свой шлем, он шагает, вздернув подбородок, и выражение лица у него весьма неприятное. Белый шрам, рассекающий левую бровь, выделяется, точно клеймо.

– Что случилось? – спрашивает он, снимая перчатки. – Как вышло, что она улизнула?

Д’Альбрэ резко вскидывает голову:

– Ты опоздал со своими людьми!

Неожиданное обвинение заставляет Пьера замереть на месте. Отражения различных чувств так быстро сменяются на его лице, что это выглядело бы смешно, не будь его положение по-настоящему отчаянным.

– Задержку вызвали горожане, – говорит он. – Они пытались затворить ворота и не выпустить нас в поле.

Д’Альбрэ награждает его долгим взглядом, явно силясь определить, не лжет ли он:

– Ты должен был всех их убить.

Пьер надувает и без того пухлые губы:

– А я так и сделал.

– Значит, ты должен был сделать это быстрее, – бормочет д’Альбрэ, и я с трудом сдерживаю горький смешок.

Значит, мой братец убивает недостаточно быстро, по его мнению! Тем не менее д’Альбрэ коротко кивает ему. Пожалуй, это самое близкое подобие похвалы, на какое он способен.

Сумятица, возникшая у входа в зал, нарушает напряженность момента. Воины, вернувшиеся из боя, загоняют внутрь с полдюжины человек, по виду – самых распоследних слуг.

Д’Альбрэ касается пальцем губ:

– Их обнаружили в башне?

Де Люр пинает одного из приведенных – ему кажется, что тот недостаточно раболепно склонился перед господином.

– Нет, – говорит он. – Но они не были приставлены к делу, и у них нет свидетелей, знающих, где они были во время сражения.

Д’Альбрэ склоняет голову, словно любопытный стервятник. Потом медленно подходит к съежившимся беднягам. Это слуги герцогини.

– Итак, – произносит он самым что ни на есть бархатным голосом, – вы, стало быть, очень-очень верные слуги?

Никто не отвечает ему, и он улыбается. От этой улыбки у меня пробегает по спине холодок.

– Вы можете сказать мне, – продолжает д’Альбрэ. – Ибо я очень высоко ценю верность.

Самый старший среди слуг изо всех сил пытается выпрямиться, но его явно избили, и одна нога отказывается служить.

– Ваша милость правду сказали, – отвечает он гордо. – Мы служили нашей герцогине с самого дня ее рождения и теперь не отступимся от нее.

– И что, даже французы вас за свое золото не перекупили?

Я прикрываю глаза и возношу кратенькую молитву, чтобы старый глупец позаботился о своей безопасности и придержал язык, но какое там! Для этого человека существует только его честь.

– Нет, ваша милость, – говорит он. – С нами у них не прошло.

Д’Альбрэ придвигается на шаг ближе, нависая над кучкой слуг.

– Так кто же из вас, – спрашивает он, – пронюхал о задуманном нами маленьком приветствии и выбрался за стену, чтобы предупредить герцогиню?

– Никто из нас ни о чем не знал, – отвечает старик, и я уже готова издать неслышный вздох облегчения, однако этот недоумок, преисполненный чувства долга, вдруг добавляет: – Но если бы мы знали, непременно сообщили бы ей!

Д’Альбрэ раздраженно поворачивается к Пьеру:

– И как это мы его проглядели?

Мой братец пожимает плечами:

– Ни одна ловушка не вылавливает разом всех крыс, господин мой.

Без дальнейших разговоров, без какого-либо предупреждения д’Альбрэ отводит руку, еще облаченную в латную перчатку, и бьет старого слугу в лицо. У того голова с хрустом запрокидывается. Юлиан стискивает мою руку, чтобы я молчала и не двигалась с места. И я не двигаюсь, хотя мне до смерти хочется броситься на д’Альбрэ. Я обязана держаться – так же, как держался в бою тот последний отчаянный рыцарь. Я подручная Смерти, и я нанесу удар, когда придет время. Я должна быть на месте и в полной готовности, особенно сейчас, когда своим открытым вероломством д’Альбрэ уж точно заслужил метку, которой я ожидала долгих шесть месяцев…

А кроме того, старик уже мертв; моя ярость ему уже ничем не поможет. Я творю молитву о его отлетающей душе. Только это и могу для него сделать.

Маршал Рье выходит вперед, вид у него возмущенный, он хочет говорить, но тут раздается рев д’Альбрэ:

– Я пощадил ваши никчемные жизни! – Его голос громовым эхом прокатывается по залу, и уцелевшие слуги наконец-то гнутся от ужаса в три погибели. – И вот, значит, как вы намерены мне отплатить?

Он вытаскивает меч… Мой желудок связывается узлом и порывается скакнуть в горло, я хочу крикнуть, предупредить их… но не успеваю. Меч обрушивается на скорчившихся людей. На пол льется кровь… Второй удар приканчивает тех, кого не зацепил первый.

Не осознавая того, я делаю шаг вперед – и спохватываюсь, только когда рука Юлиана обхватывает мою талию.

– Осторожнее, – шепчет он мне на ухо.

Я закрываю глаза, ожидая, пока мои внутренности не вернутся на свои места. Юлиан толкает меня локтем, и я поднимаю веки, спешно придавая лицу отсутствующее выражение. И очень вовремя: пронизывающий взгляд д’Альбрэ устремлен прямо на нас. Я слегка оттопыриваю губу – так, словно учиненная им кровавая бойня отчасти развеяла мою скуку.

– Глупцы… – бормочу я.

Как же хорошо, что у меня больше нет сердца: нечему разорваться от боли.

– Юлиан! – окликает д’Альбрэ.

Я чувствую, как вздрагивает мой спутник. Потом он оставляет меня и выходит вперед:

– Да, мой государь и отец?

– Проследи, чтобы здесь прибрались. А ты, дочка, – черные непроницаемые глаза д’Альбрэ смотрят в упор, и требуется вся моя выдержка, чтобы встретить этот взгляд с прежним скучающим выражением, – позаботься о мадам Динан. Кажется, она упала в обморок.

Делать нечего, я покидаю надежную и безопасную каменную стену и иду исполнять приказ отца. Ну почему, почему судьбе было угодно, чтобы Юлиан застал меня на башне? Стоит графу узнать о том, что я сделала, и он убьет меня с той же легкостью, с какой убил этих несчастных.

Только, надо думать, не так быстро.

Глава 3

Я сопровождаю слуг, которые на руках уносят мадам Динан в ее комнату. Тащусь нога за ногу, и мои мысли текут так же медленно и лениво. Я словно бы вброд иду по густой грязи. В руках себя держу только благодаря монастырской выучке. Еще не хватало бродить туда-сюда в помрачении рассудка! Я просто не могу себе этого позволить.

Достигнув покоев мадам, велю слугам уложить ее на постель, после чего отсылаю их прочь. Оставшись одна, я смотрю на лежащую женщину. Нас с мадам Динан не назовешь союзницами, мы с ней просто разделяем некоторые секреты, а это совсем другое дело.

Она лишь изредка появлялась в нашей жизни, в тех случаях, когда ей позволяли это ее обязанности воспитательницы герцогини, – той самой герцогини, которую она в конце концов предала. Д’Альбрэ возложил на нее общее руководство воспитанием своих дочерей. В основном это руководство осуществлялось на расстоянии, с помощью писем и посыльных. Только когда происходило какое-нибудь несчастье, мадам Динан являлась к нам лично и наводила порядок.

Сейчас, лежа в постели, она выглядит старше обычного, наверное, потому, что с лица пропала всегдашняя маска напускной веселости. Я распускаю ее корсаж, чтобы легче было дышать. Потом снимаю громоздкий пышный парик вместе с нарядной шляпкой. Не потому, что все это усугубляло ее обморок; просто мне известно, что тщеславие мадам Динан не допускает, чтобы кто-то увидел седину, выдающую ее возраст. Невелико наказание, но хоть что-то!

И наконец я наклоняюсь, чтобы похлопать ее по щеке, быть может чуть сильнее, чем требуется для приведения в чувство. Ее дыхание на миг задерживается, она вздрагивает и приходит в себя. Дважды моргает, соображая, где оказалась, потом делает попытку сесть. Я придерживаю ее:

– Полежите спокойно, мадам.

Когда она видит, кто ухаживает за ней, глаза у нее округляются. Торопливо оглядев комнату, она убеждается, что мы наедине. Тогда ее взгляд снова обращается на меня – и шарахается, словно пугливая птичка.

– Что случилось? – спрашивает она.

Голос у нее тихий и хрипловатый, и я невольно задумываюсь, не это ли, помимо прочего, притягивает к ней д’Альбрэ. Поговаривают, будто их союз сложился, еще когда она пребывала во всем блеске юности, была года на два моложе, чем я сейчас.

– Вы в обморок упали, – говорю я ей.

Ее длинные худые пальцы тянутся к распущенному корсажу.

– Там вдруг стало так жарко…

Едва очнувшись, она перво-наперво принимается врать, и это раздражает меня. Я близко наклоняюсь к ней, буквально нос к носу, и подпускаю в голос легкости и очарования, словно мы обсуждаем последние веяния моды:

– Вы потеряли сознание не из-за жары, а при виде расправы над невинными. Разве не помните?

Ее веки вновь опускаются, а с лица пропадает вернувшаяся было краска. Ну и хорошо, стало быть, она помнит.

– Их просто покарали за нарушение верности…

– Нарушение? Верности? А что тогда про вас можно сказать? Кроме того, вы же знали этих людей! – Я уже не говорю, а шиплю. – Это были слуги, годами вам угождавшие!

Она вскидывает ресницы:

– И что, по-твоему, я должна была сделать? Разве я сумела бы остановить его?

– Но вы даже не попытались!

Наши сердитые взгляды скрещиваются, как клинки.

– И ты тоже не попыталась.

Это словно удар под дых. Я вскакиваю на ноги, боясь, как бы не залепить ей пощечину. Отхожу туда, где стоит деревянный сундук, и начинаю перебирать ее горшочки с пудрой, баночки с помадой и всякие хрустальные пузырьки.

– Да, – говорю я. – Но я не фаворитка, к голосу которой он мог бы прислушаться. Сколько себя помню, эта роль всегда принадлежала лишь вам!

Наконец-то мне под руки попадается льняная салфетка. Смочив ее водой из умывальника, я возвращаюсь и буквально пришлепываю мокрую тряпицу на лоб мадам.

Она дергается, потом вновь сердито взглядывает на меня:

– Твои нежные заботы, чего доброго, из меня дух вышибут…

Я усаживаюсь рядом и начинаю перебирать складки юбок, боясь, как бы она не сообразила, что нечаянно угадала сущую правду. Воздух в комнате густо напоен тайнами, но не только нашими общими – в большей степени теми, которые мы тщательно скрываем друг от друга. Смертных меток нет пока ни на ней, ни на Рье. Это беспокоит меня почти так же сильно, как и то, что метки почему-то нет и на самом д’Альбрэ.

Когда я вновь подаю голос, у меня хватает выдержки говорить спокойно:

– А о герцогине что скажете? Вы ведь заботились о ней с тех пор, когда она была младенцем в пеленках. Как же допустили, чтобы д’Альбрэ ей такую западню подстроил?

Она закрывает глаза, словно не желая видеть правды, и дергает головой, как бы отмахиваясь от моих слов:

– Он лишь пытался добиться того, что было ему когда-то обещано.

Такое упорное отрицание очевидного срабатывает точно искра, упавшая на горючий трут, и я опять вспыхиваю:

– Он же собирался похитить ее, обесчестить, объявить брак свершившимся – и затем произвести церемонию!

Говорю и при этом далеко не впервые гадаю: был ли он так же груб с мадам Динан, как с другими женщинами? Или все же существовала между ними некая нежность?

Моя собеседница вскидывает узкий остренький подбородок:

– Она предала его! Лгала ему! Она была обещана ему его отцом! Он лишь предпринимал то, что предпринял бы на его месте всякий мужчина, столкнувшийся с подобным нарушением клятв!

– А я-то гадаю, – ответила я, – что вы себе внушаете, чтобы спать по ночам…

И, боясь ляпнуть еще что-нибудь и окончательно нарушить наше хрупкое перемирие, я поднимаюсь на ноги и направляюсь к двери.

– Это правда! – кричит мадам мне вслед.

Утонченная и изящная дама сейчас вопит, точно торговка рыбой. Кажется, я как следует допекла ее. Это следует признать достижением, вот только легче на душе почему-то особо не становится…

Не очень-то приятное занятие – изучать д’Альбрэ, разыскивая на нем метку. Исмэй утверждает, что наш Бог учит нас смирению, являя метки на тех частях тела, где их не так-то просто обнаружить. Лично я полагаю, что все дело в Его весьма своеобразном чувстве юмора. Если когда-нибудь встречусь с Ним, всенепременно пожалуюсь!

Еще я думаю, что после сегодняшнего вопиющего вероломства д’Альбрэ уж точно приобретет метку смерти. Я только потому и согласилась вернуться сюда, что аббатиса пообещала: он будет помечен. И право убить его получу именно я.

Сегодня мне в кои-то веки сопутствует удача: ему прислуживает не кто иная, как Тильда, старшая сестрица Одетты. По крайней мере, есть с чего начать! Я отыскиваю ее на кухне, где она наполняет кувшины горячей водой, чтобы сделать ему ванну. Когда объясняю девушке, что мне нужно, она смотрит глазами затравленной лани.

– Но если граф заметит тебя… – пытается она возразить.

– Не заметит, – заверяю я ее. – Разве что ты сама меня выдашь, постоянно оглядываясь на мое укрытие. Если у тебя хватит ума этого не делать, все кончится хорошо.

Она принимается покусывать нижнюю губу, и я замечаю, что губа прямо-таки изжевана, – следы постоянного беспокойства.

– А ты Одетту отсюда уведешь? Как можно скорее?

– Непременно. Я переправлю ее наружу завтра утром, когда на кухню привезут продукты. Ее спрячут в отъезжающей телеге.

На самом деле я решилась вывести девчушку из замка, даже если мы с Тильдой ни о чем не договоримся. Маленькая Одетта слишком напоминает моих собственных сестренок; если бы не мои отчаянные интриги, они до сих пор томились бы в этом змеином гнезде вместе со мной.

Это, помнится, был мой самый крупный спор с отцом за все полгода, прошедшие с тех пор, как обитель вынудила меня вернуться под его кров. Минувшей осенью, когда граф собрался в Геранд, намереваясь воззвать к баронскому собранию, он хотел взять с собой всех чад – пусть они находятся поблизости, под рукой, чтобы в любой момент можно было использовать их в своих целях. Я долго доказывала ему, что маленькая Луиза слишком юна – и слишком нездорова – для подобного путешествия. А Шарлотта, напротив, чересчур приблизилась к возрасту юной женственности, чтобы оказаться в обществе такого множества воин… Он отмел все мои доводы, после чего велел няньке как следует выпороть каждую девочку – просто ради того, чтобы мне досадить, – и приказал укладывать их вещи.

Но я была готова на все, лишь бы удержать сестренок подальше от темной власти д’Альбрэ. И это «все» включало их отравление.

Не сильное, конечно. В отличие от Исмэй, сама я вполне чувствительна к ядам, но все равно очень внимательно слушала сестру Серафину, обучавшую нас искусству отравления. Я использовала очень малую дозу, просто чтобы обе сестры и их нянька как следует разболелись и не смогли отправиться в путь.

Обвинили во всем этом паштет из угря…

И вот теперь маленькая Одетта подвергается не меньшей опасности, чем мои сестры, и к тому же в ее жилах нет благородной крови, способной хоть как-то ее защитить. И я в любом случае намерена оградить ребенка – но Тильде необязательно об этом знать.

– Что ж, ладно, – говорит она наконец, оглядывая мое платье и головной платок, заимствованные у служанок. – Я смотрю, ты уже и приоделась…

Я ободряюще улыбаюсь девушке, хотя на самом деле хочется ухватить ее за тощую шейку и слегка придушить, чтобы прекратила болтать и скорей перешла к делу. Правда, такое обращение вряд ли ее вдохновило бы.

Тильда сует мне в руки медный кувшин. Он полон дымящейся воды и так тяжел, что я мало не роняю его, прежде чем как следует ухватываюсь за ручки. Мы вместе поднимаемся по черной лестнице в спальню д’Альбрэ, не встречая по пути других слуг. Да уж, с тех пор как д’Альбрэ завладел этим дворцом, слуги стараются пореже попадаться кому-либо на глаза. Прямо заколдованные невидимки из сказки, рассказанной у очага!

В комнате я опускаю кувшин на пол возле ванны, стоящей у огня, и ищу, где бы спрятаться.

Две стены забраны резными деревянными панелями. На двух других – роскошные занавеси, алые и золотые. Там-то я и устраиваюсь, возле большого, богато украшенного резьбой сундука, который надежно прикроет мои ноги, торчащие из-под занавеси.

– Только помни, ни в коем случае в мою сторону не смотреть! – на всякий случай еще раз предостерегаю Тильду.

Та поднимает глаза, и я вижу в них тревогу.

– Госпожа, а что может случиться-то? Ты ж сама говорила, что все будет в порядке…

– Я просто напоминаю: не смотри, даже если очень разволнуешься или граф что-нибудь учудит. Иначе нам обеим не жить!

У нее глаза так лезут из орбит, что я даже пугаюсь, как бы самообладание вконец ее не покинуло.

– Держись ради сестренки! – напоминаю я Тильде, стремясь укрепить ее решимость.

Подействовало. Она твердо кивает и отворачивается к ванне. Я исчезаю за шелковыми полотнищами и потихоньку молюсь, чтобы они не стали мне саваном.

Каменная стена холодит спину. Щелка между занавесями совсем узкая. Если чуть-чуть согнуть колено, я смогу выглядывать, даже не касаясь шелка…

Только успеваю устроиться, как у входа раздается шум. Тильда испуганно замирает, но потом снова льет воду из кувшина.

Дверь комнаты резко распахивается, и входит граф д’Альбрэ, сопровождаемый приближенными. Я вижу среди них своих единокровных братьев Пьера и Юлиана. Родители у них общие, но внешне они совсем не похожи. Пьер – весь в отца, крупный, крепко сбитый, грубый в обращении. Юлиан, скорее, пошел в мать, он и внешне гораздо изящней, да и держится мягче. Д’Альбрэ отстегивает меч, и де Люр спешит принять у него оружие.

– Нужно сегодня же вечером отправить в Ренн еще два десятка верхом, – говорит д’Альбрэ капитану. – Чтобы они как можно скорее добрались туда и затерялись среди горожан. Если мы хотим достойно отплатить ей за измену, нам повсюду потребуются глаза и уши, причем надежные!

Мое сердце ускоряет бег.

– Как скажете, государь. – Приняв меч, де Люр укладывает его на один из сундуков.

Д’Альбрэ передергивает налитыми бычьей силой плечами. Брат Пьер тотчас бросается вперед – подхватить графский плащ, прежде чем тот свалится на пол.

– Хочу, чтобы они докладывали о настроениях в городе, – продолжает д’Альбрэ. – О гарнизоне, о снабжении… обо всем! Я хочу знать, способен ли город выдержать осаду и насколько длительную. Наши люди должны выяснить, кто предан герцогине, кто держит руку французов, а кто готов и приторговать своей верностью…

– Считайте, что все уже сделано, государь, – говорит де Люр.

Пьер наклоняется вперед, его глаза под набрякшими веками так и блестят.

– А что насчет твоего послания герцогине? Когда мы отправим его?

Д’Альбрэ поворачивается и с быстротой атакующей змеи бьет его по губам:

– Я спрашивал твоего мнения, щенок?

– Нет, государь. – Пьер промокает расквашенную губу, вид у него обиженный и угрюмый.

При других обстоятельствах я могла бы его пожалеть, но он так усердно трудился, стараясь во всем стать подобным д’Альбрэ, что я не чувствую к нему ничего, кроме презрения.

В комнате становится тихо, и я чуть меняю положение, чтобы лучше видеть д’Альбрэ. Он, оказывается, рассматривает Тильду, а та, в свою очередь, полностью сосредоточилась на струе горячей воды, льющейся в ванну из кувшина.

– Оставьте меня, – велит д’Альбрэ приближенным.

Те без промедления выходят за дверь. Кто-то окидывает Тильду многозначительным взглядом.

Я хорошо вижу, как вздрагивает льняной платок Тильды: девушка трясется от страха. Д’Альбрэ делает два шага в ее сторону, и я впервые как следует его вижу. Двумя пальцами он стискивает ее подбородок и заставляет поднять голову, чтобы заглянуть ей в лицо:

– Ты ведь знаешь, что не стоит ни с кем болтать об услышанном в моих покоях?

Она старательно отводит глаза:

– Простите, ваша милость, но не могли бы вы говорить громче? Мой папаша, знаете ли, столько лупил меня по ушам, что я сделалась ужас какой тугоухой…

Ай да Тильда, ай да умница! Она сразу вырастает в моих глазах, только, боюсь, одной этой хитрости для спасения недостанет.

Долгое мгновение д’Альбрэ неотрывно рассматривает ее.

– Чепуха, – говорит он затем, и Тильда наклоняет голову, словно бы с усилием напрягая слух.

Он еще некоторое время вглядывается в ее лицо, потом разжимает пальцы.

Придется изобрести способ вывезти из крепости не только маленькую Одетту, но и саму Тильду. Разве что прежде мне выпадет возможность прикончить д’Альбрэ.

Граф между тем разводит руки в стороны, отдавая молчаливый приказ снять с себя рубашку. Когда Тильда подходит, чтобы стащить ее через голову, глаза д’Альбрэ скользят по ее стройному телу, и я подмечаю, как пробуждается в нем желание. Этот ненасытный хряк затащит ее в постель, а потом прикажет казнить!

Тильда забирает рубашку и отступает прочь.

Грудь у д’Альбрэ выпуклая, точно немаленькая винная бочка, кожа бледная, как рыбья брюшина, только вместо чешуи заросла густым черным волосом. Пересиливая отвращение, я обшариваю глазами его тело… Мортейн должен был наложить на него метку смерти, но вот где она?

Ее нигде не видать. На волосатой плоти – ни тени, ни темного развода, вообще ничего, что позволило бы его убить, заручившись благословением моего Бога. Я мну в кулаках края шелковых занавесей. Вот прямо так взять и броситься на него? Слишком опасно. Быть может, Мортейну угодно, чтобы я пырнула негодяя в спину? Или уколола под основание черепа тонким, точно иголка, клинком?

Д’Альбрэ расшнуровывает штаны, сбрасывает их и перешагивает через край ванны. Я вытягиваю шею, чтобы получше рассмотреть его спину, но угол обзора мне такой возможности не дает.

Тильда пытается отойти прочь, но он дотягивается и ловит ее за руку. Она замирает на месте, боясь сделать движение. А граф, не сводя взора с лица девушки, тянет ее руку вниз, прямо в воду. Его губы расползаются в предвкушении удовольствия.

Пожалуйста, Мортейн, запрети ему! Я не могу на это смотреть! Сейчас выскочу и убью его, отмечен он или нет!

Предупреждения, услышанные от монахинь, стаей испуганных голубок проносятся у меня в голове. Убить неотмеченного – значит убить без благословения Мортейна, то есть подвергнуть опасности свою бессмертную душу. Ее разлучат с телом и обрекут на вечные скитания!

Но и стоять здесь просто так, наблюдая за изнасилованием бедняжки, я не могу. Еще толком не решив, что мне следует делать, я начинаю потихоньку выбираться из-за занавесей, одновременно нащупывая ножи… Резкий стук в дверь вынуждает меня вновь затаиться.

– Кто там? – рычит д’Альбрэ.

– Мадам Динан, государь!

Граф отпускает руку Тильды – чей вздох облегчения я слышу, ее или свой собственный? – и кивает в сторону двери. Девушка поспешно открывает ее, впуская мадам Динан.

Она окидывает служаночку раздраженным взглядом: та куда моложе ее. И гораздо красивее.

– Вон! – говорит она Тильде. – Я сама позабочусь о господине.

Та мигом исчезает за дверью, даже не дожидаясь согласия д’Альбрэ. Я была права: девчушка и вправду сообразительная.

Оставшись наедине с мадам, д’Альбрэ встает в ванне, и я наконец-то могу как следует рассмотреть его спину. Вода ручьями сбегает сквозь заросли грубых черных волос… Метки нет! Вообще никакого намека, который я при желании могла бы посчитать меткой!

Разочарование с такой силой поражает меня, что в глазах аж темнеет. Это не простой ком в животе, это идет из душевных глубин. И называется отчаянием. Уж если этот человек не отмечен для убиения, существует ли вообще Мортейн?

Но по пятам за этой мыслью является другая, более приемлемая. Если нет никакого Мортейна, значит нет и опасности утратить Его благословение?

Но уверена ли я, что Его нет? Готова ли рискнуть судьбой своей бессмертной души?

Прежде чем я успеваю что-то решить, дверь распахивается и д’Альбрэ резко вскидывает голову:

– Кто там?

В голосе маршала Рье звучит неприязнь:

– Прошу извинить меня за доставленное неудобство. Вернулись разведчики из Ансени.

– И что, – спрашивает д’Альбрэ, – это не могло подождать до утра?

Я нимало не сомневаюсь, что д’Альбрэ прикончит Рье за бесцеремонное вторжение прямо здесь и сейчас, но граф не делает этого. То ли Рье родился под счастливой звездой, то ли этот человек зачем-то нужен д’Альбрэ, и граф покамест не хочет уничтожать его.

– Нет, не могло, – говорит Рье. – Сказанное капитаном Дюнуа оказалось правдой. Французы захватили Ансени. Мы должны немедленно послать туда войско, чтобы отстоять город.

– Должны? – спрашивает д’Альбрэ.

Повисает пауза, от которой у меня в животе снова намерзает ледяное острие.

– Конечно должны!

Сквозь щелку я вижу, как хмурится мадам Динан и сосредоточенно разглаживает юбку, хотя на ней и так не заметно ни одной складочки. Д’Альбрэ наклоняет голову:

– Очень хорошо. – Граф позволяет мадам облачить себя в домашний халат и поворачивается к Рье. Протягивает руку. – Твой меч!

Мое сердце принимается отчаянно колотиться. Похоже, старый дурень допрыгался. Переусердствовал, раздражая д’Альбрэ.

Маршал Рье медлит… Д’Альбрэ прикладывает палец к губам, словно призывая сохранить тайну. Я не могу на это смотреть. Рье мне вовсе не нравится, но этот человек, по крайней мере, пытался сберечь остатки чести. Я отвожу глаза от щелки, сквозь которую наблюдаю за ними.

Я помню кровь…

Хочется по-детски зажать уши ладонями, но я предпочитаю не выпускать своих ножей.

Звякает сталь – это Рье вытащил меч. Потом этакий мясистый хлопок – д’Альбрэ взял его в руку. Мгновение тишины… и негромкий свист, это рассекается воздух. И наконец звук рвущейся ткани: меч надвое разваливает шелковую занавесь правее того места, где я стою. Никто не произносит ни слова, пока нижняя половина занавеси медленно струится на пол.

Я стою замерев, подавшись как можно левее и молясь, чтобы меня не увидели за оставшейся полосой ткани. Сердце вот-вот выскочит из груди. Как близко… Как ужасающе близко…

– Что случилось, господин мой?

– Мне показалось, я что-то услышал. Кроме того, мне не нравятся эти занавеси. Проследи, чтобы до моего возвращения их сняли. А теперь идем, послушаем твоих разведчиков.

И все они уходят – так быстро и неожиданно, что я еще некоторое время стою неподвижно за уцелевшим лоскутом шелка, почти не дыша и тупо глядя в ванну, полную остывающей воды. Потом прикрываю глаза, и меня прохватывает крупной дрожью – ведь я побывала на волосок от смерти.

Что ж, по крайней мере, это была бы скорая смерть…

Меня еще трясет, когда я пробираюсь в комнаты слуг и принимаюсь шарить среди спящих на полу. Здесь пахнет холодным потом, какой бывает от страха и напряжения, и несвежим дыханием множества людей, жмущихся друг к дружке ради тепла. Я двигаюсь все дальше, пытаясь отыскать Тильду, но здесь полно молодых женщин, закутанных в одеяла и платки – все, что угодно, лишь бы согреться, – и дело оказывается непростым. Может, легче обнаружить Одетту? Детей тут очень немного, и это сплошь мальчишки, пажи, они во дворце на побегушках. Одетты не видать.

Что, если она еще прячется в часовне? «Не допусти, чтобы я опоздала», – молюсь, беззвучно покидая людскую и торопясь прочь тихими каменными коридорами.

Войдя в часовню, сразу чувствую, что я тут не одна. Где-то поблизости бьются сразу два сердца. Но не только. Часовню словно бы окутывает ледяная пелена. Моей кожи как будто касаются неосязаемые крылышки мотыльков… Это призраки. Тепло живой жизни влечет их, как пчел – цветочный нектар. Собственно, мне даже нет особой нужды искать Одетту и Тильду: призраки так и вьются над укромным уголком, где они спрятались.

Я спешу туда и разгоняю призраков взмахами рук. Тильда обнимает спящую Одетту. Она медленно поднимает голову. Лицо у нее осунувшееся и бледное. Когда она меня узнает, на нем отражается облегчение.

– Я уж боялась, ты не придешь, – шепчет Тильда.

Стало быть, Тильда не верила, что я сдержу обещание! Это больно ранит меня, и я хмурюсь:

– Я же сказала, что приду, верно? Просто я сперва в людской вас искала. Так, давай-ка я ее подержу, пока ты одеваешься…

Тильда озадаченно глядит на меня:

– Почему?

Я выкладываю на церковную скамью мужское платье, свернутое в узелок, и принимаю у нее из рук дремлющую Одетту. Одежда принадлежала убиенным слугам, но этого я Тильде не говорю.

– Здесь ты даже до утра не доживешь, – ровным голосом сообщаю я ей. – Ты узнала кое-какие планы д’Альбрэ, а это все равно что приговор. Вот, держи. Надо вам обеим выбираться отсюда, и как можно быстрей.

Ее лицо смягчается, губы дрожат – как бы не разрыдалась.

– Давай поживее! – шиплю я. – Может, до исхода ночи ты еще проклянешь меня!

Она выскальзывает из платья и натягивает принесенную мною одежду. Когда с этим покончено, мы будим Одетту и уговариваем ее примерить непривычный наряд. Все, что удалось добыть, безобразно велико ей, но, как только я вытаскиваю нож – подрезать слишком длинные штаны, – сестры в ужасе отшатываются.

– Дуры! – рычу на них. – Не затем я жизнью рисковала, чтобы сейчас вас зарезать! А ну-ка, стой смирно!

Перепуганная Одетта замирает, и я кромсаю штаны, чтобы она в них хотя бы не спотыкалась.

– А теперь вообще не шевелись, – предупреждаю я.

И прежде чем кто-нибудь успевает возразить, я подношу лезвие к ее густым кудрям – и отхватываю их под корень.

– Мои волосы! – вскрикивает Одетта и принимается ощупывать голову.

– Не глупи, – ворчу я. – Волосы отрастут, а сегодня от них тебе может быть только беда. Нужно, чтобы люди принимали тебя за мальчишку. Вот скажи, кто из пажей тебе больше всего нравится?

Она морщит носик:

– Никто…

Умница, думаю я. Вслух же спрашиваю:

– Ну а кто тебя больше всех раздражает?

– Пату, – без раздумий отвечает Одетта.

– Вот и отлично. Представь, что ты Пату. Делай те же гадости, что и он, ходи, как он, сплевывай, как он… Вот что ты сегодня ночью должна вытворять!

Она опасливо поглядывает на меня. Я наклоняюсь поближе.

– Это такая игра, – говорю я ей. – Ты должна обдурить весь дворец. Всем доказать, что девочка гораздо умнее мальчишки. Сможешь?

Она оглядывается на Тильду. Та кивает. Одетта снова поворачивается ко мне, и я с облегчением вижу, что на ее лице уже нет прежнего страха.

– Смогу, – шепчет она, но так робко и тихо, что никто не посчитает этот голос мальчишеским.

Я поворачиваюсь к Тильде:

– Постарайся, чтобы она поменьше рот открывала, а то ее голос выдаст. – И поднимаю нож. – Давай я и тебя обстригу.

Служаночка не отшатывается, наоборот, – подходит поближе, чтобы облегчить мне работу.

– Я никогда не смогу отблагодарить тебя, госпожа, – шепчет она.

– Ты на свободу выберись, – бормочу я, отхватывая ее локоны. – Вот и все, чего я хочу.

Еще через час они благополучно устраиваются на телеге ночного золотаря. Одетта, правда, сперва пытается возражать.

– Тут воняет! – жалуется она, зажимая пальцами нос.

Я коварно взглядываю на Тильду:

– Я предупреждала, что ты мне спасибо не скажешь, но это единственная повозка, которая отбывает после заката и может доставить вас в город, не вызывая лишних вопросов.

– Все хорошо, – доносится голос Тильды сквозь шарф, который она натянула на лицо, спасаясь от запаха.

Мгновение мы смотрим друг на друга, и меня согревает благодарность в ее взгляде. Даже начинает казаться, будто во мне на самом деле осталась крупица чего-то хорошего. Я дотягиваюсь до ее руки и крепко сжимаю.

– Будь сильной, – говорю я. – Как доберешься до города, сразу отправляйся в монастырь Святой Бригантии. Скажешь там… скажешь, что аббатиса Святого Мортейна попросила дать вам убежище.

При этих словах Тильда делает большие глаза, но ничего не успевает сказать, потому что нас прерывает золотарь:

– Ну что, всю ночь будете болтать или делом заниматься позволите?

– Тихо ты, тебе ведь заплачено, – напоминаю я ему.

Он сплевывает на сторону:

– Как же, пригодятся мне ваши деньги, если отсюда выбраться не удастся.

В этом он прав.

Телега трогается, и, глядя ей вслед, я чувствую почти невыносимое желание броситься вдогонку. Наружу с конюшенного двора, мимо сторожевой башни – на улицы города, где я смогу затеряться среди людских толп… Я делаю шаг. И еще шаг. Потом останавливаюсь. Если уйду с ними, д’Альбрэ всех своих людей разошлет на мои поиски. Шансы на спасение Тильды с Одеттой гораздо выше без меня.

А кроме того, я прислана сюда не просто так. Мне необходимо кое-что сделать. И, как тот рыцарь, что до последнего сдерживал в поле воинство д’Альбрэ, я никуда не уйду, пока не исполню свой долг.

Только я успела забраться в постель, как в мою дверь кто-то поскребся. Сперва совсем тихо, как листья на ветру или ветки по каменным стенам. Я замираю в кровати и напряженно прислушиваюсь. Ага, вот снова, но на сей раз отчетливее. Сердце глухо бухает в груди. Я отрываю голову от подушки.

Царап-царап. Пауза. Царап-царап-царап…

Это Юлиан. И он использует тайный код, который мы с ним придумали еще детьми. С тех пор прошла целая жизнь, да что там, множество жизней. И теперь у него на уме отнюдь не детские игры. Я глубже зарываюсь в перину и натягиваю на уши одеяло. Потом раздается приглушенный стук – это он приподнимает щеколду… Я лежу очень тихо и стараюсь дышать очень ровно. Я молюсь, чтобы он прикрыл дверь и ушел. Какое облегчение, когда так и происходит!

Но даже после этого царапанье проникает в мои сны и превращает их в кошмары.

Глава 4

Утром меня будят две мои фрейлины. Жаметта де Люр врывается в комнату первой, едва придержав дверь для Тефани Блэйн, которая не без труда несет большой поднос.

– Вы уже слышали? – спрашивает Жаметта.

Глупая и тщеславная девица обожает важничать и разыгрывать неискренние трагедии. Когда я лишилась благоволения д’Альбрэ, это стало прямо-таки главным счастьем ее жизни.

– И вам обеим доброго утречка, – ворчу я, растягивая слова.

Тем самым более-менее осаживаю ее. Слегка покраснев, она приседает в небрежном реверансе:

– Доброе утро, госпожа.

Я спрашиваю:

– Так что там за новости, из-за которых вы чуть не визжите?

Она колеблется: то ли отрицать, что чуть не визжала, то ли закатить очередное драматическое представление. Театральность побеждает.

– Вчера удалось обнаружить целый рассадник предателей и бунтовщиков! Если бы не стремительные действия наших людей, нас, того и гляди, перерезали бы прямо в постелях!

Вот как, значит, д’Альбрэ и его приспешники все преподносят. Тефани с негромким звяканьем ставит поднос на стол.

– А еще среди ночи пропала девушка-служанка…

Я откидываю одеяло и встаю на ноги:

– Сколько всего успело произойти, пока я спала! Девка-то, небось, к любовнику отлучалась?

Тефани потрясенно глядит на меня, и я неожиданно понимаю, что она в самом деле напугана.

– Весь замок перевернули вверх дном, но ее и след простыл.

Жаметта, тряхнув головой, подает мне домашний халат.

– Кое-кто говорит, будто она была с изменниками заодно.

Ох и дура же я! Надо было мне предвидеть подобное. Я так стремилась вывести девчонок отсюда поскорее, что даже не задумалась, как все совпадет!

– А я слышала, ее убили, поскольку она увидела что-то, чего не должна была видеть, – говорит Тефани, подавая мне бокал горячего вина.

Я вскидываю голову, изучаю лицо фрейлины. Однако непохоже, чтобы это были ее собственные выдумки.

– Где же ты это слышала?

Она пожимает плечами:

– Служанки болтали, когда я забирала для вас поднос.

Я молча потягиваю вино, пользуясь возможностью собраться с мыслями.

Жаметта вдруг выкатывает глаза:

– А может, ее призраки утащили?

Я с трудом удерживаюсь от тяжкого вздоха. Похоже, мне вовсе спать не полагается, если я хочу уследить за всем, что в этом замке творится!

– Что еще за призраки?

– Ну как же, те, что в старой башне живут! Вот уж где в самом деле нечисто! Многие слышали, как они там стонут, жалуются и всяко-разно шумят…

Тефани осеняет себя крестным знамением, потом поворачивается ко мне:

– Вот вам чистая сорочка, госпожа.

Я отставляю вино и сбрасываю халат. Щеки Тефани розовеют от смущения. Она помогает мне одеться.

– Госпожа совсем исхудали, – бормочет она. – Вам бы кушать хоть немножко побольше.

Такая наблюдательность фрейлины мне решительно ни к чему. Однако меня необъяснимо трогает ее замечание.

– К тому же темные тона, которые вы так упорно носите, вас вовсе не красят, – произносит Жаметта, расправляя платье из муаровой черной парчи. – Вы в них неестественно бледная.

На самом деле ей покоя не дает то обстоятельство, что кожа у меня светлее и чище, чем у нее.

– Боюсь, за время своего пребывания в монастыре Святой Бригантии я утратила вкус к мирской роскоши, – сообщаю я ей.

И в самом деле, после возвращения в домашний круг графа я носила исключительно глухие темные платья. Только не из-за новообретенного благочестия, а как дань скорби по всем, кого загубил д’Альбрэ.

Тефани подает мне серебряную цепочку, на которой подвешено мое особое распятие, и помогает застегнуть ее на талии. Еще на этой же цепочке укреплены стеклянные четки о девяти звеньях, по одному в честь каждого из древних святых; бусины наполнены ядом.

– Если поторопимся, – говорит она, – как раз успеем к утренней мессе.

Я смотрю ей в глаза:

– А тебе хочется на утреннюю мессу?

Она пожимает плечами:

– Вроде бы хороший день для молитвы.

– Тефани, мышка моя, за какие грехи тебе просить у Бога прощения?

В самом деле, она может быть повинна разве что в детских прегрешениях, ну там, захотела сладкого или новое платье. Тем не менее она вспыхивает, и мне становится совестно за то, что смутила ее.

– Ступай, – говорю я. – Беги на свою мессу.

У нее вытягивается личико.

– То есть… одной? Без вас?

– У меня нет желания молиться о прощении свыше.

– Хотя, видит Отец Небесный, ты в нем нуждаешься побольше многих, – бормочет Жаметта.

Я притворяюсь, будто не услышала, но добавляю сказанное в длинный список ее преступлений.

– Постой, – окликаю я Тефани. – Ты права. Раз уж тут за каждым углом если не мятежники, то привидения, в одиночку бродить по этому замку в самом деле небезопасно!

Ни та ни другая не улавливают иронии. Правда же состоит в том, что нам приходится ждать худших зол скорее от наших якобы защитников, чем от любых призраков и бунтовщиков.

Оправив юбки, я спешу к одному из своих сундуков. Вытаскиваю два ножа помельче и оборачиваюсь к фрейлинам.

Тефани испуганно таращит глаза.

– Откуда они у вас? – спрашивает она.

– Братья подарили, глупенькая, а то откуда же еще? Вот, возьми! – И я сую ей клинок. – Повесь на цепочку у пояса. И ты тоже! – Я протягиваю второй нож Жаметте. – А теперь беги, не то мессу пропустишь, – говорю я Тефани.

– Но…

– Когда она кончится, найдешь нас в зимнем саду. – И, с запозданием вспомнив, что она ни за что не уйдет без формального распоряжения, я добавляю: – Можешь быть свободна.

Чуть помедлив, она приседает в поклоне и, крепко держа нож, выбегает из комнаты.

Когда девушка исчезает за дверью, я усаживаюсь, чтобы Жаметта могла заняться моими волосами. Правду сказать, я куда как лучше справилась бы сама, но ей ужасно не нравится прислуживать мне, и я с наслаждением принуждаю ее. Собственно, овчинка выделки не стоит, поскольку Жаметта не церемонится с моими волосами. Бывают даже дни – вот как сегодня, – когда я всерьез опасаюсь, как бы она лысой меня не оставила. До чего же я тоскую по Аннит и Исмэй с их ласковыми руками и ненаигранным дружелюбием! А как пригодились бы мне сейчас их бритвенно-острые умы! Сердце так и щемит от несбыточности и тоски…

Недовольно поглядывая на отражение Жаметты в зеркале, я замечаю у нее на пальце новое кольцо: рубин в окружении жемчужин. Несомненно, это отец наградил ее за доносы обо всех моих поступках. Я не могу отделаться от тихой ненависти к паршивке. И так чувствую себя запертой, загнанной, почти задушенной, а тут еще и за каждым шагом подглядывают! Скоро совсем невозможно станет дышать…

Одевшись и позавтракав, я волей-неволей должна присоединиться к другим дамам в зимнем саду. Сегодня я не собираюсь шпионить. Я просто не смею, потому что в ближайшем будущем мой отец и его люди будут осторожны вдвойне. Придется мне удовольствоваться вчерашними достижениями. Я напоминаю себе, что действительно добилась немалого. Спасла герцогиню из ловушки, поставленной д’Альбрэ, и умыкнула от смертельной опасности Тильду с Одеттой. Далеко не каждую неделю мне перепадают такие победы!

Отрешенно вздохнув, я беру в руки свою корзиночку для рукоделия. За вышиванием, по крайней мере, смогу развлечься приятными размышлениями – о том, как лучше уничтожить двоих помеченных Смертью баронов. Улыбаясь таким мыслям, я открываю дверь своей комнаты… и едва не налетаю на Юлиана.

– Юлиан! – ахаю я, и вся моя радость мгновенно испаряется. – Ты что тут в такую рань делаешь?

– Пришел пожелать тебе доброго утра, милая сестрица. – Он косится на Жаметту: та уже успела уставиться на него большими глазами телушки. – Если позволишь, – говорит он, – мы поговорим наедине.

Она с разочарованным видом кланяется и исчезает; я даже не успеваю придумать предлог, чтобы оставить ее.

– Что такое? – принимаю я озабоченный вид.

Он не менее старательно делает непроницаемое лицо:

– Где ты была минувшей ночью?

Мое сердце болезненно стукается в ребра.

– Здесь, у себя в спальне… А ты-то где был?

Он пропускает мой вопрос мимо ушей:

– Тогда почему не отозвалась, когда я стучал?

– Я снотворное выпила, очень уж голова разболелась.

Выражение его лица несколько смягчается, он тянет руку поправить мне волосы.

– Знай я, что у тебя голова болела, нашел бы способ помочь.

В моем воображении возникают весы; на весах лежит множество моих секретов. Слишком много. Я игриво шлепаю его в грудь:

– В следующий раз стучи громче!

Юлиан улыбается, и я понимаю: поверил. Он берет мою руку и приникает к ней в долгом поцелуе. И пока это длится, я поневоле гадаю – в сотый раз! – каким образом монастырь уговорил меня вернуться в лоно семьи.

Глава 5

Целую неделю идет дождь. Мы обречены сидеть сиднем внутри замка, в обществе д’Альбрэ с его бесконечной подозрительностью, и к исходу недели сами начинаем потихоньку сходить с ума. Пожалуй, ко мне это относится даже больше, чем к остальным. Я должна – и жажду – исполнить два убиения, но как это сделать, когда под ногами путается столько народу?

У меня нет ничего, кроме времени, и я стараюсь наилучшим образом использовать его. Старательно взвешиваю все возможности. Сестра Арнетта полагала, что подбор оружия для меня был едва ли не труднейшим ее заданием. А все дело в том, что мало кому из прислужниц Смерти доводилось так долго жить в подобном обмане. В итоге она вручила мне почти дюжину ножей, большей частью длинных, с тонкими лезвиями: такие легко прятать. Четыре я утратила по дороге – приходилось оставлять их в телах жертв. Еще у меня имеется толстый золотой браслет, в котором прячется проволочка удавки. Хорошо бы арбалет или метательные диски, но, увы, их слишком трудно прятать. Или давать объяснения, если это оружие найдут.

Оба барона – союзники моего отца, и действовать следует тонко. Если за мной потянется вереница трупов, д’Альбрэ весь замок наизнанку вывернет, ища виноватого. Ножевую рану можно приписать стычке между воинами или ночному грабителю; с удавкой этого не получится. А уж если будет целых два «необъяснимых случая», тревожная подозрительность д’Альбрэ перейдет все границы!

Я не очень-то привержена ядам, но, когда требуется тонкость, ничего лучшего зачастую выдумать невозможно. Кроме того, Нант недавно пережил моровое поветрие; легко преподнести все так, как если бы эти люди просто заболели и умерли.

А вот доставить яд по назначению – дело куда более трудное. Нельзя просто подсыпать его в пищу, ведь они едят в общей трапезной. Я тут никого особо не жалую, но травить всех подряд вовсе не собираюсь… Во всяком случае, пока.

Я могла бы подсунуть в их спальни по свечке, пропитанной «ночными шепотами». Однако есть вероятность, что какой-нибудь бедолага-слуга зажжет их для господ и надышится ядовитых паров. Нет уж, хватит с меня убийства невинных!

Я уже подумываю, не навестить ли кого-то из отмеченных с графином отравленного вина, не заняться ли обольщением… Вот только с обоими этого не проделаешь. Да, пожалуй, даже и с одним – моя Жаметта в таком деликатном предприятии не помощница, а совсем наоборот. И Юлиан, с тех пор как застукал меня на северной башне, глаз не спускает.

Похоже, остается «силок святой Ардвинны» – яд, проникающий через кожу. Только придется как следует поразмыслить, какие предметы личного обихода наилучшим образом подходят для отравления. Я должна убедиться, что касаться их будут намеченные жертвы – и никто, кроме них.

В итоге выход из положения мне подсказывает Жюльер. Он очень брезглив и заботится о чистоте рук, и перчаток у него больше, чем у меня платьев. Улучив момент, однажды вечером я пораньше ухожу из главного зала, проскальзываю в покои обоих баронов, пока они со своими оруженосцами заняты ужином, и наношу яд на внутреннюю сторону охотничьих перчаток. Дело проходит не вполне гладко. Возвращаясь в зал, я наталкиваюсь на Жаметту.

– Куда вы ходили? – сразу интересуется она.

– В нужник, – отвечаю напрямик. – Позвать тебя, когда в следующий раз пойду?

Она морщит носик и пристраивается рядом со мной. Горшочек с ядом оттягивает мне карман. Нужно как можно скорее отнести его обратно в мою комнату. Однако общество Жаметты не оставляет мне выбора. Я возвращаюсь в зал, имея при себе неопровержимую улику моего преступления.

Двумя днями позже дождь наконец прекращается. Все радуются возможности выбраться из дворца, ибо тот начал отчетливо превращаться в тюрьму. Юлиан, Пьер и несколько баронов, в том числе Вьенн и Жюльер, решают отправиться на охоту. Я без особого труда устраиваю так, чтобы пригласили и меня с фрейлинами. Конечно, мне необязательно быть на охоте, мое присутствие никоим образом не повлияет на действие яда – я просто желаю проследить за исполнением своей задачи до самого конца.

И еще я побаиваюсь спятить от долгого заточения в замке. Мне крайне необходимо выбраться на свежий воздух. Хотя бы на несколько часов.

Егеря уезжают вперед, и за ними псари со своими подопечными. Собаки вертятся, пыхтят и лают, с нетерпением ожидая, чтобы их спустили со сворок. Я держусь поблизости от Жюльера и Вьенна, но старательно обхожу их глазами. Еще не хватало, чтобы кто-то заметил мой особый интерес!

Пьер надеялся добыть оленя, но егерям не удалось обнаружить следов. Вероятно, это и к лучшему, поскольку земля изрядно раскисла после недели дождей, – в погоне за оленем наверняка не обошлось бы без падений, а то и без увечий. Оставалась мелкая дичь, ради которой мы взяли с собой соколов.

Моя соколиха сидит у меня на запястье. Ее глаза прикрывает колпачок с ярко-красными и синими перьями, и посреди суматохи ловчая птица остается спокойной. Юлиан подарил мне ее на двенадцатилетие. А после того как я удрала в монастырь, полных три года заботился о моей питомице. Ни дать ни взять знал, что я вернусь. Когда же это произошло, оказалось, что соколиха слишком привязалась к Юлиану – поначалу летела на руку только к нему, не ко мне.

Непосредственно за городскими стенами моя охотница начинает беспокоиться. Она вертит головкой и топчется, так что на опутинках[1] звенят крохотные серебряные колокольчики. Мы как раз проезжаем то самое место, где считаные дни назад расставались с жизнью воины герцогини, и я гадаю, уж не уловила ли чуткая птица застоявшееся присутствие смерти. В моих же ушах эхом отдается душераздирающий рев того последнего рыцаря, когда под ним убили коня…

– У тебя все в порядке?

Я поднимаю глаза и вижу, что ко мне подъехал Юлиан. Бросаю в его сторону раздраженный взгляд, стараясь таким образом скрыть волнение.

– Какой порядок, если половина нашей охоты – законченные дураки? А в остальном – да, все хорошо…

Он улыбается:

– Рад, что ты решила поехать. Не то я наверняка помер бы со скуки! Или застрелил кого-нибудь из баронов, просто чтобы развлечься. Представь, если бы они узнали, от какой участи твое присутствие их уберегло! То-то бросились бы благодарить!

От этих слов у меня внутри дрожит тревожная струнка. Уж не намекает ли он? Не подозревает ли, что именно я повинна в нескольких разрозненных смертях, случившихся за последние месяцы? Я кривлю губы в кровожадной улыбке.

– Пожалуйста, не нужно сдерживаться ради меня! Я бы тоже не отказалась развлечься!

Юлиан смеется, и, кажется, от души. Мне сразу делается легче.

– Понаблюдай за Пьером, – говорит он. – Захватывающее зрелище – соблазнение баронессы Вьенн непосредственно под носом у мужа!

Я немедленно нахожу взглядом Пьера. Тот самым бессовестным образом охмуряет пышнотелую даму в ярко-красном бархатном наряде. Мне остается только гадать: и что она в нем нашла? У него грудь словно бочка и тяжелая, плотная мускулатура, как у отца, зато губы – алые и пухлые, точно у девушки. Да еще и волосы – черные, длинные и прямые.

Нас с Пьером при всем желании друзьями не назовешь. В двенадцать лет он возжелал доказать, что из мальчика стал взрослым мужчиной, и силой вырвал первый поцелуй у меня, девятилетней тогда.

Помнится, я была так потрясена и оскорблена его поступком, этим нарушением предполагаемой неприкосновенности моей личности, что расплатилась с ним единственным доступным мне тогда способом: тоже поцеловала его. Нет, я не просто ответила на поцелуй, когда он насильно присосался к моим губам. Я выждала несколько дней, подстерегла его, когда он начищал латы нашего государя-отца, подскочила к нему (я видела, как Мари, служанка с верхнего этажа, поступала так с одним из воинов), обеими руками ухватила единокровного брата за гладкие щеки – и смачно чмокнула в губы!

Тогда и появился шрам, ныне украшающий его левую бровь. Это я треснула ножнами отцовского меча, когда Пьер вздумал снова насильственно поцеловать меня.

Но сегодня, кажется, мне выпал редкий случай испытать благодарность по отношению к Пьеру! Как же кстати он увивается за женой Вьенна! Если смерть барона вызовет подозрения, они падут не на меня, а на этих двоих!

Я с коварной улыбкой поворачиваюсь к Юлиану:

– Как по-твоему, скоро барон Вьенн заметит, что благодаря Пьеру стал рогоносцем?

Юлиан улыбается в ответ:

– Очень скоро! Пьер не получит полного удовольствия, пока не сможет ткнуть барона носом в измену жены!

Ну ладно, раз уж мы перемываем барону косточки, я разрешаю себе найти его взглядом, а потом и Жюльера. Прямо-таки слышу торопливое биение их сердец, несмотря на то что оба скачут на некотором расстоянии от нас, и настоящий слух мне тут не помощник. Еще я вижу, что на лбу Жюльера выступили крупные капли пота, зато Вьенн пока не обнаруживает никаких признаков нездоровья. Он тяжелее Жюльера. Конечно, он должен впитать больше яда, чтобы тот подействовал.

Но прежде чем мы с Юлианом успеваем продолжить наш разговор, один из егерей трубит в рог. Охота началась.

Я сдергиваю с птичьей головы колпачок, и соколиха расправляет крылья, готовая к взлету. Зоркие глаза обшаривают поле. Я запускаю ее с руки… и немедленно исполняюсь зависти: как же свободно взмывает она в небесную высь, делает круг и еще один, высматривая добычу…

Что ж, у нее своя добыча, у меня – своя. Лица обоих баронов успели сделаться пепельными. Левая рука Жюльера беспомощно свисает вдоль тела. Если уже началось онемение членов, ему осталось недолго!

Тут егерь снова трубит в рог. Спущенные собаки уносятся в кустарник – поднимать дичь. С хлопаньем мельтешат крылья, в воздух поднимаются перепуганные куропатки.

Соколы падают на них с неба, точно тяжкие камни, выпущенные из требушета. Один за другим доносятся звуки мягких ударов…

Только одна соколиха – моя – не спешит ловить куропаток. Она заметила одинокого кролика, выскочившего из кустов. В лесной тишине далеко разносится предсмертный крик несчастного зверька. Он как бритва, полоснувшая по моим натянутым нервам: вопль умирающего кролика удивительно схож с человеческим. Соколиха возвращается. Я подставляю руку и жду, затаив дыхание, к кому полетит птица: ко мне или к Юлиану?

Она выбирает меня, и я решаюсь считать это благим знамением.

Вновь нахожу взглядом двоих обреченных баронов и в который раз спрашиваю себя, почему Мортейн отметил их, но не д’Альбрэ? На мой взгляд, по сравнению с ним они просто праведники.

Я бы в самом деле подвергла сомнению существование Мортейна, если бы так отчаянно не нуждалась в вере в Него. Ибо, если не Он мой отец, остается только д’Альбрэ. А этого я точно не перенесу.

Довольные успешной охотой, разрумянившиеся на свежем воздухе, мы возвращаемся в замок. Жюльер передал своего сокола конюху, Вьенн качается в седле, точно пьяный. Я с радостью вижу, что яд делает свое дело. Одного жаль: не довелось пустить в ход ножи. Они даруют куда более быстрый и, скажем прямо, чистый конец. У меня нет никакого желания подвергать долгим страданиям этих изнеженных вельмож.

Одну Жаметту не порадовало это утро: ее маленький ястреб-тетеревятник сумел добыть всего лишь полевку.

– Хорошо, что нам не приходится есть только собственную добычу, – поддразниваю я ее.

Она зло косится на меня. Я хохочу.

Мы уже почти достигли городских стен, когда я чувствую на себе чей-то взгляд. И это не Юлиан: его как раз пытается увлечь беседой Жаметта. И не Пьер; тот вовсю пользуется явным нездоровьем Вьенна и, кажется, готов тащить его жену в кусты прямо у всех на глазах. Я оглядываюсь через плечо. Странно, там тоже никого нет…

Я всем телом поворачиваюсь в седле. Неужели французские войска подобрались настолько близко, что уже выслали разведчиков? Или это кто-то из Реннского гарнизона пытается проследить за действиями д’Альбрэ?

А может, я ощущаю присутствие даже не существа из плоти и крови, а одну из душ, насильственно исторгнутых из тела на этом поле брани?

Снова бросаю взгляд через плечо. На сей раз я замечаю ворону – она перелетает с дальнего дерева на другое, поближе. Левое крыло у нее выглядит покалеченным – сломанным и зажившим.

Проклятье!

Я выпрямляюсь в седле. Эта ворона – не какая-то, а моя собственная. Сестра Видона спасла ее и поселила в клетке, когда я только прибыла в монастырь. Она использовала напуганное и настрадавшееся создание, чтобы вытащить мой разум из трясины, в которой тот было погряз. Не знаю даже, что было бы со мной без этой вороны!

Стало быть, обитель прислала сообщение. Вот уже четыре долгих месяца оттуда не было ни словечка. Я уже и надеяться почти перестала на весточку. Но теперь – теперь я знаю, что мне написали! Мой дух взмывает, как недавно взмывали в небо ловчие птицы. Может, престарелую сестру Вереду посетило видение? И она узрела то, чего никак не могу разглядеть я, – смертную метку д’Альбрэ?

– Ты чем-то обеспокоена, – возвращает меня на грешную землю голос Юлиана.

Ох, до чего же не вовремя прибыла ты, ворона!

– Да нет, ничего такого, – говорю я.

Тут встревает Жаметта, как всегда снедаемая ревностью из-за внимания, которое уделяет мне Юлиан:

– Почему та ворона следует за вами?

– Какая еще ворона? – фыркаю я. – А-а, вон та… Зачем ей я? Может, она хочет украсть твою полевую мышь?

– Нет-нет, – упрямится она, и у меня рука чешется съездить по глупенькому личику. – Она летит за тобой! Вот, посмотри!

Ворона перелетает еще ближе.

– Ишь ты! Неужели презренная ворона не понимает, что она недостойна внимания моей благородной сестры? – И Юлиан тянется к путам своего сокола. – Сейчас я избавлю тебя от этой грязной твари…

– Нет! – возражаю я.

Резковато, пожалуй.

Он вопросительно поднимает бровь, и я безмятежно улыбаюсь ему:

– На что мне какая-то ворона? Добавить ее к паштету из Жаметтиной полевки? А кроме того, – уточняю я скучающим голосом, – эта птица то ли подбитая, то ли полоумная. Какая нормальная ворона станет держаться так близко к соколам? Ну ее совсем!.. А впрочем… – тут я улыбаюсь еще шире, с откровенным вызовом, – впрочем, давай лови ее! Так я точно вперед тебя до замка доскачу!

С этими словами я даю лошади шенкеля и пускаю ее во весь опор. Мгновением позже за мной устремляются другие охотники.

Я даже позволяю Юлиану меня обскакать.

Въехав в замок, я передаю соколиху подбежавшему слуге, потом спешиваюсь. Торопливо оглядываю горизонт в поисках вороны… Больше всего я боюсь, как бы она не влетела прямо во двор да не опустилась мне на плечо у всех на виду. Нужно срочно изобрести способ получить письмо, не оповестив об этом сразу же половину замка!

Жаметта вертится у конюшен, упорно пытаясь заигрывать с Юлианом. Тефани нигде не видать. Может, получится хоть ненадолго уединиться в своих покоях, заманить крылатую паршивку на подоконник и быстренько забрать письмо. Оставив прочих забавляться дичью и охотничьими рассказами, я покидаю внутренний двор, вхожу во дворец и направляюсь к лестнице.

Никто не спешит следом за мной. Кажется, удача на моей стороне: когда добираюсь до своей комнаты, там тоже никого нет. Я спешу прямо к окну и распахиваю створки… Вороны нигде не видать. Я жду некоторое время, мысленно призывая ее, потом испускаю разочарованный вздох. Уже собираюсь закрыть окно, когда раздается «карр!» и затем хлопанье черных крыльев. Увы, слишком поздно. Возле двери раздаются шаги – это подоспели мои фрейлины. Я поспешно захлопываю окно и задергиваю толстые бархатные занавески.

– Что вы делаете? – входя в комнату, спрашивает Жаметта. – Здесь же совсем темно!

Я прижимаю ладонь к виску и сердито отвечаю:

– Голова разболелась!

На круглом личике Тефани отражается искренняя забота, она спешит ко мне:

– Может, вам травяного чая принести? Или воды лавандовой?

Я могла бы отослать их за целебным травяным чаем или подогретым вином, но, к сожалению, не обеих сразу. Да и то Жаметта никуда небось не пойдет – останется в коридоре подслушивать под дверью.

– Вы только что в полном порядке были, – замечает она.

Я устремляю на нее самый зловещий взгляд:

– В самом деле, Жаметта? Ты, значит, неусыпно заботишься обо мне, раз так уверена?

Она вспыхивает: это напоминание о том, как скверно она мне служит. Я тем временем принимаю решение.

– Пойду наружу…

Жаметта делает большие глаза:

– Но у вас голова вроде болит!

– Еще как болит. Полагаю, из-за твоего визга и этих мерзких духóв. Уж лучше на свежий воздух!

Она наконец закрывает рот, и мне становится даже слегка совестно, потому что духи на самом деле отличные. Но я вовремя вспоминаю, что она докладывает отцу про каждый мой чих, и все сожаления испаряются.

Снаружи успел задуть резкий холодный ветер: зря ли февраль в народе называется лютым! Вихрь гоняет по двору мертвые листья и тонкие веточки, и вместе с ними глубоко в моей душе то взмывает, то сникает надежда. Быть может, д’Альбрэ помечен таким образом, что я просто не способна рассмотреть метку, но сестра Вереда, с ее-то ясновидением, все уже разглядела вместо меня? Мысль о том, что я наконец-то смогу выступить против него, наполняет меня угрюмой радостью. Если удастся прикончить негодяя, и герцогиня, и все королевство будут избавлены от его загребущего властолюбия и беспредельной жестокости. Может, я смогу даже устроить, чтобы сестренки завершили свое образование в монастыре. Не ради того, чтобы сделать из них ловких убийц. Бóльшая часть нашего тамошнего обучения вполне подходит для любой благородной девицы. К тому же в обители до девочек не доберутся ни Пьер, ни Юлиан… Я, впрочем, думаю, что Юлиан их и так не обидел бы. Во всяком случае, намеренно.

В садах не видно ни души. Дураков нет гулять в такую погоду среди голых деревьев. Я неторопливо перевожу дух, наслаждаясь уединением. Возле меня все время кто-то торчит. То фрейлины, то братья, то какие-нибудь дворцовые прихлебатели… Побыть одной – это ли не счастье! Вот бы мне еще и свободу…

Я задираю голову к небу и силюсь вызвать то чудесное чувство полета, как тогда, когда с моей руки сорвалась соколиха… Ничего не получается.

Зато над головой раздается недовольное карканье, и ее воронье высочество усаживается на ветку прямо передо мной. И склоняет набок головку, словно недоумевая, где меня так долго носило.

– Поговори мне еще, – бранюсь я, но умная птица отлично знает, что на самом деле я не сержусь, и скачет по ветке прямо ко мне.

Я уже вижу, что записка плотно привязана к вороньей лапке и обмазана черным воском – от посторонних глаз.

Я вытаскиваю нож. Ворона протестующее каркает.

– Как же я иначе отцеплю ее, глупенькая?

Быстрое движение, воск послушно крошится, и я сдергиваю с лапки драгоценный пергамент. Пока убираю лезвие в ножны, спрятанные на запястье, ворона смотрит на меня, ожидая награды.

– Прости, маленькая, но сегодня ничего нет, – говорю я. – А теперь лети прочь скорее! Пока нас обеих не убили! – Я хлопаю в ладоши, но ворона всего лишь перелетает на соседний куст. – Кыш! – кричу я.

Ворона укоризненно каркает, взмывает в небо и благополучно исчезает за стеной замка.

– С воронами разговариваем, госпожа?

Это низкий голос Бертрана де Люра. Едва не подпрыгнув от неожиданности, я превращаю свое движение в изящный разворот ему навстречу.

– Как бы вас в ведовстве не заподозрили, – говорит он.

Я насмешливо улыбаюсь:

– Разве обо мне уже этого не болтают?

Он наклоняет голову, признавая мою правоту:

– Может, и так, но все равно вам небезопасно ходить здесь одной, госпожа.

Голос у него звучный, выговор правильный, но слово «госпожа» он произносит как-то так, словно хочет сказать нечто иное и весьма оскорбительное. Или мне так кажется из-за того, что похоть прямо-таки пышет от него, окутывая меня душным плащом. И давно он испытывает ко мне влечение, интересно?

– Где ваши фрейлины? – сурово спрашивает он.

В его глазах таится угроза, но, как ни противна мне Жаметта, я не собираюсь отдавать ее на растерзание.

– Я велела им оставить меня одну. У меня разболелась голова, и я вышла подышать свежим воздухом.

Он оглядывает уединенную часть сада, где мы находимся, и я понимаю: ничто не укроется от его глаз.

– Красота госпожи должна была бы привлечь соловья или певчую коноплянку, но никак не растрепанную ворону, – произносит он и на шаг придвигается ко мне, и я вдруг испытываю тревогу. Уж не считает ли он меня настолько «подержанным товаром»; уж не собирается ли допустить в отношении меня какие-то вольности, не опасаясь гнева отца?

А он продолжает:

– Вам небезопасно быть здесь одной, учитывая, сколько стражи повсюду расставлено. Любой воин, случайно увидев вас, может воспользоваться случаем.

Он делает еще шаг в мою сторону.

Мне до смерти хочется отступить прочь. Именно поэтому я заставляю себя, наоборот, шагнуть навстречу, так что мы оказываемся лицом к лицу. Я смотрю ему прямо в глаза:

– Ты в самом деле полагаешь, что у кого-нибудь из них достанет глупости таким вот образом навлечь на себя гнев моего отца? Захочется увидеть собственные кишки, развешенные по стене замка?

Следует долгое молчание. Наконец он кивает:

– Вы совершенно правильно рассуждаете, госпожа. Идемте, я провожу вас к вашему отцу и моему господину.

В животе у меня расползается ледяная паутина страха.

– Не сказал ли мой государь-отец, чего он от меня хочет?

Противно задавать этот вопрос, ибо он обнаруживает мою слабость, но ничего поделать с собой я не могу. В логово д’Альбрэ без подготовки лучше не соваться.

– Он не поделился со мной своими замыслами, госпожа.

На самом деле де Люр знает. Я вижу это по глазам. А еще я готова спорить на что угодно – он про себя торжествует. Однако и я вспоминаю монастырское распоряжение, надежно спрятанное у меня в потайных ножнах, и тайком улыбаюсь.

Он подает мне руку, и мы направляемся во дворец.

Путь в покои д’Альбрэ кажется бесконечным, и я начинаю понимать, как чувствует себя осужденный, ведомый на виселицу. Долго ли де Люр наблюдал за мной, прежде чем показаться? И как он истолковал мое поведение: решил, что я прогоняла прочь ворону или, может, кормила? А вдруг он видел, как я снимала записку?

А что д’Альбрэ? Нашел повод связать меня с бегством герцогини? Но я была осторожна! Очень, очень осторожна! Я из кожи вон вылезу, лишь бы уверить графа, будто всей душой предана его делу. Только так я смогу подобраться к нему, когда настанет пора нанести удар.

Пытаясь отвлечься от беспокойных мыслей, я принимаюсь смаковать разные способы умерщвления д’Альбрэ. Что за удовольствие было бы накинуть ему на жирную шею удавку! Или вскрыть белесое брюхо и выпотрошить, как рыбу!

Вот только это слишком опасно, потому что потребуется приблизиться к нему вплотную. К тому же при его невероятной силе он, чего доброго, одолеет меня. Яд или арбалет сработал бы вернее.

Мы прибываем на место, и капитан де Люр объявляет о моем появлении. Повыше подняв голову и силясь как-то смирить бешеный стук сердца, я ступаю через порог.

Глава 6

Мощь присутствия д’Альбрэ такова, что ее не выдерживает даже роскошь, наполняющая богатый дворец герцога Франциска. Все кругом, начиная от фресок на стенах и кончая оленьими головами, глядящими из замысловатых оправ, кажется каким-то болезненным и даже угрожающим.

Я приседаю в глубоком поклоне:

– Мой государь и отец, как могу я послужить вам?

Понимая, что слишком усердное смирение вкупе со слепым послушанием будет выглядеть фальшиво, я вскидываю глаза и, встретив холодный, ничего не выражающий взгляд графа, подпускаю в свой самую чуточку насмешки.

– Моя непокорная дочь осчастливила нас посещением… Где ты ее нашел? – Д’Альбрэ обращается к капитану, но продолжает смотреть мне прямо в глаза.

– В саду. Она разговаривала с вороной.

Д’Альбрэ изгибает густую кустистую бровь. Я пожимаю плечами с видом легкого раздражения:

– В монастыре Святой Бригантии меня научили отчасти понимать диких тварей, государь.

Эту ложь мы придумали вместе с аббатисой, чтобы объяснить мое долгое отсутствие в доме отца: якобы я удалилась к сестрам-бригантинкам, чтобы обучиться целительству и другим их искусствам.

Д’Альбрэ с отвращением фыркает:

– Ты у них там вовсе размякла! – И обращается к одному из стражников у двери: – Поди посмотри, не удастся ли найти эту ворону и поймать. Пожалуй, я бы ее дочке на ужин скормил.

В груди становится холодно от ужаса. Я только надеюсь, что глупая птица уже улетела далеко-далеко. Если меня заставят съесть мою собственную ворону, я ее выблюю прямо на роскошные, кордовской работы, сапоги д’Альбрэ. Мысль об этом придает толику мужества, а с ней и способность выдерживать его взгляд, да еще и с насмешливым выражением.

Стражник низко кланяется и уходит.

– Обыщи ее, – приказывает д’Альбрэ де Люру.

Капитан неуверенно смотрит на графа. Тот кивает, и де Люр расплывается в улыбке. Потом подходит ко мне. Этот усмехающийся свин кладет ладони мне на плечи и проводит ими вниз по рукам, ощупывая сквозь ткань каждый дюйм моей кожи.

Я не могу доставить ему удовольствие, содрогнувшись от мерзкого прикосновения. Наоборот, забавляюсь, гадая, попробует ли де Люр остановить меня, когда во исполнение монастырского приказа я пойду убивать д’Альбрэ. Если попробует – что ж, разделаюсь и с ним.

Когда его пальцы касаются ножен, пристегнутых к моему левому запястью, брови изумленно взлетают.

– Это еще что?

– Это всего лишь мой нож, капитан. А вы чего ждали – чтобы одна из д’Альбрэ разгуливала без оружия?

Он принимается заворачивать мой рукав.

– Осторожнее, – предостерегаю я. – Лезвие очень острое.

Он чуть медлит. Пока соображает, не были ли мои слова угрозой, я сама тянусь за ножом. Сжав пальцами рукоять, втискиваю крохотный свиток в ладонь и лишь потом извлекаю клинок.

Он опасливо смотрит на действительно очень острое лезвие, потом запускает два пальца внутрь ножен и ощупывает изнутри. Я раздраженно оглядываюсь на д’Альбрэ:

– Пристойно ли ему так наслаждаться обыском, государь?

– Я велел обыскать ее, а не обжимать, – говорит д’Альбрэ. – Тебе бы понравилось, если бы я так тискал твою дочку?

Угроза не оставляет сомнений, и движения де Люра тотчас делаются осторожней.

Тем не менее, добравшись до моих ягодиц, он не может удержаться, чтобы легонько не ущипнуть. Тут я соображаю, что все еще держу в руке нож. Приходится пустить в ход всю мою выдержку, чтобы не всадить клинок ему в брюхо. Вместо этого я делаю движение, словно желая убрать оружие в ножны, но немного промахиваюсь. Совсем немного. Так, что острый кончик оставляет борозду у него на щеке.

Он с руганью отталкивает меня и зажимает рану ладонью.

– Я ведь предупреждала – лезвие острое…

Его ноздри яростно раздуваются. Он оглядывается на д’Альбрэ.

– У нее ничего нет, – говорит де Люр. – Только маленький кинжал и подлое сердце.

Я улыбаюсь так, словно он от души меня похвалил. Д’Альбрэ жестом велит ему отойти:

– Ты, верно, рада будешь узнать, что я наконец-то нашел тебе дело, дочь.

Мое сердце выдает медленный удар, больше похожий на судорогу. Мне ли не знать, что д’Альбрэ признает за женщинами лишь два предназначения: рожать ему сыновей и удовлетворять его похоть. Когда речь идет о его собственных дочерях, он худо-бедно признает за ними еще одну роль: замужество, способное добавить ему богатства и славы.

Лишь благодаря посланию из обители у меня хватает отваги поднять подбородок и ласково улыбнуться ему:

– Ничто не доставит мне большего удовольствия, государь, чем возможность вам послужить.

– Мне еще предстоит дознаться, кто открыл герцогине наши замыслы и предупредил ее, – говорит он. – Я хочу повнимательней присмотреться к нантским баронам. Быть может, один из них клянется мне в верности, но тайком доносит ей обо всех моих планах? Имей в виду эти подозрения, когда поближе познакомишься с бароном Матюреном.

Я тщательно слежу за тем, чтобы на моем лице не отразилось никаких чувств. Эта новая низость необычна даже для него: обрекать собственную дочь на разврат ради политических выгод!

– С этим толстяком, у которого подбородков не сосчитать? Да я из него все секреты вытяну, даже особенно близко не знакомясь, – легкомысленным тоном произношу я.

Д’Альбрэ наклоняется вперед, черная борода встает дыбом.

– Ты что, отказываться вздумала?

– Нет, конечно, – отвечаю я.

Мое сердце колотится в панике – я отлично знаю, что бывает с теми, кто пытается сказать графу «нет».

Д’Альбрэ склоняет голову на сторону:

– Только не говори мне, что тебя одолевают девические колебания. Всем тут известно, что это вранье.

Эти слова звучат словно пощечина, и мой разум, шатаясь, пускается в бег по длинному коридору, полному жутких воспоминаний. Они таковы, что в глазах темнеет, но рассудку, по счастью, удается оправиться.

– Всего лишь хочу заметить, – говорю я, – что добыть необходимые вам сведения можно множеством способов.

Такой ответ удовлетворяет графа, и он вновь откидывается в кресле.

– За ужином сядешь с ним рядом.

Он собирается дать мне дальнейшие распоряжения, но тут приходит дворецкий. Он приводит гонца, грязного и усталого после дальней дороги. Д’Альбрэ сразу машет рукой, выгоняя и меня, и капитана де Люра.

– Оставьте нас, – приказывает он, и де Люр ведет меня к выходу.

Бессильное отчаяние бушует во мне, но я не даю ему воли. Пусть даже д’Альбрэ почти во всеуслышание объявил, что я замарана и недостойна его покровительства, сейчас не время паниковать. Я обхватываю ладонью запястье с пристегнутыми ножнами, черпая силы из хранимого там послания, и торопливо удаляюсь к себе.

В спальне я обнаруживаю Тефани и Жаметту. Они не находят себе места и при виде меня испытывают невероятное облегчение. Это не мешает мне против всякой логики возложить на них вину за свои новые горести.

– Ванну! – коротко приказываю я. – Немедленно!

Они принимаются за работу, я же, ускользнув в гардеробную, наконец-то вытаскиваю письмо. Дрожащими руками разворачиваю маленький свиток, держа над отверстием нужника, чтобы никто не нашел крупинок черного воска и не использовал их как улику против меня. Очень надеюсь, что в записке содержатся указания, которых я так жду.

Послание, естественно, зашифровано. Сдерживая нетерпение, я выстраиваю нужную последовательность букв, но, поскольку ни чернил, ни пергамента у меня под рукой нет, расшифровка занимает слишком долгое время.

– Госпожа? – окликают меня. – Ванна готова! Вам плохо?

– Нет, – обрываю я взволнованные расспросы Тефани. – И будет совсем хорошо, если меня оставят в покое!

– Простите, госпожа, – кротко извиняется фрейлина, и я возвращаюсь к письму.

Дражайшая дочь наша,

мы полагаем, что государь д’Альбрэ взял в плен барона де Вароха. Между тем, если герцогиня надеется созвать войско для борьбы против д’Альбрэ и французов, без Варохского Чудища ей никак не обойтись. Засим повелеваем тебе выяснить, действительно ли он еще жив, и, если сведения верны, найти способ вернуть ему свободу и как можно скорее переправить его в Ренн.

Настоятельница Этьенна де Фруассар

Я не в силах поверить собственным глазам. Меня бросает сперва в жар, потом в холод. Переворачиваю записку: быть может, я что-нибудь пропустила? Потом заново расшифровываю ее… Нет, текст все тот же самый. И приказа убить д’Альбрэ в нем по-прежнему нет.

Недоверие сменяется таким гневом, что у меня воздух в легких сгорает. Она же обещала, что я стану орудием божественного возмездия! Что д’Альбрэ получит воздаяние от руки собственной дочери!

Только это обещание помешало мне расхохотаться аббатисе в лицо, когда она объявила о решении вернуть меня в дом графа. Только это обещание сподвигло меня удвоить усилия, дабы в последние недели перед отъездом из монастыря изучить как можно больше смертоносных искусств.

Более того, ее обещание придавало смысл всему, что мне довелось вытерпеть и выстрадать. Не будь у меня за спиной божественной воли, кем бы я чувствовала себя? Беспомощной жертвой! И что же теперь?

Гнев растекается по моим жилам таким могучим темным приливом, что я почти задыхаюсь.

Я уйду из монастыря. Она не вынудит меня остаться. Безвылазно сидя на своем островке, аббатиса даже не узнает, что я от нее ушла.

А вот д’Альбрэ узнает.

У него очень длинные руки, и он разыщет меня в любом уголке Франции или Бретани. Безопасности нет нигде – разве только за стенами Ренна, а если д’Альбрэ решит напасть на город, ее не будет и там.

То есть я должна сидеть тихо, точно безмозглый крольчонок. Будущее простирается передо мной, уходя в угрюмую бесконечность. Обитель обманула меня. А д’Альбрэ скоро сделает меня шлюхой – для того лишь, чтобы заманить в ловушку очередного врага.

Нет уж! Я комкаю записку в кулаке и роняю ее в отверстие отхожего места. Нет!

Я выхожу из гардеробной и, не обращая внимания на встревоженные взгляды фрейлин, сбрасываю одежду еще прежде, чем они успевают подскочить мне на помощь.

И весь следующий час яростно соскребаю с себя их грязные замыслы – и моего отца, и аббатисы…

Понятия не имею, как я переживу сегодняшний ужин. Я только и думаю: многим ли известно, какую роль уготовил мне д’Альбрэ? Еще поневоле гадаю, к кому он приставит меня в следующий раз. К недоумку-маршалу Рье? К Рожье Блэйну, немногословному и серьезному?

Войдя в трапезную, я тотчас ощущаю на себе взгляд д’Альбрэ. Холодный и мертвый, точно мясо у него на тарелке. Я высоко несу голову и болтаю с Тефани о какой-то чепухе. Приблизившись к возвышению, приседаю в поклоне. Улыбка у меня жутко ненастоящая. Однако д’Альбрэ слишком занят собственными мрачными размышлениями. Он жестом отправляет меня туда, где сидит Матюрен.

Я иду к столу барона, гадая, как можно убить монстра вроде д’Альбрэ, с его-то почти нечеловеческой силой и такой же хитростью? И осуществимо ли это вообще, раз уж сам Бог Смерти до сих пор не пожелал на него указать?

Как мне подобраться к нему? Как добиться, чтобы он не заподозрил худого? И особенно если учесть, что я не смогу – нет, ни за что! – воспользоваться искусством обольщения, которое так хорошо мне дается?

Я подсаживаюсь к барону, и глаза у него загораются.

– Судьба нынче благосклонна ко мне, юная госпожа! Чему обязан честью составить вам общество?

Меня подмывает хорошенько встряхнуть его, предупреждая, что это никакая не честь, а едва ли не бдение у смертного одра… но нельзя. Я с напускной скромностью улыбаюсь ему.

– Это мне повезло, господин мой, – говорю я ему.

Беру кубок с вином и выпиваю сразу половину. Если мне повезет, барон и дальше будет увлеченно рассматривать мою грудь, а потому не поймет, что я вынуждена напиться допьяна, чтобы выдерживать его драгоценную компанию.

– Вы уже отошли от сегодняшней охоты? – спрашивает барон.

Неожиданный вопрос едва не заставляет меня поперхнуться вином.

– Отошла, господин мой? – Мне требуется изрядное усилие воли, чтобы в голосе не прозвенело презрение. – Охота совсем не показалась мне утомительной.

Он пожимает плечами.

– А вот бароны Вьенн и Жюльер просто изнемогли, – говорит он. – Оба извинились, что не смогут прийти к ужину, и сразу легли в постель.

– Видимо, я больше привыкла к тяготам, чем они.

– Я тоже, – кивает он. – У меня только кровь разогрелась!

Совершенно ясно, что он имеет в виду. Что ж, оно и к лучшему: мне не составит труда обвести вокруг пальца этого тупого гусака.

Мое внимание привлекает смех, доносящийся с другой стороны стола. Жаметта виснет на Юлиане, точно блоха на собаке. Чувствуя мой взгляд, Юлиан вскидывает глаза. Он насмешливо улыбается мне и поднимает кубок. Я невольно спрашиваю себя: неужели знает? Знает, какой службы потребовал от меня наш отец? Должно быть, что-то подозревает; ему отлично известно, до какой степени я не люблю напыщенных шутов вроде Матюрена.

Жаметта между тем замечает, что Юлиан перестал уделять ей внимание, и прослеживает за его взглядом. Ее глаза суживаются… а я замечаю, что у нее новая брошь – золотой солнечный диск с лучами и большим рубином посредине. Какую из моих тайн она выведала, чтобы заполучить эту вещицу?

Глава 7

Я все же решила пойти на свидание с Матюреном. И даже сыграть навязанную мне роль – до известного предела. Выведаю все, что возможно, и улизну. А уж если он чересчур расшумится или вздумает принуждать меня к продолжению любовной игры – очень хорошо, ведь тогда я буду защищаться. Я в таком отчаянии, что рада буду пролить чью-нибудь кровь!

У двери покоев, где назначена встреча, я распускаю волосы и стаскиваю пониже корсаж платья. Снедаемый нетерпением, барон Матюрен уже там. Плотское вожделение вызывает у него такое биение пульса, что я едва слышу собственные мысли.

– Тебя кто-нибудь видел? – спрашивает он, когда я проскальзываю внутрь.

– Нет, – заверяю я его.

И подхожу ближе, откидывая распущенные волосы за плечо. Он трогает их, перебирает локоны, пропускает их между пальцами.

– Точно черный шелк, – бормочет восхищенно.

Я ощущаю хмельной аромат его страсти. И очень хорошо знаю, как с ней обращаться. Легонько провожу пальцем по борту его камзола. От этого у Матюрена приоткрывается рот, а дыхание прямо-таки застревает в горле. Я обвиваю его рукой и принимаюсь играть волосами у него на затылке.

– Готова поспорить, ты говоришь это каждой, которую завоевываешь!

Он удивленно моргает. Вряд ли кто-нибудь раньше приписывал ему длинный список побед. Я прижимаюсь к нему и легонько трусь щекой о его многочисленные подбородки.

– Ты, случайно, не знаешь, что нынче вечером так прогневало моего сиятельного отца? – спрашиваю я. – Помнится, после обеда, когда я к нему заходила, он был вполне даже весел.

Мы с бароном здесь совершенно одни, и все равно он быстро оглядывает комнату, прежде чем отвечать. Все же он не такой тупица, каким старается выглядеть.

– Он получил весть, что герцогиня короновалась сегодня в Ренне.

Это отличная новость. Герцогиня, несомненно, упрочила свое положение, но, боюсь, даже корона не убережет ее от властолюбивых поползновений д’Альбрэ. Это может сделать только могущественный супруг с многотысячным верным войском. Интересно, жив ли еще гонец, доставивший сведения о короновании герцогини? Мой государь-отец не склонен щадить тех, кто приносит ему дурные известия.

– И вы доверили бы ему править Бретанью? – Меня передергивает. – Сдается, он более чем достаточно страшен и при своей нынешней власти. А уж если заполучит целое герцогство…

Еще договаривая эти слова, я чувствую, как начинает гаснуть и съеживаться страсть Матюрена, и поспешно меняю тему:

– У нас не так много времени. Фрейлины вот-вот явятся разыскивать меня.

Это заставляет его перейти к немедленным действиям. Он расстегивает сперва камзол, потом тонкую льняную рубашку. Я тотчас замечаю темную тень, растекшуюся по его груди, и мое сердце так и взлетает. Он помечен! Это сильно облегчает мне жизнь. Я улыбаюсь, впервые по-настоящему за весь нынешний день, и подхожу к барону вплотную, даже слегка оттесняю его. Так, чтобы после удара он завалился на стену и не обрушился на меня всей своей тяжестью.

Но я едва успеваю дотянуться до спрятанного в рукаве ножа, когда он вдруг ахает, а на лице возникает изумленное, почти обиженное выражение.

– Что? Что случилось? – вполголоса спрашиваю я, не желая утрачивать решимости.

Он молча тянется руками к груди, словно там у него вдруг заболело; на губах показывается кровь. Всеблагой Мортейн! У толстяка что, приступ какой-то?

Матюрен валится на пол, точно висельник, которому перерезали веревку. Он падает прямо на меня, и я едва не опрокидываюсь навзничь. Из его тела вырывается что-то темное, бьющееся, большое…

Вот это самый неприятный момент в том, что касается убиений. Терпеть не могу вынужденного общения с душой, вырванной из плоти. Я не зря вспоминала свой первый поцелуй и связанные с ним чувства: вот и здесь почти то же самое. Делать нечего, я ожесточаю свой дух и вглядываюсь в вереницу проносящихся видений. Вот толстая рука д’Альбрэ обнимает плечи барона, внушая ему ложное ощущение безопасности… Вот самодовольство: это я выбрала его, а не Вьенна или Жюльера. А потом откуда-то из глубины – муки задавленной совести, ведь он предал юную герцогиню. Совесть была вроде бы надежно умаслена уверениями д’Альбрэ насчет того, что лучшего, чем он, мужа не найти, но совсем успокоиться все-таки не могла…

Тут некая сила отпихивает прочь безжизненное тело барона, и я вижу перед собой высокий темный мужской силуэт. В руках у него меч, и с клинка еще капает кровь.

– Юлиан!.. – потрясенно шепчу я.

Он делает шаг вперед, его губы туго сжаты, лицо в глубокой тени.

– Позабыла, сестренка? Ты принадлежишь мне!

От этих слов у меня холодеют самые кости, я обхватываю себя руками, чтобы скрыть, как они дрожат.

– Ты только моя, – тихим голосом продолжает он, словно любовник, нашептывающий нежности. – Ничей слюнявый рот не будет мусолить тебя, ничьи поганые руки не будут лапать. – Он смотрит вниз и толкает мертвеца носком сапога. – Эта малодушная тварь уж точно не посягнет на тебя.

Теперь я понимаю смысл его взгляда за ужином. Это было обещание расправы.

Я самым естественным образом вписываюсь в роль, которую должна сыграть. В алхимии я не слишком преуспела, так и не выучилась обращать свинец в золото, но никто лучше меня не умеет обращать испуг в дерзость, а это, поверьте, гораздо трудней. Я раздраженно улыбаюсь Юлиану и для пущего эффекта встряхиваю волосами:

– Так вот как ты все истолковал, Юлиан? И еще заявляешь, будто видишь меня насквозь?

Его готовая выплеснуться ярость чуть остывает.

– Тогда почему ты здесь?

Да он что, глухой? Я наклоняю голову:

– Наш отец велел пустить в ход мои женские чары и убедиться, не задумал ли Матюрен его французам продать!

Он сжимает зубы; я вижу, как дергается мышца на лице.

– И ты намерена была идти до конца?

Вместо ответа, я показываю ему нож, спрятанный в кулаке.

Он впивается в мои глаза огненным взором, словно пытаясь высветить правду в их глубине:

– Это правда?

Я хохочу. Просто не могу удержаться.

– Ты в самом деле вообразил, будто я по своей воле пришла к этому куску тухлого сала? Юлиан, у тебя совсем никакой веры нет! Мне-то – ладно, но ты уже и моему вкусу доверять перестал?

Он бросает меч на пол, перешагивает через тело и хватает меня за плечи. Мое сердце снова бухает в ребра: он разворачивает меня и прижимает к стене. И приближает губы к моему лицу:

– Поклянешься?

Нельзя допустить, чтобы он почуял мой страх. Я хватаю этот страх и превращаю в топливо для своего гнева. И с силой отталкиваю Юлиана:

– Хватит глупостей! Клянусь Всевышним и всеми девятью Его святыми! А теперь пусти, больно же!

Его настроение меняется, как бегучая ртуть. Он ловит мою свободную руку и подносит к губам:

– Я не должен был сомневаться в тебе.

Его дыхание теплом обдает мне кожу. Он переворачивает мою кисть и целует запястье.

– Вот именно, не стоило. – Я тяну руку к себе и чувствую немалое облегчение, когда он отпускает. Принимаюсь убирать растрепанные волосы, больше для того, чтобы он опять за руку не схватил. – Ну и как, по-твоему, я объясню все это отцу?

Юлиан переводит взгляд на мертвого Матюрена:

– Мы скажем, что он был кругом виноват, как отец и подозревал, а ты еще и поймала негодяя с поличным. Так что у тебя не оставалось выбора, кроме как убить его, прежде чем он отправит еще одно послание герцогине.

– Еще одно послание?

Взгляд Юлиана, по обыкновению, непроницаем.

– Именно. Поскольку тебе удалось выяснить: это он предупредил герцогиню, что она едет прямо в ловушку.

Я вынуждена признать, что Юлиан удивительно ловко сумел обратить незавидную ситуацию к нашей с ним выгоде. К моей выгоде, вернее сказать. Снова он придумал верный способ защитить меня от гнева д’Альбрэ. Однако в этом таится своя опасность: мне остается только предположить, что Юлиан подозревает – герцогиню предупредила я.

А он тем временем добавляет:

– Я позабочусь о трупе.

Я выгибаю бровь и фыркаю:

– С тебя причитается за маловерие.

Он вновь хватает меня за руки.

– Один поцелуй, – молит он. – В знак того, что ты не сердишься.

Хочется отказать ему, но я, по сути, трусиха. Какие отказы, когда он допущен к моим самым опасным секретам! Ужас отравляет мою кровь, когда Юлиан наклоняется и накрывает мои губы своими… Я просто отъединяю свой разум от тела, почти так же, как отъединилась от плоти душа Матюрена. Только так я способна выдержать прикосновение Юлиана.

«Он мне не брат, – твержу я про себя. – Он мне не брат…»

И это еще одна причина, по которой я так отчаянно цепляюсь за свою веру в Мортейна. Если Он и вправду отец мой, значит у нас с Юлианом нет ни капельки общей крови.

Юлиан велит возвращаться в мои покои, а сам остается навести порядок на месте убийства. Я ухожу на чужих ногах, неверной походкой марионетки на ниточках. Чувствую себя выпотрошенной, точно рыба, которую мы ели на ужин.

Когда наконец добираюсь к себе, там никого нет – только девушка с кухни, разводящая на ночь огонь в очаге. Она так торопливо удирает при моем появлении, словно один мой взгляд способен превратить ее в жабу. А может, боится кары за то, что одним со мной воздухом посмела дышать?

Отцу случалось наказывать слуг и за меньшие проступки.

Яркое желтое пламя дышит успокаивающим теплом, и я подхожу погреться, устраиваюсь как можно ближе. Руки еще трясутся, холод, кажется, проник в самые кости, и все мое существо до последней жилочки прямо-таки вопиет: беги отсюда!

Я думаю о душе Матюрена, покинувшей бренное тело. И желаю – да что там, жажду! – такого же освобождения и для себя. Я вспоминаю, как стояла на башне и дышала пьянящей свободой, а ветер нашептывал мне, обещая унести далеко-далеко… Уж не так ли чувствует себя душа, наконец-то избавленная от плотских оков?

В это время входит Тефани. У нее крупные ноги, и ее легко узнать по шаркающей походке. Она коротко кланяется у входа, после чего бросается прямо ко мне:

– Госпожа! Пожалуйста, простите, что я одну вас оставила! Я думала, вы… вы…

Она делает неловкий жест, не находя слов.

Я слишком измотана и душевно разбита, чтобы изображать господское негодование.

– Просто постарайся впредь подобного не допускать.

Она озабоченно морщит лобик:

– Хорошо, госпожа… А вы, часом, не приболели?

– Нет, я лишь устала.

– Но вы вся дрожите! Сейчас вам чего-нибудь горяченького выпить принесу.

Я молча отдаюсь ее заботам. Вручив мне кубок, она откидывает покрывало на постели и принимается греть простыни.

Пока Тефани возится, я стою у камина, потягивая вино и ожидая, чтобы прошла дрожь. Больше всего хочется залезть в ванну, но час уже слишком поздний, и не к чему привлекать лишнее внимание к своей особе. А жалко: кровь Матюрена, поцелуй Юлиана – я чувствую себя невыносимо замаранной…

– Госпожа?

Я поднимаю голову. Тефани держит наготове мой домашний халат:

– Вам раздеться помочь?

– Да, будь добра.

Она ловко и заботливо управляется с моей одеждой. В отличие от Жаметты, Тефани знает свое дело, и ее молчаливое общество устраивает меня как нельзя лучше. Когда она отворачивается убрать мое платье, я иду к столику и открываю украшенную камешками шкатулку. Поставив кубок, достаю из шкатулки маленький хрустальный фиал. Это сонное зелье – прощальный подарок сестры Серафины. Она, конечно, прямо не говорила, но я-то видела, что ей не по нраву решение аббатисы так скоро отослать меня в мир. Серафина знала, что без ее снадобий я там, очень возможно, вообще спать не смогу.

Открыв фиал, я на миг задумываюсь, а не вытряхнуть ли в вино все его содержимое? Вот усну и уже не проснусь. Какое невероятное, сладостное искушение – погрузиться в сон и никогда больше не иметь дела ни с д’Альбрэ, ни с аббатисой, ни с Юлианом…

Но что, если Смерть вновь отвергнет меня? И я буду лежать беспомощная и беззащитная, до самого выздоровления отданная на милость других? Какая жуткая мысль!

И потом, этот рыцарь… А вдруг он и вправду еще жив? Что с ним станется, если я сейчас умру?

Я роняю в вино две капельки из фиала. Убираю его в шкатулку и запираю ее на ключ.

И самое главное: умри я, и кто тогда убьет д’Альбрэ? Ибо он должен умереть, отмеченный или нет.

Тефани, должным образом нагрев постель, спешит распустить мои волосы. Фрейлина до того легко касается их гребнем, что я даже удивляюсь, ведь обычно она такая неуклюжая. Закрываю глаза, и нежные, размеренные движения служанки словно бы вычесывают из меня страх. Ее ласковая забота даже заставляет вспомнить, как мы с Аннит и Исмэй по очереди расчесывали и укладывали друг дружке волосы в монастыре… Всеблагой Мортейн, до чего же мне не хватает подруг!..

Поддавшись душевному движению, я оборачиваюсь.

– Сегодня будешь спать здесь, – говорю я фрейлине.

Она прерывает работу и удивленно смотрит на меня:

– Госпожа?

Сказать, что мне нужно ее общество, я не могу.

– Я не очень хорошо себя чувствую, – говорю вместо этого. – Ночью мне может потребоваться помощь.

Кажется, она очень удивлена, но вместе с тем и обрадована. Откуда ей знать, что мои слова продиктованы отчаянием трусливой душонки. Простушка думает, будто ей оказана превеликая честь. Что ж, я не стану разочаровывать ее.

В эту ночь, когда Юлиан приходит скрестись у меня под дверью, Тефани идет выяснять, кто там. Я толком не слышу, что она говорит, – благодаря средству сестры Серафины голова у меня точно ватой набита, – но одного ее присутствия достаточно, чтобы его отпугнуть. Она возвращается в постель и заползает под одеяло.

– Ваш брат приходил узнать, как ваше здоровье, госпожа. Он сказал, у вас голова за ужином разболелась, спрашивал, прошла ли.

– Прошла, – бормочу я и передвигаюсь, уступая Тефани нагретое место.

Хоть какая-то награда за то, что она отгоняет чудовищ.

Глава 8

Проснувшись на другое утро, я первым долгом думаю о рыцаре, освободить которого велела матушка настоятельница. Да и ночью мне то и дело снился страдальческий крик, исторгнутый воином, который понял, что побежден.

Даже до нашей обители докатывались слухи о доблести могучего Чудища Варохского и о том, как ему удалось поднять всю страну, от высокородных вельмож до последних крестьян, на защиту нашего герцога и таким образом выиграть три последних крупных сражения.

Слушая посапывание Тефани, я гадаю, отчего поверженный рыцарь так завладел моими мыслями. Быть может, все дело в том, что он доблестно бился против превосходивших численностью врагов? Или сыграла роль его беспримерная преданность юной герцогине? А может, просто тот взгляд… Я же посмотрела ему прямо в глаза за мгновение до того, как он умер.

Он ведь умер, да. Я своими глазами видела, как его… То есть погодите: как раз в тот момент на башне появился Юлиан. То есть мертвого рыцаря я все-таки не видела. А зря ли ходят слухи, что в угаре сражения люди порой принимают страшные раны и все-таки остаются в живых?

Вчера, ложась спать, я наказала себе забыть послание аббатисы и не воспринимать его как руководство к действию. Но теперь могу думать только о том, как благородный рыцарь гниет заживо – а то и нечто похуже с ним происходит! – в подземельях д’Альбрэ.

Я касаюсь Тефани холодной ступней, и эта засоня наконец открывает глаза. Сперва она недоуменно моргает, но потом вспоминает, где находится и с кем:

– Госпожа! Молю, не сердитесь! Я должна была…

– А тебе известно, что ты храпишь? – Меня забавляет румянец, вспыхнувший у нее на щеках.

Она отводит глаза:

– Простите, госпожа. Вы бы столкнули меня с кровати… или еще как-нибудь разбудили.

– Я лишь спросила, знаешь ли ты, что похрапываешь. Но не говорила, что это меня беспокоит.

Она не находится с ответом, поэтому просто выпрыгивает из постели, кланяется и бежит за моим халатом.

Тефани уже помогает мне его натянуть, когда вбегает Жаметта и выпаливает:

– Баронов Жюльера и Вьенна поутру нашли в постелях мертвыми и…

Жаметта замолкает на полуслове. Мы с Тефани стоим бок о бок в одних ночных рубашках, и она замечает это только сейчас.

Она моргает, молча открывая и закрывая рот и не находя слов. Жаметта настолько раздражает меня, что, протянув руку, я пальцем поддеваю подбородок Тефани и ласково поворачиваю к себе ее голову.

– Спасибо, Тефани, – говорю я. – За все.

Та сплошь заливается краской, и я едва удерживаюсь от смеха, который порушил бы столь тщательно выстроенную сцену.

Несчастная Жаметта не знает, чему отдать предпочтение, ревности или шоку.

– Так кто, говоришь, – лениво спрашиваю я, – те бароны, чьи постели ты посетила в ночи?

– Я? Я не… – захлебывается она. – Это служанки говорят, что бароны заболели и умерли во сне!

Я сонно зеваю:

– Водички не принесешь? Я хотела бы вымыться.

– Как вы думаете, мы тоже можем ее подхватить? – спрашивает Тефани. – Болезнь, я имею в виду? А вдруг это моровое поветрие?

Взгляд, который бросает Жаметта на Тефани, полон такого яда, что той впору зачахнуть прямо на месте. Однако бедняга слишком смущена оттого, что ее застали полураздетой; она убегает в гардеробную, чтобы привести себя в порядок.

Злость лишает осторожности Жаметту, и она повсюду расплескивает принесенную воду.

– Под ноги смотри, – предостерегаю я ее. – А не то заставлю все подтереть. Прямо вот этим твоим остреньким язычком!

Наши взгляды скрещиваются, и я легко прочитываю все гадости и оскорбления, которые она бы и рада метнуть мне в лицо. Не осмеливаясь на это, девушка бормочет вполголоса:

– Так вот почему она не обращает внимания на тех немногих мужчин, которые заглядываются на нее!

Я провожу пальцем по руке Жаметты:

– Только не говори, что ты ревнуешь, малышка.

Кажется, я только что открыла отличный способ вывести ее из себя. И уже предвкушаю многие часы настоящего веселья.

Она отдергивает руку:

– Еще чего! – и поспешно уходит на другой конец комнаты, где стоит комод. – Какое платье вам сегодня подать?

– Темно-серое атласное. И черную нижнюю юбку.

Жаметта помогает мне облачиться, но движения у нее дерганые, и она старается как можно меньше касаться меня. Зато корсет затягивает так, что у меня ребра чуть не трещат.

Я отстраняюсь и перехватываю ее руку.

– Осторожнее, – говорю я. – Ты должна заботиться обо мне, а не калечить!

Она зло смотрит на меня, и я слышу, как у нее кровь закипает от ярости. Именно в этот момент в комнату вваливается Тефани. Она на ходу застегивает поясок, подвесив к нему подаренный мною нож.

– Довольно, – произношу я. – Сейчас у меня другие развлечения на уме. – Мне известно, что сегодня д’Альбрэ с большей частью гарнизона намерен двинуться на Ансени, чтобы выбить французов из наследного владения маршала Рье. То есть день самый что ни на есть подходящий для вынюхивания секретов. – Откуда, говорите, доносились стоны и жалобы привидений? Я бы не отказалась самолично послушать.

Мне известно, что призраки молчаливы. А вот пленники – нет.

Скоро выясняется, что неупокоенные духи облюбовали старую башню – ту самую, откуда я наблюдала за битвой. Пожалуй, это самое подходящее место, чтобы содержать пленника. Башня расположена достаточно уединенно, вдалеке от жилых покоев и наиболее посещаемых мест замка.

Мои фрейлины не смеют тревожить призраков и остаются ждать меня в часовне неподалеку от башни, заодно и помолятся за упокой новопреставленных баронов. Это меня более чем устраивает. Чем меньше любопытных глаз, тем лучше!

Старую башню выстроили почти два века назад. Кладка от старости выглядит корявой, крышу пора бы починить… Я дергаю тяжелую деревянную дверь и обнаруживаю, что она заперта.

Сердце сразу начинает биться быстрее. Когда я в прошлый раз сюда приходила, здесь не было запора!

Однако никаких стражников поблизости не видать, и я заглядываю в узкую стрелковую амбразуру, прорезанную в стене. Между прочим, призраки тут действительно водятся. Я ощущаю ледяной холод их присутствия, истекающий из отверстия. Однако привидения не громыхают цепями и вообще звуков не издают…

Я украдкой оглядываюсь. Во дворе болтаются слуги, проходят вооруженные охранники… Жаль, не то я быстро справилась бы с замкóм!

Не обращая внимания на замогильный холод, пытаюсь уловить биение человеческого сердца или еще какие-то признаки жизни. Я очень стараюсь, но на то, чтобы проницать двенадцать футов каменной кладки, моих способностей не хватает. Поднимаюсь по внешней лестнице к деревянным мосткам и, вытягиваясь на цыпочках, силюсь заглянуть в другую амбразуру, повыше.

Внутри темнота, едва нарушенная узким лучиком света. Я никого там не вижу. Ни стражи, ни узника. Вообще ничего живого.

Хотя… погодите-ка! Моего слуха достигает слабый отзвук, идущий словно бы из земных бездн… И потом – стон. Или шепот. А может, вообще игра ветра в каменных стенах. Но это единственная зацепка, которая у меня есть, и я решаю считать донесшийся звук человеческими стенаниями. Еле слышные, они некоторым образом придают мне решимости. Я дождусь темноты и распотрошу замóк. Или украду ключ. Задача, стоящая передо мной, выглядит по-прежнему нерешаемой. Но если сидеть в этой крепости сложа руки и ждать приказов, которые к тому же не приходят, – тут и спятить недолго.

А еще мне нравится думать, что я способна не только убивать. Или соблазнять при необходимости.

Когда я возвращаюсь в часовню за фрейлинами, я обнаруживаю лишь Тефани, коленопреклоненную у алтаря. Пониже распятия расположены девять небольших ниш, в каждой изображение одного из девяти древних святых. Вот святой Мортейн, вот святая Матрона и Ее дочери, Аморна с Ардвинной. Святая Мер, святой Камул, святой Циссоний… и особо чтимый мною святой Салоний, небесный покровитель ошибающихся.

Я ненадолго задумываюсь, не следует ли оставить приношение святому Мортейну? Уж не подозревает ли Он, как непрочна моя вера? Она едва защищает меня от куда более жуткого сомнения в Его существовании. С какой же просьбой к Нему обратиться?

Избавление. Вот о чем я стану молиться.

«Всеблагой Мортейн, прошу, избавь меня от навязчивого кошмара, который все никак не развеется…»

И тут я вдруг фыркаю, немало напугав бедняжку Тефани. Я же твердила эту самую молитву долгих полгода, и посмотрите-ка, что вымолила! Горькая правда состоит в том, что святой Мортейн оставил меня. А может, Его и вовсе не существует.

Но если признать это последнее, моим отцом оказывается д’Альбрэ. Так что лучше я буду думать, что попросту впала у Мортейна в немилость.

Глава 9

Поскольку почти все мужчины отбыли выгонять французов из Ансени, придворные дамы семейства д’Альбрэ ужинают не в большом зале, а в зимней гостиной. Это помещение гораздо меньше и намного уютней. Не говоря уже о том, что здесь куда теплей.

Мадам Динан явно гордится своей ролью кастелянши. Она стоит во главе стола, ожидая, пока все не соберутся. Я прихожу с опозданием, и она хмурится, но я не обращаю внимания. Меня куда больше интересует изрядная связка ключей у нее на поясе.

Это ключи д’Альбрэ.

Я отвожу взгляд, прежде чем она успевает заметить мой пристальный интерес, и за ужином вовсю сплетничаю с другими дамами. Тем не менее мои раздумья то и дело возвращаются к этим самым ключам. И к тому, насколько они облегчили бы мои поиски, пока не вернулся д’Альбрэ.

После ужина я целый час жду, чтобы все отошли ко сну. За это время я успеваю посетить драгоценную шкатулку, где хранятся немногочисленные памятки из монастыря. Сестра Серафина снабдила меня внушительным запасом ядов, и все они отменно замаскированы. Вот, например, хрустальный пузырек; в нем вроде бы та же самая белладонна, с помощью которой красавицы придают блеск глазам… только это снадобье намного мощнее. Вот золотая коробочка с порошком мышьяка. Вот горшочек с «силком Ардвинны» – на вид просто мазь от ожогов. А вот золотая сеточка для волос, украшенная россыпью белых жемчужин, и каждая бусина начинена ядом с простым названием «месть».

Я вытаскиваю бумажный кулечек, полный тонкого белого порошка, который сестра Серафина называла «ночными шепотами». Этого хватит, чтобы погубить крупного мужчину. Половинная доза убьет женщину. Чтобы мадам Динан непробудным сном спала до утра, достанет щепотки.

Отмерив нужное количество, я прячу крохотный сверток в ножны на запястье, потом разыскиваю сапожки, нарочно для меня сшитые в монастыре. Они из мягчайшей кожи, так что в них я двигаюсь неслышно, как тень.

Покинув наконец относительную безопасность своих покоев, я направляюсь к апартаментам мадам Динан.

Однажды, когда мне было лет десять, д’Альбрэ так осерчал на своего любимого травильного кобеля, не сумевшего свалить матерого оленя с рогами о двенадцати отростках, что выстрелил в беднягу из охотничьего лука. Помню, верный пес коротко взвизгнул от боли, а потом… пополз к д’Альбрэ. В спине у него торчала стрела, он волочил задние лапы и еле слышно подвывал, вымаливая прощение… Д’Альбрэ наконец смягчился и выпустил еще одну стрелу, которая и положила конец мучениям кобеля.

Я с отвращением чувствую, что сама готова уподобиться этому псу. Мой монастырь глубоко ранил меня, и что же – я с примерным упорством выполняю приказ, отданный сестрами!

Нет, твердо говорю себе. Я делаю это не ради монастыря, а ради самого рыцаря. Его верность и решимость перед лицом чудовищного неравенства сил были благороднейшим зрелищем, которое я когда-либо видела. Если герой действительно жив, он заслуживает куда лучшей судьбы, нежели та, что ждет его в подземельях д’Альбрэ!

Достигнув покоев мадам, я приникаю ухом к двери… И с облегчением слышу, что там бьется только одно сердце.

Петли хорошо смазаны, и дверь отворяется бесшумно. Пробравшись внутрь, я крадусь по направлению к постели и очень осторожно раздвигаю толстые бархатные занавеси. Убедившись, что мадам Динан изволит спокойно почивать, я достаю бумажный сверточек, разворачиваю его и тихонько сдуваю щепотку «ночных шепотов» ей прямо в лицо. А потом очень быстро, чтобы самой не вдохнуть снотворного порошка, отшатываюсь и задергиваю занавеси.

Последующие несколько мгновений кажутся мне очень долгими, потому что я должна стоять очень смирно, ожидая, пока не подействует яд. Наконец ее дыхание становится глубже. Когда мадам начинает легонько похрапывать, я понимаю, что «ночные шепоты» сделали свое дело.

Затем я подхожу к окошку и чуть раздвигаю тяжелые шторы, впуская немного лунного света, – он нужен, чтобы найти ключи. По счастью, они не запрятаны далеко – лежат прямо на виду, на резном деревянном столике у кровати. Проще всего было бы забрать все кольцо, но ведь я не знаю, что найду в башне и как долго провожусь. Поэтому возьму только тот ключ, который мне нужен. А вдруг мадам все-таки проснется прежде, чем я сумею вернуться?

Прижав ключи ладонью, чтобы не звенели, я пытаюсь определить, какой из них от замкá в башне. Большинство выглядят новенькими и блестящими, как и все в этом дворце, но три ключа явно старые и сделаны из железа. Один из них намного больше других и сплошь покрыт ржавчиной, похожей при луне на запекшуюся кровь. Уверившись, что это именно искомый ключ, я снимаю его с кольца и возвращаю оставшиеся на столик. Вновь иду к окну, задергиваю шторы, погружая комнату в полную темноту, и покидаю покои.

Я двигаюсь очень тихо, едва отваживаясь дышать. Прокравшись по коридору, я спускаюсь по лестнице на нижний этаж. Я не позволяю себе облегченного вздоха, пока не достигаю двери, выводящей во внутренний двор. Но даже здесь заставляю себя простоять несколько драгоценных минут в бездействии, пока не уберутся стражники, проходящие мимо через равные промежутки времени. И только тогда я дерзаю высунуться наружу.

Двор наполнен тишиной, точно чаша – густым вином. Белый камень дворцовых стен жутковато отсвечивает при луне. Я быстро перебегаю вперед, огибая большую лестницу и ругательски ругая всю эту белизну, на которой моя темная фигура так и бросается в глаза. Кровь поет в жилах, каждая мышца напряжена. Я даже во рту ощущаю острый вкус опасности, как будто хлебнула пузырящегося серебра!

Однако бояться, оказывается, нечего. Едва ли не все воины отбыли с д’Альбрэ в Ансени, а слуги до того запуганы, что в стражах почти нет нужды.

Когда я добираюсь до башенной двери, меня накрывает темное ощущение бьющихся крылышек, как если бы я потревожила колонию летучих мышей. Правда, незримые крылья слишком велики и холодны для живых существ вроде летучих мышей и слишком тихи даже для того, чтобы принадлежать совам. Они нагоняют на меня такой холод, что руки начинают дрожать, и ключом в замок я попадаю только с третьей попытки.

Дверным петлям полагалось бы стонать и скрипеть от вековой ржавчины, но они проворачиваются на удивление бесшумно. Я проскальзываю внутрь и аккуратно притворяю за собой дверь.

В лунном свете, льющемся сквозь амбразуру, внутри башни скользят невесомые тени. Частью они жмутся ко мне, частью же уплывают куда-то вниз. Значит, и я должна спуститься туда, ведь отлетевшие души всегда стремятся к теплу живой жизни.

Лестница закручивается тугой спиралью, и я, нащупав стену, не отрываю от нее рук: еще не хватало свалиться куда-нибудь и свернуть шею. Ступени под ногами крошатся от древности, грубо обтесанный камень стен весь покрыт сыростью. Это сказывается близость реки.

Благополучно одолев ступени, я наталкиваюсь еще на одну запертую дверь. Проклятье! И почему я не захватила с собой все три старинных ключа? Делать нечего, я примериваю свой единственный к замку – и, по счастью, он подходит. Мои зубы порываются застучать. Я притворяюсь, будто это от холода, а не от страха. Поворачиваю ключ, и дверь медленно отворяется.

Перво-наперво я чувствую запах. Здесь густо разит гнилью, плесенью, несвежей кровью и человеческими нечистотами. Я готовлюсь к худшему, но это всего лишь прихожая. В дальнем ее конце – очередная дверь. В ее верхней части имеется окошечко, часто забранное железными прутьями. Оттуда пробивается неяркий свет. Я подкрадываюсь тихо-тихо, точно призраки, плывущие бок о бок со мной.

У этой третьей двери я для начала прижимаюсь к стене, чтобы меня не увидели сквозь решетку. И жду, считая удары сердца. Однако с той стороны никто не показывается.

Очень осторожно, дюйм за дюймом придвигаюсь к решетке и заглядываю…

Там горит одинокий факел, скудно освещающий подвал, по каменным стенам мечутся тени. А еще там кто-то двигается, издавая странные звуки. Сперва мне кажется, что это гном или карлик из сказки, но потом вижу обычного человека, просто скрюченного в три погибели. И до меня доходит, что он не приплясывает, как показалось сначала, просто у него какой-то непорядок с одной ногой, и он передвигается с трудом, жутко хромая. А непонятные звуки – это он просто жует. Грызет черствую корку. Я с отвращением отвожу глаза и обозреваю подвал. Кувшин пива, отхожее ведро, деревянный настил, чтобы спать на нем и сидеть. И… еще одна, будь она проклята, дверь в дальней стене.

Я отстраняюсь от решетки и снова прижимаюсь к стене. И это вся тюрьма, долженствующая удержать пленного рыцаря? Всего-то четыре запертые двери, по крайней мере две из которых открываются одним и тем же ключом, и дряхлый старец на страже? Да жив ли он вообще, этот узник, гадаю я, после чего едва не смеюсь над праздностью вопроса. Ну конечно он жив. Ведь не ради мертвого тела тут стража поставили? Даже такую дряхлую и немощную горгулью.

Разве только чтобы увериться – никто не сможет выведать, что он мертв.

Затаив дыхание, я устремляю свои чувства в сторону запертой двери. И слышу, как ровно и сильно стучит сердце кривобокого караульщика. А за запертой дверью гораздо тише и медленней бьется еще одно сердце. Итак, рыцарь жив. Ну, пока жив.

Ни дать ни взять ощутив прикосновение моего ищущего разума, пленник стонет.

Маленький страж ковыляет к двери и что-то гортанно бурчит сквозь прутья решетки. Узник стонет громче, и до меня доносится звяканье тяжелых цепей. Стало быть, он закован. Вот они, кандалы, которыми якобы гремят призраки!

Я наблюдаю еще некоторое время, пытаясь как-то разгадать распорядок дня караульщика: когда он ложится почивать, сколько времени спит и выходит ли отсюда вообще… Нет, не выходит. Он мочится в ведро, стоящее в дальнем углу. У стены сложены съестные припасы, стоит бочонок с пивом. Время от времени он приближается к двери – поворчать на подопечного, но дразнит его или, наоборот, пытается подбодрить, мне трудно судить.

Выждав так долго, как только позволяет осторожность, я тихо-тихо отхожу от двери. Я не могу утратить осторожность, стукнув обломком камня или шаркнув ногой. Пробираясь к лестнице, я говорю себе, что для одной ночи проделала неплохую работу. Выведала, где держат рыцаря, убедилась, что он еще жив, и разузнала, как его охраняют.

Придумать бы еще способ вывести его на свободу, сохранив при этом жизнь и ему и себе!

Глава 10

Вернувшись наконец в свои покои, я, вместо того чтобы сразу юркнуть под одеяло, подхожу к столу и снимаю с подсвечника две толстые белые свечи. Укладываю одну на конец кочерги и подношу к пламени. Задача не из самых простых: я не хочу, чтобы свечка расплавилась и потекла, мне нужно, чтобы воск лишь размягчился. Когда это происходит, я отстраняю свечку от жара и быстро, пока воск не застыл, вдавливаю в него ключ от башни. Остается глубокий отпечаток. Размягчив подобным же образом вторую свечу, я налепляю ее на ключ с другой стороны.

Когда все готово, я ножом обрезаю лишний воск, чтобы слепок сделался как можно меньше. Обрезки бросаю в огонь, а слепок убираю в бархатный мешочек для драгоценностей.

Мне еще предстоит долгое и нервное путешествие в апартаменты мадам Динан. И пока я прокрадываюсь туда, мой ум начинает рождать некий план, ненадежный, как прозрачная паутинка.

До сих пор я безукоризненно блюла волю монастыря и Мортейна – и не обрела ничего, кроме горя. Хуже того, д’Альбрэ по-прежнему жив и здоров и его злодейство отравляет весь край. Давным-давно пора исполнить то, ради чего меня сюда посылали, – по приказу или без оного. Я его убью, метка там или не метка!

Только сперва попытаюсь освободить узника. Если, как я подозреваю, он слишком изранен, чтобы выдержать дорогу до Ренна, я, по крайней мере, сделаю ему последнее благодеяние – избавлю от дальнейших страданий. Ибо я на его месте уж точно пожелала бы этого для себя.

Я даже просить его не заставлю.

Утром я объявляю Жаметте и Тефани, что нам пора выбраться в город. Не к дворцовому же кузнецу идти с просьбой, чтобы он сделал ключ! Вопросов не оберешься. Я говорю фрейлинам, что мне нужен мастер по серебру, способный исправить один из моих любимых поясков. Жаметта тотчас интересуется, почему, если я так люблю этот поясок, она никогда прежде его на мне не видела.

– Да потому, что он сломан, глупенькая! – выручает меня Тефани.

Возможность вылазки в город по-детски волнует ее. Она уже рассуждает, не получится ли поглазеть на обезьянку, которую вроде бы видел в городе один из воинов.

Нетерпение велит поспешить, но при мне Жаметта, нас сопровождает охрана, и я заставляю себя неторопливо пройтись по торговым рядам. Тут и там задерживаюсь, чтобы пощупать ярко-алый атлас и полюбоваться густым ворсом зеленого бархата. Ощутив запах денег, лавочники собираются точно мухи на мед. Я кокетничаю, притворяюсь, будто серьезно намерена купить целую штуку синего камчатного полотна. Все это время Жаметта неотступно наблюдает за мной, ни дать ни взять запоминая каждый мой шаг, каждое сказанное мной слово. Того и гляди, вытащит из рукава кусочек пергамента и станет делать пометки. Умей она писать, она, без сомнения, так бы и поступила.

Наконец мы добираемся до улочки, где куют серебро. Быстрый перестук молоточков звучит отчетливо, словно град по крыше. Я рассматриваю безделушки, но на самом деле подыскиваю мастера, который покажется мне мужественным и достойным доверия, таким, что не побежит немедленно в замок с доносом в надежде заполучить благосклонность нового господина.

Такой человек – по крайней мере, я на это надеюсь – попадается в третьей по счету мастерской.

При нашем появлении мастер откладывает молоточек и с поклонами выходит навстречу. Это мужчина средних лет, невозмутимый, с сильными руками, огрубевшими от бесчисленных шрамов и ожогов, заработанных у горна. В трещины кожи въелась серебряная пыль. Женщина, подметавшая в мастерской, – несомненно, его жена – торопится занять место подле мужа.

Подходя к нам, кузнец бросает взгляд на человека у меня за спиной, и приветливое выражение лица сменяется сдержанно-подозрительным. Он узнает герб и цвета семейства д’Альбрэ на плащах нашей охраны. Жена незаметно подталкивает его локтем. У нее самой доброжелательная улыбка так и приклеивается к лицу.

– Чем мы можем услужить вам, госпожа? – спрашивает кузнец. Голос у него холодный и отрешенный, плохо соответствующий словам.

– Нужно починить пояс: одно звено разошлось. Только он не серебряный, а золотой. Ты работаешь по золоту?

– Работаю, – медленно произносит кузнец.

Он не рад сознаваться в своем умении, ведь это означает, что я задержусь в его мастерской.

Женщина проявляет больше готовности:

– Золото слишком дорого стоит, чтобы выставлять его на обозрение, госпожа, но мой муж ничем не уступит лучшим златокузнецам города!

Спокойная, уверенная гордость, с которой она это произносит, необъяснимым образом вызывает у меня ответное чувство.

Кузнец, однако, недовольно косится на нее, и я убеждаюсь, что он вовсе не рад нашему посещению. Стало быть, я в самом деле нашла мастера, подходящего для моего дела.

– Можно ли мне взглянуть? – спрашиваю я.

– Конечно, госпожа. Сейчас лоток принесу…

– Погоди. – Я вскидываю ладонь. – Сперва хочу взглянуть, где он будет работать. Я свои драгоценности в свинарнике не оставлю!

Славная хозяйка прямо-таки ощетинивается при этих словах, но делать нечего – открывает распашную дверь и приседает в поклоне.

– Сейчас вернусь, – говорю я своим спутникам.

Мы с кузнецом уходим к дальнему верстаку, а жена все-таки идет с лотком за лучшими работами своего мужа. Я вручаю мастеру свой пояс. Он окидывает его наметанным взглядом и начинает ощупывать в поисках сломанного звена. Пока он этим занимается, я перемещаюсь так, чтобы другие не видели, чем мы тут занимаемся.

Кузнец, хмурясь, поднимает глаза:

– Но тут все в полном по…

– Тихо, – шепчу я и наклоняюсь, словно бы рассматривая что-то, что он мне показывает. – Я к тебе не с поясом пришла, добрый кузнец. Мне ключ нужен. – Я достаю из поясного кошеля бархатный мешочек для драгоценностей и передаю мастеру два кусочка воска.

Косясь на меня, он рассматривает отпечатки:

– Госпожа, я ведь не по железу…

Я довольно резко отвечаю:

– Думаешь, я твою вывеску не рассмотрела? Этот ключ будет подарком. Для особенного человека. – Я улыбаюсь, изображая этакую скромницу, и, кажется, он делает именно тот вывод, к которому я подталкиваю его.

Кузнец неодобрительно хмурится и открывает рот для отказа, но я снова запускаю руку в кошель и вынимаю кошелек поменьше:

– Я намерена хорошо заплатить тебе за работу. И за молчание.

Тут возвращается его жена с целым набором прекрасных золотых поясов, головных венчиков, браслетов, золотых кубков и четок. Когда она видит кошелек у меня в руке, ее лицо светлеет. Я вручаю его ей, прежде чем кузнец успевает все-таки отказаться от заказа. Никаких сомнений, если монеты окажутся у нее в кулачке, она, как и подобает доброй домохозяйке, уже нипочем их не отпустит.

– Да, и вот еще что… – говорю я, словно только что вспомнив.

Мастер, явно раздосадованный, смотрит на меня, наверняка желая, чтобы я убралась как можно скорее и дальше.

– Я вернусь часа через три, чтобы забрать… поясок.

– Госпожа, – пытается он возражать, – этого срока недостаточно!

– Но ты ведь справишься, не так ли?

Наши взгляды встречаются.

– Конечно, госпожа. Обязательно справлюсь.

Весь остаток дня мы бродим по магазинам Нанта. Жаметта купила себе розовую ленту и плетеный золотой шнурок для волос. Как же хочется этим шнурком ее и удавить! Тефани жадно смотрит кругом, точно голодный ребенок, забредший в съестную лавку, и в конце концов я покупаю ей красивый гребень. Это только для того, чтобы Жаметту позлить, говорю я себе.

Тремя часами позже колокола Нантского собора созывают прихожан к вечерней молитве. К этому времени даже Жаметта притомилась, ходивши из одной лавки в другую, стражи так и вовсе помирают со скуки, и мы возвращаемся к кузнецу.

Они с женой нас уже ждут, и теперь его хозяйка смотрит на меня исподлобья. Сам мастер помалкивает, несомненно считая мгновения, когда наконец за мной закроется дверь. Я снова прохожу в мастерскую и становлюсь так, чтобы мои спутники не видели верстака.

– Готов поясок? – жизнерадостно спрашиваю я.

– Как и было велено, госпожа.

Он протягивает пояс и вместе с ним подает бархатный мешочек. Ключ, спрятанный внутри, даже остыть не успел. Когда я забираю мешочек, наши пальцы соприкасаются, и я стискиваю его руку.

– Если проболтаешься, моя жизнь и твоя вместе с ней будут стоить не больше золы в твоем очаге.

Он заглядывает мне в глаза, потом отворачивается.

– Это я уже понял, – отвечает он так же тихо. – Ключ-то ведь не от спальни.

Он хочет отнять руку, но я сильнее сжимаю ее. Не знаю почему, но мне хочется, чтобы этот честный и простой человек увидел мое истинное лицо.

– Не все в замке поддерживают барона, – говорю я, на время отбросив всяческое притворство, чтобы он осознал правду моих слов.

Он пристально смотрит мне в лицо, потом коротко кивает.

– Спасибо, – с искренней улыбкой говорю я ему и пожимаю его руку. Он моргает. – Больше тебе и твоей семье не будет от меня никакой опасности, клянусь.

На его лице отражается неподдельное облегчение. Я прячу мешочек с ключом в свой кошель на поясе и ухожу.

Глава 11

Когда вечером мы возвращаемся в замок, д’Альбрэ с его людьми еще не прибыли из Ансени. Я целую вечность жду, пока Жаметта с Тефани раздевают меня и укладывают в постель. При этом Жаметта еще и болтает без перерыва, точно взвинченная сорока, и от этого время тянется еще медленней. Но все на свете кончается, вот и они довершают мой вечерний туалет и уходят.

Оставшись одна, я спешу к своему сундуку и начинаю перебирать яды, подыскивая быстрый и безболезненный, но такого не находится. Те, что мягко погружают в сон, действуют медленно. А те, что срабатывают сразу, причиняют слишком много неудобства, чтобы использовать их для убийства из милосердия.

Делать нечего, я беру свой любимый нож, вооружаюсь точильным камнем и усаживаюсь у огня править лезвие. Мне по-прежнему неизвестно, способен ли узник держаться в седле и скакать на лошади. Я даже не знаю, в сознании ли он. Если нет, для дела герцогини этот человек бесполезен. Разве что она решит использовать останки мученика, чтобы собрать под свои знамена верных людей.

Метка Мортейна на нем вряд ли найдется, но это больше не беспокоит меня.

Я привыкла бояться даже мысли о том, чтобы кого-то убить, не получив знамения Мортейна. Но теперь, когда меня оставила Его благодать, больше нет и страха. Да и не было мне от этой самой благодати особого проку. Я всегда опасалась, что, начни я убивать по собственному произволу, а не по воле Мортейна, сделаюсь ничем не лучше д’Альбрэ. Но в последние несколько дней я нередко спрашивала себя, в чем разница: быть дочерью Смерти – или дочерью бессердечного убийцы? Особых различий не наблюдалось, и на сей раз я решила сделать выбор сама. Доберусь до несчастного узника и совершу то, что послужит добру. Вот и все.

Снова приходит на ум предупреждение монахинь, касающееся участи моей бессмертной души. Однако благочестивые клуши не понимали, что моя жизнь уже представляла собой земной ад. Ну, сменю я одну преисподнюю на другую, и что с того?

Выждав около часа, я соответствующим образом облачаюсь и беру все подготовленное для сегодняшней вылазки. Помимо «ночных шепотов» и заточенного клинка, я оснастилась еще парой ножей и браслетом со скрытой удавкой, не говоря уже о смертоносном распятии. Если пленному рыцарю суждено умереть сегодня, я отправлюсь из его подземелья прямиком в покои д’Альбрэ. Я легко проникну туда, ведь сейчас хозяин не дома. Заберусь в его спальню и буду ждать в засаде. Даже он должен иногда спать. Когда уснет, я сделаю свой ход.

Скорее всего, во время покушения я и сама погибну. Но я умру недаром; совершая попытку убийства, докажу, что тьма, поселившаяся в его душе, не перетекла в мою!

Не о таком избавлении я молилась. И тем не менее это все же станет для меня избавлением…

Прежде чем выйти, я медлю и напрягаю слух. И точно, за дверью едва слышно бьется человеческое сердце. Уж не Жаметта ли там, шпионящая по своему обыкновению? Или новый стражник, приставленный моим отцом?

Я наспех придумываю с полдюжины объяснений, одно другого лживей, и открываю дверь.

За ней обнаруживаю Тефани. Она спит у порога, туго закутавшись в плащ, точно колбаса в свиную кишку.

Я хмуро смотрю сверху вниз на неразумную девушку. Не возьму в толк, с чего это она решила здесь улечься. Что ж, я легко справлюсь с ней, если заметит меня…

Тихо прикрываю дверь, перешагиваю через Тефани и спускаюсь по лестнице на нижний этаж. Внимательно прислушиваюсь, нет ли поблизости стражников, и выхожу в ночь.

Сейчас почти полнолуние, двор залит светом ярче тысячи свечей. У меня сердце переворачивается, когда над головой проносится беззвучная тень и опускается на дерево посреди двора. Это сова. Всего лишь сова, вылетевшая на охоту.

Я выжидаю еще, убеждаясь, что мое появление во дворе не привлекло ничьего внимания, а затем, держась стены, направляюсь к старой башне. Как ни странно, сегодня я очень спокойна. Наверное, это оттого, что в глубине души твердо знаю: я собираюсь совершить правое дело. Чувство незнакомое, но очень приятное. Когда я достаю из кошеля ключ и вставляю в скважину, руки у меня не дрожат.

Легонько щелкнув, замок открывается, и я мысленно посылаю прочувствованное «спасибо» осторожному мастеру-кузнецу. Я переступаю порог и тотчас оказываюсь в гуще призраков, населяющих башню, и их присутствие холодит меня до самых костей.

Ощупывая крошащиеся камни стены, я спускаюсь в подземелье. Снова срабатывает ключ, и вот уже я стою возле последней двери. Опять захожу сбоку, чтобы меня не заметил тюремщик. Я слышу, как он бродит туда-сюда, невразумительно бормоча под нос. Он что, круглые сутки слоняется из угла в угол? Я же с ума сойду, дожидаясь, чтобы он прилег!

Уверившись наконец, что он отошел от двери, я осторожно заглядываю сквозь решетку. Вот бы удалось добраться до его кувшина с пивом – я бы своего собственного снотворного не пожалела. Увы, пиво стоит слишком далеко. Остается только одно: подозвать старого сморчка и пустить в ход «ночные шепоты». Если поглубже натяну капюшон, он не сможет рассмотреть мое лицо, да и вообще обо мне не вспомнит, проснувшись. Я втихомолку гадаю, пойдет ли ему на пользу мое милосердие. Если окажется, что порученный его заботам пленник скончался, гнев д’Альбрэ неминуемо падет на тюремщика и расправа будет скорой и беспощадной.

Ему повезет только в том случае, если окажется, что рыцарь в состоянии путешествовать. Тогда наутро у стража будет тяжелая голова. И он благополучно доживет до моего нового посещения и побега.

Я как раз вынимаю из ножен сверточек с отравой, когда на лестнице наверху раздаются шаги. Судорожно обшариваю взглядом прихожую… укрыться негде! Я поспешно прячу «ночные шепоты», хватаюсь за рукоять ножа и оборачиваюсь.

Сперва я вижу лишь темный силуэт у входа. Потом лицо, отражающее полное недоумение.

– Сибелла?

Вот же проклятье! Ну что же за невезение! Это не какой-нибудь воин или тюремщик – передо мной стоит Юлиан. Он молча делает три шага вперед и хватает меня за плечо:

– Что ты здесь делаешь?

Гнев в его взгляде обильно разбавлен страхом.

– Ты вернулся! – Радость, звенящая в моем голосе, так убедительна, что я чуть ли не сама готова поверить в нее. Я кокетливо улыбаюсь Юлиану. – А как ты понял, где меня искать?

– Я повсюду смотрел, пока не догадался проверить единственное место, где тебя уж точно не должно было быть… – И Юлиан легонько встряхивает меня. – Как ты тут оказалась? Понимаешь хотя бы, какой опасности подвергаешь себя?

Я с готовностью выдаю почти правдоподобную ложь:

– Так весь замок только и говорит о том, как в этой башне призраки стонут и цепями гремят! Я и сама по ночам слышу такое, что становится не до сна! Разве ты не знал, что здесь нечисто?

Он не торопится мне поверить.

– И ты слышала голоса призраков непосредственно из своей спальни? А не далековато ли?

Я бросаю на него томный взгляд из-под ресниц:

– Что ты, нет, конечно! Я ходила в часовню помолиться о твоем благополучном возвращении. Тогда-то и услышала звон цепей.

С его лица понемногу пропадает жесткое выражение.

– За молитвы спасибо, но не стоило тебе соваться куда не следует. Это бывает слишком опасно.

Я с благодарной улыбкой возвожу глаза к потолку:

– Откуда же мне было знать, что мои молитвы так скоро будут услышаны? – И снова делаюсь серьезна. – Тут и в самом деле призраки витают, Юлиан! Разве ты их не чувствуешь? – И я содрогаюсь всем телом, благо из-за страха и холода, источаемого вьющимися кругом меня неупокоенными душами, даже и притворяться особенно не приходится. Я только стараюсь, чтобы глаза поблескивали возбуждением. – Здесь, наверное, томятся призраки узников, умерших без причастия! – И в это время весьма кстати раздается лязг цепей, между прочим в первый раз за все время. – Вот оно, вот! Ты слышал? А ведь они могут проникнуть в наши комнаты посреди ночи и выпить всю кровь!

И я осеняю себя крестным знамением.

Некоторое время Юлиан молча разглядывает мое лицо, потом принимает какое-то решение.

– Вот что, – говорит он, – давай-ка я покажу тебе, что тут за призраки.

Он выпускает мое плечо и громко стучит в зарешеченную дверь. Изнутри доносятся шаркающие шаги, и Юлиан успевает спросить:

– Да, а как ты вошла?

Я хлопаю глазами, словно вовсе не понимая вопроса:

– Просто открыла дверь и…

– Это невозможно, – шипит он.

Между тем сквозь решетку на нас уже таращится темный глаз, и Юлиан выходит на свет, чтобы тюремщик мог видеть его лицо. Со скрежетом отодвигается щеколда.

Я не могу не отметить, с какой готовностью старик отворяет дверь моему брату. Насколько же, интересно, доверяет Юлиану д’Альбрэ? Я-то думала, он лишь косвенно вовлечен в интриги, которые плетет наш отец, и участвует в его делах только для того, чтобы не навлечь на себя лишних подозрений. Похоже, это мое убеждение надо будет пересмотреть!

Дверь открывается, и хромоногий страж сгибается в неловком поклоне.

– Так это никакой не призрак, – произношу я, разглядывая жалкое существо. – Здесь всего лишь старый калека. Или, может, горгулья?

Юлиан награждает меня безнадежным взглядом, хватает за руку и почти силком тащит на другую сторону тесной комнаты. Я прикрываю нос ладошкой и замечаю:

– Да и запах тут вовсе не из потустороннего мира.

Юлиан подталкивает меня ко второй двери, благо там тоже есть наверху зарешеченное оконце.

– Смотри! – говорит мой брат. – Вот он, твой призрак!

И, сорвав со стены факел, просовывает его между прутьями.

– Господи Исусе! – вырывается у меня.

Человек со стоном пытается отвернуться от слишком яркого света. У него на лице следы жестоких побоев: сплошные шишки, и синяки, и потеки запекшейся крови. Он полуголый, остатки одежды превратились в лохмотья, из двух открытых ран на левом плече сочится темная жидкость. Неужели это тот же самый человек, что так яростно и отважно защищал герцогиню всего-то две недели назад? Поверить невозможно!

Похоже, д’Альбрэ в очередной раз наложил лапу на что-то чистое и благородное… и сломал, погубил.

– Кто это? – шепотом спрашиваю я.

Мне даже не приходится притворяться, мой голос и так дрожит от омерзения. Правда, не к самому узнику, а к тому, что с ним обращаются точно с самым подлым злодеем. Знатного пленника, за которого рассчитывают получить выкуп, обычно содержат не так. То, что здесь творится, есть попрание всех рыцарских правил! Подобным образом не поступают даже с самой старой и никчемной собакой!

– Это пленник, взятый в бою, – говорит Юлиан. – А теперь идем. Если кто-нибудь прознает, что ты сюда приходила, даже я не смогу оградить тебя от гнева отца!

С этими словами он возвращает факел в скобу на стене и выводит меня из подземелья.

Выбравшись наружу, я жадно глотаю чистый холодный воздух. Потом спрашиваю:

– Наш государь-отец хочет взять за него выкуп?

– Нет.

– Тогда почему бы просто не убить его, и дело с концом?

– Подозреваю, – говорит Юлиан, – этих двоих связывает что-то из прошлого, и наш отец уготовил для него особую месть. Не удивлюсь, если он использует этого человека, чтобы отправить послание герцогине.

Я сохраняю легкомысленный тон, больше подходящий недалекой девице:

– По-моему, он никакое послание даже до двери не донесет, куда там до Ренна!

– Ты все неправильно поняла, – говорит Юлиан. – Посланием должен стать сам рыцарь. Когда герцогине отправят его тело после виселицы, потрошения и четвертования, это послужит предупреждением: против д’Альбрэ не выстоять даже ее самым верным и могучим сторонникам!

От бесчеловечности этого подлого плана у меня переворачивается желудок. Я улыбаюсь и игриво толкаю Юлиана под ребра:

– Подумать только, отец посвящает тебя во все свои замыслы! Значит, ты у него теперь в любимчиках?

Мы стоим уже на самом верху лестницы. Юлиан пропускает мой вопрос мимо ушей и поворачивается ко мне:

– Как все-таки ты проникла туда, Сибелла?

Голос у него более чем серьезный. Так он разговаривает, если думает, что нам с ним угрожает опасность.

Я стою на своем:

– Говорю же, дверь не была заперта. А что, должна быть на замке? Тогда ты лучше проверь стражу и выясни, кто закрывал последним.

Кажется, я не вполне убедила его. Я придвигаюсь ближе, гася волну отвращения, вздымающуюся из глубины моего существа. Обвиваю руками его шею и тянусь губами к уху, касаясь и щекоча его:

– Я чистую правду тебе говорю, но, если хочешь, ты можешь меня обыскать. Занятная получится игра…

Сердце так грохочет у меня в груди, что я даже удивляюсь, как это он не слышит биения. Боясь, что Юлиан все-таки распознает мой страх, я делаю, кажется, единственное, что может его отвлечь, – накрываю его губы своими.

Его глаза удивленно распахиваются. Он обнимает меня и притягивает к себе так, что я ощущаю все его тело, от ног до плеч, а наши сердца чуть не стукаются друг о друга. Он прерывает поцелуй лишь затем, чтобы выдохнуть мое имя.

«Он мне не брат. Он мне не брат…»

Когда он вновь тянется к моим губам, я быстро отстраняюсь и упираюсь кулаком ему в грудь.

– В другой раз не оставляй меня так надолго одну, – говорю я, надув губки.

Если он думает, что я с ним играю, то наверняка поддержит игру. Если решит, что отвергаю, – рассердится. Я жду, затаив дыхание.

Он моргает с видом снисходительного удивления, и я понимаю: опасность миновала.

– А как все прошло с Матюреном? – спрашиваю я, чтобы отвлечь его еще больше. – Отец удовлетворился твоим объяснением?

– Еще как! Даже доволен был, что ты столь рьяно защищала его интересы.

Юлиан почти улыбается. Он хорошо знает, насколько я привержена этим самым интересам.

– Остальное войско тоже вернулось? – спрашиваю я.

– Нет. Я один поскакал вперед – к тебе торопился.

Он говорит таким тоном, словно я перед ним виновата. Его глаза в здешнем сумраке кажутся озерами мрака. Я же гадаю, говорит он правду или все-таки замешан в темных делах нашего отца куда больше, чем я себе представляла.

Поверить в это трудно. Только не Юлиан! Он единственный во всем нашем семействе, кто ненавидит отца ничуть не меньше, чем я. Но за три года, что я провела в монастыре, он сильно изменился. Это очень беспокоит меня, ведь получается, что теперь я знаю его далеко не так хорошо, как когда-то.

К тому же он и в былые времена меня предавал. Кто сказал, что Юлиан не сделает этого опять?

Глава 12

Наш путь обратно в жилую часть замка оказывается долгим и напряженным. Мы оба молчим. Я искоса поглядываю на Юлиана, но его лицо скрыто в тени.

Проглотил ли он придуманную мной историю? Или догадался об истинной цели моего посещения подземелья? Нет, это вряд ли, ведь я и сама не слишком понимала собственные намерения. Правда, теперь, воочию убедившись, насколько немощен искалеченный узник, я совсем не уверена, что он сумеет выбраться на свободу, какое там одолеть двадцать шесть лиг[2] до Ренна, где его ждет герцогиня!

У входа в жилое крыло дворца Юлиан кивает стоящему при двери часовому, которого раньше здесь не было. Мы поднимаемся по лестнице на верхний этаж, и поцелуй, что я подарила ему в отчаянной надежде развеять его подозрения, словно бы висит в воздухе между нами. Теперь я боюсь, не принял ли его Юлиан за смелое приглашение. Как он поступит, когда мы доберемся до моих комнат?

Мы останавливаемся у двери. Я понимаю: Юлиан ждет, чтобы я открыла ее. Но я твердо намерена пожелать ему доброй ночи.

– Я так рада, что ты вернулся живым и здоровым, – говорю негромко.

Он делает шаг ко мне и наклоняется, чтобы зарыться носом в мои волосы:

– Ты же знаешь, как я не люблю с тобой разлучаться. Вот и возвратился при первой возможности.

Я поднимаю руки к его груди и вожу пальцами по золотой вышивке на камзоле. Все это ради того, чтобы он не прижимался ко мне. Только на сей раз ничего не получается. Он просто не обращает внимания на мои упирающиеся руки. Его губы покидают мои волосы, спускаются ниже, ищут мой рот. Я судорожно пытаюсь придумать какой-нибудь способ обратить эту страсть против него самого… и тоже не могу. Наверное, я слишком устала, замерзла, натерпелась страху… и еще не отошла от жуткого открытия, сделанного в подземелье.

Хвала Мортейну! Дверь за моей спиной вдруг открывается, так что я едва не падаю внутрь комнаты. Юлиан вскидывает голову, его глаза полны ярости. Я быстро оглядываюсь на своего избавителя, в то же время стараясь своим телом загородить этого человека, пока Юлиан не совладает с собой.

На пороге стоит Тефани. Моя милая, неуклюжая, благословенная Тефани! Она косится на Юлиана, потом поворачивает голову ко мне и больше не сводит с меня глаз:

– Вы велели дождаться вас, госпожа.

– Верно… Спасибо тебе, Тефани.

Голос у меня спокойный и ровный, самую чуточку сдобренный насмешкой, которой, как я полагаю, ждет от меня Юлиан.

Я смотрю на него, словно извиняясь за действия бестолковой служанки. Вижу, что его ярость уже улеглась, теперь он тоже глядит на меня с легкой иронией.

– Час поздний, – говорит он. – Уверен, твоей фрейлине нужно до конца ночи хоть немного поспать. – И поворачивается к Тефани. – Можешь идти.

Я тяну руку, которую он не может видеть за складками юбки, и железной хваткой сжимаю запястье Тефани, удерживая ее на месте. Она приседает в поклоне и негромко отвечает:

– Я не думаю о сне и отдыхе, государь. Для меня великая честь в любой час служить госпоже.

– Слышал, государь-братец? – говорю я Юлиану. – Девочка готова сослужить мне любую службу и считает это за честь.

Он смотрит на меня, потом на Тефани. Я могу с точностью указать мгновение, когда он признает свое поражение в этой схватке.

– С такой преданностью не поспоришь, – произносит он наконец. – Спокойной ночи вам обеим.

Когда Юлиан удаляется, я буквально вваливаюсь в свои покои. Тут колени у меня подламываются, и я без сил оседаю прямо на пол. Я дрожу и не могу остановиться.

– Госпожа? – Простодушное личико Тефани омрачается беспокойством. – Вы в порядке?

– В полном порядке, – отвечаю я, не поднимая глаз.

Я отнюдь не уверена, что сумею сохранить невозмутимый вид.

Невзирая на такой ответ, Тефани спешит мне на помощь. Я жду града вопросов, но, к моему немалому удивлению, она не произносит ни слова. Просто берет мою ледяную кисть и принимается дышать на нее, оттирать, силясь передать толику тепла.

В ее прикосновении чувствуется столько простой, не требующей награды душевности, что у меня слезы наворачиваются на глаза. Или это таким образом аукается пережитый страх?

Юлиан в очередной раз вмешался в самый неподходящий момент, пустив прахом и все мои планы, и так трудно обретенную решимость. Хуже того – сдается, д’Альбрэ приблизил его к себе куда тесней, чем я предполагала. Кому же теперь принадлежит верность Юлиана? И до какой степени? Чего он хочет – меня уберечь или отцу нашему послужить?

А этот рыцарь! Ну и участь ему уготовили! Виселица, потрошение, четвертование… худших пыток и не выдумаешь! Его подвесят за шею, но до смерти не удавят. Веревку перережут, не дав ему ускользнуть в полное забвение. Потом вспорют живот и вытащат внутренности, заставляя несчастного смотреть. По ходу дела ему не дадут не то что умереть, даже сознание потерять. И наконец, его бросят на землю, привяжут за руки и за ноги к четырем лошадям и погонят их в разные стороны.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания

1

Опутинка – ремешок, лента на лапках ловчего сокола. (Здесь и далее – прим. перев.)

2

Лига (или лье) – старинная мера длины, равная 4828,032 километра.

«Темное торжество» » Робин Ла Фиверс » серия «Его верный убийца #2» » Фэнтези

Робин Ла Фиверс Его верный убийца. Книга 2 Темное торжество

Глава 1