Элизабет Хойт

Таинственный спаситель

© Nancy M. Finney, 2012

© Перевод. М.А. Комцян, 2013

© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

Глава 1

«Собирайтесь-ка в кружок, мои дорогие, и пускай свечи горят ярко, ибо нынче вечером я поведу сказ об арлекине, Призраке Сент-Джайлса…» Из легенды об арлекине, Призраке Сент-Джайлса

Лондон, Англия. Май 1738 года

Тело на дороге стало в этот день последней каплей.

Изабель, баронесса Бекинхолл, вздохнула про себя. Ее карета остановилась в самом неблагополучном районе Лондона – на грязных улицах Сент-Джайлса. А почему она оказалась здесь, в Сент-Джайлсе, в столь поздний час? Да потому что сама вызвалась представлять Женский комитет помощи приюту для сирот и подкидышей при заключительной инспекции нового дома.

Никогда не проявляй инициативу, даже если разомлела от теплых сдобных булочек и горячего чая. Булочки явно были делом рук дьявола или, возможно, леди Хэроу Рединг, одной из двух патронесс – основательниц приюта. Леди подлила ей чаю, взирая своими простодушными серыми глазами, и мило спросила, не желает ли она встретиться с суровым управляющим приютом, дабы осмотреть новое здание. И Изабель с радостью согласилась, как какая-нибудь напичканная булочками глупая корова.

А этот несносный управляющий даже не появился!

– Му-у, – промычала Изабель себе под нос, как раз когда дверца кареты распахнулась и ее камеристка Пинкни забралась внутрь.

– Мэм? – Пинкни удивленно воззрилась на нее широко открытыми голубыми глазами. Правда, ее глаза почти всегда широко открытые и удивленные. Она из тех горничных, что пользуются бешеной популярностью в Лондоне и являют собой образец самой последней моды, несмотря на свой юный возраст и некоторую наивность.

– Ничего, – отмахнулась Изабель, – не обращай внимания. Ты узнала, почему до сих пор не убрали покойника?

– О да, миледи, – ответила Пинкни. – Это потому, что он не покойник. – Ее хорошенькие темно-русые брови сошлись на переносице. – Ну, пока еще не покойник, во всяком случае. Лакей Гарольд пытается осторожненько оттащить его в сторону, и вы не поверите, мэм, но он комедиант.

Пришел черед Изабель удивленно заморгать.

– Гарольд?

– Да нет же, миледи! – Пинкни захихикала, пока не встретилась с твердым взглядом Изабель. – Э… – служанка прокашлялась, – тот, который пока еще не покойник. Это он комедиант. Одет как арлекин – маска и все такое…

Но Изабель уже не слушала. Она распахнула дверцу и выбралась из кареты. Серый день с приближением сумерек становился все мрачнее. На западе ярко полыхали огни, и с той стороны доносились шум и крики бесчинствующих. Они были очень близко. Изабель поежилась и поспешила туда, где Гарольд и второй лакей склонились над мужчиной, лежавшим на земле. Пинкни, вероятно, ошиблась относительно костюма, или человека, или маски, или…

Но нет.

Изабель резко втянула воздух. Сама она никогда не видела пресловутого Призрака Сент-Джайлса, но, вне всякого сомнения, это, конечно же, он. Распростертый на дороге мужчина был одет в красно-черный костюм шута. Черная бесформенная шляпа свалилась с головы, открывая каштановые волосы, просто стянутые на затылке в хвост. Из ножен на боку торчала короткая шпага, и еще одна, длинная, лежала возле широкой ладони. Черная полумаска с нелепо длинным носом прятала верхнюю часть лица, оставляя открытыми квадратный подбородок и широкий рот. Он был приоткрыт, обнажая ровные белые зубы, причем верхняя губа, заметила Изабель, оказалась чуть больше нижней.

Изабель обратилась к своим лакеям:

– Он жив?

– По крайней мере еще дышит, миледи. – Гарольд с сомнением покачал головой. – Хотя не знаю, надолго ли.

Где-то поблизости раздался крик и звон разбитого стекла.

– Отнесите его в карету, – велела Изабель. И наклонилась, чтобы подобрать шляпу.

Уилл, второй лакей, нахмурился.

– Но, миледи…

– Быстрее. И не забудьте его шпагу.

Она уже видела толпу, показавшуюся из-за угла дома дальше по улице. Лакеи переглянулись и разом подняли Призрака. Гарольд хрюкнул под тяжестью ноши, но ничего не сказал.

Толпа собралась в конце улицы, и оттуда донесся крик. Бунтовщики заметили экипаж.

Изабель подхватила юбки и поспешила за лакеями, Гарольд поднатужился и пристроил Призрака и его шпагу в карету. Изабель не слишком элегантно забралась следом. Пинкни округлившимися глазами таращилась на Призрака, растянувшегося у них в ногах, но баронессе пока было не до него. Она бросила сверху шляпу, подняла свое сиденье и достала из потайного отделения два пистолета.

Горничная испуганно взвизгнула.

Ее хозяйка повернулась и вручила пистолеты стоящим у кареты слугам:

– Не дайте никому залезть к нам.

Гарольд напрягся.

– Слушаюсь, миледи. – Он взял пистолеты, передал один Уиллу, и оба вскочили на заднюю подножку.

Изабель захлопнула дверцу и постучала в переднюю стенку.

– Гони, Джон!

Едва карета, дернувшись, покатила вперед, как что-то ударило в нее сбоку.

– Миледи! – вскрикнула Пинкни.

– Тише, – бросила Изабель.

На сиденье служанки лежал плед для ног, и Изабель набросила его на Призрака. Карета резко накренилась, сворачивая за угол, и она откинулась на спинку и ухватилась за оконную раму. Что-то еще стукнуло в карету. Внезапно в окне возникло гримасничающее лицо, похотливо слюнявя языком стекло.

Камеристка закричала от ужаса.

Изабель уставилась на бандита. Сердце ее бешено колотилось, но взгляд был твердым, когда она посмотрела ему в глаза. Они были налиты кровью и горели безумной яростью. Экипаж дернулся, и мужчина свалился.

Раздался выстрел из пистолета.

– Миледи, – прошептала Пинкни, сильно побледнев, – покойник…

– Пока еще не покойник, – пробормотала Изабель, оглядывая плед. Надо надеяться, что, кто бы ни заглянул сюда, он увидит небрежно брошенный плед, а не Призрака Сент-Джайлса. Она ухватилась покрепче, когда карета на повороте неистово закачалась.

– Пока еще не покойник, – послушно повторила горничная. – Кто он?

– Призрак Сент-Джайлса.

Голубые глаза Пинкни округлились.

– Кто это?

Баронесса бросила на камеристку нетерпеливый взгляд:

– Призрак Сент-Джайлса? Самый известный разбойник в Лондоне. Разгуливает в костюме арлекина, насилуя и убивая либо спасая и защищая, в зависимости от того, чьим историям ты веришь.

Еще немного, и глаза Пинкни совсем вылезли бы из орбит.

Изабель махнула рукой в сторону окна и доносящихся снаружи воплей и мило проговорила:

– Человек, смерти которого жаждет эта толпа.

Пинкни в ужасе уставилась на плед.

– Но… почему, миледи?

Второй пистолет выстрелил с оглушительным грохотом. Горничная подпрыгнула от неожиданности и бросила перепуганный взгляд в окно.

О Боже, у них кончились боеприпасы. Изабель молилась, чтоб лакеи не пострадали и сумели удержать бунтовщиков на расстоянии без оружия. Она аристократка, но не далее как в прошлом году в Сент-Джайлсе одного виконта вытащили из кареты, избили и ограбили.

Изабель сделала глубокий вдох и нащупала под пледом рукоять шпаги Призрака. Она вытащила ее под настороженным взглядом Пинкни и положила тяжелую штуковину себе на колени. В крайнем случае ею можно кого-нибудь ударить.

– Они хотят его смерти, потому что сегодня утром он снял с виселицы Красавчика Микки О’Коннора.

Услышав это, камеристка заметно оживилась.

– А, пират Красавчик Микки! О нем-то я слыхала. Говорят, он красив, как грех, и одевается лучше, чем сам король.

Ну разумеется, она слышала о пирате-щеголе.

– Верно. – Изабель вздрогнула, когда что-то ударило в окно и стекло пошло трещинами.

– Ой! – Пинкни закусила губу. – Прошу прощения, миледи, но зачем мы его подобрали?

– Ну, по-моему, жаль было бы оставить человека на растерзание толпы, – ответила баронесса, намеренно растягивая слова, чтобы девушка не заметила ее страха, заставлявшего так сильно колотиться сердце. – Особенно молодого и красивого.

Пинкни пугливо взглянула на Изабель.

– Но, миледи, если толпа хочет заполучить его, а он в нашей карете… э…

Изабель собралась с силами и решительно улыбнулась. Рука ее стиснула рукоять шпаги на коленях.

– Вот потому-то они и не должны узнать, что Призрак у нас, понятно?

Горничная несколько раз моргнула, переваривая услышанное, потом улыбнулась. Девушка была воистину хороша, словно куколка.

– О да, миледи.

Пинки спокойно откинулась на сиденье, будто вполне уверившись, что теперь, когда все разъяснилось, они вне опасности.

Изабель сдвинула шторку, чтоб выглянуть в окно. Она не была столь же оптимистична. Многие улицы Сент-Джайлса узки и извилисты, поэтому карета перед этим ехала так медленно. Толпа может продвигаться быстрее, чем они. Но, поглядев назад, Изабель увидела, что преследователи начали отставать. Экипаж выехал на прямой отрезок дороги, и кучер Джон пустил лошадей рысью.

С чувством глубочайшего облегчения баронесса опустила шторку. Слава Богу.

И вдруг карета резко остановилась.

Пинкни взвизгнула.

– Спокойно. – Изабель бросила на служанку суровый взгляд. Если на них нападут, не хватало еще только ее истерики.

Изабель выглянула в окно, затем торопливо сунула шпагу под плед.

И как раз вовремя. Дверца экипажа распахнулась, и перед ними предстал гвардейский драгун в алой форме.

Изабель мило улыбнулась.

– Капитан Тревельян! Как приятно вас видеть – особенно после того, как мы убежали от преследователей.

Угловатые скулы капитана порозовели, но он все равно окинул салон кареты острым взором. На минуту глаза его, казалось, задержались на пледе.

Изабель твердо удерживала взгляд на его лице, не переставая улыбаться. Она небрежно поставила ноги на расстеленное покрывало.

Драгун резко перевел взгляд на нее.

– Мэм, я рад видеть, что вы и ваши сопровождающие в целости и сохранности. Разъезжать по Сент-Джайлсу сегодня небезопасно.

– Да, но мы же этого не знали, когда выезжали утром. – Изабель вежливо вопросительно вскинула брови. – Вы уже поймали того пирата?

Губы капитана вытянулись в тонкую линию.

– Это лишь вопрос времени. Доберемся и до него, и до Призрака Сент-Джайлса. Чернь преследует их обоих. Всего хорошего, миледи.

Она кивнула, не осмеливаясь дышать, пока драгун не захлопнул дверцу кареты и не велел кучеру трогать.

Пинкни презрительно фыркнула.

– Солдаты. Их парики всегда ужасно старомодны.

Изабель обмякла на сиденье и послала горничной быструю улыбку.

Полчаса спустя карета остановилась перед аккуратным особняком.

– Несите его в дом, – приказала баронесса Гарольду, когда он открыл дверцу.

Тот устало кивнул.

– Слушаюсь, мэм.

– Гарольд! – Изабель спустилась на землю, все еще сжимая в руке шпагу.

– Миледи?

– Молодцы. Вы оба, ты и Уилл. – Она кивнула на второго лакея.

Застенчивая улыбка озарила широкое грубоватое лицо слуги.

– Благодарствую, миледи.

Изабель позволила себе легкую улыбку, после чего вошла в дом. Эдмунд, ее дражайший покойный супруг, купил для нее Фэрмон-Хаус незадолго до кончины и подарил ей на двадцать восьмой день рождения. Он знал, что титул и имения перейдут к дальнему кузену, и хотел обеспечить любимую собственным домом, свободным от майората.

Переехав туда четыре года назад, Изабель сразу же оформила его по-новому. Теперь холл был обшит дубовыми панелями теплого золотистого цвета. На полу был настелен паркет, и то там, то тут попадались вещицы, которые ее забавляли: изящный столик на золоченых ножках со столешницей из розового мрамора, статуэтка смеющегося фавна, держащего зайца, из черного мрамора, маленькое овальное зеркало, обрамленное жемчужинами. Все эти вещицы она любила больше за вид, чем за стоимость.

– Спасибо, Баттерман, – сказала Изабель. Сунув шпагу под мышку, она стянула перчатки, сняла шляпу и вручила их дворецкому. – Нужно немедленно подготовить комнату.

Баттерман, как и вся прислуга, был безупречно вышколен. Он не удивился неожиданному приказу – как и шпаге, которую она небрежно держала.

– Слушаюсь, миледи. Голубая комната подойдет?

– Вполне.

Баттерман щелкнул пальцами, и служанка торопливо отправилась наверх.

Изабель повернулась ко входу и наблюдала, как вошли Гарольд и Уилл, неся Призрака. Шутовская шляпа с мягкими полями лежала у него на груди.

Баттерман приподнял бровь при виде мужчины без сознания, но лишь сказал:

– Голубая комната, Гарольд, пожалуйста.

– Да, сэр, – пропыхтел Гарольд.

– Если не возражаете, миледи, – пробормотал дворецкий, – полагаю, миссис Баттерман могла бы помочь.

– Да, благодарю вас. Пожалуйста, пришлите миссис Баттерман наверх как можно быстрее. – Изабель устремилась вслед за лакеями.

Служанки еще поправляли простыни на кровати в голубой комнате, когда лакеи прибыли со своей ношей, но огонь в камине уже горел.

Гарольд заколебался – возможно, потому, что Призрак был весь в грязи и крови, – но Изабель указала на кровать. Раненый застонал, когда лакеи положили его на безукоризненно чистое стеганое покрывало.

Баронесса поставила шпагу в угол и поспешила к нему. Теперь они были вне опасности, но пульс ее по-прежнему частил. Изабель осознала, что несколько возбуждена странным поворотом событий. Она спасла Призрака Сент-Джайлса. День, который начался так обыденно, почти скучно, закончился любопытным приключением.

Глаза мужчины были закрыты. Лицо все еще скрывала маска, хотя и сидела криво. Она осторожно приподняла маску и удивилась, обнаружив под ней тонкий черный шелковый шарф, прикрывающий верхнюю часть лица от прямого крупного носа до лба. Ткань с вырезанными дырками для глаз оказалась второй, более тонкой, маской. Изабель осмотрела маску арлекина, которую держала в руке. Она была из кожи и покрашена в черный цвет. Высокие дугообразные брови и огромный, гротескно загнутый крючковатый нос придавали владельцу маски вид злого сатира. Она положила маску на прикроватную тумбочку и снова посмотрела на Призрака. Он распластался на кровати, обмякший и неподвижный. Кровь пропитала трико его шутовского костюма. Она закусила губу. Местами кровь была довольно свежей.

– Баттерман сказал, что тут раненый, – проговорила миссис Баттерман, быстро входя в комнату. Она подошла к кровати и с минуту оглядывала Призрака, подбоченившись, потом решительно кивнула: – Ну, ничего не поделаешь. Придется раздеть его, миледи, чтобы найти, откуда идет кровь.

– О, конечно, – отозвалась Изабель и потянулась к пуговицам на панталонах, а миссис Баттерман принялась расстегивать дублет.

Позади Изабель раздался приглушенный возглас.

– Ох, миледи!

– Что такое, Пинкни? – спросила она, возясь с неподдающейся пуговицей. Кровь засохла, и ткань встала колом.

– Неприлично вам делать такую работу. – Пинкни казалась такой шокированной, будто ей предложили пройтись нагишом по Вестминстерскому собору. – Он же мужчина.

– Не беспокойся, мне уже доводилось видеть голого мужчину, – мягко отозвалась Изабель, стаскивая трико. Короткие подштанники под ним насквозь пропитались кровью. Боже милостивый. Может ли человек выжить, потеряв так много крови? Она обеспокоенно нахмурилась, взявшись за завязки подштанников.

– У него синяки на плече и ребрах и несколько царапин, но от них не могло натечь столько крови, – заключила миссис Баттерман, разведя в стороны полы дублета и задрав рубашку Призрака до подмышек.

Изабель бросила взгляд вверх и застыла. Грудь незнакомца бугрилась тугими мускулами, коричневые соски резко выделялись на бледной коже, а между ними кучерявились черные волоски. Живот был твердым и мускулистым, пупок прятался в такой же курчавой черной поросли. Изабель заморгала. Она видела обнаженного мужчину – вернее, мужчин, это так, – но Эдмунду шел шестой десяток, когда он умер, и он определенно никогда не выглядел вот так. А те немногие тайные любовники, которых она заводила после смерти мужа, были аристократами, людьми праздными. Едва ли у них было больше мускулов, чем у нее самой. Взгляд ее задержался на дорожке волос, спускавшейся от пупка и исчезавшей в подштанниках.

Изабель сглотнула, развязала тесемку, немного удивленная дрожью в пальцах, и стянула исподнее вниз, обнажив гениталии. Его половой член оказался толстым и длинным, даже в состоянии покоя, яички – тяжелыми.

– Ну, – заметила миссис Баттерман, – по крайней мере там он, похоже, вполне здоров.

– О Бог мой, да! – выдохнула Пинкни.

Изабель раздраженно оглянулась. Она и не заметила, что служанка подошла так близко, что могла видеть Призрака. Изабель прикрыла его чресла уголком покрывала, испытывая потребность защитить находящегося без сознания мужчину.

– Помогите мне снять с него сапоги, чтобы полностью обнажить ноги, – попросила Изабель жену дворецкого. – Если не найдем рану, придется перевернуть его на живот.

Но когда панталоны стащили ниже, на мускулистом правом бедре открылся длинный глубокий порез. Кровь сочилась из раны и стекала по ноге.

– Вот оно, – сказала миссис Баттерман. – Можно послать за доктором, но я и сама неплохо управляюсь с иголкой и ниткой.

Баронесса кивнула и, снова взглянув на рану, с облегчением отметила, что та не так уж и страшна, как казалось поначалу.

– Пожалуйста, принесите все, что нужно, миссис Баттерман, и пусть Пинкни вам поможет. У меня такое чувство, что доктору он не обрадуется.

Миссис Баттерман кинулась исполнять поручение, горничная – за ней следом.

Изабель осталась наедине с Призраком Сент-Джайлса. Почему она спасла его? Поступок был почти импульсивный. Мысль оставить беззащитного человека на растерзание толпы решительно претила ей. Но сейчас, когда он находился у нее в доме, она ловила себя на том, что мужчина интересует ее все больше. Что это за человек, который рискует своей жизнью в костюме арлекина? Простой ли он уличный разбойник или наемник? А может, обыкновенный сумасшедший? Изабель посмотрела на незнакомца. Он хоть без сознания, но все равно его крупное тело на кровати выглядит внушительно. Это мужчина в расцвете лет, сильный и мускулистый, почти полностью открытый для ее взгляда.

Весь, кроме лица.

Она потянулась к черной шелковой маске, все еще прикрывающей верхнюю часть лица. Красив ли он? Уродлив? Или ничем не примечателен?

Рука ее потянулась к маске.

Он молниеносно вскинул руку и схватил ее за запястье.

Глаза открылись, карие, оценивающие и вполне ясные.

– Не надо.

Этот день пошел не так, как планировалось.

Уинтер Мейкпис смотрел в умные голубые глаза леди Изабель Бекинхолл и гадал, как же выпутаться из этого положения, не выдав себя.

– Не надо, – снова прошептал он. Запястье ее было теплым и тонким, но он ощутил силу женщины, а сам был чертовски слаб.

– Ну хорошо, – пробормотала она. – Давно вы очнулись?

Она не пыталась высвободиться из его хватки.

– Я очнулся, когда вы сняли с меня штаны. – Это был определенно интересный способ приведения в чувство.

– Значит, вам не так плохо, как мы думали, – проговорила она хрипловатым голосом.

Мужчина хмыкнул и повел головой, оглядывая комнату. Волна дурноты и головокружения чуть снова не лишила его сознания.

– Где я? – просипел он чуть слышно. Быть может, если он будет шептать, она не узнает его.

– У меня дома. – Изабель склонила голову набок. – Я не трону маску, если вы не хотите.

Уинтер наблюдал за ней, прикидывая. Он голый, в чужом доме и ранен. Перевес не на его стороне.

Она вскинула изящную бровь.

– Не отпустите мое запястье?

Он разжал пальцы.

– Прошу прощения.

Она потерла руку, скромно опустив глаза.

– Я спасла вам жизнь, и сейчас вы полностью в моей власти. – Ее глаза скользнули по его нагому телу. – Но все же не думаю, что вы и в самом деле просите моего прощения.

Она подняла на него глаза, умные, веселые и невозможно соблазнительные.

Опасность была осязаемой.

Губы Уинтера дернулись.

– Может, я просто грубиян.

– Грубиян, без сомнения. – Она пробежала пальчиком по краю одеяла, прикрывающего его пах, и плоть его тут же отреагировала в ответ. – Но еще и неблагодарный. – Она огорченно покачала головой.

Он вскинул брови.

– Надеюсь, вы не вините меня, мадам, за мой теперешний непристойный вид. Клянусь, я очнулся уже таким и не ведаю, кто, кроме вас, мог это сотворить.

Глаза Изабель слегка расширились, и она закусила губу, словно сдерживая рвущийся наружу смех.

– Заверяю вас, мое… э… любопытство было вызвано лишь желанием найти место ранения, сэр.

– Тогда мне льстит ваше любопытство. – Уинтер чувствовал себя так, словно кубарем скатился с горки и приземлился вверх тормашками. Он никогда не вел таких фривольных бесед с женщинами, а леди Бекинхолл ясно дала понять в их предыдущие встречи – когда он был просто мистером Мейкписом, директором приюта для сирот и подкидышей, – что не слишком высокого мнения о нем.

Быть может, все дело в маске и интимности этой тихой комнаты. Или, может, это из-за удара по голове, который он сегодня получил.

– Вы нашли то, что искали?

Ее губы, пухлые и изящные, изогнулись в таинственной улыбке.

– О да, я нашла все, что хотела.

Он вздохнул, почувствовав, что пульс слишком быстрый, голова слишком легкая, а плоть слишком непослушная, но в эту минуту дверь в комнату открылась. Уинтер тут же закрыл глаза. Он инстинктивно понял: лучше, чтобы другие не знали, что он пришел в себя. Невозможно было логически объяснить это побуждение, но, поскольку чутье в прошлом неоднократно спасало жизнь, он уже больше не подвергал его сомнению.

Мейкпис осторожно смотрел из-под ресниц. Поле зрения было ограничено, но по крайней мере он увидел, что в комнату вошли две женщины.

– Как он? – спросила одна из них – служанка, судя по акценту.

– Не шевелился, – ответила леди Бекинхолл.

Уинтер заметил, что она не упомянула об их разговоре всего минуту назад. Впрочем, он всегда знал, что леди Бекинхолл сообразительная.

– Не стоит ли снять с него маску? – с воодушевлением спросил некто помоложе.

– Думаешь, это разумно? – поинтересовалась леди Бекинхолл. – Он может решить, что нас следует убить, если мы узнаем, кто он.

Уинтер едва не возмутился таким несправедливым предположением. Молодая служанка приглушенно вскрикнула. Она явно не заметила, как преувеличенно серьезно говорит хозяйка – леди старательно скрывала свою веселость.

Первая служанка вздохнула.

– Я быстренько зашью рану, и потом мы устроим его поудобнее.

И только тут до Уинтера дошло, что следующие минуты его жизни будут весьма неприятными.

У него болело все тело, поэтому до этого момента он как-то не замечал, что правое бедро дергает особенно сильно. Очевидно, там было то ранение, которое искала леди Бекинхолл.

Тогда он плотно прикрыл глаза и стал ждать, стараясь дышать медленно, полностью расслабившись.

«Это шок делает боль такой труднопереносимой, – говорил некогда его наставник. – Прими ее, приветствуй, и боль станет просто еще одним ощущением, от которого достаточно легко отмахнуться».

Он думал о приюте и о том, как организовать и осуществить переезд двадцати восьми детей в новое здание. Пальцы коснулись раны, стягивая края, что вызвало резкий приступ мучительной боли, и свежая теплая кровь заструилась по ноге. Уинтер ощущал боль, но не обращал на нее внимания, позволяя ей накатывать и отступать, сосредоточившись на детях из приюта и на том, как переезд скажется на каждом из них.

Новые спальни просторные, светлые, большие окна в них тщательно зарешечены. Укол острой иглы, вонзившейся в плоть. Большинство детей будут очень рады своему новому дому. Джозеф Тинбокс, к примеру, хоть ему уже одиннадцать, с удовольствием будет носиться по длинным коридорам. Долгая тянущая боль, когда нить протягивается сквозь кожу. Но для такого ребенка, как Генри Путмен, которого недавно оставили в приюте, переезд может быть болезненным. Еще один укол иглы. Придется быть особенно бережным с этим мальчиком и другими такими, как он. Ногу огнем ожгло, когда на рану плеснули какую-то жидкость. Только благодаря многочасовым тренировкам ему удалось перетерпеть обжигающую боль. Уинтер вдохнул. Выдохнул. Позволил сознанию дрейфовать, когда мучительный процесс возобновился…

Некоторое время спустя до него дошло, что уколы иголки прекратились. Мало-помалу он выплыл из тумана боли и размышлений и ощутил прохладу на лбу. Даже не открывая глаз, он знал, что это леди Бекинхолл дотрагивается до него.

– Горячки как будто нет, – пробормотала Изабель.

Голос ее был низким и каким-то гортанным. Уинтеру казалось, он чувствует, как ее дыхание омывает его все еще обнаженное тело и будоражит нервы, но ему это, конечно же, только показалось. Удар по голове, по всей видимости, оказался сильнее, чем он думал.

– Я принесла воды, чтобы обмыть его, – сказала старшая служанка.

– Спасибо, миссис Баттерман, вы сегодня и так сделали достаточно. Я сама позабочусь об этом.

– Но, миледи, – запротестовала горничная.

– Правда, вы обе очень помогли, – решительно проговорила леди Бекинхолл. – Прошу вас, оставьте воду здесь и унесите все остальное.

Послышались шорох, звяканье металла, затем дверь открылась и снова закрылась.

– Вы все еще в сознании? – спросила леди Бекинхолл.

Уинтер открыл глаза и обнаружил, что она смотрит на него, держа в руках смоченную в воде тряпку.

Тело его напряглось при мысли о том, что ее руки будут прикасаться к нему.

– В этом нет нужды.

Она поджала губы и посмотрела на его ногу.

– Рана еще кровоточит. Думаю, так будет лучше. Если, конечно, – глаза ее вызывающе вспыхнули, – вы не боитесь боли.

– Я не боюсь ни боли, ни других испытаний, которым вы можете подвергнуть меня, миледи, – сипло прошептал он. – Делайте что хотите.

Изабель втянула воздух, заметив вызов в карих глазах Призрака.

– Вы не боитесь ни меня, ни того, что я могу с вами сделать, – пробормотала она, подходя к кровати. Он лежал так тихо, пока миссис Баттерман зашивала рану, что она испугалась, как бы он снова не потерял сознание, но сейчас понемногу краски возвращались на его лицо, успокаивая ее. – Вы не боитесь гнева солдат и разъяренной толпы. Скажите, сэр Призрак, чего же вы тогда боитесь?

Удерживая ее взгляд, он прошептал.

– Бога, наверное. Разве не каждый человек боится своего Создателя?

– Не все. – Как странно философствовать с голым мужчиной в маске. Она осторожно вытерла засохшую кровь у него на бедре. Мышцы напряглись при прикосновении ее ладони. – Некоторых не интересует ни Бог, ни религия.

– Верно. – Глаза его следили за каждым ее движением. – Большинство людей боятся того, что смертны, – смерти, которая рано или поздно заберет их с земли, и Бога, который будет судить их после жизни.

– А вы? – пробормотала она, промыв и выжимая тряпку. – Вы боитесь смерти?

– Нет. – Ответ прозвучал холодно и уверенно.

Она вскинула брови и склонилась над раной, чтобы рассмотреть ее. Та была неровной, но миссис Баттерман очень хорошо ее зашила. Когда заживет, шрам будет длинный, но аккуратный и не слишком широкий. Ужасно жаль было бы испортить такую красивую мужскую ногу.

– Я вам не верю, – наконец проговорила Изабель.

Один уголок его рта неожиданно изогнулся, словно собственное веселье удивило его.

– Почему же? Зачем мне лгать?

Она пожала плечами:

– Может, из бравады? Ходите же вы в маске и шутовском костюме.

– Совершенно верно, – прошептал раненый. – Я рыскаю со шпагой по улицам Сент-Джайлса. Стал бы я делать это, если бы боялся смерти?

– Возможно. Некоторые, страшась смерти, словно специально затевают с нею игры, рискуя жизнью. – Она провела рукой вверх по бедру, остановившись в опасной близости от одеяла, прикрывающего его гениталии.

Он не пошевелился, но она поняла, что все его внимание сосредоточено на ней.

– Только дураки насмехаются над смертью.

– В самом деле? – Она продвинула тряпку под одеяло. Там образовался холмик. Она выпрямилась и, опустив тряпку в воду, прополоскала ее. – Но это может быть так забавно.

Она поднесла руку, чтобы протереть тряпкой низ живота.

Он схватил ее за запястье.

– Думаю, вы играете в другую игру: вы предпочитаете дразнить. – Шепот его прозвучал прерывисто.

Изабель оглядела вздыбившееся одеяло.

– Пожалуй, вы правы. – Взгляд ее метнулся к его лицу, брови вопросительно приподняты. – А эта игра вам нравится?

– А это имеет значение? – Его рот цинично скривился.

Она вскинула брови.

– Конечно. Зачем дразнить незаинтересованного мужчину?

– А просто ради забавы?

Она заморгала от обиды.

– Вы меня оскорбляете.

Он напряг руку и без усилий потянул ее к себе, так что она была вынуждена наклониться над ним, своим корсажем почти касаясь его голой груди. Так близко, что смогла разглядеть янтарную кайму вокруг более темных радужек и зрачки, расширенные от боли.

– Если я оскорбил вас, мадам, прошу прощения, – прохрипел он. – Но не считайте меня глупцом. Я не кукла, с которой можно играть.

Она склонила голову набок, жалея, что незнакомец так и не снял маску, чтобы она могла как следует рассмотреть его, этого мужчину, который пленил ее воображение, чего не было уже очень и очень давно. Он отгораживался от ее заигрываний возмутительно прямыми речами. Она не привыкла к такой откровенности. Все знакомые ей джентльмены умели говорить утонченно и загадочно, но, в конце концов, ни о чем. Выходит, под маской скрывается простолюдин? Но в его поведении нет никакого подобострастия.

Нет, речи его довольно фамильярны. Как будто он ей ровня, если не выше.

Она вздохнула и позволила глазам скользнуть по его телу вниз.

– Нет, вы определенно не тряпичная кукла, сэр. Прошу меня простить.

Глаза его расширились, словно от удивления, и он резко отпустил ее.

– Это я должен просить у вас прощения. Вы спасли мне жизнь – не думайте, что я этого не понимаю. Спасибо.

Она ощутила, как жар заливает шею. Изабель не краснела с детства. Она непринужденно болтала с герцогами, флиртовала с принцами. Почему же тогда простые слова этого мужчины вдруг так смутили ее?

– Пустяки, – отозвалась она совсем не так изысканно, как обычно, и бросила мокрую тряпку в таз. – Вы потеряли много крови. Отдыхайте пока здесь, а утром разместим вас поудобнее.

– Вы очень добры.

Она покачала головой.

– Мы уже установили, что доброты во мне ни на грош.

Он слегка улыбнулся и закрыл глаза.

– Вообще-то мы установили как раз обратное: вы сама доброта, леди Бекинхолл.

Еще с минуту она наблюдала за ним в ожидании, не добавит ли он что-то еще, но дыхание его сделалось глубоким и ровным.

Призрак Сент-Джайлса уснул.

Когда Изабель открыла глаза, за окном занималась розовато-серая заря. Мгновение она сонно моргала, гадая, почему у нее так ноет спина и почему она не в своей постели. Затем взгляд ее метнулся к кровати.

Пуста.

Она с трудом поднялась и взглянула на покрывало. Оно было аккуратно застелено, но посредине испачкано кровью. Ну по крайней мере ночью он был здесь. Она потрогала покрывало. Но ткань была холодной. Значит, незнакомец ушел некоторое время назад.

Изабель позвала служанку. Она, конечно, порасспрашивает, но в глубине души уже знает, что он ушел и, кроме пятен крови, не оставил никаких следов.

В ожидании служанки она печально взирала на кровать и вдруг вспомнила кое-что, что еще с вечера не давало ей покоя, но она была слишком уставшей, чтобы сообразить: леди Бекинхолл. Он назвал ее по имени, хотя никто при нем к ней так не обращался.

У нее перехватило дыхание. Призрак Сент-Джайлса ее знает.

Глава 2

«Хотите верьте, хотите нет, но когда-то Призрак Сент-Джайлса был простым комедиантом. Он состоял при бродячем цирке, который кочевал из города в город. Одевался арлекин в черно-красный шутовской костюм, и когда в пьесе скрещивал свою деревянную шпагу со шпагой злодея, та трещала: щелк-щелк, – и дети радостно кричали…» Из легенды об арлекине, Призраке Сент-Джайлса

Уинтер Мейкпис, добрый школьный учитель и директор приюта для сирот и подкидышей, опустился на четвереньки на краю покатой крыши, когда солнце поднималось над Лондоном. Обеими руками он ухватился за конек, прежде чем оттолкнуться и позволить телу перевалиться через край. На секунду Уинтер повис на высоте третьего этажа, удерживаясь лишь кончиками пальцев, а потом раскачался и запрыгнул внутрь через мансардное окно. Приземлился, поморщившись не только от боли в раненой ноге, но и из-за тихого шума, с которым свалился на пол. Обычно он забирался к себе в комнату через окно без единого звука.

Он снова поморщился, когда сел на кровать, и принялся разглядывать панталоны от своего шутовского костюма. Они были грязными и с большой прорехой на правой штанине, через все бедро почти до колена. В голове звучала барабанная дробь, когда он стаскивал подштанники с раненой ноги. Закатав в порванные панталоны сапоги, шпагу, маску и остальные части костюма, засунул узел под кровать. Одному Богу известно, удастся ли починить одежду – иголку с ниткой он держать в руках умеет, но далеко не мастак в этом деле. Уинтер вздохнул. Он очень боится, что понадобится новый костюм, который он едва ли может себе позволить.

Повернувшись, он прохромал, нагой, к кувшину с водой возле умывальника и плеснул немного в таз. Умылся холодной водой и впервые в жизни пожалел, что у него нет зеркала. Есть ли на лице синяки? Или красноречивые царапины? Проведя ладонью по подбородку, почувствовал покалывание утренней щетины.

С минуту он постоял, опершись руками о маленький убогий умывальник, давая воде стечь с лица. Все тело болело. Он не помнил, когда последний раз ел, и голова кружилась, вызывая тошноту. Ему предстоит одеться и целый день делать вид, что все нормально. Он должен учить маленьких непосед в дневной школе, должен подготовить приютских детишек к переезду в новое здание и должен узнать, в безопасности ли его младшая сестра Сайленс.

Столько разных дел.

Столько людей, которые зависят от него.

А он так устал.

Уинтер рухнул на узкую кровать. Сначала небольшой отдых. Закрыв глаза, он, казалось, почувствовал прикосновение мягкой и в то же время сильной женской руки.

Соблазнительный хрипловатый смех зазвенел у него в голове…

Бум! Бум! Бум!

Уинтер подскочил и зашипел, когда от резкого движения боль пронзила правое бедро. Солнечный свет струился в окно, освещая каждую трещину в стене, каждую пыльную балку его спальни на чердаке. Он прищурился. Должно быть, уже позднее утро, судя по положению солнца. Он проспал.

Настойчивый стук в дверь повторился, на этот раз сопровождаемый женским голосом.

– Уинтер! Ты там, брат?

– Минуту. – Он схватил с подушки ночную рубашку и торопливо натянул ее через голову. Бриджей нигде видно не было, и он не мог припомнить, где вчера их оставил.

– Уинтер!

Вздохнув, он набросил на плечи простыню и пошел открывать дверь.

Золотисто-карие глаза женщины сузились от страха и озабоченности, встретившись с его взглядом.

– Где ты был?

Темперанс Хантингтон, баронесса Кэр, его старшая сестра, шагнула в комнату. Позади нее маячила девочка тринадцати лет, с черными волосами и розовыми щечками. Мэри Уитсон была старшей воспитанницей и посему исполняла большинство обязанностей в приюте.

Темперанс кивнула девочке:

– Иди скажи остальным, что мы нашли его.

– Хорошо, мэм. – Мэри замешкалась на секунду, чтобы сказать Уинтеру: – Я так рада, что с вами все хорошо, сэр. – И умчалась.

Темперанс внимательно оглядела комнату, словно ожидала обнаружить целый бордель, прячущийся в углу, затем нахмурилась, глядя на него.

– Господи помилуй, Уинтер, мы полночи и все утро тебя искали! Когда ты вчера не вернулся, а бунтовщики заполонили Сент-Джайлс, я стала опасаться худшего. А потом мы получили известие, что ты так и не добрался до нового приюта.

Темперанс плюхнулась на кровать. Уинтер тоже присел, осторожно придерживая простыню на ногах. Он открыл было рот…

Но Темперанс, очевидно, еще не закончила.

– А потом Сайленс прислала весточку, что вышла замуж за Микки О’Коннора и теперь прячется где-то вместе с ним. Нам пришлось отправить к ней малышку Мэри Дарлинг вместе с двумя устрашающего вида людьми О’Коннора. – И ворчливо добавила: – Хотя они, похоже, очень любят Мэри Дарлинг, а она – их.

Темперанс замолчала, чтобы перевести дух, и Уинтер вклинился:

– Стало быть, наша сестра в безопасности?

Баронесса Кэр вскинула руки.

– По всей видимости. Вчера солдаты рыскали по всему Лондону – да и сегодня все еще рыщут – в поисках Микки О’Коннора. Ты представляешь? Говорят, он уже буквально болтался на веревке, когда Призрак Сент-Джайлса срезал его. Само собой, это, вероятно, преувеличение. Ты же знаешь, как разлетаются подобные слухи.

Уинтер сохранял бесстрастное выражение лица. Вообще-то это отнюдь не было преувеличением. Он едва-едва успел спасти шею О’Коннора от петли. Но сказать этого Темперанс он, разумеется, не мог.

– И этой ночью сгорел этот ужасный дворец мистера О’Коннора, – продолжала Темперанс, понизив голос. – Говорят, утром на дымящемся пепелище было найдено тело, и все полагают, что это О’Коннор, но письмо Сайленс пришло после пожара, поэтому он, должно быть, все еще жив, верно ведь? Ох, Уинтер! Будет ли Сайленс с ним в безопасности, как ты думаешь?

Уж на этот-то вопрос он мог ответить без колебаний.

– Да. – Уинтер поглядел в лицо Темперанс, чтобы она почувствовала его уверенность. Пускай Микки О’Коннор опасный речной пират и имеет сейчас в Лондоне самую дурную славу – и пускай Уинтер сильно недолюбливает его, – но одно знает точно: О’Коннор любит Сайленс, а Сайленс любит его. – Я наблюдал за лицом парня, когда он передавал нам Сайленс, зная, что больше не может защитить ее. Она для него дороже всех сокровищ. Что бы ни случилось, он будет защищать ее ценой своей жизни.

– Господи, надеюсь, это так.

На секунду Темперанс прикрыла глаза, обмякла и привалилась к его подушке. Ей двадцать девять – всего на три года старше его, – но Уинтер с удивлением осознал, что вокруг глаз у нее появилось несколько тонких морщинок. Были ли они там всегда, и он просто не замечал, или появились недавно из-за треволнений последних недель?

Пока он наблюдал за ней, Темперанс открыла глаза, будучи начеку как всегда.

– Ты так и не ответил. Где тебя вчера носило?

– Я попал в гущу беспорядков. – Уинтер поморщился и уселся поудобнее на узкой кровати, плечом к плечу с сестрой. – Боялся, что опоздаю на встречу с леди Бекинхолл. Спешил добраться туда, когда меня поглотила толпа. Это было все равно что оказаться среди коров, которых гонят на рынок. Да только людское стадо, шумное, отвратительное, куда злее, чем коровье.

– Ох, Уинтер, – проговорила Темперанс, положив ладонь ему на руку. – Что произошло?

Он пожал плечами.

– Я был слишком медлителен. Упал, и меня попинали немножко и повредили ногу. – Он указал на свою правую ногу. – Она не сломана, – торопливо добавил он, когда сестра испуганно вскрикнула, – но из-за этого я не мог двигаться быстро. Дело кончилось тем, что я нырнул в какую-то таверну и переждал, пока беспорядки немного не улеглись. Полагаю, до дома я добрался довольно поздно.

Темперанс нахмурилась.

– Никто не видел, как ты входил.

– Я же сказал, было уже поздно.

Странно, как искусно он научился врать даже самым близким людям. Как-нибудь потом надо будет изучить этот недостаток, ибо это характеризует его отнюдь не с лучшей стороны.

Он взглянул в окно.

– А сейчас, полагаю, уже почти полдень, и мне следует приступить к выполнению своих обязанностей.

– Глупости! – Темперанс сдвинула брови. – Ты ранен, брат, и ничего не случится, если полежишь денек в постели.

– Может, ты и права… – начал он, но вздрогнул, когда сестра наклонилась и заглянула ему в лицо. – Что такое?

– Ты не споришь со мной, – пробормотала Темперанс. – Должно быть, тебе и вправду здорово досталось.

Он открыл рот, чтобы возразить, но, к несчастью, в этот момент она задела его ногу, и протест обратился в возглас боли.

– Уинтер! – Темперанс уставилась на прикрытую простыней ногу, словно могла видеть сквозь ткань. – Насколько это серьезно?

– Всего лишь ушиб. – Он сглотнул. – Не из-за чего беспокоиться.

Она прищурилась, явно сомневаясь, что он говорит правду.

– Но, пожалуй, воспользуюсь твоим советом и полежу сегодня в постели, – торопливо добавил он, чтобы успокоить ее. Говоря по правде, он не был уверен, что сможет долгое время провести на ногах.

– Вот и славно, – отозвалась сестра, осторожно поднимаясь с кровати. – Отправлю к тебе служанку с супом. И пошлю за доктором.

– Это ни к чему, – сказал он чересчур резко. Доктор сразу же поймет, что рана у него ножевая. Кроме того, служанка леди Бекинхолл уже зашила ее. – Нет, правда, – добавил он поспокойнее, – я просто хочу немного поспать.

– Гм. – Темперанс, судя по виду, его протест совсем не убедил. – Если б я сегодня не уезжала, то осталась бы и проследила, чтоб тебя осмотрел доктор.

– Куда ты собралась? – поинтересовался он, надеясь сменить тему разговора.

– Загородный прием, на посещении которого настаивает Кэр. – Лицо Темперанс омрачилось. – Полагаю, там будут аристократы всех мастей, и все они станут задирать передо мной свои лошадиные носы.

Уинтер поневоле улыбнулся описанию, но в словах его прозвучала нежность:

– Очень сомневаюсь. Кэр отрежет им носы, хоть лошадиные, хоть нет, если кто-нибудь посмеет насмехаться.

Уголок ее рта дернулся вверх.

– Да, он такой.

И Уинтер уже не в первый раз порадовался, что его старшая сестра нашла мужчину, который любит ее безмерно, – несмотря на то что он аристократ.

Он ощутил болезненный укол в сердце. И Темперанс, и Сайленс – две самые близкие ему женщины – теперь замужем. У них есть супруги и, по всей видимости, скоро будут дети. Они, его сестры, всегда были с ним, но теперь будут отдельно от него.

Тоскливая мысль. Но Уинтер не дал ей отразиться на лице.

– Ты прекрасно справишься, – мягко заверил он Темперанс. – У тебя есть ум и нравственное достоинство – качества, которыми, как я подозреваю, очень мало кто из этих аристократов обладает.

Она вздохнула, открывая дверь.

– Может, ты и прав, но я не вполне уверена, что ум и нравственное достоинство так уж ценятся в аристократических кругах.

– Мэм? – Мэри Уитсон заглянула в комнату. – Милорд Кэр просил передать, что ждет в карете.

– Спасибо, Мэри. – Темперанс дотронулась до щеки девочки, лицо ее опечалилось. – Жаль, что я снова покидаю тебя так скоро. В последнее время нам не слишком часто удавалось побыть вместе, да?

На мгновение серьезное личико Мэри дрогнуло. До замужества Темперанс жила в приюте и особенно привязалась к девочке.

– Да, мэм, – отозвалась она. – Но вы же скоро вернетесь, правда?

Темперанс закусила губу.

– Боюсь, не раньше чем через месяц, если не больше. Я должна присутствовать на длительном загородном приеме.

Мэри смиренно кивнула.

– Подозреваю, что теперь, когда вы леди и не такая, как мы, у вас много всяких разных дел.

Темперанс поморщилась от ее слов, а Уинтер ощутил холодок. Мэри права: мир аристократии далек от обычного мира, в котором живут они с Мэри. Смешение этих двух миров никогда не приводило ни к чему хорошему, и лучше бы ему помнить об этом в следующий раз, когда он увидит леди Бекинхолл.

Роскошная обстановка нынче в моде, размышляла Изабель несколько дней спустя, но даже по современным стандартам роскошь лондонского особняка графа Брайтмора была настолько чрезмерна, что граничила с нелепостью. Вдоль стен главной гостиной Брайтморов выстроились ряды колонн, увенчанных позолоченными коринфскими флеронами. И флероны далеко не единственное, что было золоченым. Стены, украшения, мебель, даже графская дочь, леди Пенелопа Чедвик, сверкали золотом. Лично Изабель считала, что золотая нить, явственно преобладающая в вышивке юбки и лифа леди Пенелопы, довольно нелепа в наряде для дневного чая, но, с другой стороны, наверное, это имело смысл.

Что же еще носить дочери Мидаса, как не золото?

– Мистер Мейкпис, может, и умен, – говорила леди Пенелопа достаточно медленно, чтобы пропитать свои слова сомнением относительно умственных способностей директора, – но не подходит для управления заведением для детей и младенцев. Думаю, по крайней мере с этим мы все можем согласиться.

Изабель отправила кусочек бисквита в рот и мысленно вскинула бровь. Женский комитет помощи приюту для сирот и подкидышей проводил срочное собрание для тех, кто в настоящее время находится в городе. Это были она сама, леди Феба Баттен, леди Маргарет Рединг, леди Пенелопа и компаньонка леди Пенелопы, мисс Артемис Грейвс, которая, по предположениям Изабель, должно быть, считалась почетным членом Женского комитета только потому, что всегда находилась при леди Пенелопе. Отсутствовали Темперанс Хантингтон, новоиспеченная леди Кэр; ее свекровь, леди Амелия Кэр, и леди Хэроу. Все они были в отъезде.

Судя по выражению лиц других членов Женского комитета, не все были согласны с заявлением леди Пенелопы. Но поскольку леди Пенелопа, помимо того что была общепризнанной красавицей – фиалковые глаза, волосы цвета воронова крыла, и так далее и тому подобное, – являлась еще и наследницей легендарного состояния, не многие дамы осмеливались рисковать вызвать ее гнев.

Или, возможно, Изабель заблуждалась относительно смелости собравшихся дам.

– Гм. – Леди Маргарет прокашлялась деликатно, но решительно. Обладательница темно-каштановых волнистых волос и приятного лица, одна из самых молодых дам – учредительниц комитета – старше только леди Фебы, которая формально была еще школьницей, – тем не менее казалась сильной личностью. – Жаль, конечно, что сестры мистера Мейкписа больше не помогают ему руководить приютом, но он директор уже много лет. Думаю, он вполне справится и один.

– Пф! – Леди Пенелопа не фыркнула, но подошла опасно близко к этому. Ее фиалковые глаза так округлились в неверии, что чуть не вылезли из орбит. Не слишком привлекательная картина. – Меня беспокоит не только отсутствие женского надзора в приюте. Не станете же вы всерьез полагать, что мистер Мейкпис может представлять приют на светских раутах теперь, когда мы, представительницы высшего общества, являемся его патронессами.

Леди Маргарет выглядела обеспокоенной.

– Ну…

– Благодаря Женскому комитету у приюта теперь новое социальное положение. Руководителя будут приглашать на всякого рода светские мероприятия – рауты, на которых его поведение будет отражаться на нас как патронессах. Будут ужины с чаем, балы, возможно даже, музыкальные вечера!

Леди Пенелопа драматически взмахнула рукой, чуть не схватив за нос свою соседку мисс Грейвс. Она, довольно невзрачная молодая женщина, которая редко заговаривала, вздрогнула. Изабель подозревала, что она дремала, держа на коленях глупую белую собачонку мисс Пенелопы.

– Нет, – продолжала мисс Пенелопа, – мужчина неотесан до невозможности. Не далее как три дня назад он не явился на назначенную в новом здании встречу с леди Бекинхолл и даже не прислал извинений. Вы представляете?

Изабель сглотнула, позабавленная манерностью хозяйки дома.

– Справедливости ради следует сказать, что в тот день в Сент-Джайлсе были беспорядки. – И она была занята спасением таинственного мужчины в маске, чье атлетическое тело снилось ей по ночам. Изабель торопливо глотнула чаю.

– Не прислать извинения леди – это верх невежливости, беспорядки там или нет!

Изабель пожала плечами и взяла еще булочку. Лично она считает беспорядки вполне достаточным оправданием – и мистер Мейкпис прислал извинение на следующий день, – но у нее не было желания спорить с леди Пенелопой. Мистер Мейкпис, может, и прекрасный директор, но она вынуждена согласиться, что в обществе его ждет неминуемый провал.

– А в свете такого важного, значительного события, как открытие нового приюта, нам требуется гораздо более благовоспитанный директор, – заявила леди Пенелопа. – Тот, который в состоянии беседовать с леди, не нанося оскорбления. Тот, кто водит дружбу с герцогами и графами. Не сын пивовара. – На последнем слове она скривила губы, словно пивовар на ступень ниже сутенера.

Призрак Сент-Джайлса, вероятно, вполне непринужденно беседовал бы с герцогами и графами, каким бы ни было его общественное положение. Изабель поспешно отодвинула эту мысль в сторону, дабы сосредоточиться на разговоре.

– Темперанс Хантингтон – сестра мистера Мейкписа и, таким образом, тоже дочь пивовара.

– Да. – Леди Пенелопа передернулась. – Но она по крайней мере с умом вышла замуж.

Леди Маргарет поджала губы.

– Что ж, даже если мистер Мейкпис не может ничего поделать с обстоятельствами своего рождения, я не вижу, как мы можем забрать у него приют. Он был основан его отцом – тем самым пивоваром.

– Теперь он директор крупного, хорошо финансируемого заведения. Приюта, чьи размеры и престиж в будущем станут, без сомнения, расти. Приюта, с которым связаны все наши имена. Менее чем через две недели он будет обязан присутствовать на грандиозном балу герцогини Арлингтон. Вы представляете, что произойдет, когда герцогиня Арлингтон спросит мистера Мейкписа о детях его приюта? – Леди Пенелопа выгнула четко очерченную бровь. – Он, вероятнее всего, плюнет ей в лицо.

– Ну так уж и плюнет, – возразила Изабель. – Скорее уж голову оторвет…

Как ни печально, но в словах леди Пенелопы был свой резон. Поскольку все они жертвуют деньги на приют, мистер Мейкпис как его директор станет теперь значительной фигурой в лондонском обществе. Ему просто необходимо чувствовать себя в высшем свете как рыба в воде. Быть лицом приюта, добиваться, быть может, больших денег, влияния, престижа для приюта, по мере того как он будет расширяться. Ни к чему этому мистер Мейкпис в настоящий момент не подготовлен.

– Я могу научить его, – выпалила леди Феба.

Все повернули головы к девушке. Это было пухленькое дитя лет семнадцати-восемнадцати со светло-каштановыми волосами и милым личиком. По идее сейчас должна быть в разгаре подготовка к ее первому сезону, да только Изабель подозревала, что не будет для бедняжки никакого сезона. Девушка носила очки и все равно немного щурилась. Ведь она была почти слепой. Однако же сейчас леди Феба решительно вздернула подбородок.

– Я могу помочь мистеру Мейкпису. Знаю, что могу.

– Уверена, что можете, дорогая, – сказала Изабель. – Но для незамужней дамы было бы совершенно неприлично обучать холостого джентльмена, коим является мистер Мейкпис.

Леди Маргарет открыла было рот, но при последних словах Изабель резко захлопнула. Леди Маргарет тоже не замужем.

– Мысль, однако, неплоха, – заметила она, овладев собой. – Мистер Мейкпис – человек умный. Если кто-нибудь укажет ему на пользу обучения светским манерам, уверена, он постарается приобрести некоторую изысканность.

Она взглянула на леди Пенелопу. Та просто вскинула брови и с презрительной гримасой откинулась на спинку стула. Взгляд мисс Грейвс был неотрывно устремлен на маленькую собачку у нее на коленях. Для нее, компаньонки леди Пенелопы, было бы самоубийством выразить несогласие с мнением леди.

Взор леди Маргарет устремился на Изабель. Губы изо-гнулись в лукавой улыбке.

– Значит, нам нужна леди, которая больше не девица. Леди с прекрасным знанием света со всеми его коллизиями. Леди, обладающая достаточной выдержкой, дабы отшлифовать манеры мистера Мейкписа и превратить в бриллиант, коим, как нам всем известно, он является.

О Боже!

Три дня спустя Уинтер Мейкпис осторожно спускался по широкой мраморной лестнице новой резиденции приюта для сирот и подкидышей. Эта лестница была совсем не то, что расшатанные деревянные ступеньки в старом доме, однако скользкий мрамор представлял опасность для человека, пользующегося тростью, чтобы поменьше утомлять свою все еще заживающую ногу.

– Ух ты! Бьюсь об заклад, по этим перилам здорово съезжать, – неосмотрительно воскликнул Джозеф Тинбокс. Похоже, он осознал свою ошибку сразу же, как только слова сорвались с губ. Мальчишка обратил фальшиво-честное веснушчатое лицо к Уинтеру. – Само собой, я б никогда такого не сделал.

– Правильно. Это было бы весьма неразумно. – Уинтер сделал мысленно пометку включить предупреждение не скатываться по перилам в свое следующее обращение к воспитанникам.

– Вот и вы, сэр. – Взволнованная Нелл Джонс, правая рука руководителя приюта, появилась у основания лестницы. – В гостиной посетитель, а я не знаю, есть ли у нас булочки. С позавчерашнего дня осталось немножко печенья, но, боюсь, оно зачерствело… К тому же Эллис не может найти сахар к чаю.

– Печенье вполне подойдет, Нелл, – успокаивающе заметил Уинтер. – И я все равно пью чай без сахара.

– Да, но, может, леди Бекинхолл любит сладкий, – возразила Нелл, сдувая белокурую прядку с глаз.

Уинтер застыл на лестничной площадке, почувствовав, как учащенно забилось сердце.

– Леди Бекинхолл?

– Она со своей камеристкой, – прошептала Нелл, словно леди могла ее услышать. – И у нее золоченые пряжки на туфельках – у служанки, не у леди!

В голосе Нелл сквозило благоговение.

Уинтер подавил вздох, хотя весь напрягся в предвкушении. Может, он и жаждал вновь увидеть леди, но этот рефлекс был непроизвольным. Леди Бекинхолл со своей чересчур любопытной натурой – осложнение, которое сегодня ему совершенно ни к чему.

– Пришли чай и что там у вас есть, – велел он Нелл.

– Но сахар…

– С этим я разберусь, – твердо сказал он, поймав перепуганный взгляд Нелл. – Не волнуйся ты так. Она всего лишь женщина.

– Женщина с камеристкой-модницей, – пробормотала Нелл, поворачиваясь в сторону кухни.

– И, Нелл, – окликнул ее Уинтер, вспомнив про дело, ради которого и спустился, – новые девочки уже прибыли?

– Нет, сэр.

– Что? – Только сегодня утром ему сообщили, что две сестры-сиротки всего лишь пяти лет от роду просят милостыню на Хог-лейн, недалеко от приюта. Он сразу же отправил за ними Томми, единственного приютского слугу. – Почему?

Нелл пожала плечами.

– Томми сказал, что, когда пришел на Хог-лейн, их там не было.

Уинтер нахмурился, встревоженный этим известием. Только на прошлой неделе он отправился забрать маленькую девочку лет семи, которую оставили в церкви Сент-Джайлс-ин-зе-Филдс. Но когда пришел туда, девочка необъяснимым образом исчезла. Сутенеры Сент-Джайлса часто охотятся на девочек, но эти дети исчезли буквально через несколько минут после получения им весточки, что они на улице. Это чересчур быстро даже для самых алчных сутенеров. Почему…

Кто-то потянул его за полу сюртука, и Уинтер посмотрел вниз, в карие глаза Джозефа Тинбокса, сделавшиеся большими и умоляющими.

– Пожалуйста, сэр, можно мне пойти с вами посмотреть на леди и ее служанку? Я еще никогда не видел золоченых пряжек.

– Пошли. – Они уже спустились на первый этаж, и Уинтер припрятал свою трость в углу, потом положил ладонь на плечо мальчика. Надо надеяться, так будет менее видно – не хватало только, чтобы леди Бекинхолл заметила, что он хромает на ту же ногу, в которую был ранен Призрак. Он улыбнулся Джозефу. – Будешь моей опорой.

Джозеф просиял, лицо его вдруг стало совершенно ангельским, и Уинтер ощутил разливающееся в груди неуместное тепло. Как у директора у него не должно быть любимчиков. Он обязан относиться ко всем воспитанникам одинаково и беспристрастно – благожелательный воспитатель, стоящий выше и обособленно от всех них. Его отец был именно таким директором, добрым, но отстраненным, и Уинтеру приходилось чуть ли не каждый день бороться за то, чтобы следовать отцовскому примеру.

Он сжал плечо мальчишки.

– Только веди себя прилично, Джозеф Тинбокс.

– Да, сэр. – Джозеф состроил серьезную, как он, без сомнения, считал, мину, но, на взгляд Уинтера, это лишь прибавило ему озорства.

Уинтер расправил плечи и распределил вес на обе ноги, не обращая внимания на боль, прострелившую правое бедро. Затем распахнул двери в гостиную.

От ее вида по его телу словно стремительно пронесся прохладный ветер, от которого участился пульс и пробудились к жизни все чувства, заставляя остро осознать, что он мужчина, а она женщина.

Леди Бекинхолл повернулась, когда он вошел. Она была в темно-малиновом платье с пышными оборками из тонких кружев, ниспадающими от локтей. Таким же кружевом был окаймлен низкий круглый вырез, словно обрамляя ее соблазнительный бюст. Кружево украшало и легкомысленный, расшитый бусинами кусочек ткани, служивший ей чепцом, украшавшим блестящие волосы цвета красного дерева.

– Мистер Мейкпис.

– Миледи. – Он осторожно направился к ней, все еще опираясь на плечо Джозефа.

Она протянула ему руку для поцелуя. Но он не собирался этого делать.

Он взял ее руку, ощутив словно легкий ожог от прикосновения ее тонких пальчиков к своей ладони, и, быстро пожав, отпустил.

– Чему мы обязаны чести вашего визита?

– Ну как же, мистер Мейкпис, возможно, вы уже запамятовали о своем обещании показать мне новый дом? – Она насмешливо округлила глаза. – Дабы возместить нашу несостоявшуюся встречу на прошлой неделе?

Он подавил вздох. Служанка леди Бекинхолл стояла позади нее, и Нелл оказалась совершенно права: девушка была разодета в пух и прах, ее кружево было таким же дорогим, если не дороже, чем у госпожи. Джозеф склонил голову набок и отступил в сторону, вероятно, в попытке хоть одним глазком увидеть сказочные золоченые пряжки.

– Я должен еще раз принести извинения за то, что пропустил прошлую встречу, – сказал Уинтер.

Леди Бекинхолл слегка склонила голову вбок, отчего ее жемчужные сережки-капельки закачались.

– Я слышала, вы попали в гущу бесчинствующей толпы.

Уинтер только собрался ответить, как Джозеф опередил его, бодро отрапортовав:

– Мистера Мейкписа чуть не раздавили, ага. Он почти всю прошлую неделю пролежал в постели. Встал, только когда мы переезжали сюда, в новый дом.

Темные брови леди Бекинхолл заинтересованно изо-гнулись.

– В самом деле? Я понятия не имела, что вы были так серьезно травмированы, мистер Мейкпис.

Он встретился с ней взглядом, сохраняя почтительность, хотя пульс его участился. Эта женщина не глупа.

– Джозеф преувеличивает.

– Но… – обиженно начал Джозеф.

Уинтер потрепал его по плечу, затем переложил ладонь на спинку канапе.

– Пожалуйста, Джозеф Тинбокс, беги на кухню и по-смотри, готов ли у Нелл чай.

Лицо мальчика вытянулось, но Уинтер сурово посмотрел на него. Малейшее проявление слабости, и Джозеф увильнет от поручения.

Преувеличенно тяжко вздохнув, мальчишка повернулся к двери. Уинтер взглянул на леди Бекинхолл.

– Боюсь, мы еще не устроились в новом доме, но, если вы снова придете на следующей неделе, я с удовольствием все вам покажу.

Леди кивнула, наконец-то, благодарение Богу, устроившись в высоком кресле. Уинтер опустился на канапе, удерживая на лице вежливую мину, несмотря на то что его правое бедро запротестовало. Камеристка прошла к стулу в другом конце комнаты и устремила рассеянный взгляд в окно.

– Благодарю вас, мистер Мейкпис, – отозвалась леди Бекинхолл своим гортанным голосом. – Жду с нетерпением этой экскурсии, но это не единственное дело, по которому я приехала к вам сегодня.

Он выгнул брови в безмолвном вопросе, стараясь не показать нетерпения. У него нет времени разгадывать шарады. Помимо того что у него полно дел, каждая минута в ее обществе – это опасность, что она сумеет установить связь между ним и Призраком. Чем скорее гостья покинет приют, тем лучше.

Она улыбнулась быстрой ошеломительной улыбкой.

– На следующей неделе бал у герцогини Арлингтон.

– Да?

– И мы, члены Женского комитета, надеемся, что вы будете присутствовать на нем как представитель приюта.

Он коротко кивнул.

– Я уже информировал леди Хэроу, что буду присутствовать по ее просьбе, хотя, честно говоря, не вижу в этом необходимости. Как и не понимаю, – Уинтер взглянул на дверь, когда та открылась и вошли Нелл и две девочки с чайными подносами, – каков ваш интерес в этом деле.

– О, мой интерес вполне личный, – отозвалась леди Бекинхолл, растягивая слова.

Он быстро взглянул на нее. На губах ее играла легкая улыбка, чувственная, лукавая и чуточку коварная.

Глаза его сузились от внезапной тревоги.

Во взгляде леди Бекинхолл заплясали веселые искорки.

– Меня избрали в качестве вашей наставницы в светском этикете.

Глава 3

«Дважды в год труппа арлекина приезжала играть в Сент-Джайлс. Как-то раз одна благородная дама проезжала мимо, и ее карета была остановлена толпой, собравшейся поглазеть на комедиантов. Благородная дама отодвинула шторку в карете и выглянула наружу. И тут взгляд ее встретился со взглядом арлекина…» Из легенды об арлекине, Призраке Сент-Джайлса

Изабель наблюдала, как Уинтер растерянно заморгал. Это была его единственная реакция, но довольно значительная для человека, рядом с которым и каменные статуи показались бы живыми.

– Прошу прощения? – вежливо переспросил он своим низким голосом.

Она подумала, что его можно было бы назвать привлекательным, если не принимать во внимание чрезмерную суровость. Лицо довольно приятное, подбородок сильный, нос прямой, рот твердый, но ей не часто доводилось видеть, чтоб Уинтер Мейкпис улыбался, тем паче смеялся. Его темно-каштановые волосы были просто собраны сзади безо всякой завивки и пудры, и одевался он в простое черное или коричневое платье. Он производил впечатление человека много старше своих лет, ибо Уинтеру Мейкпису не могло быть больше тридцати.

Он сидел на канапе на вид свободно, но она заметила легкую хромоту, когда он вошел в комнату, как и мимолетное выражение раздражения на лице, когда мальчик упомянул о его слабости. На мгновение ей вспомнился Призрак и то, как он выглядел, когда лежал на кровати в ее голубой спальне: нагой, мускулистый и возбуждающе эротичный.

В отличие от него у мистера Мейкписа, без сомнений, было рыхловатое тело ученого человека. Грудь наверняка костлявая, руки тонкие и хилые. Да и с чего вообще ей пришло в голову представлять мистера Мейкписа нагим?

Изабель наклонилась к чайному столику. Мисс Джонс и другие служанки закончили расставлять подносы, но все еще топтались, переводя округлившиеся глаза с нее на мистера Мейкписа.

– Мне разлить?

Она увидела, как у него на скуле дернулся мускул. Взгляд его метнулся к служанкам, и лицо чуточку смягчилось.

– Спасибо, Нелл. Можешь быть свободна.

Нелл, уходя, бросила на него выразительный взгляд, но внимание мистера Мейкписа уже вернулось к Изабель. Он подождал, когда дверь за служанками закроется.

– Пожалуйста, объясните.

– О Бог мой. – Изабель вздохнула, наливая чай в первую чашку. – Кажется, нет сахара. Позвонить, чтобы принесли?

Она очаровательно улыбнулась.

Но, по-видимому, мистер Мейкпис был равнодушен к ее улыбкам.

– У нас нет сахара. Вам придется обойтись без него. А теперь, что…

– Ах какая жалость. Я так люблю чай с сахаром.

Изабель состроила разочарованную мину и была вознаграждена тем, что заметила, как плотно сжались губы собеседника. С ее стороны это было нехорошо, ей-богу, но по какой-то причине Изабель доставляло удовольствие поддразнивать этого мужчину. Поддевать и подначивать. Он такой чопорный, такой сдержанный. Быть может, он просто лишен эмоций, и ему нечего сдерживать, но Изабель так не думала. Нет, в глубине души она знала, что где-то под этой гранитной оболочкой клокочет вулкан. И если он когда-нибудь проснется, она хотела бы присутствовать при взрыве.

– Леди Бекинхолл, – очень тихо проскрежетал мистер Мейкпис. – Сожалею, что у нас нет для вас сахара, но я был бы крайне признателен, если б вы объяснились. Немедленно.

– Ой, ну хорошо. – Изабель вручила ему чашку с чаем и заговорила, наливая себе другую. – Женский комитет решил, что вам… э… не помешает взять несколько уроков светского этикета. На самом деле ничего особенного, – она небрежно взмахнула рукой, поудобнее устраиваясь в кресле с чашкой чая, – всего лишь пару-тройку…

– Нет.

– …занятий. – Изабель заморгала и вскинула брови. Губы мистера Мейкписа были плотно сжаты, что у любого другого мужчины означало бы полнейшую ярость. – Прошу прощения?

– Я сказал «нет». – Он поставил свой чай, не притронувшись к нему. – У меня нет ни малейшего желания тратить время на уроки светского этикета. Я весьма сожалею, но…

– Не похоже, что вы сожалеете, – заметила Изабель. – В сущности, вы вполне подтверждаете мои соображения, мистер Мейкпис. Вам доставляет удовольствие подавлять свои эмоции, однако вы не утруждаете себя тем, чтобы скрывать свое презрение к леди.

С минуту он просто смотрел на нее, полуприкрыв свои темные глаза, и она гадала, о чем он думает.

Затем он склонил голову набок.

– Мне очень жаль, если создалось впечатление, что я вас презираю, миледи. Клянусь честью, это не так – совсем напротив. Но я не вижу необходимости в ваших так называемых уроках светского этикета. Мое время и без того ограничено. Наверняка вы согласитесь, что мне целесообразнее заниматься делами приюта, чем учиться льстить аристократам.

– А если ваш приют и ваши средства к существованию зависят от лести этим аристократам?

Его прямые брови сошлись над переносицей.

– Что вы имеете в виду?

Изабель отпила чаю, хоть и горького без привычного сахара, и собралась с мыслями. Он человек упрямый, и если ей не удастся заставить его понять всю серьезность ситуации, то очень возможно, что мистер Мейкпис просто откажется от ее помощи. И потеряет место в приюте. Может, Уинтер Мейкпис и умеет прекрасно скрывать чувства, но Изабель знает, что приют очень важен для него. Кроме того, несправедливо, что он может лишиться дела своей семьи и своей жизни просто потому, что он человек угрюмый, суровый и довольно сухой.

Посему Изабель опустила чашку и послала мистеру Мейкпису свою самую ослепительную улыбку – ту, что заставляла не одного молодого щеголя спотыкаться о собственные ноги в бальных залах.

Судя по выражению лица мистера Мейкписа, она с таким же успехом могла пытаться вручить ему какую-нибудь рыбину сомнительного происхождения.

Вздохнув про себя, Изабель продолжила:

– Вы ведь понимаете важность посещения светских раутов теперь, когда приют находится под патронажем таких дам, как леди Хэроу, леди Кэр и леди Пенелопа?

Его кивок был таким слабым, что больше походил на судорожное подергивание.

Тем не менее она приняла его.

– Стало быть, вы должны понимать необходимость сделать ваше поведение в обществе подобающим. Все, что вы делаете: каждый жест, каждое ваше слово, – будет отражаться не только на вас, но и на приюте и его патронессах.

Он нетерпеливо пошевелился.

– Вы боитесь, что я опозорю вас.

– Я боюсь, – сказала она, размышляя, какое печенье взять, – что вы потеряете приют.

С минуту он молчал, и, будь это другой человек, она бы сказала, что он потрясен.

– Что вы имеете в виду? – очень осторожно спросил он.

– Я имею в виду, что вы рискуете потерять либо свое положение как директора приюта, либо своих патронесс – или, в худшем случае, и то и другое. – Она пожала плечами и откусила кусочек печенья, которое оказалось ужасно черствым. – Ни одна светская дама не пожелает иметь дело с неотесанным мужланом. Если вы не можете научиться обходительным манерам, то потеряете либо одно, либо другое.

Она глотнула горького чая, чтобы уменьшить сухость печенья, наблюдая за его лицом поверх чашки. Он смотрел прямо перед собой, лицо было неподвижно, словно в душе его шла какая-то борьба.

Затем он взглянул прямо на Изабель, и она с трудом сдержала удивленный возглас. Она физически ощутила прикосновение его взгляда, и эффект был… головокружительным. О да, в этом мужчине определенно есть эмоциональные глубины. Выпускает ли он свои чувства на волю, когда бывает близок с женщиной? И почему она вообще думает об этом? Ведь его никак не назовешь чувственным.

Она была так озадачена своими мыслями, что до нее не сразу дошло, что он заговорил.

– Нет. – Мистер Мейкпис поднялся, по всей видимости бессознательно потирая правую ногу. – Боюсь, у меня нет ни времени, ни желания учиться у вас этикету, миледи.

И с этими грубыми словами он покинул гостью.

Зачем леди Бекинхолл испытывала его сдержанность?

Уинтер Мейкпис, прихрамывая, шел по переулку, когда последние лучи закатного солнца уходили за разномастные крыши Сент-Джайлса. Даже проведя полчаса в обществе этой леди нынешним днем, он по-прежнему не мог понять своего опасного влечения к ней. Она, правда, повела себя очень смело, спасая его от толпы. Ей нравится легкий флирт, но в поступках своих она проявила больше доброты, чем он видел от большинства людей, будь то бедняки или аристократы. Она привезла его к себе домой, лечила и сама за ним ухаживала. Леди показала себя с совершенно неожиданной стороны, и, если б она была дочерью сапожника или мясника, он, возможно, поддался бы соблазну получше узнать эту ее сторону, которую она так хорошо прячет.

Уинтер покачал головой. Но леди Бекинхолл не дочь мясника. Он знает, знает, что она не для него. И все же, мысленно убеждая себя, что должен держаться от леди Бекинхолл как можно дальше, он чуть было не согласился на ее смехотворный план «наставлять» его. Уйти от нее оказалось куда труднее, чем он думал. А это просто нелогично.

Леди Бекинхолл далека от него так же, как Венера, вечерняя звезда. Она принадлежит к привилегированному классу богатых, тогда как он – сын пивовара. Он никогда не был богат и раньше, бывало, даже балансировал на грани нужды. Она живет в лучшей части Лондона – районе с широкими прямыми улицами, мерцающими белым мрамором, тогда как он обитает…

Здесь.

Уинтер перепрыгнул вонючую лужу и нырнул под осыпающуюся кирпичную стену. Калитка в стене была разломана и стояла распахнутой, поскрипывая на ветру. Он ступил на темное кладбище за ней, осторожно обходя низкие плоские надгробия. Это было еврейское кладбище, и он знал, что днем увидел бы надписи на них на смеси иврита, английского и португальского, ибо большинство евреев в Лондоне бежали из этой страны с ее ужасными законами против тех, кто не является христианами.

Что-то маленькое черное метнулось в сторону, когда он приблизился к другой стороне кладбища, – то ли кошка, то ли очень большая крыса. Стена здесь была низкой, и Уинтер перелез через нее в узкий проулок, стиснув зубы, чтобы не вскрикнуть от боли в ноге. Проход вел к еще одному проулку рядом со свечной лавкой. Над головой раскачивалась деревянная вывеска свечника, поскрипывая на ветру. На ней был грубо намалеван подсвечник, но если когда-то краска и обрамляла пламя и свечу, то уже давным-давно облупилась. Единственный фонарь висел перед дверью лавки, его пламя неуверенно подрагивало.

Это был последний островок цивилизации, которым мог похвастать переулок, – дальше ни один фонарь не освещал непроглядную тьму. Только самые смелые – или глупые – из обитателей Сент-Джайлса осмеливались сунуться в этот темный закоулок с наступлением ночи.

Но с другой стороны, он не обычный обитатель, так ведь?

Сапоги его застучали по остаткам булыжника в переулке, мрачные тени поглотили, окутав со всех сторон. Другие захватили бы с собой фонарь, отправляясь в ночь, но Уинтеру привычней было находить дорогу при лунном свете.

Где-то поблизости пронзительно заорал кот, и ему ответил не менее громкий соперник. Неужели он такой же безмозглый, как эти коты? Гонимый запахом возбужденной самки и собственным животным инстинктом?

Он покачал головой, входя в крытый проулок – на самом деле скорее туннель. Стены были покрыты противной вязкой влагой, и шаги его эхом отдавались под низкой аркой. Над головой что-то – или кто-то – двигалось во мраке.

Не замедляя шага, Уинтер вытащил из ножен шпагу, спрятанную под плащом. Как простолюдину официально ему не дозволялось носить ни ее, ни короткий клинок, но он уже давно примирился с необходимостью обходить закон.

В конце концов иногда это вопрос жизни или смерти.

Тот, кто притаился над головой, сделал внезапное движение, словно готовясь наброситься на него. Продолжая идти вперед, Уинтер небрежно взмахнул шпагой перед собой. «Благодаря неожиданности нападения ты получаешь преимущество», – прозвучали у него в голове слова наставника.

Грабитель нападать передумал. Послышался топот убегающего, и дорога впереди снова была свободна.

Ему следовало бы испытывать облегчение от того, что избежал опасности, что предотвратил вероятное столкновение, не причинив вреда собрату. Но Уинтер боролся с раздражением, смешанным с разочарованием. Он был охвачен какой-то первобытной жаждой схватки, желанием ощутить напряжение мускулов, возбуждение от опасности, удовлетворение от победы над противником.

Уинтер резко остановился, тихо дыша в черноте ночи, слушая звук капающей вонючей жидкости, стекающей со стен.

«Я не животное».

Вот отчасти для чего ему нужна маска: выпускать на волю некоторые свои низменные побуждения. Осторожно. С большой осмотрительностью. Но сегодня он без маски. Уинтер спрятал шпагу в ножны.

Крытый проулок заканчивался маленьким двориком, со всех сторон огороженным высокими зданиями с нависающими балконами, которые, казалось, вот-вот рухнут вниз и раздавят того, кому не повезет оказаться под ними. Уинтер быстро пересек двор и дважды постучал в низкую подвальную дверь. Помедлил, потом постучал еще раз.

Изнутри послышался скрежет отодвигаемого засова, после чего дверь открылась и показалось лицо – такое же мятое, как страницы в старом молитвеннике.

– Госпожа Медина, – пробормотал Уинтер.

Вместо приветствия маленькая женщина нетерпеливо поманила его внутрь.

Уинтер наклонил голову, чтобы не стукнуться о низкую притолоку, и шагнул в уютную комнату. В очаге потрескивал огонь, а от чистого белья, развешанного под потолком на деревянной раме, поднимающейся при помощи грубой веревки и шкива, исходил легкий пар. Прямо перед огнем стояли низкий табурет и маленький столик, весь окруженный горящими сальными свечками. А на столике были разложены портняжные инструменты: ножницы, мел, булавки, иголка с ниткой.

– Я только что закончила, – сказала госпожа Медина, после того как заперла за ним дверь. Она прохромала к кровати и подняла тунику, которая там лежала.

Ткань была расшита красно-черными ромбами. Люди видят только внешнее, бывало, говорил его наставник. Подсунь им броский костюм, маску и плащ, и они присягнут, что видели ночью привидение, и не заметят под всей этой мишурой человека.

Уинтер подошел к старой женщине и пощупал рукав.

– Вы, как всегда, отлично потрудились, госпожа Медина.

Она сердито нахмурилась на его похвалу.

– Уж лучше бы ты поостерегся, а? Не знаю, смогу ли сшить другую. Глаза подводят. – Она мотнула головой в сторону коптящих сальных свечей. – Даже со столькими свечками едва различаю, куда стежки класть.

– Мне жаль это слышать, – сказал Уинтер вполне серьезно. Теперь он заметил, что глаза у нее покраснели и слезятся. – Чем еще вы могли бы зарабатывать на жизнь?

Она пожала плечами.

– Могла бы попробовать наняться кухаркой. В свое время я пекла неплохие пироги.

– Что правда, то правда, – мягко заметил Уинтер. – С удовольствием вспоминаю ваш яблочный пирог.

– Угу, а я помню, как сшила тебе первый костюм из этих, – тихо проговорила она, погладив новые штаны, которые шли вместе с туникой. – Ты был тогда еще совсем желторотым. Никогда бы не поверила, что ты способен хотя бы удержать в руках шпагу, если б сэр Стэнли не поклялся, что такого способного ученика еще никогда не видал.

В уголках ее губ заиграла слабая ностальгическая улыбка. Уинтер уже не в первый раз задался вопросом, не была ли маленькая белошвейка для его наставника, сэра Стэнли Гилпина, больше, чем просто служанкой.

Ее взгляд внезапно заострился.

– Но с тех пор ты возмужал, а? И стал жестче.

Уинтер вскинул брови.

– То было девять лет назад. Не может же двадцатишестилетний мужчина остаться таким же, каким был в семнадцать.

Она фыркнула и начала сворачивать костюм.

– То мне неведомо, но порой я спрашиваю себя, хорошо ли сэр Стэнли знал, что делает, когда давал тебе шпагу и маску.

– Вы не одобряете мои поступки?

Она нетерпеливо отмахнулась.

– Не пытайся сбить меня с толку. Я знаю только, что неестественно это для мужчины все время бродить по улицам Сент-Джайлса, взваливая на себя чужие беды.

– А вы бы предпочли, чтоб я оставлял людей в беде? – спросил он просто из интереса.

Она резко повернулась и пригвоздила его взглядом. Может, глаза ее и стали плохо видеть от долгих лет шитья при слишком тусклом свете, но взгляд по-прежнему был острым.

– Я видела разрез от ножа на тех старых гетрах, что ты принес мне, и засохшую кровь по краям. Должно быть, ты прячешь под бриджами ужасную рану.

Он с улыбкой покачал головой.

– Я молод и силен. На мне все быстро заживает.

– В этот раз. – Она сунула скрученный в узел костюм ему в руки. – А что станешь делать, когда рана будет глубже? Длиннее? Ты не бессмертный, Уинтер Мейкпис, что бы там сэр Стэнли тебе ни говорил.

– Спасибо, госпожа Медина. – Он взял костюм и вынул из кармана маленький кошелек – почти все деньги, которые он сэкономил, с тех пор как у приюта появились патронессы. – Зайдите в приют завтра утром. Теперь, когда мы в новом доме, думаю, нам понадобится кухарка. А я тем временем буду иметь в виду ваши предостережения.

– Пф. – Она взяла кошелек и, хмурясь, отперла дверь. Но когда он проходил мимо, то услышал, как старуха проворчала: – Будьте осторожны, мистер Мейкпис. Вы нужны Сент-Джайлсу.

– Спокойной ночи.

Уинтер поплотнее завернулся в плащ, выходя в промозглую тьму. Если б он был в костюме арлекина, то мог бы прямо сейчас отправиться на поиски чужих бед и затеряться в ночи и опасности. Уинтер раздраженно пожал плечами. Руки так и чесались взмахнуть шпагой или врезать кулаком. Он целую неделю провалялся в постели, давая ноге зажить, и теперь был почти готов наброситься на грязные стены маленького дворика.

Завтра ночью, пообещал он себе. Завтра он найдет кого-нибудь, кто нуждается в помощи. Найдет с кем подраться.

Эта мысль заставила его резко остановиться. Он всегда считал себя человеком мирным, несмотря на ночные похождения. Он перевоплощался в Призрака Сент-Джайлса, дабы предотвращать и исправлять зло. Помогать тем, кто не может помочь себе сам.

Ведь так?

Он покачал головой. Ну конечно же, так. Сент-Джайлс – открытая рана на теле человечества. Те, кто слишком беден, чтобы жить где-то еще, приходят сюда. Проститутки, воры, рабы джина. Все отбросы Лондона. А с ними являются и их проблемы: насилие и воровство, голод и нужда, заброшенность и отчаяние. Он уже давно понял, что только лишь дня не хватает, чтобы помочь всем нуждающимся в Сент-Джайлсе, потому прибавил еще и ночь. Порой, дабы исправить зло, требуется больше, чем одни добрые намерения и молитва.

Порой может помочь лишь острие клинка.

Уинтер свернул за угол и вышел на более широкую улицу, напугав худую как скелет маленькую собачонку, которая походила на терьера. Пес один раз тявкнул и снова съежился на куче тряпья, на которой лежал. Уинтер прошел было мимо, но что-то заставило его приостановиться. Возможно, он почувствовал какое-то движение или запах чей-то еще, кроме собаки.

Или, быть может, это была воля Провидения.

Так или иначе, но он повернулся и пригляделся повнимательнее. Что-то светлое лежало на темной собачьей шерсти, похожее на экзотическую морскую звезду, – детская ручка. Уинтер наклонился и приподнял лохмотья, не обращая внимания на неуверенное рычание, исходящее из тощей собачьей груди. Перепуганное личико отшатнулось от него – глазенки широко открыты, рот перекошен от ужаса.

Уинтер присел на корточки, чтобы выглядеть менее устрашающе.

– Я не обижу тебя, малыш. Ты совсем один?

Но ребенок упрямо сжал губы и, похоже, не собирался говорить.

– Пойдем, я знаю одно теплое безопасное место. – Уинтер осторожно поднял кроху вместе с тряпками и псом, не обращая внимания на слабые попытки пса отпугнуть его. Одному Богу известно, отчего ребенок так напуган, но он не может оставить беднягу здесь замерзать.

Псина выпуталась из тряпок и с повизгиванием свалилась на землю. Ребенок что-то прошептал и умоляюще протянул руку к собачонке.

Уинтер обернулся к собаке:

– Что ж, иди и ты.

И, не оглядываясь на дворняжку, повернулся и зашагал в сторону приюта. Побежит пес следом или нет, в любом случае не он его главная забота, а ребенок.

Он чувствовал, как маленькое тельце дрожит у него на груди – не то от холода, не то от страха.

Через полчаса впереди замаячил новый приют для сирот и подкидышей. Здание было из обычного кирпича, но все равно выделялось среди своего окружения, как светящийся маяк надежды. При этой мысли Уинтер даже запнулся. Что он станет делать, если леди Бекинхолл права и его прогонят? Он представления не имеет, ибо приют и помощь детям – то, чему он всегда хотел посвятить свою жизнь. Без этого – без них – он просто ничто.

Он отринул эту мысль и пошел дальше. Ребенка надо поскорее занести в тепло. У центрального входа была роскошная лестница, но Уинтер предпочел более доступный черный ход.

– Да благословит вас Господь, сэр! – воскликнула Эллис, одна из служанок, когда Уинтер вошел. Черный ход вел в кухню, и Эллис как раз наслаждалась чашечкой чая перед сном. – Я не знала, что вы так поздно выходили, мистер Мейкпис.

– Пожалуйста, налей чаю и добавь побольше молока и сахара, Эллис, – распорядился Уинтер, поднося ребенка к очагу.

– Пошла прочь!

Уинтер повернулся на гневное восклицание Эллис и увидел, что она пытается прогнать с кухни собачонку.

Ребенок протестующе захныкал.

– Все в порядке, Эллис. Пусть собака останется.

– Эта грязная вонючая тварь? – возмущенно проворчала служанка.

– Да, я вижу, – сухо отозвался Уинтер. Дворняжка подобралась к очагу, явно разрываясь между желанием держаться поближе к ребенку и инстинктом бежать от чужаков, и от ее свалявшейся шерсти несло тухлой рыбой.

– Вот возьмите-ка. – Эллис вручила Уинтеру чай с молоком и постояла, глядя, как он придерживает чашку в трясущихся ручках малыша, чтобы он мог попить. – Бедненькая крошка.

– Да, – пробормотал Мейкпис. Он убрал жидкие волосики с маленького грязного личика. На вид ребенку было года четыре-пять, но может и больше, ибо многие дети в Сент-Джайлсе слишком малы для своего возраста.

Собака вздохнула и плюхнулась в углу у очага.

Веки ребенка отяжелели от усталости. Уинтер старался не потревожить его, раздвигая тряпки. Обнажилась маленькая, с выпирающими ребрами грудь, почти посиневшая от холода.

– Эллис, принеси-ка одеяло и согрей его у огня, – велел Уинтер.

– Его надо искупать, – прошептала служанка, когда вернулась с одеялом.

– Да, – согласился Уинтер, – но, думаю, это подождет до завтра. Утром мы как следует вымоем его.

Если, конечно, ребенок переживет ночь.

Уинтер убрал последний лоскут тряпки и помедлил, вскинув брови.

– Думаю, лучше тебе закончить это, Эллис.

– Сэр?

Он завернул спящего ребенка в теплое одеяло и повернулся к служанке.

– Это девочка.

Леди Маргарет Рединг – а для близких друзей просто Мэгс – вошла в тот вечер в бальный зал леди Лэнгтон и специально не стала оглядываться по сторонам. Во-первых, она знала большинство тех, кто был на балу: самые сливки лондонского общества, включая ее брата Томаса и его жену. Известные члены парламента будут с хозяйками светских салонов и парочкой несколько сомнительных леди или джентльменов. Среди этих людей она вращается почти пять лет со своего первого выхода в свет – обычный список приглашенных на подобное светское событие.

Но это не единственная причина, по которой она не стала глядеть вокруг. Нет, куда благоразумнее было не глазеть на него на манер какой-нибудь по уши влюбленной дурочки. Она пока еще не готова к тому, чтобы все – включая брата – узнали об их связи. Пока что это была восхитительная тайна, которую она свято оберегала. Как только они объявят о своей помолвке, это сразу же станет всеобщим достоянием. А Маргарет хотелось, чтоб он еще какое-то время принадлежал только ей.

А какова третья причина, почему она не всматривалась в толпу? Ну, она самая простая из всех: первый миг, когда она видит его, всегда так чудесен. Всякий раз она испытывает восторженный трепет. Мелкое дрожание в животе, легкое головокружение, слабость в ногах. Мэгс хихикнула. Не мистер Роджер Фрейзер-Бернсби, а просто болезнь какая-то.

– Вижу, ты сегодня в хорошем настроении, Маргарет, – пробормотали позади нее сочным баритоном.

Она обернулась и увидела своего старшего брата Томаса, улыбающегося ей.

Как забавно. До недавнего времени – в сущности, до своей женитьбы в прошлом декабре на Лавинии Тейт – Томас никогда ей не улыбался. Во всяком случае, искренне. Светская улыбка, разумеется, не в счет. Как ведущий член парламента и маркиз Мэндевилл, Томас прекрасно сознавал, каким должен представать перед людьми. Но после вхождения Лавинии в семью Рединг Томас стал другим. Он счастлив, дошло сейчас до Мэгс. Уж если любовь смогла изменить такого правильного и чопорного мужчину, как ее старший брат, то подумать только, что она может сделать с нормальным человеком!

– Ой! А Лавиния тоже здесь? – спросила Мэгс, широко улыбнувшись.

Томас заморгал, словно удивившись такому энтузиазму, и осторожно ответил:

– Да, леди Мэндевилл сопровождает меня на сегодняшний бал.

Гм. По-видимому, в таком тяжелом случае даже любовь не всесильна.

– Прекрасно. Я надеялась поболтать с ней.

– Значит, тебе придется ее отыскать. Лавиния страшно увлечена делом о сбежавшем пирате, и едва только мы вошли, отправилась на поиски закадычных подружек, чтобы посплетничать. По дороге сюда рассказывала мне во всех подробностях о его сгоревшем теле. Это просто ужасно и совсем не то, чем следует интересоваться леди. – Томас задумчиво нахмурился.

Мэгс уже не в первый раз посочувствовала своей невестке. Может, леди, строго говоря, и не подобает интересоваться сгоревшими дотла пиратами, но уж очень трудно удержаться.

– Да в Лондоне почти все сейчас говорят об этом пирате и Призраке… – Мэгс смолкла, внезапно утратив интерес к разговору.

Она наконец заметила Роджера, и колени ее, как и следовало ожидать, задрожали. Он стоял с группой других джентльменов и смеялся, запрокинув голову, открыв при этом сильную загорелую шею. Роджера нельзя было назвать красивым в традиционном смысле: лицо его казалось слишком широким, нос слишком плоским, – но глаза карего цвета излучали тепло, а улыбка невозможно заразительная. И когда он повернулся и улыбнулся ей… все вокруг, казалось, исчезло.

– …суаре, бал или что-нибудь в этом роде. Надеюсь, ты придешь, – пробормотал Томас с ней рядом.

Мэгс слегка вздрогнула. Она понятия не имела, о чем он говорил, но это можно выяснить и потом.

– Конечно, с удовольствием.

– Прекрасно, прекрасно, – продолжал Томас. – К тому времени и мама будет в городе. Какая жалость, что Гриффину и Хэроу пришлось уехать в деревню. И в такое неподходящее время, в середине сезона.

– Гм. – Роджер беседовал с тремя джентльменами, которых Мэгс знала как его очень близких друзей: с лордом д’Арком, мистером Чарлзом Сеймуром и графом Кершо. К сожалению, она не была хорошо знакома с этими джентльменами и поэтому смущалась в их обществе. В сущности, лорд д’Арк был известным повесой. Если б ей только удалось перехватить взгляд Роджера, возможно, она смогла бы подать сигнал о встрече в саду.

Фиолетовый шелк, расшитый золотой и серебряной нитями, закрыл ей обзор.

– Ах, леди Маргарет, как я рада видеть вас! – Леди Пенелопа обращалась к Мэгс, но строила глазки Томасу. Ее компаньонка мисс Грейвс застенчиво улыбнулась Маргарет. – Я должна поговорить с вами о мистере Мейкписе.

– Мейкпис? – Томас нахмурился. – Кто это, Мэгс?

Она открыла рот, чтобы ответить, но леди Пенелопа опередила ее:

– Директор приюта для сирот и подкидышей, милорд. Или мне следует сказать «нынешний директор», ибо, откровенно говоря, глубоко сомневаюсь в подготовленности мистера Мейкписа. Думаю, если б только мы смогли найти более благовоспитанного директора, это принесло бы приюту существенную пользу.

Томасу это объяснение было явно непонятно и неинтересно, но Мэгс не могла этого так оставить. Пусть мистер Мейкпис почти такой же бука, как и Томас, но бесконечно предан приюту и посвятил ему всю свою жизнь. Негоже дать такой задире, как леди Пенелопа, отобрать у него приют.

Мэгс мило улыбнулась.

– Мы определили леди Бекинхолл в качестве наставницы мистера Мейкписа в вопросах светского этикета. Разве нам не следует дать ей возможность обучить его?

Леди Пенелопа фыркнула.

– При всем моем восхищении леди Изабель я не слишком-то надеюсь, что ей удастся так радикально изменить мистера Мейкписа. Напротив, я совершенно убеждена, что следует найти нового директора. С этой целью я уже начала опрос джентльменов, которых считаю подходящими на эту должность.

Услышав это, Мэгс похолодела.

– Но ведь у нас уже есть директор…

– Как мы все согласились, неподходящий. – Леди Пенелопа очаровательно улыбнулась, продемонстрировав полоску идеально ровных зубов. – У всех джентльменов, с которыми я условилась о собеседовании, прекрасные, безупречные манеры и рекомендации некоторых моих самых близких друзей.

– Но есть ли у них опыт руководства сиротским приютом? – Томас насмешливо выгнул бровь.

– Чушь! – Леди Пенелопа грациозно взмахнула рукой. – Человек, которого я найму, сможет научиться, я уверена. И если понадобится, всегда можно нанять двух джентльменов.

Мисс Грейвс на секунду закатила глаза к потолку, и Мэгс пожалела, что не может сделать то же самое, так чтобы не увидела леди Пенелопа. По крайней мере леди Пенелопа, кажется, сознает, какую огромную работу мистер Мейкпис выполняет в одиночку.

– Не думаю, что мы можем вносить какие-либо серьезные изменения без обеих леди Кэр и леди Хэроу, которых сейчас нет в городе, – твердо проговорила Мэгс. – В конце концов, это же они истинные основательницы Женского комитета.

Леди Пенелопа надула свои хорошенькие губки, и Мэгс почувствовала долгожданное облегчение. Леди Пенелопа должна понимать, что не может действовать в отсутствие леди Кэр и леди Хэроу, не испортив дела окончательно и бесповоротно. Мэгс сделала мысленную пометку написать всем трем дамам, дабы они знали об опасности, грозящей мистеру Мейкпису.

В это мгновение Роджер перехватил взгляд Мэгс, и все мысли о приюте вылетели у нее из головы. Он подмигнул и чуть заметно наклонил голову в сторону садовой террасы.

– Ой, я вижу одного своего доброго друга, – пробормотала Мэгс. – С вашего позволения?

Мэгс лишь смутно слышала вежливые слова Томаса и леди Пенелопы. Роджер уже продвигался окольным путем к французской двери. Ей следует быть осторожной, но скоро – ах так скоро! – она будет в объятиях своего возлюбленного.

Глава 4

«Некоторые мудрецы пытались объяснить любовь, но потерпели неудачу. Я же могу сказать только то, что арлекин и благородная леди полюбили друг друга. Это была настоящая, вечная любовь, которая не признает ни титулов, ни положения: вещь одновременно великая и ужасная…» Из легенды об арлекине, Призраке Сент-Джайлса

– Говорят, сам король назначил награду за его голову, – протарахтела Пинкни на следующее утро.

Изабель взглянула на нее в зеркало и заметила, как камеристка точным движением воткнула шпильку ей в прическу. Во рту у нее пересохло, когда она спросила:

– Кого? Призрака?

– Да, миледи.

Награда за его голову. Теперь, когда Красавчик Микки мертв, власти явно направили весь свой гнев на Призрака Сент-Джайлса. Возможно, он залег на дно и избегает улиц, которые вдруг стали куда более опасными. Изабель закусила губу. Да вот только за то короткое время, что она говорила с ним, Призрак не произвел на нее впечатления того, кто избегает опасности. Ох, да с чего она вообще о нем беспокоится? Их свел всего лишь случай, да еще, пожалуй, ее чрезмерное чувство справедливости, побудившее подобрать его и спасти от толпы. Она, вероятно, больше никогда в жизни его не увидит.

Изабель нахмурилась, глядя в зеркало.

– Надеюсь, они его не поймают, – продолжала Пинкни, не замечая выражения лица своей госпожи. Легкая складочка залегла между бровями служанки, пока она пристраивала локон на место. – Он такой лихой красавец. А теперь, когда Микки О’Коннора больше нет… ну, у нас в Лондоне скоро совсем не останется красивых разбойников.

Пинкни состроила горестную мину.

– Это определенно было бы весьма прискорбно, – сухо заметила Изабель.

– Ой, совсем забыла! – воскликнула Пинкни. Она сунула руку в прорезь кармана, порылась в нем и вытащила письмо. – Пришло сегодня утром.

– Спасибо, – сказала Изабель, беря письмо.

– Его принес мальчишка, не почта, – доложила Пинкни. – Возможно, это любовное послание.

Изабель насмешливо вскинула брови, ломая печать. Развернув письмо, прочла:

«Леди Пенелопа подыскивает джентльмена на место мистера Мейкписа».

Изабель нахмурилась и перевернула листок. Он оказался не подписан, и, кроме ее имени, на нем больше ничего не было. И все же она догадывалась, от кого эта записка.

– Не любовное? – полюбопытствовала Пинкни.

– Гм… нет, – пробормотала Изабель.

Чертов гордец ушел от нее в последний раз посреди их разговора. Вероятно, даже слушать не станет, если она попробует предостеречь его или вразумить. И все же, если не предпринять еще одной попытки переубедить его, он может потерять приют. Изабель поднялась и, бросив записку в огонь, понаблюдала, как пламя пожирает бумагу. Нынче днем она приглашена на верховую прогулку, а перед этим думала пройтись по магазинам и, возможно, навестить кое-кого из знакомых.

Она сморщила нос. Все эти ее планы не важны. Никогда не были важными.

– Скажи Джону, пусть закладывает карету.

– Слушаюсь, мэм. – Пинкни заспешила к двери.

Изабель расправила плечи и в ожидании стала ходить взад-вперед перед камином. На этот раз она должна проявить твердость и не принимать его отказа. Если потребуется, она припрет этого несчастного гордеца к стенке у него в спальне. Только шок от ее скандального поведения может изменить ход событий…

Ногой она задела какой-то предмет на полу, и тот откатился в сторону. Изабель наклонилась, чтобы поднять его. Это оказалась раскрашенная деревянная юла, не больше ее ладони. С минуту она тупо глазела на игрушку, потом осторожно положила ее на трюмо и вышла из спальни.

Внизу Пинкни завязывала шляпку.

– Мы едем по магазинам, миледи?

– Нет, снова в приют, – ответила Изабель, не обращая внимания на разочарованную камеристку. – Пожалуйста, скажи Карадерс, что на моем трюмо лежит игрушка. Я бы хотела, чтобы она ее забрала.

– Да, мэм. – Пинкни со всех ног бросилась исполнять поручение.

Через несколько минут карета была готова, и они тронулись в путь. Изабель разгладила юбки изумрудного платья. Оно было слишком изысканным для посещения приюта, и он, без сомнения, отметит сей факт. Изабель упрямо вздернула подбородок. Что ж, плевать, что может подумать мистер Мейкпис о ней и ее наряде. Этот человек ведет себя так, словно в три раза старше, чем есть. Она исправит это вместе с его манерами.

По дороге не случилось никаких задержек, и чуть более чем через полчаса ее карета остановилась у крыльца нового здания приюта. Гарольд открыл дверцу и опустил для нее подножку.

– Спасибо, – пробормотала Изабель, выходя из экипажа. Пинкни, которая дремала в карете, подавила зевок и выбралась следом. – Скажи Джону, пусть поставит карету за углом. Я пришлю мальчика, когда соберусь ехать.

Изабель приподняла юбки и вместе с Пинкни поднялась на крыльцо приюта.

– Постучать? – спросила камеристка.

– Пожалуйста.

Пинкни подняла тяжелое железное кольцо и, отпустив, дала ему упасть. Пока они ждали, служанка расправляла свои замысловато расшитые бирюзовые юбки, а Изабель уже не впервые подумала, что камеристка, пожалуй, затмевает ее.

Дверь открылась, являя их взорам веснушчатое лицо.

Изабель не помнила имени мальчишки, но, к счастью, в приюте это не имело значения – всех мальчиков крестили Джозефами, а девочек – Мэри.

– Добрый день, Джозеф, – бодро проговорила она. – Мистер Мейкпис на месте?

– Он с девочкой, – непонятно ответил мальчишка, держась весьма торжественно. И, не успела Изабель задать еще один вопрос, повернулся и повел ее в дом.

Прежний приют для сирот и подкидышей был высоким узким зданием, едва не разваливавшимся от старости и негодных строительных материалов. Оно сгорело около года назад, после чего и был создан Женский комитет помощи приюту, дабы возвести этот новый дом. Коридор, по которому сейчас шла Изабель, был широким и хорошо освещенным, оштукатуренные стены выкрашены в приятный кремовый цвет. Справа располагалась гостиная, где можно было принимать посетителей и где она, по сути дела, и видела мистера Мейкписа в прошлый раз. Но мальчик повел их мимо гостиной. Дальше коридор вел в столовую, а затем в огромную кухню, а слева была широкая мраморная лестница, по которой можно было подняться на верхние этажи. Все необходимое здесь было, но Изабель не могла не заметить, что дому потребуется чуть больше украшений, прежде чем он утратит свою теперешнюю аскетичность.

Мальчик стал подниматься по лестнице, Изабель и запыхавшаяся Пинкни следовали за ним. Проходя мимо классных комнат на втором этаже, они слышали детские голоса и тихое бормотание взрослых. На третьем располагались спальни, сейчас, среди дня, пустые. Миновав спальни, Джозеф открыл в конце коридора какую-то неприметную дверь.

За ней находилась маленькая, но веселенькая комната с камином, выложенным белым кафелем с ярко-синим узором, и двумя высокими окнами, дающими много света. Четыре кровати стояли вдоль стен, и только одна из них была занята. Под белоснежной простыней и одеялом лежала крошечная малышка, темно-каштановые волосики рассыпались по подушке. Рядом свернулась забавная маленькая собачонка, белая с коричневыми пятнами.

Уинтер Мейкпис, сидящий на стуле рядом с кроватью, вскинул глаза. Печать усталости лежала на его строгом лице, но глаза расширились от внезапного беспокойства при виде ее.

– Леди Бекинхолл, – настороженно проговорил он поднимаясь, – чем обязан вашему неожиданному визиту?

– Чистому упрямству! – капризно протянула Изабель. – Ох, ради Бога, садитесь. – Мужчина явно провел всю ночь у постели больного ребенка. Она подошла к кровати и вгляделась в маленькое личико, при этом собака издала неуверенное рычание. – Что с ней?

Мистер Мейкпис посмотрел на малышку. Лицо его было спокойным, но она увидела, что губы напряженно сжаты. Впервые Изабель заметила, что верхняя губа у него чуть пухлее нижней. Какое-то воспоминание замаячило где-то на задворках сознания, слабое и неуловимое. Где она видела?..

– Не знаю, – ответил он, нарушая ход ее мыслей. – Я нашел ее прошедшей ночью в переулке, собака была с ней. Мы пригласили доктора, но он ничего не смог сказать, кроме того, что девочка страдает от недоедания и истощения.

Изабель нахмурилась.

– Как ее зовут?

Мистер Мейкпис покачал головой.

– Она не разговаривает.

– Она сказала мне, что ее собаку зовут Додо, – вмешался в разговор Джозеф. Он присел на кровать с другой стороны и осторожно погладил девочку по тонкой ручке.

Мистер Мейкпис склонил голову набок.

– Прошу прощения. Мне следовало сказать, что ребенок не разговаривает со мной – и ни с кем из взрослых. Джозеф Тинбокс утверждает, однако, что она недолго поговорила с ним, когда они были одни.

Джозеф Тинбокс энергично закивал.

– И ее зовут Пич.

Все взрослые посмотрели на него. Пинкни хихикнула. Изабель метнула на нее строгий взгляд, и камеристка чуть не поперхнулась, подавив смех.

Последовала пауза, потом Изабель деликатно прокашлялась.

– Пич кажется довольно… странным именем.

Джозеф Тинбокс упрямо стоял на своем:

– Таким ее нарекли, и нам не след его менять.

– Естественно, мы будем называть ее так, как она пожелает, – мягко проговорил мистер Мейкпис. – Но, думаю, лучше подождать, когда она проснется и сама скажет об этом.

Джозеф Тинбокс открыл было рот – наверняка чтобы поспорить, – но в этот момент девочка проснулась. Она огляделась, панически округлила глаза, а потом снова крепко зажмурилась, нащупала руку Джозефа Тинбокса и отчаянно ухватилась за нее.

Мистер Мейкпис нахмурился, наблюдая за малышкой.

– Пожалуй, отведу-ка я леди Бекинхолл вниз, в гостиную, Джозеф Тинбокс. А ты попробуй уговорить… Пич… съесть немножко бульона.

Он потрепал мальчика по плечу, потом встал и повел леди Изабель и Пинкни из комнаты.

– Прошу прощения за беспорядок, леди Бекинхолл, – сказал он, направляясь к лестнице. – Боюсь, что появление этой крошки нарушило привычную жизнь приюта.

– Я понимаю, – пробормотала Изабель, спускаясь за ним по лестнице. – Почему вы думаете, что она не станет говорить ни с кем, кроме Джозефа Тинбокса?

– Без сомнения, она доверяет ему, – ответил мистер Мейкпис, когда они спустились на первый этаж. Он бросил на гостью ироничный взгляд. – И вне всякого сомнения, не доверяет мне.

– Но… – Изабель инстинктивно хотела возразить. Каковы бы ни были его недостатки, как божий день ясно, что мистер Мейкпис любит всех детей своего приюта. Она не могла представить, чтобы он обидел кого-то из них.

Мистер Мейкпис покачал головой, открывая дверь гостиной.

– Я не принимаю ее поведение на свой счет, миледи. Чтоб девочка прониклась недоверием в столь юном возрасте, с ней должны были очень плохо обращаться взрослые, которых она знала. Так что вполне естественно, что она доверяет только Джозефу Тинбоксу.

– О! – Изабель рассеянно опустилась на канапе. Ее ужасала мысль, что эту хрупкую малышку могли физически наказывать, возможно, даже пороть. Ее передернуло. А потом она вспомнила его руку на плече мальчика. – Он ваш любимчик, верно? Джозеф Тинбокс?

Мистер Мейкпис оцепенел.

– У меня нет любимчиков.

Изабель вскинула бровь. Она же видела, с какой нежностью он смотрел на мальчика.

– Но…

Мистер Мейкпис опустился в кресло и подпер голову кулаком.

Изабель внимательно посмотрела на него и обратилась к камеристке, которая ее сопровождала.

– Пинкни, пойди, пожалуйста, на кухню и попроси что-нибудь на ленч. Мяса, сыра и хлеба. Может, есть какие-нибудь фрукты. И чайник крепкого чая.

– Нет нужды, – начал мистер Мейкпис.

– Когда вы в последний раз ели?

Он раздраженно сдвинул брови.

– Вчера вечером.

Изабель поджала губы.

– Значит, нужда есть.

И вновь его взгляд сделался ироничным.

– Подчиняюсь вашему опыту в этом вопросе.

– Пф. – Его саркастическое замечание согрело ей душу, хотя несколько беспокоила щетина у него на подбородке. Спал ли он нынешней ночью? Должно быть, он здорово измотан, если оттаял настолько, что даже позволяет себе подшучивать над ней. Еще одна мысль пришла Изабель в голову. – Теперь, когда дети устроились в новом доме, нам обязательно надо найти кухарку для приюта. У Нелл Джонс и других служанок хватает дел и без стряпни.

Он прикрыл зевок рукой.

– Девочек учат стряпать.

– Да, но они не могут заниматься этим целыми днями. Кроме того, я пробовала то, что у них получилось, и хотя печенье было… э… весьма необычным, все же, пожалуй, неплохо было бы иметь человека, который готовит более традиционно, вы не согласны?

Она с надеждой взглянула на мистера Мейкписа, но единственным ответом было тихое посапывание. Он уснул, по-прежнему подпирая голову рукой. С минуту Изабель просто наблюдала за его лицом. Складки вокруг рта во сне смягчились, ресницы черные и довольно густые, и он выглядел бы как мальчишка, если б не щетина на подбородке. Эта легкая небритость придавала ему какой-то лихой, щеголеватый вид.

Последняя мысль вызвала у леди Бекинхолл кривую улыбку. Менее щеголеватого мужчины, чем мистер Мейкпис, она еще не встречала. Бог мой, он проводит так много времени в заботах о приюте и его обитателях, что уснул среди дня прямо при ней. Ей стало интересно, что же он делает, когда выдается свободная минутка. Читает? Быть может, ведет дневник или посещает церковь? Она поразмышляла, но так и не смогла придумать какие-либо еще занятия для этого мужчины. Он настоящая загадка, верно? Жизнь его посвящена самопожертвованию, но все же многое он держит в себе. Если б только…

Дверь в гостиную открылась, и Изабель вскинула глаза, ожидая Пинкни. Однако в дверях стояла маленькая пожилая женщина.

– Ой! Извиняюсь, мэм.

– Госпожа Медина. – Голос мистера Мейкписа был сиплым со сна. Он не пошевелился, но, очевидно, проснулся, как только дверь открылась. – Мы нуждаемся в ваших услугах.

Маленькая женщина склонила голову набок.

– Сэр?

Он указал на Изабель.

– Леди Бекинхолл только что бранила меня за отсутствие хорошей кухарки.

Изабель сдвинула брови.

– Я не бранила…

Оставив без внимания ее возражения, он повернулся к госпоже Медине.

– Вы можете приступить немедля?

– Разумеется, сэр.

– Что ж, прекрасно…

В гостиную потянулась процессия девочек с подносами, сопровождаемая Пинкни, которая выглядела не так элегантно, как всегда.

– Чай, миледи, – объявила Пинкни.

– Отлично. – Изабель улыбнулась и махнула рукой в сторону приставного столика. – Можете поставить все туда. Мы с мистером Мейкписом будем трапезничать и обсуждать дела.

Мистер Мейкпис прочистил горло.

– Какие дела?

Изабель решительно улыбнулась.

– Я собираюсь помочь вам сохранить место.

Естественно, все девочки при этих словах вытаращили глаза.

Уинтер спал не больше пяти минут с тех пор, как вчера вечером нашел Пич, но присутствие леди Бекинхолл удивительно бодрило.

Пусть даже при этом еще и раздражало.

Он повернулся к воспитанницам.

– Мэри Уитсон, будь добра, отведи госпожу Медину на кухню. Она будет нашей кухаркой, поэтому ты должна слушаться ее и во всем помогать. Остальным девочкам пора на урок, полагаю.

Плечи у воспитанниц дружно поникли, но девочки гуськом потянулись из гостиной. Мэри Уитсон коротко кивнула, улыбнулась госпоже Медине и повела новую кухарку на кухню.

Мистер Мейкпис снова повернулся к леди Бекинхолл, которая выглядела опасно привлекательной в темно-зеленом платье, которое придавало ее волосам красноватый отблеск.

– Ну, что вы задумали?

– Вначале ленч. – Она поднялась, взяла тарелку и начала накладывать на нее мясо, сыр и хлеб. Как-то многовато еды для дамы. – Я нахожу, что спорить – а мы, похоже, довольно много спорим – лучше на сытый желудок.

И вручила ему полную тарелку.

Ну не мог же он и дальше хмуриться, когда она так мила с ним. Уинтер взял тарелку, ощутив разливающееся в груди тепло. Не часто о нем заботятся. Обычно бывает наоборот.

Он прочистил горло и проворчал:

– Спасибо.

Она невозмутимо кивнула, выбрала маленький кусочек сыра и ломтик хлеба и вновь устроилась на канапе.

– Вы не думали о том, чтобы поставить что-нибудь в тот угол? – Она указала кусочком сыра в угол справа от камина. – Статую, например? У меня есть чудесная статуя из белого мрамора. Аист и лягушка.

Он удивленно заморгал:

– Аист?

Она кивнула:

– И лягушка. Римская, полагаю. Или, может, греческая. Возможно, она представляет одну из басен Эзопа – он ведь был греком, не так ли?

– Да, кажется. – Уинтер отставил свою тарелку и собрался с духом. – Как бы ни был приятен ваш визит, думаю, нам лучше немедленно перейти к делу, миледи.

Она печально улыбнулась.

– Споры так скоро?

От этой улыбки у него начала плавиться душа, но он стиснул зубы, не давая чувствам отразиться на лице.

– Если придется.

– Ох, думаю, придется, – мягко проговорила она. – Я слышала, что леди Пенелопа намерена нанять нового директора в приют.

Он ожидал чего-то подобного, но удар все равно оказался тяжелым. Этот приют не только дом для детей, это и его дом тоже. Вчерашний случай с Пич заставил его осознать это. Для него покинуть приют все равно что лишиться правой руки. Но он ничем не выдал своих чувств. Они были тщательно спрятаны.

– И как же вы намерены помочь мне сохранить приют?

Изабель изящно пожала плечиками, хотя Уинтер заметил, что ей не вполне удалось скрыть свое беспокойство. Быть может, он не единственный, кто прячет свои эмоции.

– Я научу вас светским манерам, докажу, что вы можете быть таким же любезным, как любой щеголь, которого найдет леди Пенелопа. Это единственный способ расстроить ее планы.

Он насмешливо вскинул брови при этих словах.

– И вы назначили себя моим спасителем? Почему?

– А почему бы и нет? – небрежно улыбнулась она. – В последнее время я обнаружила в себе тягу к спасению джентльменов. Вы знали, что я недавно помогла Призраку Сент-Джайлса сбежать от разъяренной толпы?

Сердце его остановилось.

– Нет, не знал.

– Довольно смело с моей стороны, не находите? – Губы ее насмешливо скривились.

– Да, – ответил он совершенно серьезно. – Действительно.

Изабель вскинула глаза, и он поймал ее взгляд. Мягкий рот дрогнул. О чем думает это прекрасное, экзотическое создание? Ей не место в этой простой гостиной, не место в Сент-Джайлсе и в его жизни. И однако же Уинтер испытывал почти непреодолимое желание усадить ее к себе на колени и поцеловать.

Он сделал глубокий вдох, подавляя в себе инстинкты.

– Ну что ж, полагаю, лучше довериться вашему опыту.

– Отлично. – Она поднялась – резко и без своей обычной грации. – Значит, завтра утром начнем.

Следующим утром Уинтер стоял, глядя на фасад городского дома леди Бекинхолл. Он оказался именно таким, как и ожидалось: новым, парадным и в самом фешенебельном районе Лондона.

Уинтер приостановился на пороге перед роскошными дверьми, чтобы дать раненой ноге отдых и попытаться уловить нечто, не обращая внимания на надменного дворецкого. Дом роскошный, да, богато и элегантно обставленный, но было здесь и что-то еще.

Дворецкий прокашлялся.

– Не соблаговолите ли подождать леди Бекинхолл в малой гостиной, сэр?

Уинтер оторвал взгляд от солнечного луча, пляшущего на мраморном полу холла, и рассеянно кивнул.

Его провели в «малую» гостиную, которая, естественно, оказалась отнюдь не маленькой, размером почти со столовую в новом приюте. Но комната была обставлена так, что не производила впечатления ни холодной, ни официальной. Стены нежно-желтые с серо-голубой обивкой. Там и тут расставлены группками кресла и канапе, что создавало небольшие уютные уголки. На расписном потолке резвились херувимы, выглядывая из-за пушистых белоснежных облаков. Разглядывая обстановку, Уинтер фыркнул себе под нос. Он прошел к камину в дальнем конце комнаты, не скрывая хромоты, поскольку был один. На каминной полке тикали бело-розовые позолоченные часы, чей циферблат почти скрывался за причудливыми завитушками и купидонами. Гостиная располагалась в задней половине дома, и уличный шум сюда почти не доносился, что делало комнату приятно тихой.

Уинтер дотронулся до часов. Глупая вещица и все же… странно прелестная и так прекрасно подходящая для гостиной леди Бекинхолл. Он озадаченно нахмурился. Как часы могут быть прелестными?

Кто-то метнулся за один из диванчиков. Уинтер вскинул брови. Не может быть, чтоб в доме леди Бекинхолл водились крысы. Но вполне возможно, у нее есть декоративная собачка, как у многих светских дам? Он вытянул шею, чтоб заглянуть за спинку канапе.

Оттуда на него таращились огромные карие глазенки. Малышу было лет пять, не больше, но одет он был в превосходный алый камзольчик с жабо и бриджи. Стало быть, не ребенок кого-то из слуг.

Он не знал, что она мать. От этой мысли что-то сжалось у него в груди.

Уинтер наклонил голову.

– Добрый день.

Мальчик медленно поднялся из своего тайника и зашаркал ножкой по толстому пушистому ковру.

– Кто ты?

Уинтер поклонился.

– Мистер Мейкпис. Как поживаете?

Какое-то внутреннее чутье – или, скорее, часы обучения – побудило ребенка поклониться в ответ.

Уинтер почувствовал, как губы его весело дернулись.

– А вы?

– Кристофер! – Ответ пришел не от мальчика, а от измотанной на вид служанки в дверях. – Ох, прошу прощения, сэр, если он обеспокоил вас.

Уинтер покачал головой:

– Что вы, никакого беспокойства.

Вслед за служанкой появилась леди Бекинхолл с непроницаемым лицом.

– Кристофер, ты ужасно взволновал Карадерс. Пожалуйста, принеси ей свои извинения.

Мальчик понурил голову.

– Прости, Рузерс.

Карадерс ласково улыбнулась.

– Ничего, мастер Кристофер, но, думаю, вам уже пора купаться. Если мы хотим сегодня пойти в парк.

Ребенок покорно покинул комнату, без сомнения обреченный на водную экзекуцию.

Когда двери закрылись, Уинтер посмотрел на хозяйку дома.

– Я не знал, что у вас есть сын, миледи.

Долю секунды он был в смятении, увидев на ее лице боль. Потом она ослепительно улыбнулась, пряча за маской те истинные чувства, которые могла испытывать.

– У меня нет детей.

Он поднял бровь.

– Тогда почему…

Но она уже направилась к канапе, заговорив наигранно бодро:

– Думаю, сегодня мы начнем с простого. Бал у герцогини Арлингтон через неделю, и если только вы уже не умеете танцевать…

Она явно не желала говорить о ребенке. Интересно. В ответ на ее вопросительный взгляд он покачал головой.

– Нет, конечно же, нет, – вздохнула она. – Значит, нам придется очень скоро начать уроки танцев. Вам понадобится освоить по крайней мере шаги, но, если удастся довести вас до стадии, когда вы не станете наступать партнерше на ноги, я буду более чем удовлетворена.

– Вы так добры, – пробормотал он.

Она прищурилась, словно возражала против его чересчур сухого тона.

– Думаю, потребуется также и новое платье. Полагаю, что-нибудь из кремового или светло-голубого шелка?

Он воспротивился.

– Нет.

Ее сочные губы решительно сжались.

– Вы не можете появиться в свете в таких обносках, как те, что на вас. Этому сюртуку, наверное, лет десять, не меньше.

– Всего лишь четыре года, – мягко возразил он. – И я не могу принять от вас, миледи, такой щедрый – такой личный – подарок.

Она склонила голову набок, разглядывая его, и это напомнило ему ворону, которая вертит головой, раздумывая, как расколоть орех.

– Считайте это подарком от Женского комитета. Мы высоко ценим то, что вы делаете для приюта, и новое платье, чтобы вы могли вращаться в обществе, едва ли излишнее расточительство.

Он хотел отказаться, но ее аргумент был веским. Уинтер вздохнул про себя.

– Ну хорошо, но я настаиваю на более темных цветах: черном или коричневом.

Ей пришлось удержаться от попыток убедить его носить что-нибудь вызывающее – ярко-розовое или лавандовое, к примеру, – но, по-видимому, она все же решилась на компромисс.

– Прекрасно. – Она отрывисто кивнула. – Я послала за чаем, чтобы мы могли попрактиковаться сегодня по крайней мере в чаепитии. И естественно, подумала, что мы можем попробовать вести беседу.

– Естественно.

– И хотя сарказм имеет место в светском обществе, лучше использовать его умеренно, – мило проговорила она. – Весьма строго умеренно.

Последовала короткая пауза, во время которой Изабель удерживала его взгляд. Ее голубые глаза были удивительно притягательными, а взгляд – удивительно настойчивым.

Уинтер склонил голову.

– О чем бы вы хотели побеседовать?

Она снова улыбнулась, и он ощутил отклик на эту улыбку где-то в самых глубинах своего существа, моля, чтоб это не отразилось у него на лице.

– Джентльмен часто говорит даме комплименты.

Она хочет от него комплиментов? Уинтер вгляделся в лицо своей наставницы в надежде, что это шутка, но она, похоже, говорила серьезно.

Уинтер тихо вздохнул.

– Ваш дом очень… уютный.

Тут до него дошло, что это за ощущение, которое не покидает его в этом доме: чувство уюта. Чувство дома. Вот что это такое.

Он взглянул на Изабель, весьма довольный собой.

Леди Бекинхолл, судя по всему, пыталась спрятать улыбку.

– Строго говоря, это не совсем комплимент.

– Почему?

– Вы должны похвалить убранство дома, – терпеливо объяснила она, – вкус хозяйки.

– Но мне нет дела до убранства или вкуса, о котором вы говорите. – Он поймал себя на том, что возражает с пылом. – Наверняка ценность дома должна измеряться его уютностью? А в этом случае назвать ваш дом очень уютным – высочайший из комплиментов.

Она склонила голову набок, словно обдумывая его слова.

– Полагаю, вы совершенно правы. В доме человек должен чувствовать себя уютно. Благодарю за приятный комплимент.

Странно, но от такой оценки его аргумента у него в груди разлилось тепло. Естественно, он не показал виду – лишь склонил голову в знак признательности.

– Но, – продолжала она, – общество придает мало значения домашнему уюту, посему, как бы ни были мне приятны ваши слова, они не сгодятся в бальном зале или музыкальном салоне, как вы и сами, я уверена, понимаете.

Дверь позади него открылась, и потянулась вереница служанок с подносами.

Уинтер подождал, пока все они поставят подносы и будут отпущены, потом посмотрел на нее, эту женщину, слишком умную для легкомысленного общества, в котором вращается.

– Вижу, вам придется полностью изменить мою точку зрения.

Она вздохнула и наклонилась, чтобы разлить чай.

– Не полностью. Кроме того, – она послала ему еще одну из своих мимолетных, сногсшибательных улыбок, когда ставила чайник, – сомневаюсь, что вы настолько неустойчивая личность, чтоб вас так легко можно было изменить. Прошу, идите же присядьте со мной.

Он все еще стоял, несмотря на боль в правой ноге, словно готов был либо бежать, либо сражаться. В присутствии этой женщины вся его галантность куда-то испарялась.

Уинтер сел на канапе напротив леди Бекинхолл. Низкий столик с чайным сервизом был словно защитный барьер между ними. Он с трудом устоял перед желанием помассировать раненую ногу, которую начало неприятно дергать.

Она бросила на него вызывающий взгляд, но никак не прокомментировала его выбор места и вручила одну из чашек.

– Вы пьете без сахара и без сливок, полагаю.

Он кивнул и взял чашку. Чай оказался крепким, горячим и такого качества, которое ему не часто доводилось пробовать.

– Итак, – сказала леди Бекинхолл, размешивая сахар и сливки в своей чашке, – хотя я и ценю ваш комплимент относительно моего дома, большинство комплиментов, которые вам придется делать в бальном зале, будут более личного свойства. Что-нибудь о глазах леди, ее волосах или платье, к примеру, будет наиболее уместно.

Она отпила чаю, наблюдая за ним поверх чашки этими своими чертовски проницательными голубыми глазами.

И он, похоже, не в состоянии был сдержаться. Он оглядывал ее тело, словно сочинял подходящий комплимент. Дамам полагается сидеть совершенно прямо, даже он это знает, но леди Бекинхолл раскованно откинулась на подушки, спрятав ноги под диван. В таком положении грудь ее выдавалась вперед, хотя он и не думал, что это было сделано намеренно. Насыщенно-золотистая ткань ее платья с низким вырезом нежно льнула к бледному мягкому телу.

«Я готов убить за то, чтобы хоть одним глазком увидеть твою обнаженную грудь. Готов сам умереть за то, чтоб хоть на мгновение ощутить вкус твоего соска на своем языке».

Нет, это, пожалуй, не совсем то, чего она ждет.

Уинтер прочистил горло.

– Ваш голос, миледи, заставит позеленеть от зависти соловья.

Она удивленно заморгала.

– Еще никто никогда не делал мне комплименты по поводу моего голоса, мистер Мейкпис. Браво!

Неужели щеки ее слегка порозовели?

Она опустила ресницы.

– Еще несколько комплиментов, подобных этому, мистер Мейкпис, и я решу, что вы со мной флиртуете.

Он почувствовал, как брови его поползли вверх.

– Вы хотите, чтобы я флиртовал с вами?

Она пожала плечами.

– Большинство разговоров между леди и джентльменами на светских раутах, в сущности, и есть флирт.

– Значит, за ночь вы должны флиртовать с дюжиной джентльменов.

– Неужели я слышу упрек, мистер Мейкпис? – мягко спросила она.

– Ни в коей мере. – Он привел в порядок свои мысли. – Просто обращаю внимание, что в этом вы гораздо осведомленнее меня.

– Опытнее, вы хотели сказать?

Он просто смотрел на нее, ибо ответ был очевиден. Она опытнее – во флирте и, без сомнения, во всем остальном, что касается отношений между мужчинами и женщинами. Эта мысль всколыхнула в его душе неприятную волну какого-то незнакомого чувства.

Потребовалось мгновение, чтобы осознать – не без изумления, – что чувство, которое он испытывает, – ревность. Он всегда удерживал себя в жестких рамках. Благородные дамы – женщины вообще – были под строгим запретом в той жизни, которую он для себя выбрал. И все же…

И все же он отчасти – чего прежде никогда не замечал – стал тяготиться собственными же правилами.

– Но ведь флиртовали же вы когда-нибудь прежде, – сказала она своим низким бархатным голосом. Зовущим и соблазнительным. Таким очень женственным и манящим.

– Нет.

Ее изящные брови недоуменно изогнулись.

– Я знаю, вы человек занятой, но наверняка вам доводилось питать нежные чувства к какой-нибудь юной девушке. Какой-нибудь подружке ваших сестер, быть может? Или соседке?

Он медленно покачал головой.

– Ни к кому. – Поняла ли она, в чем он признался? Зверь внутри его зевнул и потянулся. – Я полностью отдаюсь в ваши руки, леди Бекинхолл. Пожалуйста, научите меня.

Глава 5

«Благородная леди и арлекин стали любовниками, но такое очень трудно скрыть, ибо у благородной леди были богатые и ревнивые поклонники и скоро до них дошли слухи про арлекина. Как-то ночью, в полнолуние, они последовали за арлекином в Сент-Джайлс и напали на него со своими стальными клинками. У арлекина же, чтоб защищаться, был только игрушечный деревянный меч. Схватка длилась недолго, и когда она закончилась, нападавшие оставили арлекина лежать на улице, истекая кровью…» Из легенды об арлекине, Призраке Сент-Джайлса

Услышав тихие слова мистера Мейкписа, Изабель сглотнула. От его голоса ее охватил трепет, а соски напряглись. Правильно ли она расслышала? Он только что признался в том, что девственник? Он не женат, это верно, и, по его собственному признанию, у него никогда не было возлюбленной, но все же. Многие мужчины прибегают к услугам проституток, а в том районе, где он живет, их пруд пруди.

Но одного лишь взгляда на гордое суровое лицо мистера Мейкписа ей хватило, чтобы понять: он никогда не будет платить за такое интимное действо.

А это означает, что он девственник… и только что попросил научить его. Но ведь он же не имел в виду…

– Молчание так несвойственно вам, миледи, – произнес он все тем же глубоким, четким голосом, от которого у нее по коже пробежал холодок. – Надеюсь, я не шокировал вас своей неопытностью… во флирте.

Флирт. Ну конечно же. Они говорили именно об этом. Но ей не привиделся блеск в его темных глазах или едва уловимая заминка перед словом «флирт».

Изабель выпрямилась. В конце концов, из них двоих опытная тут она.

– Тогда, полагаю, нам надо поработать над вашим представлением.

Он лишь приподнял бровь.

Изабель прокашлялась. Когда в последний раз она так тушевалась? Да к тому же перед простым чопорным школьным учителем – мужчиной моложе ее?

– Флирт лучше начинать незамедлительно, еще даже до представления. Вы можете показать, как кланяетесь?

Он медленно встал и, по-прежнему не сводя с нее глаз, коротко поклонился.

Она нахмурилась.

– Нет. Как-нибудь поэлегантнее. Продемонстрировать?

– Не нужно. – Взгляд его сделался ироничным.

В этот раз он отступил на шаг и изобразил взмах воображаемой шляпой, поклонившись от пояса и грациозно разведя руки.

У Изабель округлились глаза.

– Если вы все это время знали, как должным образом кланяться, то почему же не делали этого?

Он медленно выпрямился и пожал широкими плечами.

– Простой кивок предполагает достаточно почтения и без глупой напыщенности.

Она закатила глаза.

– Ну, с этих пор с напыщенностью, пожалуйста, когда вы в высшем обществе.

– Как вам будет угодно, – серьезно отозвался он.

– Теперь… – Ей пришлось прерваться, чтоб сделать вдох, ибо она ощутила какую-то странную нехватку воздуха. – Теперь я бы хотела, чтобы вы попрактиковались целовать даме руку.

Она протянула руку, надеясь, что он не заметит легкой дрожи ее пальцев.

Уинтер подошел к Изабель, взял руку и склонился над ней. На секунду его склоненная голова скрыла их руки, но она почувствовала прикосновение – теплое и интимное – губ к костяшкам пальцев.

Она ахнула:

– Вы должны целовать воздух над женскими пальцами.

Он поднял голову, по-прежнему склоненный над ее рукой, отчего лицо его оказалось к ней намного ближе. Она разглядела крошечные золотистые крапинки в его карих глазах.

– А разве это не урок флирта?

– Да, но…

Он выпрямился в полный рост.

– Тогда, мне кажется, настоящий поцелуй подходит больше, чем притворный.

Только тогда она заметила тень улыбки, притаившейся в глубине его глаз.

Она подозрительно сощурилась и попыталась высвободить руку. Его хватка осталась крепкой.

– Мистер Мейкпис.

Он расслабил руку, но лишь слегка, так что, когда она вытаскивала свою, его пальцы будто погладили ее ладонь.

– По-видимому, вы не нуждаетесь в обучении.

– О, еще как нуждаюсь, уверяю вас. – Он снова сел на свое место напротив нее. – Сколько любовников у вас было?

Она нахмурилась, искренне шокированная.

– Такое спрашивать нельзя.

– Но вы же у меня спрашивали, – невозмутимо напомнил он ей.

– Я, безусловно, не использовала слова «любовники», – парировала она.

– Но смысл был тот же, не так ли?

– Возможно. – Разумеется, смысл был тот же. Она поджала губы.

– Прошу прощения. Не знал, что вы такая чувствительная натура.

Да этот негодник смеется над ней! О, выражение его лица вполне серьезно, но судя по взгляду, он намеревался ее подразнить.

Изабель откинулась на диванные подушки и склонила голову набок.

– Три.

Подбородок его дернулся – едва заметно, но она обратила внимание. Она удивила его.

Спрятав улыбку, она грациозно взмахнула рукой.

– Четыре, если считать мужа, но не думаю, что мужей следует учитывать как любовников, а вы?

Он наполовину прикрыл глаза веками.

– Не знаю. Вы имели любовников, когда были замужем?

– Нет. – Она состроила капризную мину. – Довольно буржуазно, я знаю, но это так. Я никогда не нарушала брачных обетов.

– А он?

Она отвела глаза.

– Мне не нравятся эти вопросы.

– Простите. Я не хотел сделать вам больно. – Голос Уинтера был глубоким, а тон – искренним.

– Вы и не сделали. – Она отчаянно пыталась вернуть себе уверенность. Вызывающе вздернула подбородок, открыто глядя на него.

Уголок его губ чуть-чуть дернулся.

– Значит, вы заводили любовников уже после кончины супруга?

Как она позволила завлечь себя на эту зыбкую почву? Но раз уж она здесь, то не отступит.

– Да. Естественно, я выждала приличествующее время после похорон Эдмунда.

– Естественно.

Она бы поклялась, что он не одобряет женщин, заводящих любовников, но не смогла уловить в его тоне неодобрения. Он сидел, сложив руки на коленях, и держался так непринужденно, словно они обсуждали цену на свежие устрицы.

– А сейчас у вас есть любовник?

Каково было бы обучать такого мужчину постельному искусству?

Эта откуда ни возьмись появившаяся мысль удивила ее. Он не ее круга, мужчина не того типа, которого она могла бы рассматривать в качестве потенциального любовника. Ей нравятся мужчины с опытом, с утонченным вкусом. Мужчины, у которых всегда наготове какая-нибудь забавная острота. Мужчины, которые умеют развлекать, быть может, удивлять в спальне, но при этом сдержанны, даже холодны вне ее. Мужчины, которые не воспринимают affaire d’amour[1] всерьез.

Сердце ее учащенно забилось.

– Нет. – Посмотрим, насколько далеко он готов зайти. Она соблазнительно наклонилась вперед. – Желаете занять это место?

Если она надеялась заставить его отступить, то оказалась немало разочарована. Губы его скривились, притягивая ее взгляд. Она задумчиво сдвинула брови.

– У меня много разных желаний, – отозвался он своим глубоким неторопливым голосом, – но не верю, что вы всерьез предлагаете мне это, миледи. В конце концов, я ведь уже признался в отсутствии опыта.

Любой другой мужчина выглядел бы сконфуженным, напоминая ей о своей неопытности. Мистер Мейкпис, напротив, казался вполне довольным, даже самоуверенным. Что-то подсказывало, что он бы воспринял любовную связь очень и очень серьезно. Раз сосредоточившись на цели, он телом и душой отдался бы этой связи. Доверился бы женщине, которую решил сделать своей возлюбленной.

От этой мысли по телу пробежал чувственный трепет. Быть объектом такого пылкого внимания – перспектива заманчивая, но это заставило ее задуматься.

«Осторожнее, – предостерегал разум, – не связывайся с этим мужчиной, не обдумав все как следует. Избавиться от него будет не так просто, как от светских волокит».

Изабель медленно откинулась назад, разглядывая своего ученика.

– Значит, нам надо поработать над вашими светскими навыками, не так ли? – Она улыбнулась, выплеснула свой остывший чай и налила себе еще чашку. – Попрактикуемся в застольной беседе?

Он кивнул, и если она и увидела в его глазах разочарование, то оставила без внимания. Пусть ей нравится флиртовать и подшучивать, но она, в конце концов, не лишена здравого смысла.

– Я к вашим услугам, – тягуче проговорил он.

Уинтер наблюдал, как леди Бекинхолл взяла его чашку, вылила остатки и налила ему свежего чая. Он чем-то отпугнул ее от рискованной беседы, и теперь она настроилась на разговор о погоде или о чем-то еще, не менее скучном.

Странно то, что он ощутил укол разочарования. Ему понравилось пикироваться с ней. А еще больше понравилось то, что удалось мельком увидеть под светской маской, которую она носит. Муж причинил ей нешуточную боль, и хотя он не желал пробуждать ее безрадостные воспоминания, ему не терпелось вновь увидеть то истинное лицо, которое она мельком показала. Увидеть настоящую леди Бекинхолл.

Сейчас она взглянула на него, окончательно вернувшись к роли хозяйки.

– Вы видели новую оперу в Королевском театре?

– Нет. – Он сделал глоток чаю, наблюдая за ней. – Я никогда не был в опере.

Глаза ее слегка сузились, и если он не ошибся – от раздражения.

– Тогда, быть может, какую-нибудь пьесу?

Он молча покачал головой.

– Музыкальное представление? Ярмарку?

Он просто смотрел на нее и ждал.

А она не отличается терпением, его леди Бекинхолл.

– Однако, скажу я вам! Вы, мистер Мейкпис, самый скучный из всех известных мне мужчин. Вы должны заниматься еще чем-нибудь помимо нелегкой работы в приюте.

Он почувствовал, как уголок его рта приподнялся.

– Иногда я читаю.

– Нет, не говорите. – Она повелительно вскинула маленькую ладошку. – Вы тайно поглощаете фривольные романы Даниеля Дефо.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания