Читать онлайн книгу «Мученик» автора Рори Клементс, книга из серии «Джон Шекспир»

Памяти моего отца, которому больше, чем кому-либо, знакомо преодоление невзгод

Глава 1

Роуз Дауни сидела на холодной булыжной мостовой с чужим младенцем на руках. Ноющей от боли спиной она прислонилась к стене рядом со сводчатой дубовой дверью величественного каменного дома. Ни при каких иных обстоятельствах она бы и близко не подошла к этому месту, сам воздух которого был пропитан гнетущим чувством страха, подобно вони прогорклого жира, но живущий в этом доме человек по имени Ричард Топклифф был ее последней надеждой. Она ходила в суд, но судья лишь покачал головой и сказал, что, если даже он ей поверит, а это, заметил он нахмурившись, также маловероятно, как цветение яблони в ноябре, то все равно ничем не сможет ей помочь.

– Госпожа Дауни, – сказал он, – положите ребенка в мешок и бросьте в Темзу. Какой прок с того, что он живой? Обещаю вам именем Господа, что это убийство будет не преступлением, а лишь актом милосердия и никто не станет вас в этом винить.

И вот теперь Роуз ждала Топклиффа у его дома на запорошенной снегом улице неподалеку от церкви Святой Маргариты в Вестминстере. На ее стук в дверь вышел крепкого телосложения юноша с редкой бородкой, с отвращением оглядел ее с ног до головы и сказал, чтобы она убиралась восвояси. Роуз отказалась, – тогда он захлопнул дверь у нее перед носом. Любого другого пронизывающий холод уже давно загнал бы домой, поближе к камину и теплым одеялам, но Роуз твердо решила дождаться Топклиффа и умолять его о помощи.

Слепящие блики солнечного света вспыхнули и погасли, солнце скрылось за зданием церкви Святой Маргариты и аббатства. Стало еще холодней. Роуз была красива и молода, не старше семнадцати лет, и в иные времена ее лицо лучилось улыбкой. Хотя одета Роуз была по погоде, она дрожала, плотнее прижимая к себе дитя, чтобы согреть его остатками своего тепла. Время от времени она принималась кормить малыша грудью; молока было много, и желание Роуз избавиться от него было таким же сильным, как и желание ребенка – поесть. Когда малыш принимался жадно сосать грудь, она испытывала чувство благодарности. Младенец казался ей настоящим монстром, но, повинуясь некоему инстинкту, Роуз не бросала его и продолжала кормить. Сгустились сумерки, но она, словно каменное изваяние, так и не двинулась с места.

Глава 2

Накануне вечером Джон Шекспир долго не ложился спать, а когда наконец добрался до кровати, то забылся беспокойным сном. Как и всем англичанам в те страшные дни, ему не давали покоя безопасность королевы и судьба страны. По ночам тревога превращалась в сновидения, из-за которых Джон просыпался в холодном поту.

Поднявшись до зари, Шекспир завтракал в одиночестве сидя за длинным столом. Джон был высоким молодым мужчиной – шести футов роста, однако мощным его телосложение назвать было нельзя. В глубине его темных полуприкрытых веками глаз притаилась всепоглощающая тревога. Только когда он улыбался, что за прошедшие несколько месяцев случалось нечасто, казалось, что неизменная тень беспокойства исчезала с его лица.

Его служанка Джейн в батистовом чепце и льняной ночной сорочке с усталым видом разжигала огонь. Шекспиру нравилось наблюдать за ней: только что поднявшейся с постели, пышногрудой, еще не причесанной, в тонкой сорочке, под которой угадывались округлости ее груди. По взглядам, которые бросала на него Джейн, Джон догадывался, что она так и ждет, когда он поднимется в ее комнату под крышей и скользнет к ней под одеяло. Но за подобные удовольствия всегда приходится расплачиваться – будь то священник, стучащий в дверь с объявлением о его предстоящем бракосочетании, или крик нежеланного дитя. А Шекспир был слишком осторожен, чтобы попасться в подобный капкан.

На завтрак Джейн подала ему три небольших куриных яйца, сваренных вкрутую, как любил Шекспир, белый хлеб с соленым маслом, творог, булочки с шафраном, купленные у торговца накануне, ломтики пряной говядины и стакан некрепкого пива. Восковые свечи в комнате непрерывно гасли из-за сквозняка, проникавшего сквозь щели свинцового оконного переплета. Зима начала 1587 года выдалась холодной, и Шекспиру приходилось плотно завтракать, чтобы разбудить жизнь в своих членах.

Пока Джейн убирала со стола, Джон быстро преклонил колено и прочитал «Отче наш». По привычке, механически произнося слова молитвы, сегодня он сделал ударение на фразе «… и не введи нас во искушение». Шекспиру стукнуло двадцать восемь лет – самое время жениться. Да и страстность все настойчивей требовала удовлетворения желаний, обитавших в уюте постели одинокого мужчины.

Едва забрезжил рассвет, как находящийся у него на службе бывший моряк Болтфут уже ожидал Джона в отделанной деревянными панелями приемной старого дома. Он о чем-то болтал с Джейн, но как только вошел Шекспир, она мгновенно скрылась в кухне. Джон нахмурился: неужели между ними что-то есть? Он покачал головой. Такая молодая женщина, как Джейн, не может питать нежные чувства к списанному на берег седеющему моряку, да еще с увечной ногой.

Домом Джону Шекспиру служило довольно симпатичное четырехэтажное строение с деревянными перекрытиями, которое с годами начало скрипеть и кособочиться. Временами он начинал опасаться, а не рухнет ли дом, но здание стояло уже двести лет, да к тому же располагалось на Ситинг-лейн, по соседству с великолепным городским особняком господина Уолсингема, главы королевской разведки. Несмотря на свои небольшие размеры, жилище Шекспира служило ему и домом, и местом, где он мог принимать посетителей.

– Тут двое, господин Шекспир, – ответил Болтфут в своей обычной небрежной манере. – Слайд и констебль.

Болтфут Купер напоминал Шекспиру старый дуб, а проступающие на его лице сухожилия и вены походили на обветренные складки древесной коры. Он смотрел, как Болтфут, невысокий и коренастый человек, поворачивается к двери, привычно подволакивая тяжелую левую ногу, поскольку увечие было у него с рождения. Болтфуту было немногим за тридцать, или так ему казалось: его мать скончалась от родильной лихорадки, а отец не помнил год рождения своего сына. Вероятнее всего, это случилось в 1554 году.

Резкий голос Болтфута, с годами огрубевший от морского соленого воздуха, еще в те времена, когда он служил корабельным бондарем, выдавали в нем жителя Девона.

– Что? Убийство? Почему он пришел ко мне? Почему не к судье или помощнику шерифа?

В словах Шекспира звучало явное раздражение. В те дни временами он чувствовал себя ржавой деталью, мешавшей работать целому механизму: ответственность, возложенная на него Уолсингемом, была слишком тяжелой ношей для одного человека.

– Говорит, что убитая женщина, похоже, благородного происхождения, – сказал Болтфут. – Кожа рук нежная. А еще там бумаги и странные письма, и нашли ее в сгоревшем доме. Ему страшно.

– Скажи, чтобы подождал, сначала я переговорю со Слайдом.

Войдя в прихожую, Гарри Слайд, небрежно отбросив в сторону подбитую соболем накидку, изобразил низкий вычурный поклон и, выпрямляясь, изящно взмахнул ладонями.

– Но в присутствии величия, не так ли? О, великий господин Джон Шекспир. Ставлю сотню марок на то, что недалек тот день, когда вы станете министром.

– Если бы у тебя, Гарри, была сотня марок, сомневаюсь, что ты пришел бы сюда.

Шекспир разглядывал великолепное одеяние Слайда – упругий воротник и камзол с золотыми и черными разрезами на испанский манер.

Неудивительно, что Слайд всегда был на мели, учитывая его запросы.

– Вы знаете, господин Шекспир, ничто не ускользает от моего слуха. Вот сегодня, например, я услышал, что архиепископа Кентерберийского в прошлое воскресенье застукали в ризнице с одной из бедных овечек из вверенного ему стада.

Шекспир неодобрительно нахмурился. Подобное неуважение может стоить наглецу жизни или, по крайней мере, ушей.

– Вы, возможно, решите, что в этом нет ничего предосудительного, – продолжал Слайд, – да только на следующий день в обед он полакомился той овцой, приправив ее морковью с мятой.

– По крайней мере, это была овца, а не баран, так что, полагаю, ничего страшного. Не так ли? – подытожил Слайд. – Однако боюсь, я не уверен, что в учении новой церкви прописаны подобные вопросы.

Шекспир снова рассмеялся. Он был благодарен Слайду за то, что тот поднял ему настроение. Слишком много мрачных событий случилось накануне: заговоры против Ее величества, ожидающий подписания смертный приговор Марии, королеве Шотландии.

– Будь осторожен, Гарри Слайд, иначе не успеешь оглянуться, как окажешься на виселице.

– Возможно. Но сейчас вас случайно не заинтересует местонахождение двух священников из Общества Иисуса[1]?

– Что ж, это была бы крупная добыча. Ты поймал их?

Слайд был стройным мужчиной с открытым лицом, обрамленным светлыми локонами. Поговаривали, что он при желании способен выманить угрей из рек и пчел из ульев. Даже тем, кого он предал, а таких было немало, трудно было испытывать к нему неприязнь.

Шекспир понимал, что Гарри хитрит и пока не знает, где скрываются эти иезуиты, но только Слайду было под силу их найти. Он славился тем, что всегда был в курсе того, что и где происходит в столице, и уверял, что у него по крайней мере по одному информатору в каждой тюрьме Лондона и Саутуорка. Шекспир в этом не сомневался. Слайд сыграл главную роль в раскрытии недавно расстроенного заговора, целью которого было убийство Елизаветы и возведение на трон королевы Шотландии. Это была та самая королева Мария, дни которой, похоже, уже сочтены, ибо она по самую свою королевскую шею была замешана в сговоре против своей кузины. Допрошенная и приговоренная к смерти Мария ожидала своей участи в холодных стенах замка Фотерингей в Нортгемптоншире. Елизавете оставалось лишь подписать приговор.

Своим положением Мария была в немалой степени обязана Гарри Слайду, ибо именно он внедрился в группу заговорщиков и от имени и по поручению Уолсингема и Шекспира следил за каждым их шагом. У осужденных – Бабингтона, Балларда и остальных – не было ни единого шанса. Их короткая жизнь оборвалась в страшных муках на Линкольнз-Инн-Филдс[3]. Осужденных повесили, но задушили не до смерти, еще живым, им выпустили кишки, их продолжающие биться сердца швырнули в котел, затем тела четвертовали и разбросали по городу. В довершение их головы были надеты на пики и выставлены на Лондонском мосту в назидание будущим изменникам.

Если Слайд и испытывал какие-либо чувства по отношению к этим несчастным, с которыми он очень сблизился и чью дружбу всячески поощрял, то ему удавалось их тщательно скрывать. Он был мастером лицемерия – искусства демонстрировать любые чувства и симпатию, когда нужно было завлечь жертву в ловушку. Казалось, Слайду невозможно доверять, но он был необходим, подобно острому кухонному ножу, но который в любую минуту может выскользнуть из рук и порезать вам палец. И к тому же, как Шекспир уже не раз убеждался, в обществе Слайда приятно проводить время.

– Я должен знать больше, прежде чем решить, расставаться ли мне с подобной суммой за поимку парочки иезуитов.

– Что ж, у меня есть проверенная информация, что Саутвэлл живет неподалеку от города.

Слайд растерянно ухмыльнулся и пожал плечами.

– Думаю, Гарнета здесь нет. Полагаю, он отправился вместе со своим стадом изменников в Норфолк.

Шекспир снял с пояса кошель и достал две монеты.

– Собрался осчастливить всех своих портных, виноторговцев и шлюх? Уверен, у тебя еще и игорные долги. Три марки сейчас и двадцать семь получишь позже, если приведешь меня к иезуиту.

Слайд взял монеты и небрежно подкинул их в руке.

– К счастью для тебя, Гарри, я не настолько жесток, как мог бы, иначе ты полжизни провел бы у позорного столба. Но будь начеку. Нам нужны сведения.

– Ваша воля будет исполнена, о повелитель… – И Слайд удалился, завернувшись в свою дорогую накидку.

Появившийся в дубовом дверном проеме и низко поклонившийся констебль явил собой разительный контраст по сравнению со Слайдом. Это был крупный человек, с сильными руками лучника, рельеф которых был заметен даже под шерстяной рубахой и курткой из воловьей шкуры, и, тем не менее, его трясло так, словно он пережил нечто сродни ужасу. От него пахло пожаром.

Шекспир попросил Джейн принести констеблю эля, чтобы тот успокоился, после чего констебль рассказал об убитой женщине. Шекспир слушал очень сосредоточенно. Это был страшный рассказ, из тех историй, что Уолсингем обычно поручал ему расследовать без промедления.

Оседлав лошадей, Шекспир, Болтфут и констебль двинулись в путь по оживленным утренним улицам через Бишопс-Гейт мимо вздернутых на пики голов воров и убийц.

Через десять минут они уже были на Хог-лейн, улочке, располагавшейся неподалеку от района Шордич, к северу от театров[4], где прежде находился старый небольшой монастырь Холиуэлл, позднее разрушенный Генрихом Великим[5]. Лошади остановились – от боков и ноздрей животных на холодном зимнем воздухе поднимался пар. Прямо перед ними возвышался сгоревший дом. В воздухе ощущалась гнетущая вонь сажи и горелой соломы. Под копытами лошадей, на промерзлой земле, лежали обугленные обломки.

Шекспир запахнул свою черную медвежью накидку – подарок от Уолсингема на прошлое Рождество, привезенный из Нового Света. Это был щедрый жест и типичный для Уолсингема, когда речь шла о тех, кого он любил или за кого чувствовал личную ответственность. Он взял Шекспира к себе на службу девять лет тому назад, когда Джон, тогда еще молодой юрист, только что прибыл в Лондон из Мидлендса[6]. Начальник Шекспира в Грейс-Инн, Пол Баллатер, был другом Уолсингема и порекомендовал своего ученика на должность, полагая, что тот скорее практик, чем книжный червь.

– Вижу, Джон, что вам интересней смотреть в окно, чем размышлять над судебным прецедентом, – как-то произнес Баллатер. – Послушайте моего совета и отправляйтесь к Уолсингему. Лучшего покровителя вам во всей Англии не сыскать.

Шекспир понимал, что Баллатер прав, и без колебаний вступил в новую должность. Парочку острых приступов сожаления ему все же пришлось испытать, Уолсингем – все называли его «господин секретарь» – был неумолимым диктатором.

– Господин Шекспир, кажется, пожар устроили нарочно, – сказал он. – Очевидцы рассказывают, что в полночь дом и крышу неожиданно объяло пламя, сэр, словно к пороху поднесли свечку. Джордж Стокер, глашатай, появился здесь сразу после того, как все загорелось.

– Дома, неподалеку отсюда, сэр, спит. Он обычно спит днем.

Сгоревший дом был одним из стоящих в ряд нескольких зданий, дюжины или даже больше, явно возведенных в спешке на трех-четырех акрах невозделанной земли. Постройки занимали самовольно захваченную примыкающую к городу, но еще свободную территорию к северу от городской стены, от Спитал-Филдса до Эллингтон-Пондса. Подобные захваты происходили повсеместно. Сгоревший дом был построен наспех. Шекспир предположил, что здание было предназначено для приезжего люда из других графств; можно было неплохо заработать на жилье для работяг и мастеров, способных выполнить любую работу. Лондон быстро разрастался благодаря приезжающим со всех концов страны и даже из-за границы людям: одни стремились в Лондон с целью подзаработать, другие – избавиться от преследования во Франции или от затянувшейся войны в испанской Голландии. Город больше не вмещал всех, кто хотел в нем поселиться. Под навесом конюшни рядом с домом четверо мужчин, по виду законченные бродяги и попрошайки, укрывшись шерстяным тряпьем, лежали прямо на земле, отсыпаясь после ночной попойки. Таких, как они, на порог не пускали, ибо они могли устроиться на ночлег, лишь украв денег, чтобы заплатить за постой. В будущем их, скорее всего, ждала тайбернская виселица[7].

– Болтфут, разбуди их и задержи. Я хочу допросить их.

Болтфут слез с лошади и подошел к компании. Здоровой ногой он по очереди пнул по ребрам каждого из бродяг и силой поднял их на ноги, приказав не шевелиться под страхом порки. Одетые в тряпье, они покорно стояли на холоде и дрожали, но почти не протестовали: вида заброшенной за спину Болтфута короткоствольной аркебузы и абордажной сабли в его правой руке хватало, чтобы отбить у них всякую охоту к побегу.

Со стороны Шордича подошли глашатай Джордж Стокер и констебль. Только что проснувшийся Стокер оправлял на ходу рубаху. Колокол в его руке позвякивал при ходьбе. Это был плотный мужчина с брюхом свиньи, откормленной на убой.

– Джордж, расскажи господину Шекспиру, что произошло, – приказал констебль.

Стокер стащил с головы шляпу. Его густая борода была перепачкана гусиным жиром, да и соображал он так медленно, как может только глашатай. Он пробормотал нечленораздельное приветствие и начал рассказ.

– Сэр, я долго и громко звонил в колокол и звал на помощь. Люди прямо с постелей выскакивали и ведрами принимались таскать воду из колодца. Сэр, мы довольно быстро потушили дом.

– Продолжай, Джордж. Расскажи то же, что и мне.

– Я нашел… Не знаю, сэр, стоит ли мне рассказывать, ибо по мне об этом и говорить-то грех.

Стокер напрягся, опустил взгляд и принялся рассматривать землю у себя под ногами.

– Сэр, это было тело молодой женщины. Обнаженной, сэр, и с ней ужасно обошлись.

– Бумаги, сэр, там что-то написано, но я не знаю что.

– Нет, сэр. Хотя брат моей жены немного знает грамоту. Привести его?

Шекспир ничего не ответил на его вопрос, спешился и передал поводья своей серой кобылы констеблю.

– Мне нужно войти в дом. Подержи мою лошадь и оставайся снаружи вместе с ними. – Он кивнул в сторону компании из бродяг и попрошаек.

Жильцы из соседних домов оказали добрую услугу, потушив пожар. Лондон был застроен преимущественно деревянными домами, и пожары были частым явлением, поэтому всем землевладельцам приходилось обучаться искусству наполнять ведра водой и заливать огонь. Стены дома не обрушились, хотя и обгорели. Шекспир пропустил глашатая вперед, и он вошел в дом через зияющую дыру, где прежде была дверь. Шекспир следил за временем. Накануне поздно вечером к нему приехал один из гонцов Уолсингема и передал, что Шекспира хотят видеть по срочному делу в Барн-Элмсе к полудню. Господин главный секретарь не будет ждать.

Шекспир оглядел мрачный скелет дома. Удивительно, но остов строения остался почти нетронутым, учитывая силу пожара, если верить констеблю. Что-то привлекло его внимание на мокром полу. Это был промокший дешевый газетный листок, на котором ничего нельзя было разобрать. Он поднял листок. Затем Шекспир увидел, что вокруг вперемешку с обгоревшей соломой разбросаны такие же листки. На них можно было разобрать несколько слов, и листки не были сложены – значит, их напечатали совсем недавно. Он сделал знак Болтфуту.

Помимо листков на полу Шекспир обнаружил и еще кое-что: это были типографские литеры, но печатного пресса он не нашел.

– Болтфут, литеры тоже собери. Я осмотрю их позже. Возможно, нам удастся найти литейный цех, где их сделали. Ну, господин Стокер, где тело?

Крыша полностью выгорела, и там, где должен был находиться потолок, проглядывало серебристо-серое небо. Падал редкий снег.

Лестницу огонь не тронул, и они поднялись на второй этаж, где в расположенной над фронтоном здания эркерной комнате они обнаружили обнаженное и окровавленное тело женщины на большой дубовой кровати с балдахином. Коршун попытался выклевать трупу глаза, но как только они приблизились, улетел через провалы в каркасе крыши. Глашатай сжал шляпу в руках так, словно пытался отжать ее досуха, и отвел взгляд. Шекспиру захотелось последовать его примеру, ибо он понял, почему констебля так трясло.

Горло жертвы было перерезано с такой силой, что голова была практически отделена от тела. Кожа приобрела отвратительный синий оттенок, а запекшаяся кровь цветом напоминала темное ржавое железо. Голова безвольно повисла, и зияющая рана казалась вторым ртом, но не это бросалось в глаза. Внимание приковывали ее разведенные в стороны ноги и женские органы.

Жертве разрезали живот и рассекли матку. Плод, около трех дюймов в длину, вынули из тела и оставили лежать поверх рассечения, соединенным пуповиной с матерью. Шекспир содрогнулся; маленькая головка плода была полностью сформирована. С трудом отведя взгляд от крошечного тела, он подошел к кровати и осмотрел лицо женщины. Несмотря на то что черты лица исказила агония, Джон узнал ее. Он повернулся к глашатаю.

– Оставьте нас, господин Стокер. Подождите снаружи вместе с констеблем.

Глашатая не понадобилось дважды просить покинуть этот «склеп»; он бросился прочь, словно заяц от гончей.

– Ты узнал ее? Она из семейства Говардов. Леди Бланш Говард.

Жертвой оказалась, и Шекспир был в этом уверен, близкая родственница недавно назначенного лорда верховного адмирала и командующего английским флотом Говарда Эффингемского. Ее передали на воспитание к нему в дом, после того как чума забрала ее родителей. Лорд-адмирал растил ее как собственную дочь.

Несколько мгновений Шекспир хранил молчание. Он внимательно осмотрел тело, затем – комнату. Что делала такая женщина, как Бланш Говард, да к тому же родственница королевы, в подобном месте? Конечно, этот дом был не самым плохим жилищем, но, тем не менее, он ни в какое сравнение не шел с дворцами и великолепными загородными домами, в которых она должна была бы обитать по праву рождения.

Время от времени Шекспир встречал Бланш при дворе и полагал, что ей не больше восемнадцати-девятнадцати лет. Она ничем не отличалась от всех прочих молодых девушек из благородных семей, которые появляются при дворе и порхают словно бабочки или посещают королевский зал для приемов, пока их родители не подберут им пару и не отправят в поместья их новоиспеченных мужей. Ходили ли о ней какие-либо слухи? Была ли она замужем или обручена, а если нет, то почему? Джон припомнил, что вроде бы слышал, что она была влюблена в некоего молодого человека, придерживающегося не слишком строгих нравов, но в этом не было ничего необычного. Молодые придворные дамы не славились пуританским поведением. Шекспир ощутил утренний холод, пробравшийся сквозь его толстую длинную меховую накидку и камзол. Он протянул руку в перчатке Болтфуту, который передал ему собранные газетные листки.

Шекспир просмотрел листки. Они были одинаковые, только что отпечатанные. Россыпь литер, похоже, указывала на то, что здесь стоял нелегальный передвижной пресс, из тех, которые легко перевезти из одного тайного места в другое. К тому же тот, кто напечатал эти листки, покинул дом в большой спешке, поэтому он не стал собирать разбросанные листки и литеры. В каком злодеянии была замешана Бланш Говард? Но что более важно, кто ее в это втянул и кто убил?

Он взял наиболее уцелевший из всех листков и поднес его к свету. Заглавие гласило: «Возмездие Божие да падет на бастарда-узурпаторшу». После короткой вступительной части следовал текст:

«Несмотря на то что ранее мы уже говорили об обмане, притворстве, лжи, лести, заговорах и тайных сговорах вышеупомянутого злодея графа Лестера и его замыслах завладеть английской короной, мы не станем пренебрегать отвратительными грехами и поступками известной вам девственницы, с помощью которой он преуспел в достижении своих грязных и порочных целей. К тому же эта великая государыня, дочь шлюхи Болейн и, по сути, убийца законнорожденной дочери ее отца, больна оспой, но посещал ее отнюдь не Господь, а один подлый человек, который при помощи своей соучастницы, пресловутой мамаши Дэвис, о которой мы наслышаны, склонил ее к сожительству. Из-за этой странной оспы у нее раздуло живот, и она родила еще одного бастарда, продолжателя ее гнусного рода, вскормленного этой ведьмой Дэвис и тайно воспитанного ею до совершеннолетия…»

Шекспир строго покачал головой. «Та самая девственница» – это явно о королеве. Написанный вычурным языком, этот трактат явно намекал на то, что у нее с Лестером, ее придворным фаворитом, есть общий ребенок. И что он был вскормлен этой пресловутой – почти наверняка вымышленной – ведьмой, известной как мамаша Дэвис. Это было нелепое обвинение и не первая публикация, распускавшая слух о том, что королева тайно родила ребенка от Лестера. Дело было в том, что чем чаще появлялись подобные заявления, тем больше легковерных подданных королевы попадались на эту удочку. Вот почему было необходимо решительно прекратить появление подобных пасквилей.

Похоже, день обещал быть весьма неудачным. Шекспир продолжил чтение. Далее следовала обычная тирада, обличающая Лестера, с дополнительным обвинением в адрес Уолсингема и архиепископа Уайтгифта. Наконец речь зашла о Марии, королеве Шотландии. Авторы трактата уже откровенно угрожали: если Марию казнят, то и «бастарду-узурпаторше» – самой Елизавете – не жить. Шекспир стиснул зубы.

На улице у дома Болтфут уже разжег костер. Компания бродяг под неусыпным оком констебля пододвинулась поближе, чтобы погреться. Шекспир вышел из дома и окинул унылую сцену беспристрастным взглядом. Бродяги являли собой жалкое зрелище, но он не мог упустить шанс: их надо было задержать для допроса. Один из них приподнял шляпу и попытался что-то сказать. Это был высокий худощавый мужчина в ярко-красном камзоле, который явно знавал лучшие времена, с шевелюрой словно воронье гнездо.

– Позже у тебя будет возможность все рассказать, – отрывисто произнес Шекспир. Он повернулся, чтобы бросить эти клеветнические памфлеты в огонь. Один листок из тех, что промокли менее остальных, он оставил и сунул за пазуху вместе с обрывком другого промокшего листка, на котором сохранились хорошие оттиски литер.

– Болтфут, проследи, чтобы все сгорело дотла и никто не смог прочитать эти листки. Затем снова обыщи дом, каждый уголок и щель. Если обнаружишь такие же листки, сожги их. Если найдешь еще что-то, принеси мне. Потом возьми констебля, глашатая и кого-нибудь из соседей из приличных семей, если потребуется, и отвезите тело в мертвецкую собора Святого Павла. Бродяг отправь в «Брайдуэлл»[8] под охраной, пусть им подберут там какое-нибудь занятие. Работа им не повредит. Оставляю шестипенсовик им на еду. Еще узнай, кто владелец этого дома. Как стемнеет, встретимся на Ситинг-лейн.

Болтфут подошел к группе бродяг и, указав на самого высокого в потертом красном камзоле, произнес:

– Господин Шекспир, он говорит, что ему нужно кое-что вам рассказать.

– Знаю, Болтфут, но пусть подождет. Я спешу в Барн-Элмс.

Шекспир вскочил в седло и собрался уже пришпорить свою кобылу, направляясь к Бишопс-Гейт, когда услышал стук копыт по мерзлой земле. Обернувшись, он увидел, что к нему приближаются четыре всадника. Шекспир остановился. Они двигались очень быстро, затем резко осадили лошадей, от чего те поднялись на дыбы и изогнули шеи со струящимися гривами. Шекспир мгновенно узнал вожака четверки: Ричард Топклифф, верный слуга королевы. Их появление привело Джона в смятение.

– Господин Шекспир, что здесь происходит? – Топклифф подъехал к нему так, что они оказались лицом к лицу.

– Убийство, – нарочито медленно произнес Шекспир. Он смотрел Топклиффу прямо в глаза и не отводил взгляда. – Вас это не касается.

Топклифф нахмурился, что не предвещало ничего хорошего.

– Я решаю, что меня касается, а что нет, Шекспир. Жизнь королевы и безопасность ее государства меня очень касаются, а также все то, что с этим связано. Отвечайте: кто жертва?

Мгновение Топклифф молчал, словно обдумывая свой ответ. Затем он медленно произнес:

Линкольширский говор Топклиффа больше походил на рык дикой кошки из зверинца в Тауэре, чем на человеческий голос.

Дыхание Шекспира участилось. У них с Топклиффом уже была стычка из-за недавнего бабингтонского заговора, целью которого было убийство королевы. Кое-кто из обвиняемых оказался в Тауэре в руках Топклиффа. Он применил к ним пытки, чем только усугубил положение. Шекспир, который непосредственно участвовал в раскрытии заговора, хотел допросить обвиняемых. Он был убежден, что менее жестокими средствами от заговорщиков можно было добиться большего, включая выдачу имен оставшихся на свободе его участников. Но заручившись полученными от королевы полномочиями, Топклифф просто переломал им хребты на дыбе. Шекспир был возмущен, и они с Топклиффом чуть не подрались. Только благодаря вмешательству Уолсингема удалось избежать серьезной стычки. И сейчас Шекспир почти физически ощущал звериную враждебность Топклиффа, но взял себя в руки.

– Поговорите с господином главным секретарем. Я отчитываюсь перед ним, а не перед вами.

Топклифф соскочил с лошади. Он уже разменял шестой десяток, но обладал грубой физической силой бойцового пса. В руке у него была трость из терна с серебряным наконечником, больше походившая на дубину. Он сделал два больших шага к лошади Шекспира и как бы случайно сбил его с седла.

Шекспир неуклюже шлепнулся на землю, а Топклифф схватил его за дорогую медвежью накидку и потащил, словно мешок с брюквой, к сгоревшему дому. Шекспиру удалось встать на ноги и вырваться. Это не остановило Топклиффа, он бросился к Шекспиру, схватил его за загривок и поволок его, точно упрямого ученика, – но неожиданно замер.

Болтфут направил восьмигранное дуло своей заряженной аркебузы Топклиффу прямо в лицо.

Топклиффу хватило пары секунд, чтобы оценить положение, затем он рассмеялся и отпустил Шекспира. Он угрожающе стукнул серебряным наконечником своей трости по ладони.

– Я еще доберусь до тебя, Шекспир. Я буду пить твою кровь. Тебя тоже касается, Болтфут Купер.

Шекспира трясло от ярости. Он попытался почистить свою испачканную и порванную одежду, а затем направился вслед за Топклиффом. Болтфут остался снаружи, наведя дуло аркебузы на спутников Топклиффа, которые делали вид, что происходящее их совершенно не заботит.

В комнате на втором этаже Топклифф мгновение пристально рассматривал труп Бланш Говард, затем схватил ее за волосы и поднял голову, чтобы взглянуть в ее мертвое лицо.

– Вы все узнаете, когда господин секретарь или Тайный совет сочтут нужным вам сообщить.

– Тайный совет! – Топклифф презрительно фыркнул и швырнул почти отделенную от тела голову обратно на кровать. Он повернулся к Шекспиру и ухватил его своими широкими ладонями за пояс. – Если бы мы слушали мнения Тайного совета, то нашим королем сейчас был бы испанец.

– Правда? Ты, Шекспир, мальчишка, который пытается заниматься мужским делом. Ты что, действительно считаешь, что я не знаю, кто она? Она из Говардов. Так, а теперь, листки!

– Мне донесли, что здесь были найдены листки. Отдай их мне.

– Листки действительно были, но теперь их нет. Я их сжег.

Шекспир едва сдержался, чтобы не скрестить руки на груди, где он спрятал листок.

– Если я выясню, что ты мне солгал, тебе, Шекспир, не сносить головы. Мне известна одна маленькая тайна твоего отца. Может, и у тебя она есть? Не расходятся ли твои слова с делом?

– Ты ничего не знаешь о моей семье, Топклифф.

Но было ясно, что Топклифф что-то знает, и его слова обеспокоили Шекспира.

Он поступил на службу к Уолсингему, полагая, что новая религия, эта англиканская церковь, и есть истинная религия, что римская церковь, торгующая реликвиями, погрязшая в предрассудках, с инквизицией и сжиганием на кострах, была порочна. Будь он предан этой английской версии христианства, он мог бы жизнь за нее отдать. Но все же верность семье разрывала его: его отец, нарушая законы, по-прежнему тайно исповедовал католичество и не посещал приходскую церковь по воскресеньям. В случае с Топклиффом подобные сведения становились пороховым зарядом в руках играющего с огнивом ребенка. В любой момент об этом могло стать известно, что разрушило бы жизнь его отца, да и его карьера была бы под угрозой.

– Я знаю то, что знаю, а ты знаешь, что мне известно. И вот что я тебе скажу. Дело Говарда – дело королевы, и я буду им заниматься. Я знаю, что здесь произошло. Это сделал Саутвелл, этот женоподобный папист. Такие, как он, способны сотворить подобное с женщиной. Я найду этого иезуита Роберта Саутвелла и покажу тебе убийцу. Я собственноручно повешу его, кастрирую и выпущу ему кишки. Я умоюсь кровью из его сердца и повеселюсь от души!

Глава 3

На Темзе еще продолжался прилив, когда Шекспир подошел к расположенному выше по течению сразу за Лондонским мостом спуску к воде, куда причаливали оснащенные навесом лодки, развозившие пассажиров. Предупредив суетящуюся там толпу криком «По королевскому делу!», в ожидании лодки Джон вспомнил слова Топклиффа об отце, и его снова охватил страх. Да, отец Шекспира был оштрафован за неповиновение и действительно придерживался старых религиозных взглядов. Это привело к бесчисленным спорам между отцом и старшим сыном, и в итоге в их отношениях появилась трещина, залатать которую теперь было весьма трудно. Шекспира охватила волна безмерной печали. Он любил отца, но считал, что тот заблуждается, упрямится понапрасну и причиняет ненужные страдания семье.

Теперь Топклифф говорит, что упрямство его отца может каким-то образом отразиться на его сыне. Шекспир прекрасно понимал опасность подобных заявлений, даже намек на папизм мог послужить поводом к тому, что среди ночи к нему нагрянут персеванты из наводящего ужас отряда вооруженных до зубов вояк, действующих по приказу таких государственных людей, как Топклифф.

А как насчет предположения Топклиффа о том, что иезуит Роберт Саутвелл и есть убийца? Саутвелл действительно находился в розыске; возможно, он был самым разыскиваемым человеком во всей Англии, но разве это причина для того, чтобы считать его убийцей? Быть может, у Топклиффа были сведения, о которых Шекспир не знал.

Сев в лодку, Джон еще сильней ощутил зловонный запах реки: прибывающая с приливом вода несла фекалии и гниющие туши животных из Дептфорда, Гринвича и тех мест, что находились дальше по течению. Зато этот хороший полноводный поток быстро нес лодку вверх по течению Темзы к Суррею и Барн-Элмсу, загородному дому сэра Френсиса Уолсингема.

Уолсингем называл Барн-Элмс своей «бедной хижиной», хотя в действительности это был прекрасный особняк на излучине реки с большой площадью прилегающих земель, среди которых были как сады, так и фермерские угодья. Летом грандиозно вздымающиеся на сто футов ввысь вязы, давшие поместью имя[9], укрывали дом и все вокруг причудливой пятнистой тенью. Зимой же, мрачные и голые, они напоминали черных воронов на пашне. Конюшни были особо примечательными: около семидесяти великолепных лошадей содержались в стойлах из кирпича – в таких рабочий люд и сам не побрезговал бы поселиться. С лошадьми занимались целый день, чтобы скакуны не утрачивали навыка ровного бега, искусный кузнец с подмастерьями работали не покладая рук, подковывая лошадей, а конюхи кормили, обслуживали и чистили животных. К тому же в особняке постоянно находилось не менее дюжины почтовых гонцов, способных скакать день и ночь, развозя послания в Вестминстер, Лондон, Гринвич и более отдаленные места и обратно.

Это был центр разведывательной сети Уолсингема, опутавшей своими нитями все европейские столицы и даже восточные базары и караван-сараи.

К тому времени, когда Уолсингем принимал у себя в кабинете Шекспира, он уже знал о смерти леди Бланш Говард и отправил послание с гонцом ко двору, чтобы оповестить о преступлении ее семью, Тайный совет и королеву.

Кабинет Уолсингема был обставлен просто, мебели и лепнины было немного, что говорило о его аскетизме. Эта комната была предназначена для работы: множество книг, писем и пергаментных свитков были сложены в стопки и лежали на полках. В этих документах содержались сведения из разных уголков света, даже из Индии и самого сердца испанских колоний. Уолсингем был посвящен во все тайны; он знал, что содержится в любом отрывке письма или документа, а также, где тот или иной документ или письмо находится в этом на первый взгляд полном хаосе. В комнате стояли два больших дубовых стола, на одном из которых были расстелены карты и чертежи, как добытые с испанских судов, так и составленные его личными картографами. Второй стол был пуст, если не считать письменных принадлежностей и перьев для письма.

Уолсингем, по обыкновению в темной строгой одежде и наискромнейшем гофрированном воротнике, сидел неподвижно, мучимый болями в спине и почках. Рядом стояла небольшая серебряная чаша. Он кивнул своему главному агенту.

Шекспир поклонился Уолсингему. Джон не стал спрашивать начальника о его здоровье или потакать прочим его слабостям. Вместо этого он достал из-за пазухи газетный листок.

– Еще хуже, господин секретарь, – ответил Джон и передал листок Уолсингему.

– Думаю, да, но только не о содержании листка. Констебль и глашатай не умеют читать. На месте преступления неожиданно объявился Топклифф. Он слышал о листках, но к тому времени я уже сжег остальные и не сказал, что оставил себе этот.

Уолсингем бросил на Шекспира серьезный взгляд. Его темные пронзительные глаза были способны заглянуть в самую душу.

– Твоя накидка в грязи, а одежда порвана. Если не будешь аккуратен, то придется одеваться так же неприглядно, как и мне.

Шекспир рассмеялся над типичной для Уолсингема самоуничижающей шуткой. Однако скрывать что-либо было бессмысленно: господин секретарь всегда все знал.

– Джон, вы враждуете, и я не стану этого терпеть. Когда на ферме у крестьянина происходит раскол, его хозяйство приходит в упадок, урожай не всходит, животные болеют и умирают. Мы боремся против общего врага. Пока испанцы стоят у наших дверей, угрожая нам флотом из Лиссабона и армиями Пармы из Нижних земель, у нас нет времени сражаться друг с другом.

– Вам не нравятся методы друг друга. Топклифф считает вас слабым и сомневается в вашей приверженности делу Иисуса и Англии. Вы считаете его жестоким. Что ж, я знаю, что он ошибается. Вы не слабы, а скорее… серьезны. Но послушайте меня, Джон, сейчас, когда мы стоим перед лицом жестокого врага, такой человек нам необходим. Такие, как Топклифф, достигают своими методами хороших результатов, королева уважает и восхищается им, и никто не запретит ему действовать так, как он считает нужным. Если перейдешь ему дорогу, пеняй на себя. Это касается и твоего слуги с аркебузой, который, похоже, обрел врага на всю жизнь.

– Не думаю, что из-за этого Болтфут Купер потеряет сон. Человек, который совершил кругосветное путешествие вместе с Френсисом Дрейком, сразился и победил голод, бури и испанцев, вряд ли испугается Ричарда Топклиффа.

Уолсингем не повысил голоса, но тон его стал жестче.

– Быть может, вы правы. Но вам придется подчиниться моим желаниям. Джон, как вы думаете, почему я вас назначил помощником министра и начальником своей разведки?

– Признаюсь, порой мне и самому хотелось бы это знать.

– Я выбрал вас, Джон, потому что в вас я увидел что-то от себя. Мы, конечно, разные. В вас меньше… строгости в делах, касающихся религии. Но вы, Джон, усердны и надежны. И, что самое важное, вы не безразличны. Именно ваше беспокойство – наше беспокойство – заставляет нас внимательнейшим образом относиться к мельчайшим деталям нашей работы. И именно детали приводят к результату. Эта задача не для тех, кто полагает, что проблемы можно решать пылкими речами и широкими жестами. Нам, подобно кротам, приходится усердно трудиться в кромешной тьме. Каждый дюйм пути сквозь этот туннель обернется для вас настоящей мукой. Если нет, то я ошибся в вас, Джон. И зарубите себе на носу: наша цель стоит того, чтобы за нее сражаться. Враг желал бы разрушить все, во что мы оба верим.

Шекспир ни капли не сомневался в серьезности намерений Уолсингема. Он еще раз низко поклонился главному государственному секретарю в знак того, что все понял.

– Я понимаю, господин секретарь. Однако я никогда не разделял ваших методов. Я согласен с тем, что, когда на кону безопасность нашей королевы и государства, необходимо прибегнуть к крайним мерам. И если это означает применение пыток, чтобы получить информацию, пусть будет так. Но я не стану терпеть человека, который пытает мужчин – а иногда и женщин – ради удовольствия.

Уолсингем гневным жестом заставил его замолкнуть.

– Довольно. Не желаю больше слушать о вашем отношении к господину Топклиффу. – Он знаком пригласил Шекспира сесть, и его голос смягчился. – Это еще не все, Джон. Хотел бы я иметь бездонную казну, чтобы нанять армию истинных джентльменов и вести эту тайную войну, но сейчас трудные времена и мы должны жить по средствам. Вы продолжите расследование дела Бланш Говард. Боюсь, что на кону гораздо большее, чем просто смерть женщины. Выясните, с кем она водила дружбу. Обратилась ли она в католичество? Кто сделал это и почему? Что означает этот текст и кто стоит за ним? Иезуиты? Больше привлекайте к делу Слайда. Используйте его сеть. Он – мой должник, и Слайд, вероятнее всего, знает, кто стоит за всем этим. Также найдите Роберта Саутвелла. Он опасен. Саутвелл виновен в смерти Бланш Говард? Я слышал, что Топклифф считает именно так. Это был бы не первый случай, когда кто-то из Саутвеллов помогает разделаться с членами семейства Говардов. Разве не отец Саутвелла, сэр Ричард, выступил главным обвинителем против Генри Говарда, графа Суррея, и приговорил его к смерти? Между этими семьями нет любви, Джон.

– Правда? Тогда, может, выясним это? Еще несколько недель и, если будет на то Божья воля, шотландскую дьяволицу обезглавят, и после этого нужно быть готовыми к ответной реакции. Порох будет подожжен. Любой обрывок информации, любое неверное слово, оброненное в забегаловках и на постоялых дворах Лондона и за его пределами должно привлекать наше самое пристальное внимание. Мы должны пресечь любые попытки покушения на жизнь нашей государыни.

Шекспиру показалось, что его желудок скрутило узлом. Временами у него возникало ощущение, что будущее Елизаветы и ее подданных зависит только от него. Как мог он, в одиночку, противостоять угрозе, исходящей от так называемой Английской кампании, – растущей армады кораблей Филиппа Испанского, которая собиралась вторгнуться на территорию его страны и уничтожить королеву?

Враги были повсюду: Лондон и графства, казалось, наводнены католическими священниками, засланными из семинарий и колледжей Рима, Реймса и Дауэйя. С какой целью? Подстрекательство к мятежу, восстанию и совращение душ. Обычные священники не годились для этих целей. Нужны были иезуиты, дисциплинированные и непоколебимые, которые, пусть и в небольшом количестве, являлись угрозой государству: дьявольская армия контрреформации.

– Есть еще одно дело, Джон, – продолжал Уолсингем, понизив голос, словно у стен были уши. – Оно касается сэра Френсиса Дрейка.

Уолсингем отпил из маленькой серебряной рюмки сладкого рейнского вина. Его лицо наполовину скрывала тень из-за слабого зимнего дневного света. В камине горел огонь, но одно-единственное полено тлело без особого энтузиазма и практически не грело. Уолсингем поднялся и взял листок бумаги из кипы возле одного из столов и вручил его Шекспиру. Джон мгновенно распознал, что текст написан испанским шифром.

– Берден перехватил это в Париже. Бумага была послана Мендозой испанскому королю.

Шекспир прекрасно знал, что любой обмен сообщениями между Мендозой, испанским послом в Париже, и королем Филиппом был для Уолсингема делом чрезвычайной важности. Никому не удавалось навредить Елизавете и государству больше, чем это сделал дон Бернардино де Мендоза; его выслали из Англии три года тому назад за бесконечные заговоры, но, даже покидая страну в сопровождении вооруженной охраны, он обратился к одному из членов Тайного совета и заявил, что вернется, но уже как завоеватель. Что же до Бердена, то Шекспир знал его как одного из лучших тайных агентов Уолсингема. Нет причины сомневаться в подлинности перехваченных сведений.

– Понимаю, Джон, дешифровка – твой конек. Фелиппес взломал шифр, и мы получили следующее сообщение: «Убийца дракона отправлен в Англию». Далее запрашивается сумма в размере семидесяти тысяч дукатов в случае успешного исхода. Джон, эта записка – ордер на убийство. Она сообщает нам, что убийца уже послан в Англию, чтобы разделаться с Дрейком. У нас нет возможности узнать, когда он был послан, как долго он уже находится здесь или каковы его планы. Но нет сомнения в том, что сообщение получено, и в том, что ситуация весьма серьезная.

Шекспир кивнул в знак согласия. Он знал, что Томас Фелиппес, эксперт-шифровальщик Уолсингема, не сделает ошибки в расшифровке текста подобного документа. Именно ему удалось взломать хитроумный шифр королевы Шотландии и выяснить, что она готовит заговор. А теперь, если верить этой шифровке, чтобы уничтожить сэра Френсиса Дрейка, нанят убийца. Испанцы боялись Дрейка и называли его «Эль-Драке», что означало «Дракон». Дрейк был вице-адмиралом Англии, однако его репутация затмевала любые титулы. Среди сонма величайших мореплавателей, таких как Уолтер Рейли, Мартин Фробишер, Томас Кавендиш, Хамфри Джилберт, Ричард Гренвилл, Джон Хаукинс и Говард Эффингемский, Дрейку не было равных. И его ненавидели испанцы. Когда в 1568 году товарищи по оружию и друзья Дрейка потерпели неудачу при Сан-Хуан-д’Улуа, что в Новом Свете, и попали в лапы инквизиции, то их подвергли страшным пыткам. Их имена до сих пор бередят Дрейку душу, он часто их вспоминает: девонширец Роберт Барретт сожжен заживо на костре в Севилье; Уильям Орландо умер от загноившихся ран, сидя в темнице в том же городе; Майкл Морган после пыток был запорот до полусмерти, а потом отправлен рабом на галеры; Джордж Рибли из Грейвсенда был казнен гарротой[10], после чего его тело сожгли. Эти мысли наполняли сердце Дрейка мужеством и жестокостью и подогревали ненависть к его заклятым врагам, испанцам. Эту ненависть подпитывало любое очередное преступление испанцев: массовое убийство мужчин, женщин и детей в голландском городе Наарден в 1572 году; убийства, изнасилования и грабеж в Антверпене. Воспоминания об этих трагедиях жгли Дрейку мозг, и его гнев кипел как раскаленное железо. Враждебность Дрейка лишь усилилась из-за короля Филиппа II, который давно решил, что Дрейк должен умереть.

Пять лет тому назад, будучи младшим следователем на службе у Уолсингема, Шекспир помогал предотвратить очередной испанский заговор против Дрейка. Сумма, которая предлагалась за его убийство, тогда составила двадцать тысяч дукатов. Шекспир должен был выяснить, кто является заговорщиком. Это был простой и неумелый заговор: Педро де Зубиаур, испанский агент в Лондоне, завербовал купца по имени Патрик Мейсон, чтобы уговорить старого врага Дрейка убить его. Врага звали Джон Даути, это был мстительный единокровный брат Томаса Даути, которого Дрейк казнил на глазах Джона, когда они находились в кругосветном плавании. После короткого допроса с пристрастием Мейсон назвал имена. Насколько было известно Шекспиру, Даути до сих пор гнил в тюрьме «Маршалси».

А теперь король Филипп поднимал ставки. Семьдесят тысяч дукатов легко могли соблазнить кого-нибудь из отчаянных голов.

– На мировой сцене Филипп – неповоротливый тяжеловес. Забавно, когда он, как девчонка, жалуется на Дрейка, Хоукинса и всех остальных, кто решил поживиться его сокровищами. Но хоть Филипп и неповоротлив, у него есть определенный вес, благодаря богатствам Нового Света. И он способен уничтожить. Я бы сказал, что в море мой добрый друг Дрейк скорее умрет от цинги, чем падет от меча или пули наемного убийцы, но сейчас, когда он на суше, оснащает и снабжает провиантом флот на Темзе, адмирал – легкая добыча. Джон, он уязвим при свете дня на верфях, да и по вечерам, появляясь при дворе вместе со своей женой, вряд ли в большей безопасности. Дрейк – в опасности, и именно тогда, когда он нам больше всего нужен. Санта-Круз, адмирал короля Филиппа, намеревается выдвинуться вместе со своим флотом в поход этой весной или летом. Мои агенты сообщают, что он замышляет объединение с войсками герцога Пармы в Голландии и собирается прикрывать их, когда те двинутся морем к берегам Англии. Если Дрейка не будет, их морская кампания обернется безмятежной прогулкой.

Шекспир колебался. Из того, что он слышал о Дрейке, он мог сделать вывод, что тот не нуждался в чьей-либо помощи, чтобы защитить свою жизнь.

– Дрейк в состоянии позаботиться о себе сам, – наконец произнес Шекспир.

– Уверены, Джон? В море – безусловно, но на суше, в толпе на верфях, где полно иностранцев всех мастей и убеждений? Кто обратит внимание на человека с аркебузой или арбалетом среди сотни людей, занятых своими делами? Дрейку нужна защита – и вы ее обеспечите.

Тугой воротник сдавливал Шекспиру горло. Его бросило в жар, хотя в этой мрачной комнате было довольно прохладно.

– А теперь, что касается леди Бланш Говард и всех прочих ваших обязанностей. У всех нас дел столько, что и вздохнуть некогда. Но как бы там ни было, у вас есть слуга, которому вы сможете поручить Дрейка, бывший моряк, господин Болтфут Купер. Полагаю, он хорошо знает сэра Френсиса.

Шекспир чуть не расхохотался. Спорить было бессмысленно. Уолсингем знал, что Болтфут в ссоре с Дрейком из-за того, что тот не отдал Болтфуту положенную долю крупного трофея, взятого на борт «Золотой Лани» с испанского корабля «Какафуэго». А еще он говорил, что после трех лет в море в компании Дрейка он больше никогда не ступит на палубу корабля, и уж точно не на борт судна, принадлежащего Дрейку. Вряд ли Болтфут обрадуется перспективе снова очутиться в обществе знаменитого Дракона.

Глава 4

Миновала ночь, когда кто-то разбудил Роуз Дауни. Рядом стоял Топклифф, тыча в нее своей тростью. Она встала, ее сердце отчаянно билось. Окоченевшими от холода руками Роуз сжимала младенца. Именно в это мгновение ребенок заплакал. От его пронзительного, монотонного крика, напоминавшего кошачий вопль, у нее по спине побежали мурашки, но Топклифф лишь улыбнулся.

– Он крещен в англиканской церкви? – спросил он и коснулся лица малыша, который смотрел на него своими странными, нечеловеческими глазами.

Роуз объял страх, но без этого человека ей не обойтись. Подруга говорила, что Топклифф знает все обо всех в городе, что он поможет ей, как помогал другим, но потребует большую плату.

– Мой малыш был крещен, сэр, самим епископом Лондона, но это – не мой ребенок.

– Нет, сэр, украли моего ребенка. Его подменили этим… существом.

Топклифф наклонился к лицу ребенка. Он откинул полотняные пеленки с его головы и пристально принялся рассматривать малыша. Его лицо было маленьким и круглым, с широко посаженными глазами. Слишком широко. Подбородка, казалось, не было вовсе, а уши были расположены странно низко. Любая мать, подумал Топклифф, отказалась бы от такого выродка.

– Следуй за мной. Мой слуга Николас сказал, что ты здесь уже давно. Я надеру ему задницу за то, что он заставил тебя дожидаться на таком холоде.

Топклифф толкнул дубовую дверь, ведущую внутрь его дома. Роуз колебалась, боясь войти. Прихожую освещало пламя свечи, отбрасывающее странные тени из-за сквозняка от входной двери. Она сделала шаг вперед в пугающий сумрак.

На потемневшем сундуке лежала большая, с золотым обрезом, книга. Хотя Роуз и не умела читать, она догадалась, что это Библия. Топклифф отнял ее правую руку от ребенка и плотно прижал к книге.

– Клянешься ли ты Богом Всемогущим, что ребенок, которого ты держишь, тебе не принадлежит?

Роуз показалось, что в доме холодней, чем снаружи под студеным зимним ветром. Здесь очень странно пахло, словно она находилась на скотобойне. Она вспомнила скотобойню на Ньюгейт-стрит, где она покупала мясо для хозяйского стола.

– Клянусь, сэр, это не мой ребенок. Мой малыш, Уильям Эдмунд Дауни, был украден. Сэр, пожалуйста, помогите мне. Я знаю, что это только вам под силу.

– Он погиб, сэр. В прошлом месяце, когда он был в ополчении и находился на дороге Майл-Энд-Грин неподалеку от постоялого двора Клементс-Инн, его аркебуза взорвалась.

С притворным сочувствием Топклифф коснулся ее руки, затем притянул Роуз к себе.

– Мне жаль слышать это, миссис Дауни. Англии нужны такие мужчины. С хорошенькими женами подобное не должно происходить.

Глаза Роуз наполнились слезами при воспоминании о трагедии, но она сдержалась. Тогда, месяц назад, она была уже на сносях, а муж поздно приходил домой после учений, где он овладевал умением обращаться с аркебузой и пикой. Роуз знала, что он, как и тысячи других добропорядочных мужчин, исполнял свой долг, неделями упражняясь в поле или среди кирпичных стен артиллерийского двора. Он сам пошел на службу, записавшись в состав добровольцев гильдии плотников. Такие мужчины, как ее муж, должны были остановить испанцев. В тот день Роуз ждала его на дороге, но так и не услышала его бодрой поступи и не увидела его широкой улыбки. Навстречу Роуз вместо ее супруга вышли шесть членов его ополчения, толкая перед собой телегу, содержимое которой она приняла поначалу за тушу убитого животного. Затем она поняла, что в телеге окровавленные останки ее мужа, и потеряла сознание. Позже ей рассказали, что его аркебуза дала осечку, взорвалась и, разлетевшись на куски, перерезала ее мужу горло. Они были женаты меньше года: их обвенчал епископ Лондона, который позже крестил их дитя. Ее супруга звали Эдмунд, а Роуз звала его Мунд. Он был красив собой, этот широкоплечий сельский плотник с радушной улыбкой. В день их венчания они едва дождались благословения епископа, чтобы наконец уединиться в комнате, срывая друг с друга одежду. Когда он погиб, Роуз показалось, что жизнь кончена. По ночам она тосковала по его телу. Воспоминания о нем вызывали у нее лишь слезы. А когда спустя неделю родился малыш, Роуз почувствовала, что жизнь понемногу возвращается к ней. Это был чудесный здоровый ребенок, мальчик. Она дала ему имя Уильям Эдмунд, но звала его Мунд, как когда-то называла его отца. Он должен был стать новым мужчиной в ее жизни.

– Проходи в дом, – сказал Топклифф, обняв ее за плечи, – и выпей пива, утоли жажду.

Если бы Роуз предложили пройти через врата ада, вряд ли это напугало бы ее больше, но все же она не могла отказать этому человеку. Она знала, что Топклифф жесток, а еще, что он обладает властью. Элли Мей, ее подруга с рынка, сказала, что она должна пойти к Топклиффу, ибо он умеет видеть, что у каждого на душе, и посвящен в такие темные тайны, о которых больше никому ничего не известно.

В испещренных желтыми пятнами зубах Топклифф сжимал странную длинную деревянную трубку с дыркой, то и дело затягиваясь и выдыхая дым. В изумлении Роуз уставилась на это зрелище: ей показалось, что он выдыхает клубы серы от адского пламени, так как никогда прежде она не видела ничего подобного. Топклифф рассмеялся, видя ее удивление.

– Это курительная трубка с табаком из Нового Света.

Он приказал одному из слуг принести выпивку, а другому – разжечь огонь в камине и, видя, что тот, согнувшись в три погибели у решетки камина, пытается раздуть мехами огонь, обругал его за нерасторопность.

Топклифф принялся расспрашивать Роуз о том, чем она зарабатывает на жизнь и где живет. Она рассказала, что работала помощницей на кухне в доме одной знатной дамы, но оставила работу, когда вышла замуж за Эдмунда. Однако после смерти мужа ее приняли обратно, на прежнюю работу.

Топклифф слушал рассказ Роуз улыбаясь и обнажая свои крепкие потемневшие зубы. Наконец он вынул трубку изо рта.

– Что ж, Роуз, мне бы хотелось помочь тебе. Нужно найти мать этого выродка.

– Надо заботиться о подданных Ее величества, не так ли? Особенно о вдове такого добропорядочного молодого мужчины, отдавшего жизнь за свою государыню. Расскажи мне, Роуз, где был украден твой ребенок?

Она очень хорошо помнила тот день. Это случилось на прошлой неделе, когда малышу было всего двенадцать дней от роду. Роуз отправилась на рынок за сыром и соленой свининой, держа завернутого в пеленки младенца на руках. Она принялась спорить с торговцем и на мгновение положила малыша в корзинку, так как в руках держала покупки, а ей еще нужно было отсчитать фартинги, чтобы заплатить за них. Спор затянулся, и мгновение, когда она выпустила маленького Мунда из рук, обернулось несколькими минутами. Разгоряченная спором Роуз наклонилась, чтобы взять малыша, и в ту же секунду ее гнев превратился в ужас, ибо ребенка не было. Вместо него в корзинке лежало это чудовище, это дьявольское отродье.

– Что ж, нужно найти маленького Уильяма Эдмунда, – наконец произнес Топклифф. – Но сначала, Роуз, мы познакомимся поближе.

Она не сопротивлялась, так как ожидала нечто подобное в качестве платы за услугу. Одним движением он задрал подол платья и нижнюю юбку Роуз, повернул ее с силой, которой она не могла противостоять, и ни слова не говоря, с привычным безразличием овладел ею.

Глава 5

В крипте собора Святого Павла над трупом леди Бланш Говард стоял искатель мертвых[11] в заляпанном кровью фартуке. После долгого молчания своими сильными руками он с профессиональной осторожностью принялся поворачивать голову бедняжки то так, то эдак, осматривая ее раны; то же он проделал и с ее грудью и прочими женскими органами. Он поднял едва сформировавшееся тельце ребенка, по-прежнему соединенное пуповиной с телом матери, и осмотрел его со всех сторон. Затем он ощупал голову женщины, осмотрел подмышки, области под коленями и подошвы.

Каменные стены крипты блестели от мельчайших струек воды. Искатель мертвых раздвинул ноги жертвы в стороны и продолжил осмотр. Он достал какие-то предметы и невозмутимо отложил их в сторону, а затем наклонился и принюхался.

Шекспир стоял сзади и наблюдал. Джошуа Пис, как звали искателя, казалось, был настолько поглощен работой, что не замечал его присутствия. Шекспиру нравился Пис: он был человеком образованным, как и сам Шекспир, из того типа людей, что были призваны сформировать новую Англию, людей, практически свободных от предрассудков католической церкви. Над ними, в нефе огромного собора, люди занималась своими делами: торговали, плели заговоры, смеялись, сражались, грабили друг друга или просто проводили время. Но здесь, внизу, единственными звуками были шорох мягких кожаных подошв по каменному полу да капанье воды со стен и потолка.

Было трудно определить, сколько Пису лет, скорее ему было уже сильно за тридцать, но выглядел он моложе. Пис был худощав, но силен. На его макушке проглядывала лысина, словно монашеская тонзура. Он обнюхал рот и ноздри жертвы, затем сделал шаг назад, выпрямился и встретился взглядом с Шекспиром.

– Она пахнет пожаром и мужчиной, – сказал он. – Но это еще не все, господин Шекспир. Судя по запаху, смерть наступила три дня назад.

– Да, три дня назад, учитывая время года, летом я бы сказал – полтора дня. Где вы ее нашли?

– Тогда ясно, почему пахнет дымом. Судя по запаху от ее кожи и изо рта, ее не отравили. Полагаю, причиной смерти стала рана, нанесенная убийцей лезвием или чем-то подобным в область горла. Скажите, много ли было крови возле тела?

Шекспир мысленно вернулся к той ужасной сцене в сгоревшем доме, затем удивленно покачал головой.

– Нет. Она лежала на кровати, на простынях были пятна крови, но очень немного.

– Значит, ее убили где-то в другом месте или в другой части дома и перенесли сюда. От подобных ран она должна была потерять много крови. – Искатель мертвых поднял предметы, что достал из ее тела: обломок кости и серебряное распятие. – Это было внутри, эти предметы в нее кто-то запихнул. Думаю, обломок кости – частичка мощей. Насколько мне известно, зачастую кости обезьяны пытаются выдать за палец какого-нибудь святого.

– Вам придется спросить это у ее убийцы, господин Шекспир. А пока я могу сказать, что девушке было около восемнадцати лет, не больше, и она обладала отменным здоровьем. Что же касается плода, то ему было двенадцать недель, и это мальчик. По характеру кровотечения видно, что плод вырезали из нее после ее смерти, что, возможно, будет хоть и ничтожным, но утешением для ее семьи.

Подняв тело леди Бланш Говард, Пис продемонстрировал обнаженную спину жертвы.

Шекспир подошел поближе. Спина девушки от затылка до бедер была изуродована двумя свежими порезами в виде креста. В доме в Шордиче он этого не заметил: там она лежала лицом вверх.

– Похоже, что это изображение распятия, вырезанное уже после смерти.

Шекспир уставился на раны, словно пытался перенестись во времени в тот час, когда они были нанесены.

– В этом скрыто какое-то религиозное значение?

– Вам решать, господин Шекспир. Правда, есть еще кое-что… – начал Пис, осторожно кладя тело на плиту, так чтобы раны на спине больше не были видны, но в это мгновение старинная дверь распахнулась. Чеканя шаг, в крипту вошли два пикинера, заняв позицию по обе стороны от двери. Вслед за ними появился немолодой высокий худощавый человек лет пятидесяти с пронзительным взглядом, бледным лицом и белыми как снег волосами и бородой. Дорогая одежда этого мужчины свидетельствовала о его принадлежности к знати. Шекспир мгновенно узнал в нем Чарльза Говарда, второго барона Эффингема, лорда верховного адмирала Англии. Ни слова не говоря, Говард посмотрел сначала на Шекспира, затем на Писа. После он подошел к телу своей любимой приемной дочери Бланш, лежащему на каменной столешнице искателя мертвых подобно вырезанной из камня фигуре на саркофаге. Пару минут он пристально вглядывался в ее лицо, затем медленно кивнул и развернулся на каблуках. Через несколько секунд он покинул крипту вместе с пикинерами, следовавшими за ним по пятам.

– Согласен. А теперь позвольте мне показать вам еще кое-что. – Пис поднял руки Бланш и показал Шекспиру ее запястья. На запястьях были заметны припухшие рубцы. – Это следы от веревки, господин Шекспир. Ее мучитель привязывал ее к чему-то.

Шекспир наклонился, чтобы рассмотреть следы поближе, и содрогнулся при мысли, чему подверглась бедная девушка перед смертью. Он пожал Джошуа Пису руку.

– Спасибо, мой друг. Передайте ее тело коронеру. В более спокойные времена я бы с удовольствием провел пару часов в вашей компании с бутылочкой гасконского в «Трех бочках».

– Да, – согласился Пис. – Думаю, в более спокойные времена мы так и поступим.

На улице Шекспир с удивлением обнаружил поджидавших его лорда-адмирала и пикинеров. Шел довольно сильный снег, укрывая пространство вокруг собора Святого Павла плотным белым ковром, но если Говард Эффингем и ощущал холод, то не показывал этого. Он стоял прямо и неподвижно, как солдат, на его бледном лице не дрогнул ни один мускул.

Шекспир промолчал. По печальному тону его голоса Шекспир понял, что он не ждет ответа.

– Я намерен выяснить это, милорд. Могу ли я расспросить вас о ее знакомых? Например, кто мог быть отцом ее ребенка?

– Вы же, Шекспир, служите у господина секретаря, так?

– Это печальное дело. Я любил Бланш как родную дочь. Она была частью меня. Но это еще и деликатное дело, господин Шекспир. Необходимо подумать о семье.

– Безусловно. – Он снова задумался, не решаясь продолжить. – Скажу лишь, что в последнее время в ее жизни появились люди, знакомство с которыми я не одобрял… – Говард замолчал. Шекспиру были необходимы подробности. Ему была нужна вся информация, которую мог предоставить этот человек, но он начал понимать, что Говард не склонен откровенничать. – Эти люди…

Адмирал выглядел растерянным. На мгновение он напомнил Шекспиру потерявшегося щенка, которого он подобрал, когда еще учился в школе, и взял домой, к неудовольствию своей матушки.

– Может, вам что-нибудь известно о доме в Хог-лейн, что неподалеку от Шордича, где было обнаружено тело Бланш?

– Мой подчиненный Болтфут Купер спрашивал, но не смог узнать, кто домовладелец или арендатор этого здания.

Говард промолчал. Он был неумолим как скала.

– Быть может, через пару дней, милорд, вы поговорите со мной?

– Возможно, господин Шекспир. Не могу ничего обещать.

Шекспиру показалось, что Говард Эффингем заскрежетал зубами. Он не ответил, а лишь кивнул пикинерам, затем повернулся и направился к лошади, привязанной неподалеку. Для Шекспира это значило больше, чем кипа подтверждающих документов.

Говард удалился в восточном направлении. Мальчишки-подмастерья принялись кидаться в Шекспира снежками, и один снежок угодил в цель. Шекспир рассмеялся, сделал снежок и бросил в мальчишку.

Была пятница, рыбный день. Многие дни были «рыбными», введенные как средство поддержки промыслового флота, но Шекспиру это не доставляло неудобств: Джон обожал рыбу в любом виде. Скоро Великий пост и каждый день будет «рыбным». Этим утром Джейн подала Шекспиру на завтрак копченую щуку вместо мяса, а вечером его ждал угорь и устричный пирог.

Снег успел укрыть деревья, пока Шекспир шел по улицам мимо высоких домов с распахнутыми ставнями. Густой дым поднимался из труб, соединяясь с неистребимым городским смрадом и образуя смесь, забивавшую ноздри и легкие. Летом было еще хуже, особенно в этом районе, неподалеку от места слияния рек Флит и Темзы, а также Ньюгейтской долговой тюрьмы и тюрьмы «Флит», где трупы умерших заключенных могли гнить неделями; к счастью, в это время года вонь становилась едва заметной.

Бесконечная процессия повозок, телег и фургонов, груженных фермерскими товарами, бочками и строительными материалами, двигалась в обоих направлениях, копыта лошадей превращали только что выпавший снег в жижу, в которой из-за многочисленных выбоин животные все время поскальзывались и спотыкались. Им едва хватало места протиснуться через узкие улочки, зачастую они останавливались, заставляя извозчиков разражаться криками и руганью. Временами доходило и до рукоприкладства, прежде чем успевал вмешаться надзиратель и навести порядок.

Через несколько минут Шекспир уже двигался по дороге, ведущей из города. Он пересек реку Флит (если эта гнилая канава вообще заслуживала называться рекой) и скоро повернул к высоким и неприступным стенам Брайдуэлла. Каждый раз, приходя сюда, Шекспир удивлялся, что такая мрачная крепость когда-то могла быть королевским дворцом и каких-нибудь шестьдесят лет тому назад в этих стенах Генрих – Генрих Великий – ужинал со своей испанской королевой[12]. Его сын, Эдуард VI, передал это мрачное место городским властям, чтобы те поселили там бедноту. А теперь это была всего лишь тюрьма, куда сажали городских проституток, цыган и бродяг.

Мимо него по свежему снегу, печатая сапогами шаг, промаршировал отряд из восьми вооруженных мужчин, ведя заключенного. Это были персеванты. Они остановились, швырнув заключенного на землю, и их сержант, в котором Шекспир узнал одного из людей Топклиффа, громко постучал в огромную дверь. Почти мгновенно, звеня связкой ключей, дверь открыл тюремщик.

– К тебе католический священник, – произнес сержант.

Тюремщик ухмыльнулся, обнажив пару коричневых обломков зубов.

– Добро пожаловать, а то мы уже заждались, господин Ньюуолл, его друзья хорошо платят нам за то, чтобы мы кормили его, холили и лелеяли. Наши двери всегда открыты для ваших папистов.

– Марка[13] за каждого, пристав! Давай, приводи! Никогда мне еще не платили так хорошо. В прошлом месяце привели викария англиканской церкви. Он голодал, потому что никто не принес ему и корочки хлеба, так с какой стати мне его кормить? Они здесь словно хищники. Пристав, приводи мне католиков, ибо они – украшение моего стола.

Ньюуолл подтащил священника к ногам и передал его, закованного в кандалы, тюремщику.

– Пусть поработает, заставь его делать гвозди или обдирать паклю, чтобы было чем конопатить суда Ее величества. Да задай ему порку, а не то я отвезу его в «Маршалси» или в «Клинк»[14], где ему самое место. – Сержант заметил Шекспира и ухмыльнулся. – Уверен, господин Топклифф пожелал бы вам приятно провести время.

Шекспир сделал вид, что не замечает Ньюуолла, славившегося своим недалеким умом и близкой дружбой с Топклиффом, которую он водил исключительно ради самосохранения. Шекспир прошел мимо отряда. Он кивнул тюремщику, который хорошо его знал, и вошел. Ему тут же ударил в нос запах человеческих экскрементов и пота. Первый внутренний двор и галереи кишели низшими из представителей человечества. Здесь содержались сотни нищих и проституток, попрошаек и сирот. Многие прибыли в Лондон в поисках лучшей доли, и в наказание, а также в надежде на выкуп были привезены сюда. Но тщетно. Шекспир видел пустые глаза этих людей, когда они надрывались на тяжелых работах или исполняли какое-нибудь из малоприятных заданий, полученных от тюремщика, чтобы оплатить еду, которую он соглашался им выдать. Тюремщик толкнул вновь прибывшего священника в толпу, где тот попал в руки надзирателя.

– Вчера Болтфут Купер привел сюда нескольких бродяг, – наконец произнес Шекспир, когда сержант и его отряд ушли. – Мне нужно повидаться с ними.

– Конечно, господин Шескпир, я помню их. Это были ирландские попрошайки или что-то вроде того. Но этим утром их по вашему приказу забрали.

– Но, господин Шекспир, я сам видел приказ, который принесли два человека. На нем была ваша печать.

– Моя печать? Тюремщик, ты разве умеешь читать?

– Вообще-то, да, сэр. Насколько я помню, ваши люди сказали, что этих бродяг переводят в другую тюрьму, поскольку они – преступники. У них был ваш приказ из суда, а я немало повидал таких приказов.

– Ага, сэр, и заплатили мне шиллинг за хлопоты.

Кровь ударила Шекспиру в голову. Как смел Топклифф забрать его свидетелей? Гнев и ярость переполняли Шекспира.

Тюремщик осклабился и продолжал стоять с открытым ртом, словно безумец из Бедлама[15].

– Подождите немного, господин Шекспир. Сейчас как раз начнется пятничная порка. Если вы останетесь и выпьете со мной вина, потом мы сможем вместе понаблюдать за экзекуцией.

Глава 6

Человек в подбитой белым мехом зимней накидке из малиновой шерсти, ступавший по снежной жиже в дорогих кожаных сапогах, сразу привлек внимание кумушек, продавцов и водоносов, толпившихся на грязной, забитой повозками оживленной улице Лонг-Саутуорка. Он представлялся как Коттон. Стройность и изящность его фигуры были слишком заметны на фоне уличной толпы. Рыжие волосы под украшенной темно-красными бусинами черной бархатной шляпой и борода были коротко подстрижены. Взгляд его серых глаз был одновременно цепким, веселым и осторожным. Он быстро шагал с уверенным видом джентльмена, сознающего свое место в этом мире. Для человека, который, возможно, желал бы остаться незамеченным, он вел себя слишком дерзко, а благодаря внешнему виду притягивал взгляд, но именно это качество делало Коттона невидимым для всевозможных ищеек и соглядатаев: их интересовали люди в капюшонах и темных плащах, притаившихся в тенях и дверных проемах, они не замечали того, что само лезло в глаза.

Слабый полуденный свет быстро тускнел. Коттон направлялся на юг мимо дома Винчестеров, церкви Святой Марии Паромщицы, постоялых дворов и публичных домов, к высоким стенам «Маршалси», куда его немедленно пустили в обмен на монету.

Тюремщик, приветствуя Коттона, хлопнул его по спине:

– Господин Коттон, сэр, как приятно вас снова видеть.

Тюремщик, крупный мужчина с бородой, облаченный в тяжелую шерстяную тунику, подпоясанную широким кожаным ремнем-ключницей, который плотно обхватывал его огромное брюхо, широко улыбнулся Коттону, словно бы ожидал увидеть его удивление.

– Ну? – наконец произнес он. – Неужели вы ничего не замечаете, господин Коттон?

Коттон оглядел темные стены прихожей. Помещение было таким же мрачным и холодным, как и всегда.

– Запах, господин Коттон, запах. Теперь дерьмом заключенных пахнет гораздо меньше.

Коттон из вежливости принюхался. Пахло по-прежнему отвратительно, хотя, возможно, и не так резко, как обычно.

Тюремщик еще раз хлопнул Коттона по спине своей размером с лопату ладонью:

– Все дело в ведрах с крышкой, сэр, в ведрах с крышкой. Хогсден Трент, пивовар с Галли-Хоул, присылает мне свои старые бочонки. Я распиливаю их пополам и подбираю крышку, а затем продаю их заключенным, господин Коттон. Сэр, больше дерьма на соломе нет, да и на стены больше никто не писает.

На мгновение Коттон позавидовал этому незатейливому прагматизму тюремщика; как разительно он отличался от его собственных духовных исканий, где ежедневные заботы о еде, сне, питье и испражнении служили лишь декорациями для свершения великого Божьего замысла. Они пошли по гулким, освещенным сальными фонарями коридорам, мимо камер, откуда то и дело доносились стоны и крики заключенных, пока наконец не оказались перед крепкой деревянной дверью, обшитой толстыми железными полосами. Тюремщик хотел было обрушить на дверь удар своего огромного кулака, но Коттон едва заметно покачал головой.

Тюремщик опустил руку, поклонился и попятился обратно. Коттон решил дождаться, когда он уйдет, но вдруг услышал тихий шепот тюремщика:

– Благословите меня, святой отец. Пожалуйста…

Коттон колебался, затем совершил крестное знамение и произнес слова, которые хотел услышать от него тюремщик: «Benedictio Dei omnipotentis, Patris, et Filii, et Spiritus Sancti, descendat super vos et maneat semper…»[16]. Таких, как он, в те дни в Англии было много: мужчин и женщин, публично пообещавших быть верными новой церкви, опасаясь преследований и штрафов за пропуск воскресных служб, но в глубине души тосковавших по католичеству.

Коттон проследил за тем, как тюремщик, согретый его благословением, удалился прочь, затем на несколько дюймов приоткрыл дверь, за которой находилась большая камера с низким потолком и голыми кирпичными стенами. В здании, пропитанном человеческими страданиями и испражнениями, эта комната казалась удивительно чистой и прибранной. Еще большее удивление вызывал стол посреди комнаты с шестью стульями: по два стула по обе длинные стороны стола и по одному с концов. На столе стояли тарелки с холодными закусками и бутыль вина. Коттон вошел и с шумом захлопнул за собой дверь. Три женщины и двое мужчин стояли у дальнего конца стола, лица женщин были напряжены от страха и ожидания. Коттон улыбнулся присутствующим и снова совершил крестное знамение.

Пятеро человек в дорогих одеждах перекрестились и ответили: «Et cum spiritu tuo»[18]. Напряжение спало с их лиц. Они расступились: за ними находился небольшой закрытый алтарь со священными сосудами – серебряным потиром и дискосом, а также с уже зажженными восковыми свечами, тепло и мерцающий свет которых заполнял камеру.

Коттон подошел, – все пятеро по очереди поприветствовали его; он обнял каждого, поцеловал в щеку и благословил. Один из пятерки задержал свой взгляд: он должен был передать кое-что втайне. Когда этот человек приветствовал Коттона, то обнял его и не отпускал, так что Коттон некоторое время оставался в его объятиях. Коттон напрягся, ему была неприятна та вонь, что шла от молодого священника, которого он знал под именем отца Пигготта. Он и еще один мужчина, Пламмер, были священниками, тайно посланными из Франции английским колледжем в Реймсе, где они обучались. Здесь их держали как заключенных, хотя в передвижениях не слишком ограничивали. Пигготт и Пламмер были пойманы членом городского магистрата Янгом и посажены сюда без суда и следствия, но друзья хорошо кормили священников, а тюремщик был с ними не особенно суров.

– Такое счастье увидеться с вами, господин Коттон, – произнес Пигготт хриплым и вкрадчивым голосом. – У меня для вас есть сообщение, очень важное.

Коттона мутило. Он высвободился из цепких, словно когти, пальцев Пигготта и почувствовал, что его трясет. Он сделал шаг назад, подальше от священника, коротко кивнул, глубоко вздохнул, успокоился и приготовился к совершению мессы.

Гарри Слайд вычурным взмахом руки шлепнул на пропитанный элем стол газетный листок.

– Вы должны мне пенни, господин Шекспир, и даже больше.

Они сидели за отгороженным от основного зала столом в таверне «Белл» на Грейсчерч-стрит. В очаге ярко горел огонь, и стекла в окнах запотели. Из-за перегородки доносился шум: городские торговцы праздновали прибытие каракки из Ост-Индии. Судя по громким и пьяным голосам судно прибыло с грузом специй и серебра, проведя в плавании более года: все думали, что оно потерпело крушение. Торговцы вложили в это предприятие крупные суммы, и теперь их ожидания были оправданны, а состояние увеличилось в несколько раз. Этим вечером они благополучно пропили и потратили на удовольствия – если это можно так назвать – небольшую часть своих доходов. В углу возле бочек молодой трубадур в поношенной одежде уныло напевал балладу, перебирая струны лютни. На небе не было ни облачка, а холод превратил снежную кашу под ногами в тонкую ледяную корку.

– Не беспокойся, Гарри, ты получишь больше. Гораздо больше.

– Ну так это совсем другое дело, господин Шекспир. Все же мне было бы намного приятней, если бы этот менестрель сменил мотивчик. – Он сложил поднесенные ко рту руки рупором и крикнул: – Умоляю, менестрель, сыграй что-нибудь повеселей!

Джон Шекспир потянул его за коротко остриженную бородку и вздохнул:

– Дело в том, что ты мне нужен, Гарри. – Он приблизился к нему и коснулся его руки. – Я хочу нанять тебя. У нас много другой работы, не только преследование иезуитов. Мне не хватает рук. Поможешь?

Слайд отпил большой глоток гасконского темно-красного и подслащенного сахаром вина и обдумал предложение. Одно дело добывать сведения господину Шекспиру и Уолсингему, которые, будучи лакомым кусочком, стоят немалых денег, но совершенно иное стать наемным осведомителем. Однако он не удивился, что в его услугах есть нужда.

Слайд воздел руки к старому балочному потолку.

– Весь Лондон знает о Бланш Говард. – Кивком головы он указал в сторону газетного листка на столе.

Шекспир взял листок и почувствовал, как мурашки побежали у него по спине.

Листок был озаглавлен как «Лондонский вестник». Отпечатанные на одной стороне листа статьи назывались «Ужасная трагедия леди Бланш Говард» и «Убита подлым священником», а далее в красках расписывались подробности ее ранений и то, в каком виде ее нашли. Потом следовал невнятный и фривольный рассказ о сестрах Говард, леди Дуглас и леди Френсис, в котором высказывалось предположение о том, что они не питали особо горячей любви к своему братцу и его приемной дочери Бланш. Вывод делался следующий:

«Добрый читатель, должны сказать тебе, хотя нам и больно признавать это, что у них вполне могла быть причина, объясняющая их нежелание облачаться в одеяние скорби. А как иначе, если нам известно, что леди Бланш поставила на карту место в Царствии Небесном из-за отвратительных связей с похотливыми чудовищами-папистами. От одного из них по имени Саутвелл, который в недалеком прошлом проживал в Хоршэм-Сэнт-Фейт в Норфолке, а также в изменнических колледжах во Франции и Риме, она понесла дитя, и тот, испугавшись за свою смертную жизнь, лишил ее жизни, жестоко зарезав бедняжку кинжалом. Этого Саутвелла привезли в Лондон, приютили, дали кров и еду те, кто желал зла нашей суверенной леди Элизабет. Он – и есть мерзкий убийца, с распятием, мощами и клинком, и мы умоляем всех вас, наших сограждан англичан, если вам случится встретиться с ним или с его сообщниками, забудьте о милосердии и ведите его к заслуженной им виселице».

– У Валстана Глиба. У него их целая пачка, он продает их по пенни за листок у Фишмангерз-Холл[19].

Значит, это работа Глиба. Шекспир знал его. Глиб был доносчиком из трущоб, торговцем сплетнями и ложью. Прежде чем овладеть профессией писателя, печатника и продавца подобных листков, он едва сводил концы с концами, крадя у других поэтов оды и выдавая их за собственные. Потерявшие головы от чувств любовники платили ему деньги за поэмы для своих прекрасных дам, а он лишь копировал чужие работы. Его преступление выплыло наружу, когда в магистрат пришел краснолицый деревенский паренек и пожаловался, что его суженая рассмеялась ему в лицо, после того как он прочитал ей оду, которая, как оказалось, была к тому моменту уже общеизвестным произведением. За это Глибу выжгли каленым железом на лбу «Л», что означало «Лжец». Теперь он носил длинную челку и приобрел репутацию изготовителя самых вульгарных газетных листков в Лондоне.

– Не знаю, господин Шекспир. Это вы скажите мне. Разве это правда? Я решил, что вы должны увидеть этот листок.

Шекспир задумался. Он вынужден был признать, что в общих чертах все было верно, что удивительно, учитывая историю самого Валстана Глиба, хотя откуда ему знать, как относились сестры лорда-адмирала Говарда, леди Дуглас и леди Френсис, к их приемной сестре. Они не ладили? Интересным было предположение, что леди Бланш была связана с иезуитами. Был ли это голос Топклиффа? Большинство всех остальных сведений могло исходить и от него, или, что более вероятно, от констебля или глашатая.

Но одно озадачивало Шекспира, а именно строчка, в которой говорилось: «Он – и есть мерзкий убийца, с распятием, мощами и клинком…» Распятие и мощи были обнаружены лишь в крипте при осмотре тела искателем мертвых, Джошуа Писом. Пис никому бы не рассказал, в этом Шекспир был уверен. Так как же Глиб узнал о них?

Наконец менестрель прервал свое унылое пение и игру. Гарри Слайд с издевкой принялся аплодировать музыканту. Шекспир рассмеялся. Он мало что знал о прошлом Слайда, по крайней мере, только ту историю, которую он сам и рассказывал: его отец был адвокатом, разорившимся из-за любви к игре в карты, петушиным боям и скачкам. Когда его посадили за долги в «Клинк», он повесился, оставив девятилетнего Гарри и его мать в большой нужде. Она едва сводила концы с концами, работая у портного, и зарабатывала деньги на образование для Гарри. Детство у него было не из легких, но у многих оно было и того хуже. Тогда почему же казалось, что Гарри Слайду не хватает каких-то человеческих качеств, словно бы он утратил часть души? Его добродушный нрав позволял ему быстро сходиться с людьми, но делал он это лишь для того, чтобы позже предать их. Шекспир выпил залпом остатки вина и почувствовал, как его теплая сладость разливается по телу.

– Гарри, нам нужно поговорить с господином Глибом. Ты сможешь его разыскать?

– У нас нет времени. Найди его быстро. И что ты думаешь о Саутвелле? Он может быть замешан?

– Тогда расспроси о нем и арестуй его. Его нельзя оставлять на свободе. Господин секретарь – как и королева, я в этом уверен – хочет, чтобы он был помещен в тюрьму. Так посадим его под такой же надежный замок, как у королевской казны, где хранятся драгоценности короны. Используй свои лучшие связи, чтобы раздобыть всю правду об этом преступлении. Три марки в день, Гарри, и получишь еще двадцать пять, если приведешь мне Саутвелла, и еще двадцать пять, если найдешь убийцу Бланш Говард.

Мгновение Слайд молчал, словно обдумывал слова Шекспира. Все сводилось к тому, что ему нужны деньги, иначе будет трудно продержаться этой студеной зимой. Он расплылся в своей обаятельной улыбке.

– Конечно, господин Шекспир. Предложение весьма щедрое. Считайте, что вы меня уже наняли.

Глава 7

В семь, когда давно стемнело, тюремщик «Маршалси» приковылял к камере, где находились Коттон и дамы.

– Я должен запереть дверь, господин Коттон, – извиняющимся тоном сообщил он.

Шестеро присутствующих на обеде закончили трапезу и пили вино, обсуждая мрачное положение Англии. Все опасались, что Мария, королева Шотландии и надежда их католических устремлений, могла вскоре пасть смертью мученицы. Даже теперь они молились о чуде, которое могло бы спасти ее и возвысить до принадлежащего ей по праву места помазанницы Божией, королевы Англии.

На короткое время им удалось забыть о своих тревогах: отслуженная Коттоном месса наполнила их скоротечной радостью, особенно трех женщин, леди Танахилл, леди Френсис Браун и госпожу Энн Беллами. Они были родом из трех главных лондонских семей, приверженцев Римско-католической церкви, жестоко пострадавших в те времена, когда в их двери в любое время дня и ночи могла постучаться железная государственная рука. Муж леди Танахилл Филипп, когда-то фаворит королевы, теперь находился в Тауэре, арестованный во время попытки покинуть страну для встречи с церковными лидерами за границей. Графиня осталась одна с маленьким ребенком, который так и не увидел своего отца. На сердце у нее камнем лежала тяжесть, но спокойное и полное любви присутствие Коттона давало утешение. Наблюдая за тем, как Коттон горячо говорил о своей вере в то, что истинная церковь снова будет править в Англии, леди Танахилл решила: она пригласит Коттона стать ее духовником и поселиться у нее в доме, чтобы он мог ежедневно причащать ее. Но она не стала говорить об этом здесь в присутствии остальных. Арест ее мужа, преданного священником, с которым они были в дружеских отношениях, преподал ей горький урок.

Пигготт и Пламмер подобрали оставшиеся кусочки хлеба с подносов, стоящих перед ними, и с жадностью их съели. Принесенная Энн Беллами в коробах вынужденно скромная и поданная холодной еда была обильной, с приличными кусками баранины и дичи, несмотря на постный день, когда дозволялась только рыба.

– Семь бед – один ответ, – со смехом произнес Пламмер, имея в виду сей факт. Вино было сладким.

Коттон с Пламмером и Пигготтом остались в камере, а дамы удалились. Дождавшись, когда они уйдут, Пламмер попрощался с Коттоном, пожал ему руки и дал наставление быть сильным в вере. Затем Пигготт снова обнял его, задержав в своих цепких объятиях. Коттона передернуло. Дыхание Пигготта было хриплым, а его грубая черная борода, плохо скрывающая изрытое оспой лицо, исколола щеку Коттона, пока тот говорил ему тихим голосом на ухо, так чтобы Пламмер не мог его услышать.

– Отец Коттон, назовите нашему другу имя Когг. Когг с Кау-лейн, что за городской стеной неподалеку от Смит-Филда. У Когга есть то, что ему нужно.

И снова близость этого человека вызвала у Коттона приступ отвращения, и он поскорей высвободился из объятий Пигготта. Несколько секунд эти двое стояли, глядя друг другу в глаза, пока Коттон не отвел взгляд. Он попрощался с Пламмером, который, казалось, сочувственно улыбался, затем, не взглянув больше на Пигготта, покинул камеру и захлопнул дверь. Мимо них промчалось семейство толстых крыс, когда они с тюремщиком шли обратно по сырым коридорам к входной двери. Его продолжало трясти от встречи с Пигготтом, когда тюремщик снова хлопнул его своей гигантской ладонью и заговорщицки прошептал:

– Бадья с крышкой, господин Коттон. Бадья с крышкой.

Морозный ночной воздух принес облегчение, и Коттон направился по мосту в Лондон, поскальзываясь на обледенелых мостовых пустынных улицах. Светила луна, и ему удалось выполнить свое задание, но, добравшись до дома у реки, где снимал жилье, он почувствовал тревогу. Пигготт предупредил его, и ему не понравилось его сообщение.

Пройдя Доугейт, он остановился неподалеку от Тауэра и постоял несколько мгновений, вглядываясь в улицы и высокие дома, в оправленные свинцом окна, укрытые плотными занавесками или ставнями, но в темноте мерцали лишь огоньки свечей. Он смотрел, нет ли движения в темноте, прислушивался, не раздаются ли чьи-нибудь шаги. Когда Коттон убедился, что за ним никто не следит, он направился к боковой двери дома и стукнул два раза. Дверь почти сразу же распахнулась и, как только он вошел, тут же захлопнулась.

Это был большой и совсем недавно построенный дом на деревянном каркасе, недостроенный, но уже наполовину занятый его владельцем, Томасом Вудом, вдовцом, разменявшим четвертый десяток, и его двумя малолетними детьми. Его жена умерла от чахотки, когда их дочери Грейс было чуть больше года, а сыну Эндрю исполнилось три. Теперь им было четыре и шесть лет, и строительство этого дома стало для Вуда способом забыть прошлое и начать создавать новое будущее для своей семьи.

У двери стояла воспитательница детей Вуда, Кэтрин Марвелл, стройная девушка с прекрасными голубыми глазами, безупречной кожей и длинными темными волосами, зачесанными назад. На лице Кэтрин застыло выражение ужаса.

– Pax vobiscum[20], дорогая Кэтрин, – произнес Коттон и взял ее руки в свои. Она дрожала. – Что случилось?

Она говорила тихо, хотя никого рядом не было, кто бы мог подслушать.

Кэтрин закрыла глаза, словно пыталась избавиться от образа Бланш, который не покидал ее воображение.

– Неподалеку от Шордича. Ее тело, все в страшных ранах, было найдено в сгоревшем доме. – А потом она тихо прошептала: – Говорят, она носила под сердцем дитя, отец.

Он попытался обнять ее, чтобы успокоить, как отец дочь, но она отшатнулась. Коттон все понял. Прикосновение другого человека не всегда является лучшим средством против горя и страха. Леди Бланш? Кто мог сделать или сделал бы подобное с такой красивой и милой девушкой? Коттон обратил ее в католичество. Возможно ли, что ее убили, потому что она была католичкой? Она, насколько он знал, не причинила вреда ни одной живой душе.

Коттон хотел погладить Кэтрин по ее длинным темным волосам, но боялся, что его прикосновение будет нежелательным. Они стояли в неловкой тишине в коридоре, не зная, что делать с подобными новостями.

Коттон попытался произнести слова утешения, но они прозвучали банально и бессмысленно. Он хотел успокоить ее, но чувствовал, что ему самому это было бы сейчас необходимо. Учеба в иезуитском колледже заставила его забыть о том, как это, касаться другого человека, и частенько он скучал по прикосновениям к руке или щеке.

Она провела его через зал, где в широком каменном очаге горели, потрескивая, дрова и где их ожидали. Комната была большой, с высоким потолком, стены покрывали богатые сине-золотые гобелены, свидетельствующие о достатке владельца дома. Все казалось новым, зеленые дубовые балки сияли в ярком свете десятков свечей.

Человек, что ожидал их, стоял у самого огня, греясь у жара очага. Это был высокий, худой мужчина; в отличие от изысканного одеяния Коттона, он носил простую одежду темных тонов, какими бывают ливреи старшего камердинера или дворецкого. Но цвет – единственное, что имело сходство с одеждой слуг: на нем был простой гофрированный воротник, черный камзол, под которым виднелась белая сорочка, черные бриджи до колен в венецианском стиле и белые чулки. Он был коротко подстрижен и чисто выбрит.

– Добрый вечер, отец Коттон, – с едва уловимым акцентом медленно произнес он, взвешивая каждое слово.

В их отношениях чувствовалась некоторая натянутость. Они не были друзьями. Коттону было приказано помогать Херрику, что он и делал; на большее их отношения не распространялись. Все началось с письма из Рима, подписанного Клавдием Аквавивой, генералом ордена иезуитов, обязавшего Коттона оказать Херрику радушный прием в Англии и помочь найти жилье и свести с влиятельными приверженцами Римско-католической церкви, чтобы он смог приступить к своей миссии. Коттон подчинился приказу Аквавивы, но его не отпускало чувство тревоги.

Сначала он спросил у владельца дома Томаса Вуда, не сможет ли Херрик остаться здесь на пару ночей. Вуд был не против, хотя по его взгляду Коттон понял, что ему не слишком по нраву идея разместить у себя в доме еще одного священника. Двое удваивали риск, и если узнают, что он укрывает католических священников, особенно иезуитов, на кону может оказаться его жизнь.

Сначала Коттон решил незамедлительно подыскать Херрику жилье где-нибудь в другом месте, но не сделал этого, и Херрик остался в этом доме, выдавая себя за слугу и исполняя свою духовную миссию. Коттон понимал, что и Томас Вуд и гувернантка его детей Кэтрин Марвел очень хотели бы, чтобы все это побыстрей закончилось.

Кэтрин отступила к дверному проему. Ее хозяин в тот вечер находился на ужине в Ливрейной компании[21], в доме оставались только эти три таких разных человека. Наверху спали дети Томаса Вуда.

– Принести вам поесть, отец? – обратилась она к Коттону.

– Нет, спасибо, дитя мое. Я хорошо поужинал. А вы, отец Херрик?

Кэтрин поймала его взгляд. У нее не было желания готовить для отца Херика.

– Отец Коттон, у вас есть для меня новости? – спросил Херрик, когда они остались наедине.

Коттон колебался. Что-то здесь было не так. За восемь лет подготовки для этой миссии Коттону встречалось множество странных мужчин, и не все они принадлежали к священству. Среди них были и амбициозные люди, и исполненные благоговения, были и озлобленные, посланные Уолсингемом шпионы и, конечно же, множество преданных делу людей. Но этот Херрик – Коттон догадывался, что это не настоящее имя, – беспокоил его. Чем именно он занимается в ордене? Он не особенно рассказывал о своих поручениях, хотя и дал знать, что выполнял миссию в Голландии, и намекнул на то, что какое-то время провел в Новом Свете, спасая язычников ради Христа.

– Отец Херрик, давайте присядем и выпьем вина, пока Кэтрин готовит вам ужин. День был длинный и холодный.

– Вы же знаете, отец Коттон, что я не пью вина. А еще я догадываюсь, что вам бы хотелось, чтобы меня в этом доме не было. Но мы оба трудимся на благо одной великой цели… – он говорил на хорошем английском, если не считать легкого акцента. Только чуткое ухо могло бы распознать, что отец Херрик был родом из голландских фламандцев, поскольку его отцом был голландец, музыкант при дворе королевы Марии[22], а матерью – англичанка.

– Разве? – спросил Коттон, и тут же пожалел об этом. – Прошу прощения, отец.

Выражение лица Херрика осталось неизменным, но он заговорил, вдумчиво подбирая слова:

– Отец Коттон, что бы вы себе не вообразили, могу вас заверить, что знаю больше о вас, чем вы обо мне. А самое главное, я знаю, что у вас есть необходимые мне сведения, размышлять о которых – не ваша забота. Этого требуют от вас в Риме, и вы подчинитесь этим требованиям.

Коттона удивила резкость Херрика. С минуту он молчал. Внутренний голос подсказывал ему не открывать рта и не противоречить, ибо это не сулило ничего хорошего, да и обучение в иезуитском колледже научило его подчиняться. К тому же было совершенно ясно, что Аквавива хотел, чтобы он обеспечил Херрика всем, что ему будет нужно. Поэтому он и должен был передать имя и адрес одного человека. Человека звали Когг. Кем он был и чем занимался, Коттон не знал, но опасался, что к Римско-католической церкви он едва ли имеет какое-либо отношение.

В дверях снова появилась Кэтрин Марвел, неся холодные закуски на подносе для Херрика. Поспешно она отошла назад, наблюдая за двумя мужчинами.

Призрачная улыбка скользнула по лицу Херрика.

– Благодарю вас, отец Коттон. Pax vobiscum. – Затем он повернулся к дверям, где неподвижно, словно каменное изваяние, стояла Кэтрин. Он осенил ее крестным знамением. – Благослови тебя Господь, дитя мое.

Глава 8

Они быстро двигались по направлению к Дептфорду. Лодочникам не составляло труда поддерживать скорость в четыре-пять узлов вниз по течению во время отлива. Шекспир сидел на корме весельной лодки под навесом. Налетевший соленый ветер сдул с него шляпу. Шляпа зацепилась за борт, но Болтфут Купер успел подхватить ее прежде, чем она упала в бурлящую серую воду.

Болтфут ухмыльнулся, передавая Шекспиру шляпу:

– Решили выказать свое почтение нашей несравненной государыне, господин Шекспир? Похоже, она у себя в резиденции.

Шекспир пропустил мимо ушей его замечание. Королева действительно была в Гринвичском дворце, находившемся за Дептфордом. Чистые лужайки и вид на реку, полной вздымающихся парусов огромных галеонов, делали этот дворец одной из любимейших резиденций королевы, местом грез вдали от шума и грязи расположившегося по соседству Лондона. И, тем не менее, думал Шекспир, в эти мрачные дни мало кому хотелось посещать дворец. Кто захочет находиться в присутствии королевы, пока та сражается со своей совестью за приказ о смертной казни, ждущий ее подписи? Шекспир не собирался отправляться во дворец, раз уж можно было избежать этого визита, и не завидовал придворным и членам Тайного совета, которым приходилось изо дня в день присутствовать на королевских аудиенциях.

Шекспир уже несколько раз встречался с королевой и считал себя счастливчиком, на которого она не обратила большого внимания. Конечно, он и относился к ней как к своей государыне, но ему нравилось соблюдать такую дистанцию. Те, кто удостаивался ее внимания, жили между раем и адом, попадая в зависимость от ее настроения, изменчивого словно погода: от солнечного тепла и сияния до бури с громом и молниями был всего один шаг. Теперь ее солнечное обаяние исчезло, ему на смену пришли черные облака и грохот выстрелов артиллерийских орудий. Он понимал, почему Уолсингем, несмотря на болезнь, отказался остаться в Барн-Эльмсе: в это мрачное время он не мог быть вдали от королевы, когда та, обуреваемая сомнениями, разрывается между жаждой избавиться от своей вероломной кузины-интриганки и желанием покончить с претенденткой на трон и опасностью навлечь гнев римско-католического мира на Англию.

Гребцы придерживались намеченного курса, сражаясь с течением, когда проходили опасный Вест-Ферри, мыс, относящийся к графству Кент, затем повернули на юг. Волны успокоились, и теперь они плавно двигались к пункту своего назначения Детпфорду, где, по слухам, Дрейк следил за работами на военных кораблях, над которыми он надеялся получить командование. Он любил повторять: дайте ему корабли и он выступит против испанского короля и одержит над ним победу где угодно.

Доки в Дептфорде были забиты кораблями. Из-за леса высоких мачт, оснащенных такелажем, берег едва было видно. Тонкие рангоуты стоящих на якоре судов без парусов походили на деревья без листьев. Десятки больших кораблей, галеонов и барков бросили здесь якоря, их огромные дубовые фальшборта возвышались над стоящими на берегу домами. Помимо этого здесь были еще и баркасы, а также множество судов поменьше. С реки это зрелище впечатляло. Когда они подошли ближе, то увидели, что не менее тысячи человек трудятся среди расположившейся вдоль берега длинной вереницы торговых лавок, шумных постоялых дворов, артелей судовых поставщиков, бондарей, изготовителей парусов, торговцев алкоголем, конопатчиков, торговых агентов, продавцов древесины, плотников и столяров.

Лодка остановилась у лестницы верфи, и по крикам и суматохе сразу стало ясно, – что-то случилось. На берегу вокруг чего-то, лежащего на гальке, собралась толпа мужчин. Сойдя на берег, Шекспир попросил гребцов подождать его. Они знали, что Шекспир здесь по делу государственной важности, однако попытались отказаться, уверяя, что им нужно закончить свою дневную норму. Но Болтфуту удалось заставить их замолчать, после того как угрожающим жестом он достал свой острый как бритва кинжал и провел им в воздухе под своим подбородком.

На берегу собиралась огромная толпа. Шагая по гравию и грязи, с Дептфорд-Стрэнд Шекспир направился к воде, чтобы посмотреть, что там. Сквозь толпу ему показалось, что он видит лежащего и бьющегося в судорогах человека в черной одежде.

Шекспир протиснулся через толпу людей, получая в ответ злобные тычки локтями. Подойдя ближе, он увидел, что это был не человек, а огромная черная рыба или морское чудовище, двадцати пяти футов или даже больше в длину от носа до хвоста. Казалось, что чудище было еще живо, поскольку медленно шевелилось, хлопая по земле плавниками. Парочка подмастерьев принялись смеяться и пинать животное.

– Хватит не на один ужин, – отметил подмастерье в столярном фартуке.

Шекспиру вдруг стало жалко беспомощное чудище. Покрытая наростами серо-черная шкура животного мерцала в сумраке. С его огромного брюха свисали клочья морских водорослей. Шекспир подошел еще ближе и попытался остановить пинающих чудовище подмастерьев. Они посмеялись и продолжили вместе с присоединившимися к ним приятелями пинать животное.

– Это предзнаменование, – произнес кто-то. – Знак дурных известий.

– Думаю, это испанец, – сказал подмастерье столяра.

– Да это же Фил[23] собственной персоной, – сказал стоявший с ним рядом. – Большая туша, да?

Кинжал Болтфута все еще был у него в руках. Он подошел ближе и опустился перед искалеченным животным на колени, гладя его по огромному лбу. Он что-то прошептал ему, а потом ударил кинжалом в брюхо. Когда Болтфут вытащил длинное лезвие, из раны хлынул поток крови. С минуту животное, голову которого продолжал держать Болтфут, билось в агонии, а затем испустило дух.

– Туда ему и дорога, римский ублюдок. А теперь отрубим голову шотландской шлюхе.

– Это левиафан, – тихо сказал Болтфут Шекспиру, когда поднялся с колен, вытирая лезвие о платок. – Я часто видел их в южных морях. Иногда они следовали за нами в кильватере. Некоторые из них в два раза превосходили этого по размеру. Футов пятьдесят или больше.

Шекспир почувствовал, как кто-то положил ему руку на плечо, и резко обернулся.

Обернувшись, Шекспир увидел хорошо знакомое ему лицо.

– К твоим услугам. Мне сказали, что ты здесь объявишься.

Капитан Харпер Стенли, обладатель горделивого облика и высокого гофрированного воротника, который, по мнению Шекспира, был жутко неудобным. У Стенли были широкие темно-рыжие усы, кончики которых торчали в стороны и такая же заостренная бородка. Он был несколько высоковат для морской службы; под палубой ему приходилось наклоняться, поскольку там даже карлику не удавалось выпрямиться во весь рост.

Шекспир тепло улыбнулся ему, когда они пожимали друг другу руки. Ему всегда нравился Стенли.

– Он в Гринвиче. Позвольте мне отвезти вас к нему. – Стенли обернулся к двум сопровождавшим его матросам и скомандовал: – Конфисковать этого кита. Пусть из него вытопят жир для масляных фонарей, да приберегите кости черепа для резчиков.

Они двинулись за капитаном. Когда их компания шла мимо потрепанного остова «Золотой Лани», корабля, совершившего кругосветное плавание, а теперь лежавшего в забвении за королевским доком на радость зевакам и любителям сувениров, которые шастали по кораблю, отщепляя кусочки дерева на память, Шекспир бросил взгляд на Болтфута. Болтфут смотрел строго вперед, словно он не мог вынести вида брошенного судна. Стенли тоже заметил нежелание Болтфута обратить взгляд в сторону корабля.

– Что, господин Купер, увидели призрака? – слегка посмеиваясь, поинтересовался капитан Стенли. – Быть может, на носовом кубрике? Держу пари, при виде этого судна вас посетили невеселые воспоминания.

Болтфут пробормотал что-то в знак несогласия и поспешно, как только мог, пошел дальше, приволакивая ногу на деревяшке.

Стенли посадил их в корабельную шлюпку и приказал рулевому доставить их во дворец. Когда они разместились на скамьях, он наконец произнес:

– Джон, какие у тебя дела здесь? Сэр Френсис получил твое послание вчера днем, в нем говорилось, что ты просишь о встрече.

Шекспир попытался сравнить этого уверенного в себе господина с тем неопытным молодым морским офицером, с которым он познакомился пять лет тому назад, когда расследовал заговор Зубиаура, Мейсона и Джона Даути, покушавшихся на жизнь Дрейка. Харпер Стенли не был на «Золотой Лани», он поступил на службу к Дрейку в 1581 году, год спустя после возвращения корабля. Он прибыл с северо-востока Англии с рекомендательными письмами, которые Дрейк изучил с большим подозрением. Он не слишком жаловал джентльменов среди своих моряков, но ему понравилась настойчивость Харпера Стенли, и Дрейк взял его. И ни разу об этом не пожалел. Стенли проявил себя искусным моряком и заслуженно быстро продвинулся по службе.

Когда был раскрыт заговор Джона Даути, Дрейк, как и всегда, отнесся ко всему безучастно. К королю Испании он испытывал лишь презрение, как и к любой попытке покуситься на его жизнь. С неохотой он поручил Стенли помогать Уолсингему и Шекспиру в расследовании заговора, но на большее от него рассчитывать не приходилось.

Шекспир хотел в подробностях знать о событиях, которые стояли за этим заговором. Почему Джон Даути так желал отомстить за своего брата? Тогда Харпер Стенли и вызвал Болтфута Купера, чтобы тот рассказал Шекспиру о том, как судили и казнили брата Джона Даути, Томаса.

Болтфут к тому времени уже оставил морскую службу, и к тому же у него была причина не любить Дрейка, но он был честным свидетелем. Хотя Болтфут и в лучшие времена не отличался красноречием, он так подробно рассказал о тех печальных событиях июля 1578 года в бухте Святого Юлиана, словно хотел облегчить душу.

В те времена у Шекспира еще не было собственного дома и приемной, и он беседовал с Болтфутом Купером в прихожей дома Уолсингема на Ситинг-лейн. Болтфуту, решившему подыскать работу на суше среди многочисленных лондонских бондарей, было неуютно в комнате с высокими потолками и огромными окнами со свинцовыми рамами. Сначала он говорил тихо, объясняя, как он попал на службу к Дрейку.

– Меня подбил Джон Хокинс, когда я был подмастерьем у бондаря, кажется, мне тогда было лет двенадцать-тринадцать. Это было незаконно, потому что меня уже наняли. Меня направили на «Джудит» под командованием капитана Дрейка, и я провел с ним целых тринадцать лет.

– Ваше главное занятие было бондарное ремесло, вы делали бочки?

– Да, но он часто отправлял меня помогать плотникам, чинить мачты и днище корабля. А когда начинался бой, я дрался вместе с остальными. Знаю, он любил меня и доверял мне. Наверно, он был мне вроде отца. Он всегда был честным человеком… в то время.

– Господин Купер, последний раз вы отправились с сэром Френсисом – или генерал-капитаном Дрейком в те времена – в опасное плавание к Магелланову проливу, а затем к Тихому океану?

– Значит, вы знали Томаса Даути и его брата Джона?

– Да, сэр. Что до меня, то мне не нравился этот Томас Даути. Он считал себя ровней генерал-капитану, хотя таковым не являлся ни в коей мере. Он и другие джентльмены на борту «Пеликана» были обычными бездельниками. Они не питали никакого уважения к нам, матросам, да и мы к ним тоже.

– Томас Даути и его брат Джон были хуже остальных. Строили из себя командиров, забирали себе нашу добычу, а потом пытались подкупить нас, чтобы мы предали генерал-капитана. Эти братья Даути словно осы в гнезде, все время о чем-то шептались. Перед тем как корабль вошел в реку Плейт[24], я отказался выполнять приказ Томаса Даути и не полез на мачту, чтобы следить за берегом. Он не имел права отдавать подобные приказы, когда и хозяин корабля и генерал-капитан находятся на борту. Капитан Дрейк никогда бы не отдал мне такой приказ, потому что знал о моей ноге и о том, как трудно мне будет лезть на мачту. Но Томас и Джон были настоящими свиньями. Они знали, что я не могу лазить по такелажу, но, когда я отказался подчиниться приказу Томаса Даути, Джон Даути взял кусок каната и принялся хлестать меня по голове, сэр.

– Он смеялся, сэр, словно это была такая шутка.

– Наконец, как мы теперь знаем, капитану Дрейку надоели выходки Томаса Даути, рождавшие смуту среди команды, и он отдал его на суд сорока присяжных в бухте Святого Юлиана, в сотне миль на север от Магелланова пролива, и приговорил его к смерти.

– Мы назвали это место Кровавый остров, господин Шекспир. Там лет шестьдесят тому назад или больше португальский капитан Магеллан подавил бунт и повесил мятежника, а потом он прошел через пролив, который теперь носит его имя. Я не суеверный, но кое-кто верит, что в этом месте обитает привидение. Мы действительно нашли виселицу, на которой Магеллан вздернул мятежника, а под ней почерневшие кости и лоскуты одежды.

– Она была странной. Я и прежде видел, как люди идут на казнь, но никто из них не удостаивался подобных привилегий. Господин Даути сам себе все подготовил. Он предпочел веревке топор, что было его правом, и Дрейк дал ему два дня на подготовку. В эти последние дни он помирился с Дрейком, и они даже отобедали вместе у него в палатке.

– Он держался особняком, удалился к скалам у воды и оставался там. Ему было не до смеха. Когда должна была свершиться казнь, генерал-капитан заставил собраться всю команду и присутствовать на казни, привели и Джона Даути, насильно. Его держали за руки, когда топор опустился на шею брата. Джон Даути и глазом не моргнул, сэр. Я следил за ним, вдруг он что-то сделает или скажет, но он ничего не сделал, и я понял…

– Спасибо, господин Купер. Вы нам очень помогли.

– Прежде чем вы уйдете, господин Купер, – произнес Шекспир, – скажите, вы ведь с сэром Френсисом Дрейком больше не друзья?

– Теперь многие не захотят разговаривать с Дрейком, поскольку разбогател он на наших трофеях. Что, похож я на богача? Но мы вместе противостояли штормам и страдали от цинги. Он – великий человек, справедливый в море, но на земле… сэр, с вашего разрешения, я лучше помолчу. Возьмите это, господин Шекспир. – Он протянул Шекспиру вырезанную из куска старого дерева небольшую пивную кружку, которую он вытащил из кармана. – Я сломал черную и гнилую виселицу, что когда-то построил Магеллан, и во время долгого пути домой вырезал из дерева, из которого она была сделана, много таких кружек на память для своих товарищей. Но знайте, у Джона Даути такой нет.

Прошло пять лет, а Шекспир продолжал хранить эту кружку, хотя никогда из нее не пил. К тому же он время от времени прибегал к услугам Болтфута Купера, ибо видел, что Болтфуту не слишком нравилось делать бочки для пивоваров. Болтфут обладал нужным качеством, а именно стойкостью, что стократно компенсирует преданность. Они заключили соглашение, и Болтфут с тех пор работал на Шекспира.

Болтфут сидел рядом с рулевым, а Шекспир беседовал с капитаном Стенли.

– Похоже, зреет еще один заговор против Дрейка, – тихо произнес Шекспир. – Я хочу, чтобы Болтфут охранял его.

– Болтфут? Ты с ума сошел, Джон! Дрейк не позволит Куперу ходить за ним по пятам.

– Этого я и боюсь. Но так предложил господин секретарь. Харпер, ты один из близких друзей Дрейка. Как нам защитить его?

– Господин секретарь полагает, что нужна. Признаюсь, я тоже беспокоюсь. Испанцы были настроены серьезно, и только случай разрушил их планы. Есть свидетельства того, что на этот раз они намерены довести дело до конца. Боюсь, что они нашли более опытного убийцу, чем Джон Даути.

– Однако им придется нелегко. Дрейк всегда в окружении своих людей, готовых рискнуть собственной жизнью ради него.

– При дворе, со своей хорошенькой юной супругой. Иногда он по нескольку часов проводит на палубе корабля в Грейвсенде, когда приезжает туда. А здесь, в Дептфорде, Дрейк много времени уделяет встречам с лордом-адмиралом, у которого, как тебе известно, тут дом неподалеку. Но знаешь, чтобы защитить Дрейка, я посоветовал бы как можно скорей отправить его в море.

Глава 9

В комнате на втором этаже большого доходного дома на Кау-лейн, что неподалеку от Смит-Филда, в камине жарко пылал огонь. Но не из-за жары хозяин дома, Джилберт Когг, обливался потом, а из-за собственной туши весом сто пятьдесят килограммов и изрядных физических усилий, причиной которых была девушка по имени Старлинг Дей.

Старлинг пришла к нему в контору и спросила, не найдется ли для нее работы в его публичном доме. Когг ответил, что сперва должен узнать, на что она способна, иначе он не наймет ее, а еще пообещал ей шестипенсовик и кружку эля. Старлинг попросила шиллинг. После короткого торга они сошлись на десятипенсовике. Она отработала свои деньги с лихвой, почти раздавленная до полусмерти его тушей. Когда он жадно овладел ею, его огромная кровать чуть не проломила пол и не провалилась на первый этаж.

Но кровать уцелела, впрочем, как и Старлинг. Они лежали на грязных серых простынях. Когг так тяжело дышал, словно вот-вот задохнется. Его брюхо и грудь то вздымались, то опускались. Старлинг повернулась и соскользнула с кровати. Причиной ее худобы было недоедание: решив сбежать от постоянно избивавшего ее мужа, она прошла пешком почти от самого Ноттингема до Лондона. Ее ребра торчали, словно выступы на стиральной доске, но синяки уже прошли. Будь у Старлинг возможность привести в порядок волосы, она выглядела бы привлекательней. Не сводя взгляда с Когга, дышавшего уже ровнее, Старлинг быстро оделась. Наконец она протянула руку.

– О чем мы там договорились, птичка моя? О шестипенсовике, полагаю?

– О десятипенсовике, господин Когг. Мы договорились о десятипенсовике.

С большим трудом он сел на кровати, а затем встал на ноги. Когг стоял перед ней голый, его брюхо, словно мешок репы, свисало почти до колен. Он с довольным видом хлопнул себя по животу.

– Девочка моя, чтобы отрастить такое брюхо, тебе нужно много есть и много пить.

– Это брюхо питается со скотобойни, в этом все дело, малышка Старлинг. Мясники приносят мне потроха и обрезки, а взамен я им кое в чем помогаю. Даю деньги для аренды, поставляю подружек, вроде тебя. Когг исполнит любой каприз за ваши деньги. Джентльменам я тоже оказываю приятные услуги, так что те, кто на меня работает, никогда не знают, кто их ждет. Хочешь отменного дурманящего зелья? Когг достанет. Лучшие места, чтобы посмотреть казнь через повешенье или четвертование? Когг все устроит.

– Я слышала, что вы щедрый человек, господин Когг. Мне сказали, что вы можете дать мне работу.

– Ну что ж, посмотрим. В Роумвилле[25] ты – новичок, девочка моя, но уже способна проделывать всякие милые штучки а-ля Болейн. Ну, смогла бы, если тебя немного откормить. Вот что я тебе скажу, сегодня я дам тебе целый шиллинг, купи поесть, а если ты придешь ко мне утром, посмотрим, что можно для тебя сделать.

Передавая ей монету, он сжал ее груди, а затем впился ей в лицо своим вонючим поцелуем.

Она покачала головой. В другое время она бы заплакала от жалости к себе, но все было в прошлом. Ночи, проведенные под открытым небом или в сараях и коровниках рядом с такими же нищими и обездоленными, закалили ее.

– Что ж, отправляйся в мое заведение в «Бель-Саваже», девочка моя, и скажи, что тебя прислал Когг. Поговори с Парсимони Филд. Это – моя лучшая девочка. Она позаботится о тебе, даст расческу – тебе нужно привести волосы в порядок, и, конечно, у тебя будет кровать.

На прощание он хлопнул Старлинг по ягодицам, понимая, что отданный ей шиллинг – хорошая инвестиция, которая вернется ему сторицей.

Вскоре после ухода Старлинг – Когг еще не успел одеться – к нему нагрянул еще один посетитель. У Когга к тому времени проснулся волчий аппетит, и он с жадностью принялся за остатки жирного индюка, который ему принес сын фермера из Саффолка в обмен на ночь с Парсимони. Клиенты, как правило, стучались в дверь его конторы, но Майлз Херрик возник в комнате неожиданно, когда Когг, облизывая пальцы, дожевывал хрустящую жирную корочку с косточки.

Словно зловещая тень в черных одеждах, Херрик стоял и наблюдал. От неожиданности Когг вздрогнул и вскочил с трехногого табурета, опрокинув его в камин.

– Кто там? – грозно крикнул он, хватаясь за штаны и рубаху и пытаясь собрать остатки хладнокровия.

– И поэтому вам можно вот так врываться в комнату к человеку, когда он за трапезой?

– Я видел, как ваша трапеза уходила через переднюю дверь. Милая, но уж очень худая девица, господин Когг. Вы же господин Когг… не так ли?

– Да-да, сэр, но кто вы? – Когг успел натянуть кое-что из одежды и пытался взять ситуацию в свои руки.

– У меня для вас золото, господин Когг, и полагаю, взамен вы мне кое-что предоставите.

– Ах да, господин Херрик. Я ждал вас. – Все в одночасье прояснилось. Манеры Когга изменились: запахло хорошими деньгами. Как только он получил этот заказ, то сразу принялся размышлять, как бы выжать из этого апельсина побольше. – Спустимся ко мне в контору, с вашего позволения. Там сделки заключать удобней.

Когг протиснулся в узкий дверной проем, показывая дорогу посетителю, затем спустился вниз по лестничному пролету из тринадцати деревянных и угрожающе скрипящих ступенек в просторное, похожее на контору, помещение, которое занимало всю переднюю половину первого этажа огромного дома. Он открыл заднюю дверь, ведущую вглубь первого этажа, и проводил Херрика внутрь.

Задняя комната была завалена коробками и бочонками. Многочисленные сундуки и ящики покрывал слой пыли. С потолка и углов свисала паутина.

– Господин Херрик, гарантирую, здесь вы найдете все, что пожелаете.

Херрик быстро оглядел тускло освещенную комнату. Он перевел взгляд на тяжело дышавшего, словно пес в летнюю жару, Когга.

– Знаете, господин Херрик, – продолжал Когг, – мальчишкой я копал глину. С восьми лет и пока мне не исполнилось двадцать, день за днем, стоя в глубокой и темной яме, я копал жирную бело-серую глину в графстве Нортгемптон. Благодаря этой изнурительной работе я стал сильным, как бык. Фермер обращался со мной хуже, чем со скотом. Но однажды я ушел от него и направился в Лондон. Там я начал работать на бойне, резал свиней. Но мне хотелось жизни получше, и я начал доставать кое-что людям, вроде мастера артели, которому нравилось жевать мавританский гашиш. В доках я покупал у моряков то, что мне было нужно, затем продавал товар, необычную еду и странные резные фигурки, ножи, отобранные у индейцев и мусульман, лекарства от малярии с края света, шлюх всех мастей, далеко не все они были христианки, диких тварей, из тех, что вы не увидите даже в зверинце Тауэра. Я могу достать вам горящие жидкости, способные сжечь целый дом, и духи, сладкий аромат которых смертелен. Господин Херрик, Когг достанет все, что ни пожелаете.

– Вы знаете, что мне нужно, господин Когг. Вопрос в том, есть ли это у вас.

Утиной походкой Когг прошелся среди ящиков и бочек.

– О да, насколько я помню, у вас была весьма необычная просьба. Непростое это было задание. Длинноствольный пистолет с дулом длиной строго два фута восемь дюймов и со странным механизмом замка под названием «снепхендж»[26]. Это же голландское слово, сэр? У вас, кстати, легкий голландский акцент, если позволите. В курке, похоже, обычный кремень, странно, конечно, но если это то, что вам было нужно… Большинство клиентов просят пистолеты с колесцовым замком[27], сэр, украшенные золотым орнаментом, небольшие, как и вы заказывали, чтобы гордо носить за поясом… или прятать в рукаве.

– У Когга не бывает промашек, сэр. Вы сказали, что хотите, чтобы ствол был нарезан, хорошо нарезан, а также запас отличного пороху, изготовленного из хорошего ивового угля, лучшего из того, что я смог найти во всей Англии. Плюс двадцать четыре пули, так искусно выточенные, что идеально входят в ствол. Это то, что вам было нужно, господин Херрик?

Когг поднял ладонь, похожую на луковицу с пятью отростками, словно личинки.

– Господин Херрик, этот пистолет мне сделали на заказ. Джентльмен из Германии по имени господин Опель, который теперь живет здесь, в Англии. Он сказал, что никогда прежде ему не удавалось изготовить такое замечательное оружие. Из него можно убить с расстояния в сто пятьдесят ярдов. Он еще не слышал о пистолете, из которого можно достать цель, расположенную дальше пятидесяти ярдов. Итак, господин Херрик, значит, этот пистолет предназначался для убийства? Оленя? Человека? По форме и не определишь, слишком странная, да к тому же так скудно украшен.

Херрик пронзил Когга взглядом. Он заговорил тише, но от этого его голос не стал мягче.

– Мне сказали, что вы не будете задавать вопросы.

– Мои извинения, господин Херрик. Я не хотел вас обидеть. Вам решать, что делать с пистолетом. Он великолепен, сэр, и это главное. Подобные вещицы должны пользоваться спросом. Может, каким-нибудь джентльменам понадобится такое оружие для охоты? Задержитесь, господин Херрик, сэр, попробуйте испанского вина, посидим, поговорим, выпьем за смерть испанского короля.

Одним движением, изящным и быстрым, Херрик метнулся вперед и сжал рукой толстую шею Когга, сдавив дыхательное горло. Когг скорчился, но Херрик держал его железной хваткой. А потом, также внезапно, Херрик отпустил его.

– Не нужно мне твоего вина, и я не желаю болтать с тобой попусту. Принеси пистолет, за который была назначена цена.

Когг тяжело опустился на низкий ящик и попытался отдышаться, потирая рукой горло. На мгновение Коггу показалось, что ему конец, так сильно рука Херрика сжимала его горло. Джилберт Когг в юности обладал недюжинной силой, которой он отчасти мог похвастаться и теперь, но мощь этого человека была другого порядка. Здравый смысл подсказывал Коггу, что Херрик может запросто убить его и лучше всего отдать ему пистолет в обмен на оговоренную сумму, но уж очень ему не хотелось упускать возможность подзаработать. А в этой карточной игре с Херриком у Когга были все «короли», потому что пистолет он ему еще не отдал, и Херрику будет нелегко отыскать оружие в одиночку.

– Вы не напомните, господин Херрик, – произнес он хриплым голосом, – о какой сумме шла речь?

– Девять марок, Когг, вы это прекрасно знаете.

Когг понимал, что лучше бы ему остановиться и взять предлагаемые деньги. Он и так уже хорошо заработал, три марки ему, шесть Опелю, но не мог, потому что догадывался, что это оружие может стоить гораздо больше девяти марок. Пистолет был единственным в своем роде.

– Господин Херрик, это оружие обошлось мне гораздо дороже, чем я ожидал. Опель трудился не покладая рук, да так, как ни один оружейник до него еще не работал. Он использовал новейшие приемы, чтобы удовлетворить вашим требованиям. Мне пришлось заплатить ему более чем в два раза, по сравнению с той суммой, о которой мы договаривались.

– Сколько, Когг? Сколько тебе нужно, чтобы ты заткнулся, а я покинул эту комнату и не продешевил?

Когг скривил рот и пожал плечами. Наконец он произнес:

Ни слова не говоря, Херрик снял кошель с ремня и отсчитал тринадцать золотых суверенов и две кроны. Когг взял деньги. Золото сверкало на его белой ладони. Он посмотрел на Херрика.

– А теперь, прошу вашего прощения, сэр, мне необходимо уединение, чтобы принести вам ваш товар.

Когг замешкался, и Херрик схватил его и ударил головой о большую кадушку, затем, держа Когга за загривок и одновременно сжимая ему горло, он поднял к его лицу левую руку, сжатую в кулак.

Когг захрипел, словно пытался что-то сказать. Но слов, если таковые и были, Херрик так и не разобрал. Одним движением Херрик с хрустом вывернул запястье Когга, и раздался треск ломающейся кости. Когг взвыл.

Херрик приподнял голову Когга от кадушки и кулаком нанес ему удар прямо по вопящему рту, чтобы тот заткнулся. Кровь брызнула изо рта Когга и залила его нечесаную бороду. В левой руке Херрик сжимал кинжал, черную костяную рукоятку которого заливала кровь изо рта Когга. Кинжал был тонким и острым, словно игла. Херрик поднес его к правому глазу Когга, направив кончик на зрачок.

– Еще один звук, кроме тех слов, которые я хочу услышать, и я проткну вам глаз, господин Когг.

Теперь Когг знал точно, что умрет, но мысль о том, что ему проткнут глаз и он вытечет, была непереносима.

Херрик отпустил его. Кисть руки Когга безвольно болталась, у запястья под неестественным углом торчала сломанная кость. Словно бычок на бойне, он, спотыкаясь и падая, поспешил между коробок и кадушек.

Оружие было спрятано под половицами в глубине дома у двери, которая вела в небольшой внутренний двор, где кудахтали гуляющие там куры. Здоровой рукой с помощью небольшого ломика он поднял незакрепленные доски и вытащил сверток. Пистолет состоял из двух частей и был завернут в дерюгу – никакого уважения к искусству, с которым его сделали. Его пальцы дрожали, когда он поднимал пистолет. Он был тяжелым, и одной рукой его было трудно удержать. Когг повернулся. Херрик стоял перед ним с кинжалом в правой руке. Он убрал кинжал в ножны и осторожно взял пистолет у Когга. Дерюга была перевязана с двух концов грубым шнурком, который он быстро сдернул.

Пистолет был необычным. Одна часть представляла собой простую деревянную треугольную по форме ружейную ложу, короткая сторона которой была изогнута. На ложе были закреплены два плотницких крюка, чтобы пристегнуть к передней части оружия – дулу темного металла с замком «снепхендж». Херрик одним щелчком соединил две части, затем тщательно осмотрел пистолет, поворачивая его то так, то эдак, заглядывая в дуло, проверяя замок и крышку полки для пороха, взводя ударник и спуская его. Все работало исправно. Наконец он посмотрел на Когга.

– Я храню их отдельно, господин Херрик. Они там, в конторе, в старом шкафу для мелочей.

– Помни о своих глазах. Я запросто их выколю, а потом отрежу тебе твое мужское достоинство, и ты до самой смерти будешь ходить как девица, если сделаешь хоть одну ошибку.

Когга бросило в дрожь, у него оставалась еще одна попытка. Херрик разобрал пистолет, завернул его в дерюгу и пошел следом за Коггом в переднюю комнату. Там за прилавком находился высокий деревянный комод с дверцами, как у буфета, сверху, и маленькими ящичками внизу. Боль в сломанной левой кисти была непереносимой. Здоровой рукой Когг открыл одну из дверок, там на полках лежали свертки: черный порох в большом кожаном мешке и пули в мешке из джута. Достав пули и порох, он повернулся и швырнул их Херрику в лицо, затем бросился на него в последнем отчаянном усилии выжить, безнадежном, как у курицы, убегающей от ножа фермерши.

Старлинг Дей остановилась на полпути к Кау-лейн. Она понимала, что Когг возьмет ее на работу, так зачем ждать еще одну ночь, чтобы услышать это? Почему бы не заключить с ним сделку сегодня и немедленно приступить к работе? Ей очень нужны деньги на одежду и еду. Кроме того, если она не отдаст имевшиеся у нее долги до конца недели, ей не поздоровится. О Когге она узнала от своей кузины Элис, которая уже работала в его публичном доме при постоялом дворе «Бель-Саваж».

Сначала Элис не слишком обрадовалась, увидев Старлинг. Она была на несколько месяцев старше, и в детстве они часто играли вместе, плавали в реке летом и просеивали шлак в поисках угля, когда зима сковывала морозом землю. Быть может, она стыдилась своего нынешнего занятия? Но когда она узнала, что Старлинг решила заняться тем же, то подобрела.

– Что ты только в нем нашла, – сказала она, услышав рассказ Старлинг о дурном нраве своего мужа. – Из нашей деревни я бы ни за кого не пошла замуж. Уж лучше помру от сифилиса в Лондоне, чем превращусь в домохозяйку, которую поколачивает пьяный муж-угольщик из ревности к землепашцу из Стреллея.

Они выпили в «Бель-Саваже», и Элис рассказала, где найти Когга.

– Слушай и запоминай, как нужно себя с ним вести. Он – ужасно толстый, но не вздумай смеяться над ним и не отказывай ему. Ему нравятся парижские штучки, поэтому делай языком вот так. – Элис изогнула свой язык, демонстрируя, что нравится Коггу. – Его условия пятьдесят на пятьдесят, но тебе придется платить ему за еду и кров. Не лучшая сделка на этой стороне Чипсайда, зато он всегда назначает нам хорошую цену. А еще следит, чтобы мы не заразились сифилисом. Ты научишься, как распознать, болеют они или нет – и пусть валят куда подальше, если больны. Он достал нам мази на травах у аптекаря, и мы не болеем. Говорили, что вместо денег он дал за них глаза и язык повешенной женщины. Но запомни: если заразишься, отправишься в самые захудалые бордели, что в Саутуорке, или обратно в Стреллей.

Старлинг стояла на пороге конторы Когга и собиралась постучать в дверь, но услышала какой-то шум внутри и голоса. Кажется, у него еще один посетитель, но голос был мужской, а не женский. Она повернулся ручку – дверь была открыта, а замок был просто выломан из двери. Это явно дело рук нового гостя Когга; она точно помнила, что замок был на месте, когда уходила. Старлинг скользнула в переднюю комнату. Услышав шаги наверху у лестницы, она спряталась, пригнувшись за прилавком и коробками.

Это был высокий гладко выбритый мужчина в темной одежде. Она ощутила холодок беспокойства и уже пожалела, что вошла. Старлинг увидела, как он проследовал за Коггом в заднюю комнату, затем услышала глухой стук и вопль Когга, и в страхе вжалась в свое укрытие.

Уж слишком хорошо она знала, что такое насилие: им была пропитана спальня в ее бывшем доме. Когда ее муж Эдвард с черными от угольной пыли руками и лицом возвращался из шахты, он съедал все, что ей удавалось собрать или вырастить, пил крепкий эль, а потом избивал ее. Каждую ночь целый год. Он привязывал ее ремнем к кровати и бил сломанными вилами, после чего овладевал ею, как зверь, – казалось, только ее боль могла доставить ему удовольствие. Когда занималась заря и он отправлялся в шахту, опускаясь во тьму с маленьким сальным фонарем и киркой для добычи угля, она молилась о том, чтобы стены шахты обрушились и погребли его. Но этого так и не произошло. Тогда она утратила веру в Бога и отправилась в Лондон.

Сжавшись под прилавком, Старлинг слушала биение своего сердца. Вдруг тот человек в темной одежде тоже слышит? Она видела, как они вернулись в переднюю комнату. Левая рука Когга безжизненно висела, кисть была сломана, кость проткнула кожу и текла кровь. Ей не было его жалко. Ей вообще не было жалко мужчин. Посетитель Когга держал что-то, какой-то инструмент, который она прежде никогда не видела.

Когг достал что-то из шкафа за прилавком и швырнул это в лицо мужчине. Но его противник легко увернулся, а когда Когг бросился на него, человек в темной одежде отступил в сторону и толкнул Когга, так, что тот упал лицом вниз. Человек сел на него, обхватив ногами его огромную тушу, и поднял голову Когга за всклокоченные волосы. Затем тонким кинжалом с черной рукояткой он дважды ударил ему в лицо, вогнав лезвие по очереди в оба глаза по самую рукоятку. Когг не кричал, он хрипел, клокотал и бился в агонии, словно животное, внезапно попавшее в ловушку.

Человек в темной одежде встал и оставил Когга умирать. Он вытер кровь с лезвия и вложил кинжал в ножны, после чего положил несколько золотых монет в свой кожаный кошелек. Затем он поднял свертки, которые Когг швырнул в него, забросил мешок со странным инструментом за плечо и тихо ушел.

Старлинг просидела в своем укрытии за прилавком еще пять минут. Ноги Когга продолжали дергаться, но она знала, что он мертв. Наконец она вышла из своего укрытия и подошла к Коггу. Теперь ей от него не было никакого проку. Она плюнула в него. Потом еще раз. Ее вдруг осенило, что где-то в доме должна быть спрятана куча золота. Когг был богатым человеком.

Глава 10

Дрейк, словно безумный, метался по отделанной деревянными панелями приемной Гринвичского дворца. Болтфут уже много раз видел его таким, стремительно меряющим шагами ют, когда долго не было ветра.

Дрейк был невысоким коренастым мужчиной сорока шести лет от роду. Его небольшая острая бородка, как и прежде, была светло-золотистой, правда теперь в ней стали заметны вкрапления седины. Его рыжеватые, также с небольшой сединой вьющиеся волосы были зачесаны назад, обнажая широкий и высокий лоб. Глаза Дрейка сохранили ярко-синий оттенок юности. На нем была одежда для королевских приемов: ярко-зеленая бархатная накидка поверх зеленого с серебряной отделкой камзола – все сшито за весьма солидную сумму у Гастона де Вольпере на Канделвик-стрит, – а еще умопомрачительный гофрированный воротник размером с сервировочное блюдо. Его синие глаза, в другое время искрившиеся весельем, теперь пылали гневом, словно темная синева штормового моря, в котором он чувствовал себя как дома.

Он был зол, очень зол, и те двое, что находились с ним в этой маленькой приемной, ничем не могли его утешить. Его юная жена, Элизабет Сайденхэм, устала успокаивать его и сидела на подушках с книгой стихов, стараясь отгородиться от потока гнева, источаемого ее супругом. Постоянный спутник Дрейка Диего, невольник, освобожденный Дрейком в Испанской Индии и сопровождавший его во всех морских путешествиях по миру, стоял у окна, праздно наблюдая, как барк медленно двигается вниз по течению к устью реки. Он так часто становился свидетелем подобных приступов гнева, что они уже давно его не пугали. Дрейк взглянул на вновь прибывших – Шекспира, Стенли и Болтфута – и замер, уставившись на них.

– Богом клянусь, Стенли, все очень печально. Она не примет меня. Были времена, когда меня допускали к ней по восемь раз на дню. И вот, когда королева так нам нужна, она пребывает в обществе трусливых камеристок, вроде Девисона и Бёрли[28]. Попомните мое слово, если она будет продолжать в том же духе, это государство окажется испанской колонией еще до конца лета.

Капитан Стенли быстро поклонился, затем выпрямился во весь свой рост.

– Сэр Френсис, – произнес он, – разрешите представить вам господина Джона Шекспира, помощника господина секретаря Уолсингема.

Мрачная тень моментально исчезла с лица Дрейка.

– Большая честь познакомиться с вами, сэр Френсис.

– Взаимно, взаимно. Хороший человек, Уолсингем. Англия бы без него пропала. Я люблю его как брата. Итак, чем он обеспокоен?

Сцена, открывшаяся перед взором Шекспира, завораживала. Великий моряк-герой, пребывающий в ярости из-за отказа королевы принять его, его жена, погруженная в чтение стихов, да так, что едва взглянула на вновь прибывших, и изысканно одетый как английский джентльмен темнокожий человек, делающий вид, что происходящее его совершенно не интересует. Что между ними может быть общего?

Заметив направление взгляда Шекспира, Дрейк заговорил первым:

– Прошу прощения, господин Шекспир, я не представил вам свою супругу Элизабет.

Утонченное, в форме сердечка, личико Элизабет озарилось простодушной улыбкой, искрами отразившейся в сапфирах, рубинах и жемчугах, украшавших ее шею и пальцы. Шекспир поклонился, а она протянула свою нежную белую руку для поцелуя. Тем временем Дрейк быстро продолжил:

– А также своего лучшего друга Диего, который, похоже, ненавидит испанцев даже сильней, чем я.

Болтфут Купер держался позади, за Шекспиром и Стенли, но Диего заметил его и шагнул вперед, чтобы пожать ему руку.

– Рад тебя видеть, Болтфут, – хлопнул он его по плечу.

– Я спас Диего от испанцев в Номбре-де-Диос, – продолжал Дрейк, обращаясь к Шекспиру и Стенли, однако игнорируя Болтфута. – Испанцы, видно, решили, что, повесив кого-нибудь, они ублажат своих святых. Диего должен был стать очередной жертвой ради забавы. К счастью, шея у него оказалась сильная, потому что мы перерезали веревку, когда он уже отплясывал «джигу висельника». С тех пор он мой верный товарищ. Диего оказался способным к языкам и не раз помогал мне разговаривать с пленниками, когда мы брали корабль на абордаж или захватывали город. Сколько языков ты знаешь, Диего?

– Четыре! Английский, испанский, португальский…

– Ну-ка, расскажи мне еще раз, Диего, что бы ты сделал с королем Испании?

Диего рассмеялся так, словно он уже слышал эту просьбу тысячу раз.

– Заковал бы его в цепи, выжег на нем клеймо, бросил его и еще две сотни испанцев в вонючий трюм каракки[29] и пустил бы в долгое плавание по западным морям, затем отправил бы его лет на десять на работу на карибские плантации, а потом вздернул бы его.

– И пусть вечно горит в аду, подобно тому, как горели его пленные. – Наконец Дрейк обратил внимание на Болтфута. Они оба были невысокого роста, коренастые и стояли друг против друга, глаза в глаза. – А ты, Купер, что, ради всего святого, тут делаешь? Почему ты не гнешь доски и обручи для бочек и не вытачиваешь затычки?

Дрейк обнял Болтфута за плечи. Болтфут стоял угрюмый и недвижимый, словно в объятиях тропической змеи.

– Знаю, знаю. Он работает на вас и господина секретаря. Твоя песенка спета, Купер. Мастери бочки, за этим тебя Господь и послал на землю, а не за тем, чтобы расхаживать по Лондону с ружьем и абордажной саблей, словно пират, которому не дают выйти в море.

Дрейк снял руку с плеча Болтфута и толкнул его в грудь.

– Вы не единственный, кто обогнул мир, господин Дрейк. Я был с вами в том плавании и чуть не погиб от корабельной лихорадки, голода и кровавого поноса. И где же моя доля?

– Его хватило лишь на то, чтобы не умереть с голоду. Вы платите нам крохи, ибо это вас весьма устраивает и заставляет нас клянчить то, что принадлежит нам по праву. Где богатства, которые вы нам обещали?

– Я не желаю это выслушивать, господин Шекспир, прошу вас, уберите от меня вашего человека.

Болтфута оказалось не так уж и легко заставить молчать. Шекспир не мог припомнить случая, когда Болтфут произносил более дюжины слов подряд, а сейчас его было не остановить.

– Помните то золото, что мы с Уиллом Легджом нашли в сундуке каюты хозяина на «Капитане» и отдали вам? Шесть с половиной фунтов золота, разве вы их не видели? Нам полагалась часть в двадцать девять унций, отмеченная нашими именами. Вы поклялись, что отдадите ее нам, когда мы достигнем берегов Англии. И где же теперь это золото, господин Дрейк? Ибо мы с Уиллом его так и не увидели.

– Господи! Да ты, Болтфут Купер, наиподлейший жулик, какого свет не видел. Говорю же тебе, ты и все мои люди получили свою долю и даже больше. Разве я не вписал ваши имена в историю?

– Сэр Френсис, могу ли я поговорить с вами наедине…

Разразившись бранной тирадой, Дрейк обратился к Шекспиру.

– Избавьте меня от общества этого отвратительного, лживого, вероломного, хромого мерзавца. Господин Шекспир, господин Стенли, давайте прервемся и выпьем вина. Диего, останься с Купером. – Он быстро кивнул своей супруге. – Миледи…

Дрейк широким шагом направился в смежную комнату, легкая хромота раненной во время нападения на испанский обоз мулов у Номбре-де-Диос ноги была заметна и спустя четырнадцать лет. Они сели, и Дрейк ударил кулаком по столу.

– Королева не хочет меня выслушать. Она делает вид, что презирает меня за то, что в прошлом году я мало привез ей жемчуга, золота и изумрудов с испанского материка[30], но она знает, что королю Испании здорово досталось от меня. И если она даст мне флот из так необходимых мне укомплектованных военных кораблей, я отправлюсь в плавание, потоплю его и положу конец его кампании против Англии.

– Знаю, знаю, господин Шекспир, вы хотели мне что-то сказать. Но выслушайте сперва меня. Я единственный, кто сможет спасти королеву и королевство от грязного антихристового Рима и его испанской шавки.

– Именно по этой причине я здесь, сэр Френсис.

Шекспир, впрочем, как и все, хорошо знал, что Дрейк любит прихвастнуть. Об этой его слабости было известно как в Англии, так и в Европе, и те, кто не боялся и не восхищался им, позволяли себе насмешки в его адрес. Однако ему было чем хвастаться. Трофей, захваченный во время его трехлетнего кругосветного путешествия, весил пятьсот тысяч фунтов. Несмотря на то что большая его часть отошла королеве, сам Дрейк после того похода превратился в одного из богатейших людей в королевстве. Он заслужил это благодаря своему военному искусству и мужеству, а также вниманию к деталям. Он всегда смело шел на бой, однако способность Дрейка сострадать смягчала его воинственность.

– Тогда скажите мне, зачем вы здесь? Мне говорили, что моей жизни что-то угрожает.

– И эту угрозу господин секретарь считает очень серьезной, адмирал, если верить шифрованному посланию из переписки между Мендозой и королем Испании.

Дрейк рассмеялся, он хохотал долго и оглушительно.

– Король Испании собирается убить меня? Да я пригвозжу его уши к его никчемному алтарю в Эскориале[31] прежде, чем он убьет меня, господин Шекспир.

– Мы полагаем, что Мендоза нашел опытного наемного убийцу, которому хорошо заплатили за эту работу, и награда за вашу голову сильно выросла.

– Так, так, ну и сколько они теперь предлагают? Кажется, последний раз сумма равнялась двадцати тысячам дукатов.

Дрейк хлопнул в ладоши, словно рыбак, который только что вытащил щуку весом в двадцать фунтов.

– Прежде чем я окажусь в могиле, господин Шекспир, они успеют предложить раз в десять больше. Что скажете, капитан Стенли?

– Согласен, сэр Френсис. Но, может, разумнее выслушать господина Шекспира? Всем известно, что на море вы неуязвимы, но сейчас вы на берегу, а это небезопасно.

– В самом деле, сэр. Я что, выгляжу напуганным? Или Джон Даути снова разгуливает с деревянным мечом, думая, что я от страха залезу к мамочке под юбку?

Шекспир понимал, что будет нелегко, и самое главное – ему придется придумать что-то, чтобы потешить тщеславие Дрейка.

– Нет, сэр Френсис, вы совершенно не выглядите напуганным. На этом и хотят сыграть Мендоза и его наемник. Вы слишком заметная фигура в Дептфорде, Грейвсенде, при дворе, и такая заманчивая цель… осмелюсь сказать, легкая цель для убийцы. Я понимаю, что вы не боитесь за свою жизнь и никогда не боялись, но нас всех тревожит безопасность Ее величества и будущее Англии. Если вы падете от испанской пули, стрелы или меча, нам всем придет конец.

Дрейк встал и снова принялся ходить по комнате. Его лицо покраснело, почти пылало. Некоторое время он молчал, затем резко повернулся к Шекспиру и Стенли, сидевшим с противоположной стороны стола.

– Итак, что предлагает мой друг господин секретарь?

– Сначала хочу попросить вас сократить ваши перемещения. Меньше показывайтесь на людях, всегда находитесь в окружении преданных вам офицеров. Поднимаясь на борт, чтобы проверить, как законопатили днище и снабдили судно провизией, проводите на палубе как можно меньше времени. При дворе избегайте людных мест. На верфях или свечных складах будьте начеку и не задерживайтесь подолгу на одном месте. Не испытывайте судьбу, адмирал. Ваше одеяние, – он кивком указал на искрящийся бархатный наряд Дрейка, – слишком заметное.

– Вы что же, полагаете, что я расхаживаю в подобных накидках и камзолах за пределами королевского двора? Я моряк, господин Шекспир, и ношу одежду моряка. Как же вы защитите меня, если Господь желает иначе?

Теперь нужно было сделать самое трудное. Шекспир глубоко вздохнул.

– Сэр Френсис, я бы назначил господина Болтфута Купера вашим личным охранником.

– Он великолепно владеет каливером и саблей, сэр Френсис. Он знает вас…

Шекспир решил использовать последнее средство.

– Это требование вашего друга, господина секретаря Уолсингема. Он понимает ваше нежелание и ваши непростые отношения с Купером, вызванные – я в этом уверен – жадностью господина Купера, но он молит об этом снисхождении.

Дрейк снова принялся ходить из угла в угол. Правой рукой он схватил было рукоятку меча, но не вытащил его из ножен.

– Болтфут Купер защитит мою жизнь? Я бывал в бурях и встречался с диковинными морскими чудовищами, был один на один с Богом в океанской пустыне, но никогда не слышал о подобном. Что скажете, Стенли?

– Да, в этом вы правы. Он – мужественный человек. Он всегда был прекрасным воином, когда нужно было сражаться против испанцев. Он никогда не колебался, когда становилось горячо.

– Я ручаюсь, он действительно отличный воин, сэр Френсис. Могу поклясться перед Богом, он преданный, честный и сильный человек.

– Что ж, тогда покончим с этим, можете приставить ко мне этого прохвоста. Я напомню ему, что значит быть солдатом Дрейка. Но он будет у меня в подчинении, господин Шекспир.

– Я отправлю его делать бочки для флота. Это весьма полезное занятие. Вода, эль и соленая свинина в бочках дают возможность выжить в море.

– Простите меня, сэр Френсис, но только не в этом случае. Ваша собственная жизнь сохранит жизнь вашим людям в море.

Дрейк сердито посмотрел на Шекспира, подумал мгновение, затем сменил тему.

– А скажите мне, как там Джон Даути? Его повесили?

– Боюсь, что я не знаю, адмирал. Последнее, что я слышал, его перевели в «Маршалси», но прошло уже четыре или пять лет с той поры. Скорее всего, по воле Господа, он умер от чумы… но я намерен это выяснить.

Глава 11

Старлинг Дей была едва жива от страха и волнения. Что же делать со всеми этими богатствами? Где спрятать? И как быть с телом?

Она опустилась на сундук и уставилась на труп Джилберта Когга. В руках Старлинг держала золотой слиток, который, хоть никогда прежде она и не видела, как выглядят золотые слитки, наверняка стоил такую кучу денег, что и представить было трудно. Наверху, в маленьком шкафчике рядом с очагом, в ящике за едва заметной дверцей хранилось еще золото, много золота, а также серебро и украшения с драгоценными камнями. Гораздо больше того, на что она сначала рассчитывала.

Старлинг сжимала пальцами слиток, пытаясь сосредоточиться. Если она не спрячет тело, его быстро найдут. А еще ей нужно быстро вынести отсюда эти сокровища. Однако их очень много, и они слишком тяжелые. Голова шла кругом. На что она потратит такое богатство? На дорогую одежду, огромный дом, хорошее вино и еду. Но как ей купить все это так, чтобы об ее неожиданном богатстве никто не узнал? Больше всего Старлинг хотелось вернуться домой в Стреллей и покрасоваться перед ее жестоким мужем и его ведьмой-матерью: пусть посмотрят, какой она стала! Но это было невозможно.

Элис. Элис придется стать ее сообщницей. Одной ей не справиться. Как бы то ни было, сокровищ с лихвой хватит на двоих. Старлинг снова взглянула на тело. Когг был размером с двухмесячного телка и раза в три тяжелее ее самой. В одиночку она его даже с места не сдвинет. Быть может, вдвоем с Элис они перетащат его. А пока нужно чем-то прикрыть труп. Она знала, что у Когга много посетителей и в любой момент его могут обнаружить.

Тело лежало слишком близко к входной двери. Старлинг заперла дверь на засов. Два раза в дверь стучались, но посетители ушли, не дождавшись ответа. Сколько еще пройдет времени, прежде чем кто-то сломает дверь? К тому же она боялась, что тело могут заметить через окно.

Старлинг поднялась наверх и взяла покрывала с кровати, где немногим ранее ее чуть не раздавил Когг. Там же она нашла мешок для хранения ковра, в него она положила золотой слиток, который держала в руках, затем еще один. Потом, хорошенько спрятав остальное, с мешком и покрывалами она спустилась вниз. Старлинг накрыла Когга и передвинула стол так, чтобы из окна его огромная туша была не слишком заметна.

Она подождала немного, дрожа всем телом и прислушиваясь к шагам. Наконец Старлинг отодвинула засов и распахнула дверь. Сердце тяжело ухало в груди. Она посмотрела направо, налево, затем захлопнула дверь и, прижав к груди тяжелый мешок, быстро пошла вниз по Кау-лейн, сгибаясь под порывами холодного ветра.

До «Бель-Саважа», расположенного по соседству с окруженной рвом и западной стеной Лондона тюрьмой «Флит», было всего минут десять ходьбы по грязи и мокрому снегу. Эта была одна из знаменитейших лондонских таверн, где собиралась изрядная толпа из адвокатов, купцов, торговцев с рынка, шлюх и тех, кто просто хотел как следует напиться. Там всегда было весело, публику без устали развлекали менестрели и разыгрывавшие сценки актеры. Неудивительно, что заведение в здании по соседству процветало, ибо это был публичный дом.

Внизу, в вестибюле, клиенты – многие из которых попадали сюда прямиком из «Бель Саважа», перебрав эля или бренди и посему утратив здравый смысл и позабыв дорогу домой к женам, – могли рассмотреть товар. Наверху в каждой из дюжины комнат с кроватью и камином располагалось по паре девиц, ублажавших клиентов по очереди.

Элис только что обслужила одного из своих постоянных клиентов, лысеющего, подслеповатого, старого и очень медлительного слугу из принадлежащего графу Лестеру огромного особняка на Стрэнде. Клиент был еще в дверях, а Старлинг уже влетела в комнату Элис и захлопнула за собой дверь. Она бросила мешок с золотыми слитками на дальний конец кровати, на случай, если зайдет кто-нибудь посторонний, затем сжала кулаки и исторгла вопль радости:

– Элис, я расскажу тебе такое! Только придется поторопиться.

– Вот ублюдок! Я потратила на него два часа, а он заплатил за один. Совсем плохой становится. – Она натянула сорочку. Формы Элис были более округлыми, чем у Старлинг, кожа более чистая и сияющая, а волосы светлее. Когг следил за тем, чтобы ее кормили мясом с рынка Смит-Филда и вволю поили элем.

– Что, сестричка, выиграла на петушиных боях?

– Еще лучше, Элис, это – несметные богатства. – Она обняла кузину. – Посмотри, что в мешке, только быстро. Я покараулю у двери.

Элис подошла к кровати и развязала мешок. Взглянув на золотые слитки, она сначала не поняла, что это. Затем сунула руку в мешок и вытащила один слиток.

– Умер, Элис, убит… – Она увидела ужас в глазах Элис. – Нет, нет, нет – это не я! – И она торопливо рассказала о событиях в доме на Кау-лейн. Полуодетая Элис в оцепенении слушала ее рассказ.

– Мне без тебя не справиться, – сказала Старлинг. – Надо спрятать тело Когга и перенести золото в безопасное место. Ты получишь половину.

– Это опасно, Старлинг. Из-за тебя нас вздернут в Тайберне.

– Это наш единственный шанс, Элис. Ты должна помочь мне.

Поднявшись по ступенькам причала, Джон Шекспир зашагал по Лондонскому мосту к Ситинг-лейн. Джону было тревожно, он то и дело оглядывался, уверенный, что за ним следят. Однако он не заметил ничего подозрительного ни в бурлящей уличной толчее из торговцев, служащих и подмастерьев, ни среди запряженных волами медленно ползущих повозок с грузом товаров из Кента.

Болтфут, пребывая в некотором замешательстве, остался с Дрейком в Гринвиче. Шекспиру тоже было не по себе от мысли, что Болтфуту предстоит нелегкая задача – сутки напролет находиться рядом со своим бывшим капитаном.

Покидая дворец, Шекспир заметил, что толпа на королевской пристани пришла в необычайное волнение. Среди придворных, собиравшихся взойти на борт королевской барки, он увидел Роберта Била[32]. Бил служил в Тайном совете и приходился хоть и некровным, но родственником Уолсингему. Шекспир его хорошо знал.

Затем Шекспир заметил, что Бил выглядит бледным, усталым и растерянным.

– И хорошие и плохие, Джон. Я бы рассказал подробней, но не могу.

– Не могу сказать ничего более. – С этими словами Бил шагнул на борт барки и исчез в толпе.

Сердце Шекспира глухо стучало. Похоже, королева все-таки подписала смертный приговор Марии Стюарт. Но Елизавета меняла свое решение по десять раз на дню. Если она подписала, то исполнить приговор нужно было очень быстро, пока королева снова не передумает. Что, если голова Марии падет? Ответ католического мира будет незамедлительным и кровавым. Эта отрезвляющая мысль занимала его весь долгий обратный путь вверх по реке. Лодочники гребли играя мускулами, а Шекспир откинулся под балдахином на подушки, укутался в одеяло и закрыл глаза. Он вспомнил о своем отце и его отказе посещать англиканскую церковь, и его снова охватила тревога. Действительно ли так велико влияние Топклиффа в Мидлендсе?

У дверей дома Шекспира поджидала встревоженная Джейн.

– Хозяин, пока я была на рынке, здесь кое-кто побывал.

И тут Шекспир заметил, что замок двери сломан. Он вошел в прихожую. На первый взгляд все было на своих местах.

– У вас наверху, хозяин. Они рылись в ваших бумагах и книгах.

Шекспир поднялся к себе в комнату, где он обычно работал. Его бумаги были разбросаны по полу; шкафы и столы перевернуты. Обшивка стен тоже пострадала, а доски пола были выломаны, словно и под ними что-то искали. Топклифф. В гневе Шекспир ударил кулаком по стене.

– Прости. Принеси мне стакан вина, хорошо? – Джейн продолжала стоять в дверях с застывшим выражением ужаса и растерянности на лице. – И себе налей, если хочешь. – Ему нравилась Джейн, нравилась ее открытость, щедрые округлости ее фигуры, ее круглое, словно луна, лицо в обрамлении золотистых волос, которые постоянно выбивались из-под батистового чепца, то, как она держалась. Она приехала в Лондон из графства Эссекс, выросла в семье, где было двенадцать детей, все девочки, а Джейн – самая старшая. Она работала у Шекспира уже два года. С ней было легко ужиться, но он понимал, что у него в доме ей не самое подходящее место: Джейн давно пора замуж, а здесь ей мужа не найти. Ну разве что ей приглянется Болтфут, хотя скорее у людей вырастут крылья, чем это произойдет. Она привыкла к большому и шумному крестьянскому хозяйству, а здесь была тихая, созерцательная атмосфера и всего три жильца.

Когда-то Шекспир думал, что Джейн тешит надежду, что однажды будет принадлежать ему. Да, Джону нравилось смотреть на нее. Почему нет? Он же мужчина! Но брак основывается на большем, чем просто вожделение. Она ему надоест, и они начнут ссориться.

Джон принялся подбирать бумаги. Он подумал, уж не обнаруженный ли возле тела Бланш Говард листок искал Топклифф. Он, вероятно, решил, что один экземпляр Шекспир где-то спрятал.

Когда, наведя порядок в бумагах и расставив мебель (утром должен был прийти плотник, чтобы починить обшивку стен и пол), Шекспир сидел и потягивал вино, появился Гарри Слайд. Его одежда была растрепана и испачкана, да и проскользнул он в комнату тихо, без своих обычных фанфар.

– Я бы так не сказал, господин Шекспир. Так плохо мне еще не было.

– Ты болен? Садись к огню и выпей немного теплого гипокраса[34]. – Пока Слайд, дрожа, устраивался у огня, Шекспир заметил кровоподтеки и синяки на его лице. Казалось, Гарри попался под горячую руку тяжеловесу на Варфоломеевской ярмарке. Нос расцарапан, под глазом черный синяк, его светлые волосы, обычно ухоженные и зачесанные назад, всклокочены, а аккуратная борода порыжела от запекшейся крови. – Гарри, ради всего святого, что произошло?

– На меня напали, господин Шекспир. Забрали кошелек. Он подошел сзади. Не успел я вытащить меч из ножен, как он повалил меня на лед и начал бить по лицу. Взгляните на одежду. – Слайд стянул накидку, которая осталась относительно невредимой, но его прекрасный желтый камзол был порван и перепачкан грязью.

Шекспир позвал Джейн и попросил принести теплой воды и полотенца, чтобы промыть раны.

– В Холборне. Я зашел в несколько харчевен и таверн, чтобы собрать слухи. Как глупо я попался!

Пришла Джейн и принялась промывать раны на лице Слайда. Шекспир налил ему большой бокал вина со специями.

– По крайней мере, я узнал, где найти Валстана Глиба, – сказал Слайд. – Похоже, на Флит-лейн у него стоит печатный пресс. Мне сказали, что бывает он там нечасто – у лисы много нор, – но, возможно, он появится там завтра рано утром.

– Голова гудит так, словно меня обухом по голове огрели, но жить буду.

– Ты уж, пожалуйста, живи. Переночуй здесь. Джейн постелет тебе наверху.

– Хорошо, господин Шекспир. Но мне нужно рассказать вам еще кое-что.

– Может, это пустяк, но два дня тому назад в «Маршалси» состоялся странный обед. К двум священникам пришли четверо посетителей. Вместе они преломили хлеб и пили вино[35], а один из священников отслужил мессу.

Шекспир уже слышал о подобных вещах, это случалось и раньше. Режим в тюрьмах «Маршалси» и «Клинк» был довольно свободным для сидящих в них католических священников. Его это не особенно заботило.

Слайд улыбнулся, и тут же пожалел об этом: улыбка оказалась слишком болезненной.

– Ну, – начал он, – имена священников не так важны. Это Пигготт и Пламмер. Пиггот – жалкое создание, по которому виселица плачет, а Пламмер – мой информатор. Он давно отошел от католической церкви, и ему платят за то, чтобы он оставался в тюрьме. Католики оплачивают ему еду, а я – информацию.

– Три благородные дамы, все из известных католических семей – леди Френсис Браун, молодая девица по имени Энн Беллами и леди Танахилл.

Сноски

1

Орден иезуитов.

2

Роберт Саутвелл – английский поэт, священник, иезуит, мученик, впоследствии святой Римско-католической церкви.

3

Площадь-парк на границе лондонских округов Вестминстер и Кэмден, к югу от Холборна.

4

Театры «Занавес» и «Театр».

5

Генрих VIII.

6

Центральные графства Англии.

7

Тайберн – место публичной казни в Лондоне.

8

Лондонский исправительный дом, находившийся вблизи старинного колодца, посвящённого святой Бригитте, отсюда и название: Брайдуэлл – колодец Бригитты.

9

Элмс (англ. «elms») – вязы.

10

Орудие казни, род железного ошейника.

11

Во времена эпидемии чумы искатели мертвых разыскивали жертв чумы и, обнаружив таковых, забирали трупы, дом забивали досками, а оставшихся в живых членов семей жертв отправляли на карантин.

12

Екатерина Арагонская.

13

Старинная английская монета XVI века.

14

Тюрьмы в Лондоне, где содержание заключенных отличалось особенной жестокостью.

15

Вифлеемская королевская психиатрическая больница в Лондоне, год основания 1247-й.

16

«Хвала Господу Всемогущему, да снизойдут на вас Отец и Сын и Святой Дух и да прибудут с вами вечно…» (лат.)

17

«Господь да пребудет с вами» (лат).

18

«И со духом твоим» (лат).

19

Здание гильдии рыботорговцев лондонского Сити.

20

«Мир вам» (лат.).

21

Одна из восьмидесяти трёх гильдий лондонского Сити.

22

Мария I Тюдор (1516–1558), Мария Кровавая.

23

Филипп, король Испании.

24

Река Ла-Плата.

25

Так на жаргоне называли Лондон.

26

Замок пистолета, промежуточный по конструкции между колесцовым замком и кремневым, а также оружие с таким замком.

27

Замок огнестрельного оружия; порох воспламенялся искрами, высекаемыми при трении колёсика-огнива о кремень.

28

Уильям Девисон – государственный секретарь Елизаветы Английской; Уильям Сесил, 1-й барон Бёрли, – глава правительства королевы Елизаветы Английской.

29

Торговое судно.

30

Америка в районе Карибского моря.

31

Монастырь, дворец и резиденция короля Испании Филиппа II.

32

Английский дипломат и антиквар времен правления Елизаветы I.

33

Речь о смертном приговоре Марии Стюарт.

34

Вино со специями или медом.

35

Здесь: совершили таинство причащения.

«Мученик» » Рори Клементс » серия «Джон Шекспир #1» » Исторический детектив

Рори Клементс Мученик

* * *