Фортуне де Буагобей

Дело Мотапана

I

Есть дома, похожие на пчелиный улей. Трудолюбивый рой жужжит там день и ночь. В подвале куют железо и месят тесто, на первом этаже кроят, на втором – сметывают, на третьем – полируют, в мансардах шьют. А сколько вещей и сколько людей в домах, окружающих богатые кварталы! Они еще новые, у них нет истории, кроме истории подрядчика, который выстроил их, составив себе состояние, – всем известной истории бедняка в деревянных башмаках, ставшего миллионером. Ни один из их жильцов не стал ни министром, ни академиком. Там не готовили заговоров и не писали гениальных произведений. А между тем за их величественными фасадами любят и ненавидят, копят деньги и разоряются точно так же, как и в других местах. Там иногда разыгрываются сердечные драмы мрачнее мелодрам доброго старого театра «Амбигю-Комик» – драмы, не всегда оканчивающиеся так же, как в театре, где преступление обычно наказывается, а добродетель вознаграждается.

Об этом в один ноябрьский вечер размышляли два изящно одетых молодых человека, шагавших бок о бок по бульвару Гаусман. Было уже за полночь, погода стояла прекрасная, они вышли из оперы и прогуливались пешком, дымя сигарами и рассуждая о войне и о любви, как Коконнас и Ла Моль в «Королеве Марго».

Они и вправду походили на этих героев Александра Дюма. Один был высок, крепок, гордо держал голову с закрученными кверху усами – настоящий Коконнас. Другой – среднего роста, гибкий, худощавый, изящный и белокурый – мог бы, как Ла Моль, понравиться Маргарите Наваррской.

– Вот мы и пришли, – сказал высокий брюнет, указывая тростью на монументальные ворота. – Я проводил тебя до дома, а теперь тебе следовало бы проводить меня до клуба.

– Ну уж нет! – воскликнул его приятель. – Мы сегодня и так много болтали и философствовали, ты достаточно рассказал о своих морских кампаниях и парижских победах. К тому же мне хочется спать.

– И зачем ты так торопишься к себе на четвертый этаж?

– Куртомер, друг мой, ты мне надоел.

– Стало быть, ты запрещаешь мне заглядывать в твою частную жизнь? Ладно, сменим тему. О чем я сейчас говорил? А! Я не отказался бы посмотреть на то, что происходит в парижских домах… в твоем, например. Ты должен это знать. Расскажи!

– Что именно?

– Ну, расскажи мне о жильцах этого дома.

– Я не справочное бюро!

– Тебе присущи ум и наблюдательность. Я уверен, что ты сможешь изобразить каждого из обитателей дома номер триста девятнадцать. Кстати, о консьержах… опиши твоего!

– Легко: он старый, безобразный и надутый. Читает радикальные журналы, и я подозреваю, что у него высокое положение во франкмасонском ордене. У него есть дочь, которая играет на фортепьяно и собирается выступать. Его зовут Сирил Маршфруа.

– Значит, он настоящий консьерж. У тебя с ним, должно быть, плохие отношения?

– У меня с ним вообще нет отношений. Я никогда с ним не заговариваю, и он мне не кланяется.

– Прекрасно! Понятно, что он тебя терпеть не может. А теперь, друг мой, поднимемся на первый этаж. Если я не ошибаюсь, на каждом этаже по одной квартире. Ты покажешь мне свой дом снизу доверху.

– Знаешь, Жак, нужно иметь большое терпение, чтобы не бросить тебя в подвал.

– Но это будет интересная экскурсия! Итак, на первом этаже…

– На первом живет сам хозяин – знаменитый Мотапан, владелец двенадцати миллионов, которые он заработал в дальних странах продажей неизвестно чего… Злые языки говорят, что негров.

– Я его видел на Елисейских Полях, он ехал в коляске, которую купил по случаю в таттерсале[1] вместе с лошадьми. Он похож на пирата. Этот миллионер женат?

– Нет. Он живет один со своим камердинером, каким-то темнолицым болваном, которого, должно быть, привез из Индии, и со своей кассой – как уверяют, полной золота и драгоценных камней. Впрочем, прошел всего месяц, с тех пор как он здесь обосновался. До пятнадцатого октября он занимал квартиру на втором этаже, а Кальпренед, который теперь поселился на втором, жил на первом. Право, не знаю, почему так случилось. Возможно, квартира на первом оказалась Кальпренеду не по карману.

– А между тем он был богат, а может, богат и до сих пор, хотя и стал жить скромнее. В клубе я слышал, что его сын Жюльен промотал много денег. Молодой человек – большой кутила, и если его отцу придется постоянно платить по его долгам, сестра Жюльена, пожалуй, останется без приданого. Правда, она очаровательна, и мне кажется, в женихах у нее недостатка не будет. Одного по крайней мере я знаю…

– Жак! Прошу тебя, не бросай камни в мой огород.

– Ты признался! Раз так, я умолкаю. Если жильцы второго этажа так тебе дороги, можешь перейти к третьему.

– На третьем ничего интересного – семья буржуа в полном смысле этого слова. Бульруа – негоциант, сделавший состояние на москательных товарах[2] и оставивший дела. Он придерживается крайне левых взглядов, его наследник тоже перешел в эту партию, а мадам Бульруа осталась левоцентристкой. Мадемуазель Бульруа охотно присоединилась бы к дворянству, если бы какой-нибудь дворянин приятной наружности предложил ей руку. Они богачи, а Эрминия – их единственная дочь, так что подумай.

– Благодарю, я еще к этому не готов. Возможно, лет через десять. Я ушел в отставку как раз для того, чтобы пожить холостяком, так что жизнь для меня только начинается!

– А для меня, напротив, кончается, – грустно сказал Альбер.

– Это заметно. Ты годишься только для семейной жизни, и я советую тебе начать ее как можно скорее.

– Ты рехнулся! Не об этом речь.

– А, тем лучше! Пойди, мой милый, и утешься, глядя на окна своей красавицы.

– Иди к черту! – воскликнул Дутрлез, вырываясь из дружеских объятий приятеля.

– К черту? Я и направляюсь прямо к нему, потому что иду играть. Увидимся завтра за завтраком?

– Не знаю. Прощай!

– Кстати, – воскликнул неугомонный Куртомер, – это правда, что мадемуазель Кальпренед зовут Арлетт?

Но раздраженный Альбер Дутрлез захлопнул дверь перед носом своего приятеля. В доме было темно, и это его сильно удивило. Обычно консьерж оставлял в передней зажженный ночник и свечу в подсвечнике для каждого жильца. Сегодня он этого не сделал, и Альбер, чтобы не тревожить консьержа лишний раз, решил подняться к себе, не зажигая огня.

Ухватившись за перила, он побрел наверх. Молодой человек уже забыл о выходках Жака Куртомера и думал лишь о некоей особе, о которой его приятель упомянул при расставании. Если бы он не был так погружен в приятную мечтательность, то услышал бы, как впереди скрипят ступени под чьими-то тяжелыми шагами. Впрочем, даже если бы он услышал этот скрип, то не испугался бы, так как дом был вполне безопасным местом, да и не один Дутрлез имел обыкновение поздно возвращаться домой.

Итак, Альбер благополучно добрался до площадки первого этажа, но вдруг наткнулся на живое препятствие, и в ту же минуту кто-то железной хваткой сжал его руку, так что он вскрикнул от боли. Дутрлез не отличался трусостью, но был человеком нервным, а нервных людей пугает темнота. «Полночное мужество – самое редкое, – говорил Наполеон, знавший в этом толк. – Днем вы можете смело пойти на приступ редута, а ночью убежать при первой же опасности».

Удивленный Дутрлез не потерял голову от страха, но несколько секунд не мог прийти в себя. Он прижался к перилам, а незнакомец не выпускал его руку.

– Кто вы? Что вам нужно? – поспешно проговорил молодой человек.

Ему не ответили. Тогда он толкнул нападавшего, и тот выпустил его руку. Он попытался схватить незнакомца, но наткнулся на его кулак и смог лишь ухватиться за вещь, зажатую в этом кулаке. Это, по-видимому, была цепочка. Он потянул за нее так сильно, что один ее фрагмент остался у него в руке, но тут к нему вернулось благоразумие, и он решил не продолжать эту нелепую борьбу. А его противник не произнес ни слова: по всей вероятности, он испугался гораздо больше, чем Альбер.

Все эти мысли за одну секунду промелькнули в голове Дутрлеза. Он в три прыжка преодолел двенадцать ступенек, на площадке второго этажа на минуту остановился и услышал, как незнакомец начал медленно подниматься по лестнице.

«Бьюсь об заклад, это слуга Бульруа возвращается из кабака. Нет у них порядка в доме!» – сказал себе Альбер.

Он услышал, как повернули ключ в замке, как открылась и тихо затворилась дверь.

– Теперь я понял! – прошептал он. – Это Жюльен де ля Кальпренед вернулся пьяный. Я хорошо сделал, что не закричал! Консьерж Маршфруа не упустил бы такого удобного случая для скандала. Напрасно Жюльен ведет подобную жизнь. Когда увижусь с ним, отчитаю его… И его сестра будет мне благодарна за то, что я о нем забочусь… Где она была сегодня? Ах, если бы Арлетт думала обо мне столько же, сколько я о ней думаю! Я лишился сна и скоро лишусь рассудка. Куртомер прав: я влюблен, и это всем заметно.

С этими словами Альбер Дутрлез дошел до четвертого этажа, где занимал большую квартиру. Прислуга проживала вместе с ним. Он снял это жилье случайно, и здесь его удерживало соседство, ради которого он перенес бы любые неудобства.

В этом доме жил Кальпренед, и у него была дочь. Прежде он имел немалое состояние, но теперь, по слухам, богатство его уменьшилось, тогда как Дутрлез получил тридцать тысяч франков годового дохода, обеспеченного прекрасными землями. Фамилия его, правда, писалась без частицы «де», но он был не из тех, кто добавляет себе благородства орфографическим подлогом. Вместо происхождения у него было воспитание, а что еще важнее – душа дворянина. И к тому же, если бы он женился, ему не было бы надобности переезжать, потому что его квартира подходила для большой семьи.

Дом был возведен по плану хозяина, который стремился не столько извлекать из постояльцев выгоду, сколько жить по своему вкусу. Миллионер Мотапан построил нечто вроде замка с двумя флигелями, выходившего одной стороной на улицу, а другой – во двор. В доме было четыре этажа, один этаж хозяин оставил за собой. Расположение комнат везде было одинаково: сразу же за входной дверью – приемная, справа и слева – спальни.

Дутрлез занимал лишь одну комнату, в других он разместил библиотеку и коллекцию предметов искусства – картин и японских безделушек. Окна его спальни располагались как раз напротив окон квартиры графа де ля Кальпренеда. Камердинера Дутрлез поселил во флигеле и не требовал, чтобы тот дожидался его после полуночи.

В этот вечер он меньше чем когда-либо был расположен звать слугу, потому что хотел понаблюдать за квартирой графа. Он решил удостовериться, действительно ли встретил на лестнице Жюльена де ля Кальпренеда. Для этого ему стоило лишь встать у окна и запастись терпением.

Расположение комнат в квартире Кальпренедов было ему знакомо. Комнаты в левом флигеле шли анфиладой; первую занимал Жюльен, она была отделена кабинетом от комнаты его отца. Потом шли две большие уборные и, наконец, спальня Арлетт. Он ожидал увидеть свет только в комнате Жюльена – граф и его дочь обыкновенно ложились рано, – и очень удивился, что в квартире Кальпренедов темно.

– Странно, – прошептал Альбер, – не прошло и трех минут, как тот человек отпер дверь. Если это был негодяй Жюльен, он вряд ли уже лег в постель. Или он так пьян, что упал на пол, или, может быть, ищет свечу?..

Альбер смотрел во все глаза. Была прекрасная ночь, взошла луна, и ее свет освещал окна, за которыми наблюдал молодой человек. Скоро Дутрлез привык к их прозрачной темноте, и ему показалось, что за стеклами медленно прошла какая-то тень.

– Я угадал, – прошептал он, – он не может заснуть и бродит по комнатам. Однако это, кажется, не он… Жюльен пониже ростом… Впрочем, издали трудно судить. А! Он исчез… Решил лечь. Мне остается сделать то же самое.

Он хотел оставить свой пост, но передумал и тихо продолжал:

– Нет… он вошел в кабинет… Подошел к окну… Наклонился… будто встал на колени… Решительно ничего не понимаю… Опять исчез… Ну, довольно! Не стану же я целую ночь наблюдать за ним. Завтра попрошу у него объяснения этим ночным проделкам.

И Дутрлез пошел в свою спальню, которая была последней в левом флигеле, тогда как спальня Арлетт де ля Кальпренед была последней в правом – их окна находились как раз друг напротив друга.

Альбер мог быть уверен, что, вернувшись, всегда найдет яркий огонь в камине и лампу, зажженные камердинером. В этот вечер он с радостью увидел пылающий камин, сигары на подносе и раскрытую книгу.

– К черту Жюльена и его тень! – воскликнул он. – Ничто не может сравниться с чашкой русского чая и сигарой… Но эта история на лестнице принесла мне добычу, которую я уже четверть часа держу в руке.

Он разжал ладонь и подошел к лампе.

– О! Я отнял у него чудную вещицу… Опал в великолепной оправе, осыпанной мелкими бриллиантами. А я еще думал, не вор ли это! На самом деле вор – я!

Это действительно оказался великолепный опал. Бриллианты были невелики, но сверкали, как искры, на золотой оправе очень тонкой работы. Очевидно, это была часть ожерелья или браслета, и, когда он схватил незнакомца за руку, два кольца, соединявшие камни, порвались.

– Невероятно! – воскликнул Альбер, рассматривая вещь, которую в темноте принял за часть цепочки. – Зачем Жюльен таскал ее с собой в первом часу ночи? И откуда он взял эти камни? Сам он их не носит, и я никогда не видел их на его сестре. Они могли принадлежать его матери. Хорошо! Но что он хотел с ними сделать?

Альбер предался размышлениям. Он вертел в руках опал, и чем дольше на него смотрел, тем больше омрачалось его лицо.

– Есть одно объяснение, – прошептал он. – Этот юноша играет, а отец, вероятно, дает ему мало денег. Он проиграл и, конечно, не смог заплатить. Для такого ветрогона все способы хороши, и он взял ожерелье, чтобы заложить. Гм! Некрасивый поступок. Еще не поздно остановить Жюльена. Завтра утром я разбужу его, обо всем расспрошу и предложу денег. Полагаю, он не откажет мне в удовольствии оказать ему услугу. Однако почем знать? Он ведь горд… Но я все-таки попытаюсь. Я знаю, что надо сделать. Сначала я извинюсь за то, что грубо обошелся с ним на лестнице. Кстати, почему он поддался, когда я схватил его за руку, почему не защищался? Наверно, хотел во что бы то ни стало избежать шума. Отчего же он не положил ожерелье в карман? Еще одна тайна. Но завтра все разъяснится.

С этими словами Дутрлез спрятал опал в ящик и встал. Он сделал несколько шагов, но, побуждаемый любопытством, вновь прислонился лбом к оконному стеклу. Окна в спальне и библиотеке, где он видел тень Жюльена, по-прежнему были темными. Альбер не стал более придумывать объяснения странным поступкам своего соседа – он предпочитал мечтать о своей любви.

Наступил тот блаженный час, когда всходила его звезда. Он ждал, когда загорится свет в спальне Арлетт де ля Кальпренед, и стоял у окна до тех пор, пока он не гас. Не бывало шпионства целомудреннее: плотные шторы защищали гнездышко молодой девушки от нескромных взглядов. Первый раз в жизни он любил женщину, достойную любви, и лелеял это новое для себя чувство почти так же, как ухаживал бы за редким растением, случись тому неожиданно расцвести в жардиньерке[3] его курительной комнаты. Альбер не был ни простодушен, ни безрассуден, но вот уже шесть месяцев он был влюблен так, что посчитал бы за счастье бросить все и постичь великое таинство брака.

Это чудо совершила Арлетт де ля Кальпренед. Ее большие кроткие голубые глаза наставили на истинный путь кутилу, изо всех сил цеплявшегося за терновник парижской жизни.

Однажды они встретились в доме, где Альбер, почти совсем оставивший приличное общество, бывал только дважды в год. Потом они продолжали видеться, поскольку жили по соседству, и молодой человек очень старался понравиться Арлетт. Граф принимал его нечасто, но принимал хорошо, и влюбленный внутренне уже готов был сделать решительный шаг, а пока довольствовался невинными свиданиями и издали восхищался предметом своей любви.

В этот вечер ему не повезло: Арлетт де ля Кальпренед не появилась на сцене. Он уже хотел оставить свой наблюдательный пункт, но окно молодой девушки вдруг осветилось, шторы неожиданно поднялись, и Альбер увидел силуэт, от которого забилось его сердце.

– Откуда она так поздно? – прошептал он. – Вот она встает на колени, молится…

Зрение не обмануло Альбера: его возлюбленная молилась, опустившись на колени, как грешница перед судьей. Плечи ее вздрагивали. О чем она плакала? Ее молитва была горячей и короткой. Затем девушка встала и подошла к окну, но тут заметила, что за ней наблюдают, и поспешно удалилась.

Альбер долго не мог заснуть, хотя лег очень поздно, и проснулся довольно рано: влюбленные спят мало. Всю ночь он видел странные сны, в которых ему являлись кроткое личико любимой и расстроенная физиономия ее распутного брата, сам же он выступал в семейной драме в роли спасителя. Ему снилось, что суровый дворянин – супруг Арлетт – запрещает ему вмешиваться в их семейные дела и закрывает перед ним дверь своего дома.

Дневной свет прогнал ночные видения. Прежде чем встать, Альбер постарался хладнокровно обдумать положение, в котором невольно оказался. Он теперь знал, что его любимую девушку что-то мучает. Он видел, как Арлетт плакала и молилась, и надеялся, что она думала о нем, потому как, встав с колен, она взглянула на его окно.

Альбер не сомневался, что верно угадал причину ее горя, и обещал себе вернуть Жюльена на путь добродетели. Альбер очень хотел помочь этому молодому человеку, который был ему симпатичен и с которым он обращался как с товарищем, несмотря на большую разницу в возрасте.

Почему граф закрывал глаза на пороки сына? Как, например, он допустил, чтобы его сын записался в клуб, где принимали такие большие ставки? Дутрлез часто пытался найти причину снисходительности графа, но не смел прямо спросить его об этом. Пока он размышлял, как подступиться к этому щекотливому вопросу, пришел камердинер, чтобы развести огонь в камине, как делал это каждое утро ровно в девять часов. Он принес газеты и письма и молча положил их на ночной столик: ему было запрещено будить хозяина, который любил понежиться в постели.

На этот раз Альбер раскрыл глаза, увидел на серебряном подносе три утренние газеты, которые вовсе не желал читать, два письма, которые не торопился распечатывать, и вновь предался мечтам. Уже миновало то время, когда он получал душистые записочки, один вид которых заставлял его сердце биться чаще. Он знал, что Арлетт де ля Кальпренед никогда не станет ему писать.

Итак, оба письма дожидались своего часа. Адрес на первом был написан хорошо знакомым почерком.

– О чем может мне писать этот безумец Куртомер? – прошептал Альбер, рассматривая конверт. – Мы расстались в полночь, а на рассвете он присылает мне письмо с нарочным – на нем нет почтового штемпеля. Это настораживает! Он чертовски задирист… Не напросился ли он этой ночью на какую-нибудь дуэль? Посмотрим.

Достав листок, он прочел довольно загадочные слова: «Полное поражение, любезный друг! Сражение прекратилось за недостатком боеприпасов, но я не считаю себя окончательно разбитым. Если ты можешь принести новые заряды, заходи ко мне после завтрака, во втором часу. Если не можешь, не будем больше об этом говорить. Целую тебя. Твой верный Жак де Куртомер».

– Свинья! – проворчал Дутрлез. – Он опять проиграл, и, вероятно, порядочную сумму. Я, конечно, не оставлю его в затруднительном положении, но, говоря по совести, он слишком часто прибегает к моей помощи. Я ведь не миллионер! Почему он не обратится к своему брату? Нет, его брат – судья и отец семейства. Он, видишь ли, рассердится… Только я могу ему помочь. Но я непременно возьму с него обещание бросить игру.

Альбер скомкал записку своего беспутного приятеля и распечатал второй конверт.

– Это что за каракули? – прошептал он, пытаясь разобрать почерк. – Только бы не просили денег!

Но тут он увидел подпись.

– Жюльен де ля Кальпренед! – воскликнул он изумленно. – Вот так штука! Он пишет мне впервые в жизни, должно быть, по важному делу…

Вот что там было написано:

«Любезный месье Дутрлез, вы очень меня обяжете, если сегодня в одиннадцать часов утра будете в кофейне «Лира», в зале справа от входа. Я хочу попросить вас о большой услуге».

– Деньги! Я угадал. И ночью не ошибся: это точно был он. В какую беду он попал, великий боже? Но я ему помогу! Его сестра не будет больше плакать. Нужно немедленно отправляться в кофейню. Конечно, я позавтракаю с ним. Но почему он просто не пришел ко мне?

С этими словами Дутрлез вскочил с постели и начал одеваться. Он позвонил камердинеру, чтобы узнать, кто доставил письмо. Оказалось, что его принес сам Жюльен, причем он был уже одет, хотя обычно вставал не раньше полудня.

В четверть одиннадцатого Альбер вышел из дома, не забыв взять с собой опал. В это утро судьба уготовила ему несколько встреч на лестнице. На площадке третьего этажа он столкнулся с молодым Анатолем Бульруа, который, по всей видимости, возвращался после дурно проведенной ночи: физиономия его была помята, а одежда потрепана. Альбер холодно поклонился кутиле и продолжил свой путь. На втором этаже он встретил Мотапана и был крайне удивлен, увидев, что тот звонит в дверь Кальпренедов. Мотапан был совершенно неотразим, что подчеркивал щеголеватый костюм, который очень ему шел. Жильца с четвертого этажа он удостоил рукопожатием и широкой улыбкой, что означало: «У меня нет времени разговаривать с вами».

Дутрлез прошел мимо, спрашивая себя: «Зачем он в такое время пришел к отцу Жюльена? Граф не принимает по утрам». Он услышал, как дверь отворилась и Мотапан, перекинувшись парой слов с лакеем графа, был тотчас впущен в квартиру.

«Кажется, его ждали, – сказал себе Альбер. – Я думал, у него с графом только официальные отношения, а он явился к нему до полудня! Все это совершенно необъяснимо… если только Жюльену не пришла на ум несчастная мысль занять у него денег».

Сказать по правде, влюбленного Дутрлеза очень обеспокоил этот ранний визит, хотя у него и не было никаких причин интересоваться поступками Мотапана, который относился к нему доброжелательно и жил в полном согласии со всеми жильцами дома.

Альбер сказал себе, что напрасно тревожится из-за такого незначительного обстоятельства. Когда он проходил мимо комнаты консьержа, его мысли приняли уже другое направление. Консьерж стоял возле двери, как всегда важный и надутый. Дутрлез, который почти никогда с ним не говорил, решил все-таки выведать что-нибудь о загадочном ночном госте.

– Месье Маршфруа, – сказал он небрежно, – я вчера чуть не сломал себе шею на лестнице. Ночник не горел, и я не нашел своего подсвечника.

– Вы меня удивляете, – ответил консьерж густым басом. – Я сам зажег ночник, прежде чем лечь спать.

– Наверно, его погасил один из жильцов.

– Ведь это вам я отворил дверь в половине первого?

– Мне.

– Если так, никто не мог погасить ночник, потому что я зажег его в полночь, а до вас никто не приходил.

– Вы ошибаетесь: поднимаясь по лестнице, я наткнулся на кого-то, кто шел впереди меня.

– Смею вас уверить, что это невозможно. Я лежал в постели, но не спал – я читал. И точно знаю, что отворил дверь только один раз.

– Странно! А я точно знаю, что встретил какого-то господина на лестнице между первым и вторым этажами. Я не узнал его в темноте и не говорил с ним, но решил, что это Кальпренед.

– Граф? Вчера вечером он не выходил.

– Нет, не граф, а его сын.

– Ах сын! Это другое дело. Он всю ночь только и делал, что уходил и приходил. Мне дважды довелось отворять ему дверь. Я думаю даже пожаловаться хозяину. У этого молодого человека привычки, недопустимые в порядочных домах. В два часа ночи его еще не было, в четверть третьего он позвонил в дверь, а через двадцать минут начал стучать, чтобы его выпустили. В шесть часов утра он опять вернулся. Если не верите, можете спросить у него самого, – с обиженным видом произнес консьерж.

– Я вам верю, месье Маршфруа, – миролюбиво сказал Альбер, – Жюльен де ля Кальпренед может уходить и возвращаться, когда захочет, прошу вас лишь позаботиться о том, чтобы мне не приходилось подниматься впотьмах. – И он вышел на улицу.

Было не больше половины одиннадцатого, кофейня «Лира» находилась недалеко, так что торопиться не стоило. Дутрлез шел медленно и размышлял о словах консьержа: в первый раз Жюльен, скорее всего, вернулся незадолго до Дутрлеза, что не мешало ему появиться снова в два часа, если он выходил из дома. У консьержей первый сон крепок, и Маршфруа мог задремать над книгой, машинально дернуть за шнурок, открывающий дверь, и не обратить внимания на вошедшего.

Чем дольше Альбер думал об этом происшествии, тем больше убеждал себя, что это всего лишь выходки сумасбродного юноши. Вдруг ему в голову пришла мысль, расстроившая эти предположения. «До того как позвонить, – сказал он себе, – я минут десять говорил с Жаком. Если бы Жюльен вернулся, пока мы болтали на улице, я бы его увидел… а если бы он пришел за четверть часа до меня, я не встретил бы его на лестнице – он десять раз успел бы уйти к себе. Как я об этом не подумал?»

Он шел, размышляя надо всем этим, как вдруг заметил на другой стороне бульвара двух женщин, которые вскоре должны были его обогнать, потому что шли гораздо быстрее. Лицо одной из них скрывала плотная вуаль, а фигуру – простой утренний наряд, но молодой человек заметил изящный стан. Другая, очевидно, была горничной; когда она обернулась, Альбер увидел, что это служанка Арлетт де ля Кальпренед, и тотчас узнал во второй даме саму Арлетт.

Эта встреча его удивила: молодые девушки из приличных семей не выходят на улицу в сопровождении горничных. Он спросил себя, куда направляется Арлетт. Наверно, на урок музыки или рисования. Но Дутрлез тут же вспомнил, что девушке уже двадцать лет, что ее образование закончено полтора года назад и что она никогда не выходит из дома до полудня. Потом он вспомнил, что видел, как Мотапан вошел к графу, и у него промелькнула мысль, что девушка ушла гулять, чтобы не встречаться с этим человеком.

Это предположение было невероятным, но соответствовало настроению Альбера. Будучи влюблен, он ревновал ее ко всем мужчинам. Мотапан, которому уже перевалило за пятьдесят, слыл закоренелым холостяком и, конечно, не мог считаться женихом. Между тем его утренний визит встревожил Дутрлеза, и тому было приятно думать, что Арлетт избегала Мотапана.

Девушка продолжала идти не оглядываясь. Альбер не мог позволить себе следовать за ней, тем более – подойти к ней на улице. Это было бы просто неприлично, поэтому он лишь ускорил шаг, чтобы не потерять Арлетт из виду. На перекрестке, где бульвар Гаусман пересекается с бульваром Малерб, женщины повернули налево. Дутрлез увидел, как они вошли в церковь Святого Августина. Это его не удивило.

Думая, что знает причину ее горя, Дутрлез мысленно поклялся ей помочь. Он шел быстро и пришел в кофейню раньше Жюльена де ля Кальпренеда. Еще не пробило одиннадцать, и зал был пуст. В Париже завтракают поздно, и официанты, знавшие Дутрлеза, удивились, что тот явился раньше полудня. Альбер сел в углу, где можно было беседовать, не опасаясь слишком близкого соседства, и заказал две дюжины устриц, чтобы показать Жюльену свое расположение.

Устрицы появились прежде Жюльена, и Дутрлез успел подготовиться к разговору. Как человек благородный, он хотел сразу же успокоить несчастного, дав Жюльену чек, который мог бы залечить его рану, потом осторожно предостеречь юношу, деликатно расспросив о его положении, и, наконец, дойдя до встречи на лестнице, объясниться насчет опала и многого другого.

Он размышлял уже минут двадцать, когда, наконец, заметил Жюльена, входящего в кофейню. Брат Арлетт де ля Кальпренед был высоким брюнетом с неправильными чертами лица, очень живыми глазами и помятой физиономией, тогда как сестра его была блондинкой. Но он вызывал симпатию, даже несмотря на надменный вид. Заметив Дутрлеза, Жюльен просиял и подошел к нему. Альбер протянул тому обе руки и усадил за столик.

– Я получил ваше письмо, – заговорил он. – Благодарю, что вы подумали обо мне. О чем бы вы ни попросили, я сделаю все. Но прежде позавтракаем. Я умираю от голода.

– А я нет, – прошептал Жюльен.

– Я знаю почему: вы ужинали ночью. Однако я поссорюсь с вами, если вы не поможете мне уничтожить эти устрицы, холодную куропатку и две бутылки вина – это наверняка вас вылечит.

– Я не могу вам ни в чем отказать, любезный Дутрлез, потому как очень благодарен за то, что вы сюда пришли. И рад, что могу с вами позавтракать.

– Но почему вы не зашли ко мне, вместо того чтобы писать?

– Я вышел из дома очень рано и не хотел вас будить.

– Вы не разбудили бы меня, я мало спал… и бьюсь об заклад, что вы спали не больше меня.

– Я совсем не спал.

– Вы всегда засиживаетесь в клубе допоздна. Вероятно, партия закончилась на рассвете?

– Вероятно. Я не остался до конца.

– Вы выиграли?

– Почему вы так думаете?

– Потому что, когда проигрывают, не уходят – желают отыграться.

– Это случилось прошлой ночью с одним из ваших друзей – Куртомером.

– Прекрасно! Я так и думал. Много ли он проиграл?

– Кажется, тысяч двадцать пять.

– Черт возьми! Да, немало! – воскликнул Дутрлез, состроив гримасу.

Он подумал, что Жак де Куртомер теперь будет просить у него взаймы, а поскольку желал оказать услугу и Жюльену, то с некоторым беспокойством прикидывал общую сумму, которую придется одолжить.

– Куртомеру не везет, и было бы лучше, если бы он отказался от баккара[4], – продолжал он. – А для вас игра сложилась удачно?

– Я не играл.

– Да?! – удивился Альбер. – Значит, вы стали благоразумнее?

– У меня не было денег. Кроме того, у меня долги.

– Стремление не наделать еще больше долгов есть доказательство благоразумия!

– Может быть, я рискнул бы, если бы не было причин воздержаться.

– Я не спрашиваю о них, любезный Жюльен, и готов вам помочь.

– Благодарю. Но прежде чем принять вашу помощь, я хочу объяснить, о чем идет речь.

– Зачем? Вам стоит только назвать сумму…

– О, мне нужны не только деньги. Дело в том, что меня оскорбили, и я собираюсь драться.

– Я охотно буду вашим секундантом.

– Это еще не все. Мой противник к тому же и мой кредитор. Я не могу с ним драться, пока не заплачу.

– Это действительно против правил. Он может отказаться от дуэли. Но вы расплатитесь с ним сегодня же, если захотите. То, что вам нужно, у меня с собой. Я думаю, мы запьем куропатку несколькими рюмками понте-кане[5], – сказал Дутрлез, сделав знак официанту.

– Вы не можете себе представить, какую услугу мне оказываете, – с жаром проговорил Жюльен. – Благодаря вам я могу поступить с этим негодяем так, как он того заслуживает.

– Что же он сделал?

– Задета честь моей сестры. Стало быть, я пойду до конца.

– Вашей сестры? – воскликнул Дутрлез. – Каким образом?

– О ней говорили в выражениях, которые мне не нравятся, – резко сказал Жюльен.

– Но кто позволил себе…

– Негодяй, которого вы знаете, потому что он член нашего клуба и живет с нами в одном доме, – Анатоль Бульруа.

– Как! Этот бездельник, который корчит из себя вельможу? Это уже чересчур! Но… ваш отец, насколько мне известно, никогда не принимал его, а с мадемуазель Кальпренед он, вероятно, встречался только на лестнице. Что же он мог сказать?

– О ней – ничего. Если бы он позволил себе оклеветать ее, я бы дал ему пощечину. Но он сказал нечто оскорбительное для всей нашей семьи.

– Вы это точно знаете?

– Я слышал сам. Сегодня ночью я очень поздно пришел в клуб. В красной гостиной у камина сидели и разговаривали трое. Они не слышали, как я вошел. Видеть меня они тоже не могли… там толстые ковры, а у кресел высокие спинки. Я тотчас узнал голос Бульруа. Он рассказывал, что мой отец в прошлом месяце переехал, потому что разорился и не мог платить за квартиру.

– Если он сказал только это, – произнес Дутрлез, пожимая плечами, – то не стоит обращать внимания: все знают, что это неправда.

– Все равно, я не хочу, чтобы этот пустомеля перемывал кости моим родным. Но он этим не ограничился. Он прибавил, что у нас есть очень простой способ спастись от нищеты – стоит только выдать мою сестру за богатого и влюбленного в нее человека, который возьмет ее без приданого. И что такого человека мы нашли.

– И… он назвал его? – спросил Альбер, заметно побледнев.

– Да, это хозяин дома.

– Мотапан?

– Он самый. Этот Бульруа осмелился заявить, будто мой отец заключил подобную сделку! Мотапану пятьдесят лет, он похож на Синюю Бороду. Неизвестно, кто он, но очень хорошо известно, что он не дворянин, хотя и заставляет прислугу называть себя бароном… Даже если бы не было других причин, чтобы отказать ему в родстве с нами…

Дутрлез вздрогнул – он тоже не был дворянином.

– …Уверять, что граф де ля Кальпренед готов принести свою дочь в жертву этому старому выскочке, – значит оскорблять нас всех, а этого я допустить не могу.

– Однако вы это допустили, – сказал Альбер, волнуясь.

– Вы знаете почему, – возразил Жюльен. – Бульруа позавчера выиграл у меня шесть тысяч франков. Я много проиграл за последние два месяца и просил его подождать несколько дней. Я его должник и, следовательно, должен молчать, а потому тотчас ушел. Он не подозревает, что я был там. Вернувшись домой, я хотел все рассказать отцу, а потом подумал, что это касается меня одного, и вернулся в клуб. Я надеялся найти там какого-нибудь приятеля, который дал бы мне взаймы шесть тысяч. Признаюсь, что сразу подумал о вас.

– Благодарю.

– Я заплатил бы мой долг этому негодяю, а потом разделался бы с ним.

– Я сейчас же вручу вам нужную сумму, любезный Жюльен. Только позвольте мне дать вам совет.

– Какой? – спросил тот.

– Вот мое мнение: Бульруа должен получить урок, но неприлично затевать с ним ссору из-за сплетен.

– Тогда из-за чего же?

– Из-за чего угодно. Я найду предлог и даже с удовольствием возьму на себя это дело.

– Вы забываете, мой друг, что оно вас не касается.

– Однако ваш отец оказал мне честь принимать меня в своем доме, и я питаю искреннюю симпатию к нему и ко всем, кто носит его имя.

– Я в этом не сомневаюсь, но вы нам не родня. Зачем же вам мстить за оскорбление, касающееся только нас?

Если бы Дутрлез мог высказать свои сокровенные мысли… Но тон Жюльена не располагал к признаниям.

– По праву друга, потому что других прав у меня нет, – ответил он.

– Этого недостаточно. Я сам должен вызвать Бульруа на дуэль… Но если вы захотите оказать мне услугу, о которой я вас просил…

– Неужели вы сомневаетесь? – спросил Дутрлез, доставая бумажник.

– Конечно, нет. Только, пожалуйста, не здесь: недалеко сидят знакомые.

Зал действительно уже заполнился посетителями, которые завтракали за соседними столами.

– Как хотите! Отведаем понте-кане и поговорим о другом.

– Очень охотно. О женщинах, если хотите.

– О нет!

– Я и забыл, что вы влюблены.

– С чего вы это взяли? – воскликнул Дутрлез.

– Все ваши друзья такого мнения, и вы краснеете, когда об этом говорят. Стало быть, они правы.

– Это выдумал Куртомер. К тому же он не верит, что я люблю ложиться рано.

– Сегодня утром в клубе он сказал мне, что вы вернулись домой в полночь.

– Да, сразу же после вас.

– Как после меня? Я ведь уже сказал, что вернулся в два часа. Точнее, в четверть третьего.

– Странно, а я думал…

– Что?

– Что встретил вас на лестнице.

– Но я бы тогда вас увидел.

– Нет, все происходило в полной темноте.

– Что происходило?

– Нечто довольно любопытное: между первым и вторым этажами я наткнулся на человека, который шел впереди меня, и он схватил меня за руку. Я вырвался: мне не хотелось драться с пьяным. Я оставил его и пошел к себе.

– Это действительно странно и доказывает только, что в нашем доме нет порядка. Мотапану следовало бы выгнать консьержа, но он этого не сделает: они заодно. Уж не вообразили ли вы, что это я вступил с вами в драку?

– Признаюсь, эта мысль приходила мне в голову, – ответил Дутрлез, пристально глядя на Жюльена.

– Это для меня лестно! – воскликнул молодой Кальпренед. – Но почему вы предположили, что я брожу ночью по лестницам и нападаю на людей?

– Потому что этот человек, вместо того чтобы побежать за мной, открыл дверь вашей квартиры и вошел.

– Открыл?! Чем? Отмычкой?

– Ключом. Я остановился шестью ступенями выше и слышал, как ключ повернулся в замке.

Жюльен нахмурился и замолчал.

– Естественно, я подумал, что это вы, – продолжал Дутрлез.

– А если бы я сказал, – прошептал юноша, – что ко мне не в первый раз приходят ночью в мое отсутствие, что бы вы подумали?

– Что бы я подумал? – повторил Дутрлез. – Я подумал бы, что к вам приходят, чтобы обокрасть.

– Нет! – возразил брат Арлетт. – У меня ничего не украли.

– То есть вы уверены, что в вашу квартиру входили ночью?

– Почти. Вещи лежали не на своих местах… Мебель была отодвинута, стулья опрокинуты. Как будто кто-то ходил в темноте по комнате и что-то искал.

– Но ничего не взял? Это очень странно.

– Тем более странно, что так было уже пять или шесть раз, с тех пор как мы переехали, то есть с пятнадцатого октября.

– Но вам ведь прислуживает камердинер вашего отца – он, возможно, вошел в вашу комнату и…

– У моего отца больше нет камердинера. Кухарка у нас не ночует, а горничная моей сестры не посмеет войти ко мне, когда меня нет дома. Входили именно ко мне, а не в другие комнаты, – продолжал Жюльен. – И если собирались обокрасть, то эти люди явно не знали, что все деньги я ношу с собой.

– Почему вы решили, что этот человек не заходил в другие комнаты?

– Дальше располагается спальня моего отца, который всегда ночует дома, а у него чуткий сон. Вы знаете, что мои апартаменты состоят из двух комнат. Во второй они, скорее всего, не были – это мой кабинет, где я, впрочем, сам бываю редко.

– Именно там он и остался прошлой ночью.

– Кто?

– Тот, кто вошел к вам в половине первого и кого я принял за вас.

– Откуда вы знаете, что этот человек делал у меня в доме?

– Мне стало любопытно, я посмотрел в окно и увидел тень, мелькнувшую сначала в окнах вашей спальни, потом в окне кабинета. Там он остановился. Мне показалось, что он встал на колени.

– У окна слева?

– Именно. Как вы догадались?

– На этом месте стоит маленький шкафчик, который кто-то несколько раз переставлял. Однажды его даже опрокинули. А что было потом?

– Не знаю. Мне показалось, что это вы, и я перестал наблюдать.

– Жаль, – задумчиво проговорил Жюльен. – Быть может, вы нашли бы разгадку, которую я ищу уже целый месяц. – И, помолчав, продолжал: – Мой отец, наверно, спал?

– В его спальне было темно.

– А у моей сестры?

– У мадемуазель Кальпренед, – ответил Дутрлез, краснея, – кажется, горела лампа.

Жюльен опять замолчал. Он рассеянно выпил бокал вина и задумался. Альбер внимательно наблюдал за ним; разговор не изменил его мнения – наоборот, когда Жюльен признался в своих долгах, его подозрения превратились в уверенность.

«Он взял ожерелье, чтобы получить за него деньги, – подумал Альбер, – и заплатить Бульруа. Цель оправдывает средства… Да, так и есть. Жюльен попытался заложить ожерелье, но не смог и понес его назад. А чтобы сбить меня с толку, выдумал эту историю о ночных посещениях. Он, вероятно, не заметил, что недостает одного опала, потому что ложился в темноте и спрятал ожерелье, не осмотрев его. Сейчас, когда он может расплатиться с кредитором, он уже не будет его закладывать, но скоро у него опять может возникнуть такое искушение. Единственный способ не допустить этого – сказать, что я знаю его тайну и что он всегда может обратиться ко мне вместо того, чтобы закладывать вещь, которую должен благоговейно беречь».

Пока Дутрлез размышлял обо всем этом, Жюльен закурил сигару, не подумав предложить другую своему спасителю. Очевидно, он был очень озабочен, потому что забыл и о десерте, и о правилах хорошего тона. Дутрлез заказал кофе, мартельскую водку и кюммель[6] – он знал, что Жюльен питает слабость к этому напитку, и рассчитывал расположить его к откровенности. Он начал изображать постоянных посетителей клуба и так смешно передразнивал их слабости и пороки, что ему удалось рассмешить Жюльена. Альбер был настоящим парижанином и отличался веселым нравом.

Жюльен даже подыгрывал Дутрлезу и смеялся над его шутками. После нескольких рюмок кюммеля он сказал:

– Невыносимо видеть этих типов каждый вечер, а проигрывать им деньги – отвратительно. Мне очень хочется все бросить.

– Это нетрудно – стоит лишь выйти из клуба. Я тоже так сделаю, потому что карточная игра меня не увлекает.

– Вам очень повезло, – прошептал Жюльен, нахмурившись. – А я не могу избавиться от этой страсти, хотя у меня из-за нее было много неприятностей.

– Да, досадно быть должником… Анатоля Бульруа.

– Да, досадно. Вы не можете себе представить, как я страдал эти два дня. Просто с ума сходил. К счастью, вы согласились мне помочь, а то я уже потерял голову и, казалось, был способен на все: ограбить прохожего, украсть серебро отца…

– Полно, мой друг, я никогда не поверю, что вы способны совершить дурной поступок… Кстати, я должен показать вам свою находку… – проговорил Дутрлез, шаря в карманах.

Настал удобный момент для разоблачения. Кальпренед, не ожидая подвоха, спокойно наблюдал за Дутрлезом, который искал что-то в карманах жилета. Альбер полагал, что Жюльен, неожиданно увидев ожерелье, должен себя выдать – он был еще не в том возрасте, чтобы всегда держать себя в руках.

– Что вы скажете об этой вещице? – спросил Дутрлез, положив опал на скатерть и пристально глядя на Жюльена.

Тот удивился, но не смутился, и рука его не дрогнула, когда он взял камень.

– Очень хорош, – сказал юноша спокойно, – переливается, как перья на горлышке голубя. Жаль, что опал приносит несчастье: это прекрасный камень.

– Вы верите этому предрассудку? – прошептал Дутрлез, удивленный и обрадованный тем, что Жюльен так спокоен.

– Не совсем, но мне так не везет, что я ни за что на свете не стал бы носить эту вещицу. Мое невезение не победит никакой талисман. Смотрите, вот эту свинку я на прошлой неделе купил у ювелира за десять луидоров, но с тех пор проиграл в сто раз больше того, сколько она стоила.

– Но опал нельзя носить ни как брелок, ни на пальце. Вы не видите в нем ничего особенного?

– Ничего, кроме блеска… Хотя постойте!.. Да, он был соединен с другими камнями. Цепочка, должно быть, оторвана недавно.

– Да, недавно.

– Стало быть, вы знаете, кому он принадлежит?

– Думал, что знаю, но теперь вижу, что ошибся.

– Любезный Дутрлез, я ничего не понимаю, объясните.

– Охотно. Опал оторвал я!

– Боже мой! Зачем?

– Случайно. Я дернул, и камень остался у меня в руке.

– Ничего не понимаю!

– Вы правда никогда не видели этого камня?

– Никогда.

– Странно!

– Что вы имеете в виду? Вы меня допрашиваете, как будто в чем-то обвиняете.

– Простите, но меня мучила одна нелепая мысль.

– Какая, позвольте спросить?

– Я вообразил, что это ожерелье принадлежит вам.

– Опять! Вы определенно думаете, что я торгую драгоценными камнями!

– Но эта вещь могла достаться вам по наследству.

– Если бы этот антиквариат принадлежал мне, я давно избавился бы от него.

– Даже если бы вам завещала его мать?

– В таком случае я передал бы его своей сестре. Я так и сделал с бриллиантами, переданными мне матерью. Мы решили, что драгоценности останутся у Арлетт. Их оценили, и я получил свою долю. Они мне не нужны, а Арлетт сможет их носить, когда выйдет замуж.

– Совершенно справедливо, – сказал Дутрлез, краснея.

Его всегда смущали разговоры о будущем браке мадемуазель Кальпренед.

– Но я точно знаю, – продолжал Жюльен, – что после моей матери не осталось ни одного опала. К тому же сейчас никто не носит на шее таких камней, а если они когда-либо и были в моде, то не у нас. Взгляните на оправу и скажите, видели ли вы что-нибудь подобное у парижских ювелиров?

– Она, по-видимому, старинная.

– Должно быть, она была сделана мастерами Дальнего Востока и ее украли из сокровищницы микадо[7]. Держу пари, что это ожерелье из какой-нибудь коллекции или музея. Я, в свою очередь, хочу спросить, как к вам попал этот камень?

Дутрлез испытал облегчение оттого, что напрасно подозревал молодого человека.

– Ну, любезный друг, – продолжал брат Арлетт, – по-видимому, это не тайна, раз вы показали мне свою находку. Где вы ее нашли?

– Это не совсем находка, – сказал Дутрлез с улыбкой, – это скорее трофей.

– Как это?

– Я же рассказал вам о своем ночном приключении на лестнице!

– Вы сказали, что наткнулись на кого-то.

– Да, оттолкнув его, я схватился за вещь, которую он держал, потянул изо всех сил, и этот опал остался у меня в руке.

– Удивительно! Вы могли подумать, что я стану блуждать впотьмах с драгоценным ожерельем в руках?

– Конечно, нет. Сказать вам, что я подумал?

– Будьте так любезны, – сухо ответил Жюльен.

– Мне кажется, вы сердитесь, – с улыбкой сказал Дутрлез, – но мы ведь друзья, и вы должны понять меня правильно. Я подумал, что это ожерелье принадлежит вам или вашим родным и вы, нуждаясь в деньгах, хотели его заложить.

– Вы обо мне очень низкого мнения, – заявил Жюльен, нахмурившись, – и вы поступаете дурно, считая, что я замешан в странных происшествиях, происходящих по ночам в нашем доме.

– В странных происшествиях? Мне кажется, вы клевещете на мой дом, – услышали сотрапезники чей-то насмешливый голос.

Дутрлез поднял голову и увидел Мотапана. Посетители прибывали, официанты бегали взад-вперед, метрдотели величественно, как министры, расхаживали между столиками, и среди всей этой суеты Мотапан вошел в зал незамеченным. Услышав его густой бас, оба удивились. Кальпренед вскочил, схватил шляпу, надел ее театральным жестом и раздраженно потребовал у официанта свое пальто. Дутрлез удивленно смотрел то на Жюльена, то на своего домохозяина, который явился так некстати.

– Как, Жюльен, вы уходите? – воскликнул он.

– Как видите, – сухо ответил Кальпренед.

– Подождите меня, я иду с вами. Я должен вам кое-что отдать…

Но тот уже повернулся и пошел к двери.

– Милый Жюльен, – крикнул ему вслед Дутрлез, – я всегда к вашим услугам. Вы найдете меня дома или в клубе.

Брат Арлетт не удостоил его ответом и убежал, словно за ним гнались кредиторы.

«Какой несносный характер у этого юноши! – с досадой подумал Дутрлез. – Я хотел сделать ему одолжение, но поссорился с ним, и бог знает, как он теперь выпутается из затруднения. Однако мне это на руку. Он не может драться с Бульруа, и, может быть, я сам найду случай наказать этого негодяя, который позволил себе злословить об Арлетт».

Мотапан спокойно наблюдал за этой сценой, и по его улыбке можно было догадаться, что увиденное его насмешило. В свои пятьдесят лет этот состоятельный господин был еще вполне крепким мужчиной. Годы грузом легли на его сильные плечи, но волосы оставались черны, как агат, и только жесткая и грубая борода, наполовину закрывавшая щеки, была чуть тронута сединой. Глаза под густыми бровями сверкали, как угли, а когда он смеялся, то показывал волчьи зубы – длинные, белые и острые. Лицо его походило на маску Полишинеля[8]: выпуклый лоб и громадный загнутый нос, нависающий над острым подбородком.

Если бы Мотапан был низкого роста, то со своей большой головой и немного трагическим выражением лица он казался бы смешным, но у него была фигура кирасира, и насмехаться над ним никому не приходило в голову. С его проницательного лица обычно не сходила полуулыбка.

Дутрлез, хорошо знавший своего домохозяина, недоумевал, зачем тот пришел в полдень в кофейню «Лира», – наверняка не завтракать: он не садился за стол и, по всей видимости, собирался уходить. Тут Альбер заметил опал, который положил на стол и забыл убрать. Первой его мыслью было прикрыть камень салфеткой, но Мотапан смотрел на Дутрлеза в упор, и тот передумал. Он решил, что лучше действовать иначе – попросить счет, в ожидании его отвлечь внимание Мотапана и за разговором незаметно убрать драгоценный камень. Но Мотапан его опередил.

– Я пришел сюда, чтобы найти одного человека, – сказал он. – Пока я его не вижу, но надеюсь, что он придет. Вы не возражаете, если я займу место Кальпренеда?

– Сделайте одолжение, – ответил Дутрлез, прикрывая камень локтем и думая совсем о другом.

– Я недолго буду вам надоедать и могу предложить хорошую сигару, – продолжал Мотапан, сев на стул. – Такие в Париже никто не курит. В прошлом году я специально послал в Гавану одного из своих друзей, чтобы купить десять тысяч таких сигар.

– Благодарю, вы очень любезны, – ответил Дутрлез, протягивая руку, чтобы принять драгоценный подарок.

– Какая муха укусила вашего молодого друга? – спросил Мотапан.

– Просто он очень обидчив.

– Брыкается, как норовистый жеребец. Он на вас рассердился? Мне показалось, что он вел себя не совсем учтиво.

– Да? Я не обратил внимания.

– И вы правы. Младший Кальпренед совсем как ребенок. Кстати, о каких это странных ночных происшествиях он говорил? Мой дом мне дорог, и меня интересует все, что в нем происходит.

Дутрлез замешкался, размышляя над ответом, но тут ему пришло в голову, что, может быть, лучше просто сказать правду. Теперь он был уверен, что встретил не Жюльена, и не боялся скомпрометировать его, рассказав о своем приключении на лестнице.

Барон с улыбкой продолжал:

– Если бы отец этого юноши знал, что его сынок, как кот, бродит по ночам, он стал бы его запирать. Но граф нерешителен. Я сделал ему очень выгодное предложение, однако так и не добился ответа.

– Действительно, – тотчас сказал Альбер, – я ведь столкнулся с вами в ту минуту, когда вы входили к нему.

– О, я был там недолго и, вероятно, не скоро пойду опять. Вполне возможно, что никогда.

Влюбленный наконец перевел дух и решил, что надо рассказать о странной ночной истории этому добряку Мотапану.

– А теперь, милый друг, – продолжал хозяин, – скажите, разве в моем доме есть привидения?

– Нет, любезный барон, это не привидения, а люди из плоти и крови.

– Конечно, это мои жильцы! Они имеют право ходить куда и когда им угодно. Я люблю ложиться рано, но, когда был молод, не лишал себя удовольствия возвращаться ночью и нахожу вполне естественным, что и вы поступаете так же. Уж не вздумал ли консьерж сделать замечание вам или юному Кальпренеду?

– Нет-нет. Только он напрасно не оставляет свет после полуночи. Вчера я не нашел свечи и поэтому…

– Благодарю, что вы сказали мне об этом. Намылю же я голову этому растяпе Маршфруа! Он добрый человек, но, с тех пор как его дочь собралась дебютировать на сцене, тщеславие помрачило его рассудок. Так что, вы говорите, из этого вышло?

– Поднимаясь по лестнице, я наткнулся на одного господина.

– Только-то? – смеясь, сказал барон. – Это, конечно, неприятно, но вы ведь не стеклянный и не разбились от столкновения. И тот, другой, я полагаю, не сломал ни рук, ни ног.

– Он ничего не сломал, мы только толкнули друг друга. Он схватил меня за руку так крепко, что я чуть не закричал, но сдержался и прижал его к стене. Он тоже не произнес ни слова.

– Безмолвная схватка. Чем же она закончилась?

– Я пошел своей дорогой, а он – своей.

– То есть вы продолжили подниматься, а он – спускаться?

– Нет, когда я с ним столкнулся, он тоже поднимался.

– Кто же этот лунатик? – спросил Мотапан с любопытством. – Знаю, это лакей, засидевшийся в винном погребке. Может быть, ваш?

– Не думаю.

– Но точно не мой! Мой пьет только воду и ложится сразу, как только я его отпущу. Кстати, где вы встретили этого человека?

– Между первым и вторым этажами.

– На первом живу я, на втором – Кальпренед, у которого в прислугах только женщины. На третьем – Бульруа, у него есть камердинер. Но ведь слуги ходят по черной лестнице.

– Я уверен, что это был не слуга. И он вошел в квартиру на втором этаже.

– Любопытно! Стало быть, это был граф де ля Кальпренед или его сын.

– Я думал, что сын, но Жюльен сказал, что до двух часов оставался в клубе.

– Не оттого ли он рассердился, что вы его об этом спрашивали?

– Он расстроен, потому что ему не везет в игре.

– Гм! Он волен проигрывать, но должен платить при этом… Откуда он возьмет деньги?

– Это вас не касается, – внезапно ответил Дутрлез.

– О, напротив, это немного касается и меня, – прошептал Мотапан, – но не о том речь. Итак, все ограничилось ночным столкновением. Молодой человек не захотел сознаться, что в темноте вы его порядком отделали. Ведь вы прижали его к стене?

Разговаривая, Дутрлез успел накрыть опал салфеткой. Интуиция подсказывала ему, что Мотапану лучше не видеть камень – не потому, что он сомневался в Жюльене, а потому, что не решился рассказать историю до конца. Дуртлез подумал, что молодой человек, играющий в карты и не имеющий средств, всегда вызывает подозрения, а Альберу не хотелось, чтобы кто-то подозревал брата Арлетт.

Должно быть, Мотапан не заметил камня, потому как не сказал о нем ни слова.

– Я думаю, что вы ошибаетесь, – ответил Альбер, – ночью я столкнулся не с Жюльеном.

– Кто же тогда вошел к графу де ля Кальпренеду?

– Не знаю, и Жюльен не знает, но это уже случалось и раньше. Он несколько раз находил в обеих своих комнатах следы незваного ночного гостя…

– Бродить по ночам и проникать в квартиру через замочную скважину могут только призраки. Этот юноша напрасно распространяет подобные слухи. Он забывает, что они могут навредить его сестре.

– Что вы хотите этим сказать?

– Все очень просто: никто не верит в призраков, но недоброжелатели поверят, что у дочери графа де ля Кальпренеда есть поклонник, который приходит к ней по ночам.

– Это чепуха! – воскликнул Дутрлез.

– Согласен, – ответил Мотапан спокойно, – но клевете поверят, как бы нелепа она ни была. Если бы вы сказали, что графа де ля Кальпренеда хотели обокрасть, это было бы другое дело. Тогда я пообещал бы вам, что вор скоро будет пойман, потому что я устрою за ним слежку.

– Что бы там ни говорил Жюльен, я убежден, что человек, которого я встретил нынче ночью, кое-что украл…

Дутрлез, сам того не замечая, проговорился: расспросы заставили его сказать больше, чем он хотел.

– Украл? – спросил Мотапан с добродушным видом. – Я не думаю, чтобы у графа были сокровища. А! У него, наверно, украли вещь, которую вы показывали его сыну, когда я пришел?

– Какую вещь? – пролепетал Дутрлез, покраснев до ушей.

– Которая лежит под салфеткой.

Альбер почувствовал, что теперь отступать нельзя: это может вызвать новые подозрения у домовладельца.

– Вы угадали, – прошептал он, открывая опал. – Я не хотел говорить об этом, опасаясь встревожить вас. Но человек, которого я встретил сегодня на лестнице, вероятно, вор. Этот камень – часть ожерелья, которое он держал в руке. Я оторвал его во время борьбы.

– Позвольте мне взглянуть поближе.

Мотапан взял опал и начал внимательно его рассматривать. Глаза его сверкали, руки дрожали, и, когда он положил камень на скатерть, Дутрлезу показалось, что выражение его лица изменилось.

– Итак, вы уверены, что этот опал украден у графа де ля Кальпренеда? – спросил Мотапан.

– Нет.

– Все равно. Его украли, и я хочу отыскать вора, потому что он явно живет в моем доме. Я не прошу вас отдать мне эту улику, но могу ли я рассчитывать, что вы сохраните опал у себя, пока я расследую дело?

– Обещаю.

– Думаю, я скоро найду хозяина ожерелья, – проговорил домовладелец. – А потом… Однако уже второй час. Господин, которого я ждал, не явился, и я ухожу, – прибавил он и встал.

Дутрлез пожал ему руку и не стал удерживать. Он упрекал себя в том, что сказал лишнее, и боялся увлечься и разболтать еще больше.

II

Завтрак выдумали во времена Директории. До первой французской революции обедали в полдень. Во времена террора у санкюлотов не было определенного часа для трапезы, а аристократы довольствовались ужином в стиле той эпохи у Плутона. Теперь, когда нравы смягчились, они имеют право ужинать также в «Английской кофейне», а все парижане завтракают, но по-разному.

Уличные мальчишки довольствуются мозговой колбасой, посыльные модисток жуют на улице незрелые яблоки, а рабочие закусывают в лавке за винным погребком. Девицы, дебютирующие на любовном поприще, отправляются к сливочнице, чиновники – к Дювалю, а провинциалы – в дорогой ресторан.

Есть склонные к независимости мужчины, которые никогда не едят дома, и есть благоразумные, которые приучили камердинеров готовить им по утрам котлеты и яйца. Все они, разумеется, принадлежат к породе холостяков. Люди женатые завтракают со своим семейством или с женой, если у них нет детей.

Завтрак, даже без гостей, – это церемония. Прежде чем сесть за стол, все переодеваются. За столом прислуживают лакеи, а когда уже все подано, их отсылают. Это время, когда обмениваются признаниями, строят планы, мирятся, если мимолетное облачко омрачило супружеские небеса, а иногда и ссорятся.

У Кальпренедов завтрак уже не считали пиршеством, как в те счастливые времена, когда графиня была еще жива и садилась напротив своего мужа, между дочерью и сыном. Она умерла и, казалось, унесла с собой радость. Но все же это были самые приятные минуты за весь день. Отец любил общаться с детьми, которых видел не так часто, как ему хотелось бы. Он не занимал никакой должности, но управлял состоянием – а это серьезное занятие, тем более что состояние его было значительным. К несчастью, все свои деньги граф вложил в промышленные предприятия, дела которых с недавних пор шли все хуже.

Граф де ля Кальпренед от рождения обладал двумя недостатками: страстью ко всему новому и уверенностью в том, что он создан для великих свершений. Стоило какому-нибудь изобретателю обратиться к нему, и граф тут же изъявлял желание помочь ему своими деньгами и влиянием. А узнав о каком-нибудь смелом проекте или отважной спекуляции, он вызывался участвовать в деле. К несчастью, эти спекуляции почти никогда не удавались, а проекты рушились. И все же Кальпренед сохранил часть своего состояния, потому что некоторые его финансовые начинания все же обернулись успехом, но от богатства остались одни воспоминания. Однако граф смотрел в будущее без стыда и страха и был готов принять разорение так же спокойно, как и владел богатством.

Жена его была почти бедна, когда он на ней женился, и ничего не оставила ему после своей смерти, во владение ничтожным состоянием вступил сын Жюльен. Дочери графа, Арлетт, еще не исполнилось двадцати лет, и пока не пришло время для отчета по опеке, которого девушка, конечно, не стала бы требовать. Она обожала отца и тянулась к нему, тогда как Жюльен стремился к независимости. Юноша любил надменного старика и во многом походил на него, но не мог довольствоваться скучной жизнью, которую, впрочем, граф ему и не навязывал.

Жюльен с большим удовольствием общался с сестрой. Ей одной он поверял свои горести, а она утешала его и давала советы. Брат всегда был готов защитить ее, а она – пожертвовать для него многим.

Не было его дома и на другой день после той полной приключений ночи, которая сыграла такую важную роль в жизни Альбера Дутрлеза. В то время как граф с дочерью сели завтракать, как всегда, ровно в полдень, Жюльен пил кюммель в кофейне «Лира». Кальпренед не изменял своим привычкам и, каковы бы ни были его денежные дела, содержал дом если не на широкую ногу, то по крайней мере достойно.

Господин и госпожа Бульруа тешили свое самолюбие, рассказывая друзьям, что мебель Кальпренедов описана, а серебро заложено. Их сын Анатоль злословил еще больше, но это не волновало графа и его дочь. К несчастью, у них были заботы поважнее…

Граф вошел в столовую мрачнее обычного. Арлетт была бледна, и глаза ее покраснели от слез.

– Ты выходила сегодня утром? – спросил граф, целуя дочь в лоб.

– Да, папа, я ходила в церковь, – ответила Арлетт после некоторой заминки. – Я бы предупредила вас, но вы были не одни.

– Мотапан удостоил меня своим посещением. Ты его не встретила?

– Нет, папа.

– Опять Жюльена нет, – продолжал граф, нахмурившись.

– Кажется, он пошел на урок фехтования, – робко проговорила девушка.

– Чтобы прийти в себя, – ответил Кальпренед с горечью. – Я слышал, как он всю ночь приходил и уходил, и думаю, что он вообще не ложился. Впрочем, я очень рад, что он не завтракает с нами, потому что должен с тобой серьезно поговорить. Оставьте нас, Жюли, – велел он горничной.

Наступило молчание. Граф, налив себе чая, смотрел на Арлетт, потупившую глаза. Она предчувствовала близкую беду.

– Знаешь, зачем ко мне приходил Мотапан? – вдруг спросил граф де ля Кальпренед.

– Нет, папа, – ответила девушка.

Прежде она нечасто слышала о Мотапане от отца.

– Ты не догадываешься, чего он у меня просил? – продолжал граф.

– Я полагаю, он говорил с вами о делах.

– О делах? Он просил у меня твоей руки.

Арлетт вздрогнула, и слезы выступили у нее на глазах.

– Дерзость этого человека переходит все границы! – воскликнул граф. – Его предложение оскорбительно. Я полагаю, ты тоже так думаешь?

– Оно так странно, что я не могу его объяснить, – прошептала Арлетт.

– А я объясняю его очень просто. Он богат, а я уже нет. Он думает, что его миллионы помогут ему преодолеть разделяющее нас расстояние.

– Он очень плохо знает вас, папа.

– А тебя еще хуже. Ты не была бы моей дочерью, если бы не презирала деньги… Знаешь, что я ему ответил? – продолжал граф.

– Знаю.

– Я сказал этому выскочке, что моя дочь не может носить его смешную фамилию, которую он откопал в каком-нибудь географическом словаре, и даже не старался смягчить отказ. Поверишь ли, у него хватило наглости настаивать и глупости напомнить мне, что он барон! Я посмеялся над этим и пресек его дерзкие речи. Он вышел в бешенстве, хотя, конечно, этого не показал. Мы расстались без ссоры, но я приобрел непримиримого врага.

– К счастью, вам нечего его опасаться.

– Нечего? Да – в том смысле, что он не посмеет открыто объявить мне войну. Те отношения, которые я с ним поневоле поддерживал, скоро закончатся, потому что я решил через полгода освободить квартиру.

– Вы хотите оставить этот дом? – порывисто спросила Арлетт.

– Да, конечно. А тебе разве жаль?

– Вы всегда поступаете правильно, папа. Только… Я привыкла к этому дому… он напоминает мне о многом… Здесь умерла моя бедная мама.

– В той квартире, из которой мне пришлось переехать и которую теперь занимает этот человек, – сказал граф мрачно. – Я часто жалею, что не купил этот дом, когда Мотапан хотел его продать. Я сберег бы часть состояния… и мог бы оставить что-нибудь тебе.

– Бедность меня не пугает, – прошептала девушка.

– Да, я знаю, что у тебя благородная душа и ты стойко вынесешь нищету, но я еще надеюсь избавить тебя от этого. Довольно и того, что ты подверглась унижению, получив предложение от Мотапана! Наше настоящее печально, но я рассчитываю, что будущее вернет нам больше, чем я потерял.

– Ах! Я каждый день горячо молюсь за вас. И за моего брата.

– Молись, особенно за Жюльена. Пусть бог вразумит этого несчастного!

– Папа, он может увлечься, но он не изменит чести.

– Он ведет беспутную жизнь и промотал наследство матери. Мне даже приходила в голову мысль, что он упал еще ниже и занял денег у Мотапана.

– Нет! Этого не может быть!

– И я так думаю. Если бы Жюльен был ему должен, Мотапан сказал бы мне об этом, чтобы отомстить за мой прием. Но поговорим о тебе, милая Арлетт. Я не мог помешать этому тщеславному выскочке оскорбить тебя предложением и вижу только один способ оградить тебя от женихов такого рода.

– Какой? Я очень хочу знать!

– Этот способ состоит в том… чтобы выйти замуж, милая.

– Выйти замуж? – в сильном волнении повторила Арлетт.

– Не за миллионы авантюриста, не за богатства такого буржуа, как Бульруа, нет! За человека, который тебе понравится, – молодого, умного и обеспеченного. Я не требую, чтобы он был богат, достаточно и скромного состояния. Таковы мои планы. Что ты о них думаешь?

– Я думаю… никогда с вами не расставаться, папа, – в замешательстве сказала Арлетт.

– Прекрасно! – весело воскликнул граф. – А что, если я все-таки найду тебе мужа, о котором мечтаю… милое дитя, как ты его примешь?

– Как вам будет угодно, папа, – смиренно произнесла Арлетт.

– Нет, пора кончать с увертками! Примешь ты жениха или нет?

– По совести, милый папа, я ничего не могу сказать, пока его не увижу.

– Согласен! А пока я расскажу тебе, каков он. Ему тридцать лет, он хорош собой, с прекрасными манерами и возвышенными чувствами. Я не знаю точно размер его доходов, но знаю, что он превышает ту сумму, которую я назначил для тебя. Упрекнуть его можно только в одном – в праздности, а также в том, что он не отличается примерным поведением. Но ты призовешь его к благоразумию, а я берусь найти ему занятие… которое обогатит нас всех. Не догадываешься, о ком речь?

– Нет, – растерялась девушка.

– Я помогу тебе. Ты знаешь нашего соседа Дутрлеза?

– Дутрлеза?! – воскликнула Арлетт, прижав руку к сердцу, биение которого чуть не оглушило ее. – Вы хотите выдать меня за него?

– Что? – спросил граф, нахмурившись. – Как тебе могла прийти в голову такая нелепая мысль? Дутрлез! – презрительно повторил граф де ля Кальпренед. – Прекрасное имя! Надеюсь, ты никогда не думала об этом?

– Нет, – прошептала бедная Арлетт, – извините меня, но…

– Не могла же ты подумать, что я хочу выдать тебя за человека, которого мы принимаем, но который не принадлежит к нашему обществу! И если бы ты дала мне закончить, а не перебивала бы своими восклицаниями, то узнала бы, какой зять мне по вкусу. Я не случайно сказал тебе о Дутрлезе. Он знаком с моим избранником и даже дружен с ним. Помнишь, как нынешним летом… вечером, когда не было дождя… мы поехали в концерт на Елисейские Поля?

– О! Очень хорошо помню! – оживилась Арлетт.

– Мы встретили там нашего соседа. Он был, как всегда, очень вежлив. Он прекрасно воспитан, и я понимаю, почему его принимают в свете.

– Вы его нередко видели прошлой зимой у месье Фуриля, у мадам Сенвилье…

– Именно. Ты ничего не забываешь. Я знаю, что он бывает только в тех домах, где не принимают первых встречных. Ну, если у тебя такая хорошая память, ты должна помнить, что вы с этим молодым человеком вели оживленный разговор о Моцарте и о Глюке.

– Месье Дутрлез – превосходный музыкант и так же, как и я, страстно любит старинных композиторов.

– Вы прекрасно понимали друг друга! Я же не способен говорить о столь высоких предметах, но, к счастью, Дутрлез был не один.

– Да? Разве?..

– Как! Ты забыла! Я удивлен, что ты не заметила этого молодого человека, потому что он не из тех, кого можно не заметить. Он очень изящен… и я с величайшим удовольствием разговаривал с ним, пока ты беседовала о музыке. Если тебя не привлекла его наружность, то имя должно было произвести на тебя впечатление – это одно из самых родовитых имен нормандского дворянства.

– Я не запомнила.

– Его зовут Жак де Куртомер.

– А, знаю, – пролепетала Арлетт, – он, кажется, родственник маркизы де Вервен.

– Он ее племянник. У нее я разузнал обо всех его достоинствах. Она много рассказывала о нем, а мнение добрейшей маркизы имеет вес.

– И она сказала вам, что Куртомер хочет на мне жениться?

– Нет, но…

– Я думаю, он не намерен жениться.

– Наверно, его приятель Дутрлез сказал, что он поклялся остаться холостым, но это клятва кутилы. Дело в том, что Куртомер двенадцать лет служил во флоте, и служил очень хорошо. В прошлом году он подал в отставку, и его тетка призналась, что племянник мечтал пожить в Париже в свое удовольствие. Но маркиза де Вервен уверяет, что ему уже надоело прожигать свою жизнь и девушка, которая ему понравится, может его образумить. Она думает, что ты ему нравишься.

– Я не могла ему понравиться! Он меня почти не знает! Он никогда со мной не говорил.

– Он очень сдержан. Но он говорил о тебе с маркизой, и мы знаем, что ты ему нравишься. Если ты не питаешь к нему отвращения, стоит попробовать с ним сблизиться.

– Я сделаю, как вы прикажете, папа, но…

– Значит, ты не хочешь видеться с Куртомером?

– Я хочу никогда не расставаться с вами, – ответила Арлетт, потупив взгляд.

– Ты ведешь себя как ребенок! – воскликнул граф после минутного молчания. – Однако тебе пора уже стать рассудительнее. Хочу кое-что объяснить. Прежде всего скажу, что ты сама себе хозяйка. Но ты знаешь так же хорошо, как и я, что мадемуазель Кальпренед может выйти только за ровню. Может быть, я и не стал бы сейчас говорить тебе о своих планах, если бы дерзкое предложение Мотапана не напомнило мне, что я могу умереть и оставить тебя одну, без опоры… и без денег.

– Умереть! Вы собрались умирать! – Девушка готова была броситься отцу на шею.

Он остановил ее движением руки и продолжил с улыбкой:

– Не имею никакого желания, уверяю тебя, надеюсь, что еще поживу и увижу тебя счастливой. Но я должен все предусмотреть. Тебе надо знать правду о состоянии моих дел. Я бы сказал, что они хоть и не в отчаянном положении, но в довольно шатком. Большая часть моего состояния потеряна из-за неудачных спекуляций, остальное вложено в предприятие, которое может восполнить потери, но оно поглощает все мои ресурсы. Нам придется ограничиться самым необходимым. Я сменил квартиру, чтобы меньше платить, перестал принимать гостей, не вывожу тебя в свет – словом, вынужден сократить все свои издержки.

– Клянусь, папа, я ни о чем не жалею. Я даже счастлива, что не вижу никого, кроме вас.

– Я знаю, что ты смирилась с нашим положением. Но оно все же очень тягостно, и не скрою, милая, что муж, которого я для тебя нашел, должен способствовать ускорению счастливой развязки. Месье Куртомер – превосходный моряк, он обладает знаниями, которые могут принести нам огромную пользу. Я не говорил тебе, куда вложил свои последние деньги?

– Нет, папа!

– Пора тебе узнать: я купил потерпевшее крушение судно.

Арлетт с изумлением воззрилась на отца. Она ничего не смыслила в спекуляциях, но эта показалась ей до того странной, что она не могла понять, серьезно ли говорит отец.

– Спешу добавить, – продолжал граф, улыбаясь, – что этот корабль вез бочки с золотом, и драгоценный груз принадлежит мне. Нужно только вытащить его со дна моря, и ты станешь богатой, гораздо богаче миллионера Мотапана. Понимаешь теперь, как мне может помочь Куртомер?

– Признаюсь, не совсем, – печально ответила Арлетт.

– Как это не понимаешь! Куртомер, знающий свое ремесло и, конечно, то место, где корабль пошел ко дну, непременно добьется успеха, если будет участвовать в моем предприятии! – воскликнул Кальпренед.

– Может быть, но…

– Ты сомневаешься, что он захочет? А я в этом не сомневаюсь. Молодому человеку надоело шататься по парижским мостовым. Праздность тяготит его.

– Я думала, что он подал в отставку, чтобы…

– Чтобы жить без забот? Не совсем так. Он жаждет употребить свой ум и свои способности на дело, в котором его ждут успех и богатство. Я разделю с ним деньги, а за это он возьмется вести трудное дело, которое по силам лишь немногим. Наш любезный сосед Дутрлез, так хорошо знающий Глюка и Моцарта, не смог бы достать сокровище со дна моря.

Эти слова заметно смутили Арлетт де ля Кальпренед. Она покраснела, потупила глаза и промолчала.

– Теперь, когда я доверил тебе свою тайну – а это тайна, – ты знаешь одну из причин, заставляющих меня желать твоего брака с Куртомером.

На этот раз у девушки достало мужества сказать, что она думает.

– Папа, – начала она довольно твердо, – мне кажется, что месье Куртомер мог бы взяться за это дело и без женитьбы на мне. Я не понимаю, какое отношение имеет мой брак…

– К подводным работам? Ты права.

– Потому что это похоже на сделку, – кротко сказала молодая девушка, – а вы пришли в негодование, когда Мотапан осмелился предложить свои миллионы взамен…

– Это не одно и то же, – перебил ее Кальпренед. – Мотапан тебе не подходит, а мой любимец… Но повторяю, и речи нет о том, чтобы принуждать Куртомера. Не бойся, доченька, я не стану никому тебя навязывать: я намерен выдать тебя за человека, который будет этого достоин.

– О месье Куртомере этого не скажешь.

– Откуда ты знаешь? Он сказал маркизе де Вервен, что находит тебя очаровательной. Пока этого достаточно. Вы, молодые девушки, воображаете, что любовь должна разразиться подобно грому. Но такое случается только в романах. В том мире, где мы живем, все происходит более прозаически. Сначала думают о приличиях, а остальное делает время.

– О приличиях, папа! Вы ведь сказали, что я бедна! Как ни мало состояние Куртомера…

– Оно все-таки больше твоего – это правда. Поэтому о браке речь пока не идет. Нет, мадемуазель, – весело продолжал Кальпренед, – не таким образом я поступлю с выбранным мною зятем. Я просто предложу Куртомеру поучаствовать в моем предприятии. Мы с ним будем часто видеться. Он станет приезжать сюда, я – ездить туда… на берег. Ты сможешь сопровождать меня, если захочешь, и узнаешь его поближе. Если он тебе не понравится, на этом все и закончится. Если дело с бочками не выгорит, опять-таки все закончится, потому что ты будешь слишком бедна, чтобы претендовать на богатого мужа. А если же все удастся, то у тебя будет столько же денег, сколько и у моего партнера, потому что я разделю с ним прибыль. Ну, не совсем так, потому что у него уже есть состояние, а у меня есть сын, которого я по закону не могу лишить наследства. Но по крайней мере разница будет не столь велика, и все закончится, как в волшебной сказке… «Они были счастливы, жили долго и имели много детей». Что ты думаешь об этом, дочка?

Арлетт вздохнула с облегчением. Ей казалось бессмысленным противоречить отцу, заранее отказывая в том, на что, вероятно, и не придется соглашаться.

– Я сделаю все, что вы хотите, папа, – сказала девушка кротко, – но думаю, что Куртомер никогда не заинтересуется мною.

– Увидим. Ты согласилась, и мне нечего больше добавить. Может быть, мне следовало бы скрыть свои намерения. Если бы я не сказал тебе об этом молодом человеке, ты нашла бы его очаровательным, а теперь я не удивлюсь, если ты его возненавидишь только потому, что я его рекомендовал.

– Вы очень плохо думаете обо мне, – улыбнулась Арлетт.

– Совсем нет, но какая женщина не любит противоречить? Мне надо было бы сказать тебе о нем что-нибудь дурное, а я наговорил много хорошего и не собираюсь брать свои слова назад. Теперь он должен преодолеть твои предубеждения, и я думаю, что это ему удастся.

– От всей души ему этого желаю, – сказала Арлетт вполголоса. – Налить вам еще чаю, папа?

– Выпью очень охотно. Это нравоучение вызвало у меня жажду. Понимаешь, нет к этому привычки… Я читал нотации только твоему беспутному брату… Что там, Жюли? Я не звонил.

– Господин Мотапан спрашивает, угодно ли вашему сиятельству принять его, – ответила вошедшая горничная.

– Нет, это уже чересчур! – пробормотал граф сквозь зубы. – Вы ответили, надеюсь, что я не принимаю? – продолжал он громко.

– Я ответила, что ваше сиятельство изволит завтракать, но господин Мотапан сказал, что желает сообщить вам нечто важное.

– Хорошо! – воскликнул Кальпренед нетерпеливо. – Проводите его в мой кабинет.

– Боже мой! – прошептала Арлетт. – Если он пришел рассказать вам о брате…

– О Жюльене? – воскликнул Кальпренед. – Почему ты так думаешь? И что он может сказать мне о твоем брате?

– Но, папа, – прошептала девушка, – вы сами сейчас говорили… не мог ли Жюльен занять…

– Деньги у этого человека? Если мой сын сделал это, я больше не хочу его видеть. Я могу простить ему все, кроме низости. Но нет! Если бы Мотапан был кредитором Жюльена, этот невежа сказал бы мне прямо. Впрочем, мы сейчас узнаем, в чем дело. Через десять минут я сообщу тебе, чего хотел от меня этот дикарь.

Домовладелец ждал графа в кабинете с вежливым и спокойным видом. Кальпренед холодно ответил на его поклон и не предложил сесть.

– Я думал, что все объяснил вам утром, – сказал он сухо.

– Я по другому поводу, – ответил незваный гость, нисколько не сконфузившись этому более чем презрительному приему.

– О чем же речь теперь?

– Мне нужно кое-что узнать.

– Узнать? Вы пришли узнать у меня? О чем, позвольте спросить?

– Об одном обстоятельстве, которое касается вас как жильца моего дома и гораздо в большей степени касается меня.

– Денежные вопросы можно решить письменно.

– Переписка между нами заняла бы время, а я не могу его терять. Тем более что дело весьма серьезное. Если вы меня выслушаете, то поймете, что лучше решить это на словах.

Кальпренед задрожал: он подумал о своем сыне, и это странное предисловие встревожило его. Он вопросительно взглянул на Мотапана.

– Я должен предупредить вас, что вынужден начать с вопроса, – продолжал барон.

– Посмотрим, захочу ли я вам отвечать. Говорите!

– Во-первых, я желал бы знать, правда ли, что вы уволили камердинера…

– Какое вам дело?! Вы насмехаетесь надо мной? – закричал граф, покраснев от гнева.

– Нисколько. Уверяю вас, что имею серьезные причины спрашивать об этом. Сегодня ночью произошло кое-что, в чем я подозреваю одного из ваших слуг.

– У меня служат только женщины.

– Мне так и сказали. Но не мог ли камердинер, которого вы уволили, унести с собой ключ от вашей квартиры?

– Конечно, нет.

– И не остался ли у него ключ от моей квартиры, которую вы прежде занимали?

– Нет, тысячу раз нет! К чему вы ведете?

– К тому, что сегодня ночью кто-то входил к вам в дом.

– Кто?

– Не знаю, но хотел бы знать.

– Зачем? Вы думаете, что имеете право контролировать моих гостей?

– Нет, но я имею право знать, что происходит в моей квартире. Этот человек входил ко мне, когда я спал. Он отпер мою дверь, стало быть, у него был ключ.

– Вероятно, но я здесь ни при чем.

– У него также был ключ от вашей квартиры, потому что, выйдя от меня, он зашел к вам.

– И вы полагаете, что это мой бывший камердинер?

– Я не полагаю, я лишь пытаюсь разузнать.

– Узнавайте в другом месте! Я не обязан надзирать за вашим домом. К тому же это какая-то нелепая история.

– Это правда. На лестнице ночью встретили какого-то человека.

– Те, кто его встретил, должны были его узнать.

– Лестница не была освещена. Но этот человек входил в вашу квартиру – слышали, как он отпер и опять запер вашу дверь.

– Кто слышал?

– Дутрлез.

– С какой стати он суется в наши дела? И что в этом необыкновенного? Я вчера вечером не выходил, но мой сын имеет привычку ложиться поздно. Это, наверно, был он.

– Не могу и не хочу так думать.

– По какой причине, позвольте спросить? – воскликнул граф, все больше и больше раздражаясь.

– Потому что, как я уже имел честь вам говорить, человек, входивший к вам, сначала побывал у меня.

– Очень вам обязан, что вы не обвиняете в подобном поступке моего сына.

– Разумеется, тем более что меня обокрали.

– Ах, вот к чему вы вели! И вы воображаете, что я укрываю вора?

– Вовсе нет! Я убежден, что вы ничего не знали о том, кто прятался в вашей квартире. Тем не менее он прятался там. Об этом мне сообщил Дутрлез.

– Мне все равно, можете дать делу ход. Но, полагаю, вы не ждете, что я помогу вам с расследованием?

– Нет, я буду действовать один… если меня вынудят действовать. Этой ночью у меня украли ожерелье, которым я очень дорожил. Во-первых, из-за его ценности, а также потому, что это фамильная вещь.

Кальпренед презрительно улыбнулся: он не очень верил в знатность барона.

– Вор знал, где лежало ожерелье, потому что сразу залез в ящик, куда я положил его вчера вечером. Он должен был знать и расположение комнат, потому что прошел в ту, где я держу драгоценности, в ту самую комнату, что находится под вашим кабинетом. Вор не шумел и не зажигал огня, потому я и не проснулся. Мой слуга тоже ничего не слышал.

– И вы считаете, что виноват кто-то из моей семьи? На это мне нечего сказать. Подавайте жалобу, если хотите. Пора закончить этот разговор.

Наступило молчание. Граф ждал, что Мотапан покинет кабинет, но тот и не думал уходить. Он собирался с мыслями и явно намеревался возобновить допрос.

– Итак, – сказал он медленно, – вы советуете мне подать жалобу? Подумали ли вы о результатах подобного поступка? Он будет иметь очень неприятные последствия… не для меня, а для вашей семьи.

– Позвольте, – возразил граф, – я не давал вам никакого совета. Подадите вы жалобу или не подадите – мне все равно, это касается только вас. Что же до вашей угрозы, то я не знаю, что вы хотите сказать, и не желаю знать. Поступайте как хотите.

– Я прекрасно понимаю, – хладнокровно ответил незваный гость, – что вы в вежливой форме указываете мне на дверь, и при других обстоятельствах я не заставил бы вас повторять дважды. И я отвечал бы вам в других выражениях, потому что никому не позволяю себя оскорблять.

– А я не позволяю говорить со мной в таком тоне! Итак, повторяю, прекратим этот разговор.

– Прежде вы должны выслушать меня до конца. Вам надо взглянуть на обстоятельства в истинном свете. Именно поэтому я и продолжаю разговор, не обращая внимания на ваше пренебрежительное обращение.

– Ну, хорошо…

– Я уже сообщил вам, что у меня украли очень ценное ожерелье. Никто не усомнится в моих словах: все мои знакомые видели его у меня. Оно пропало нынешней ночью. Следовательно, у меня его украли. Если я подам жалобу, полиция, конечно же, станет искать виновного. Меня спросят, что я думаю об окружающих меня людях, и захотят узнать, подозреваю ли я кого-нибудь.

– И что же вы думаете? – воскликнул Кальпренед, готовый вспылить.

– Позвольте мне оставить свои мысли при себе, – невозмутимо проговорил Мотапан. – Возвращаюсь к тому комиссару полиции, который примет мою жалобу. Он попросит рассказать об обстоятельствах, предшествовавших краже, и о том, что последовало за ней, и я буду вынужден изложить все, что мне известно. Я должен буду, например, сообщить, что человек, укравший мое ожерелье, заходил к вам.

– Вам нужно будет это доказать.

– Начнут спрашивать Дутрлеза, и его показания решат все.

– Что решат? Он слышал, как мою дверь отпирал какой-то человек, которого он встретил на лестнице. Это не доказательство.

– Следователь решит иначе, когда Дутрлез сообщит, что человек, входивший в вашу квартиру, держал в руках украденное у меня ожерелье. Если же следователь станет сомневаться, Дутрлез покажет ему камень из ожерелья – опал, который он оторвал во время стычки с вором.

– Вы видели этот камень?

– Видел час назад на столе в ресторане, где Дутрлез завтракал с одним из друзей. Я сразу узнал камень, потому что у него необычная оправа. Мои опалы оправляли восточные ювелиры, а их работа отличается от французской. Дутрлез рассказал о своем ночном приключении. Я не сообщил ему, что эта вещь принадлежит мне, и только попросил сохранить ее, что он мне и пообещал. Дома я убедился, что мое ожерелье исчезло. Когда я приходил к вам сегодня утром, я еще не знал о краже. Но теперь я все выяснил и подумал, что должен вас предупредить.

Мотапан произнес эту тираду с холодным, полным достоинства видом, поразившим Кальпренеда.

– Месье, – произнес он после недолгого раздумья, – я ценю намерение, которое привело вас сюда, но все же не понимаю, чего вы от меня хотите. Вы желаете найти вора – это я понимаю и хочу, чтобы ваши вещи были вам возвращены. Что может случиться из-за жалобы, которую вы подадите?.. Станут допрашивать моих слуг… моих детей… меня самого. Подавать жалобу в суд неприятно, но это необходимость, и ничего страшного в этом нет.

– Итак, – продолжил барон, взвешивая каждое слово, – вас не пугают последствия… Например, то, что полицейский комиссар придет с обыском в вашу квартиру…

– Как вы смеете такое говорить?

– Это очевидно, потому что вор зашел сюда. Предположат, что он спрятал ожерелье у вас, и если, к несчастью, его найдут…

– Не найдут, и вы это знаете. Даже если ожерелье украл мой бывший камердинер, что мне кажется невероятным, он бы наверняка сбыл его с рук и уж точно не оставил бы здесь. Согласитесь, что это глупо.

– В этом отношении я с вами совершенно согласен… По всей вероятности, вашего камердинера в воровстве не обвинят.

– А кого же обвинят? – спросил граф, пристально глядя на Мотапана.

Тот не ответил, но и не опустил глаз.

– Говорите же! – гневно продолжал Кальпренед. – Объяснитесь! Горничную моей дочери, что ли?

– Нет, кража совершена мужчиной.

– Значит, это я или мой сын?

– Вы выше подозрений!

– Но будут подозревать моего сына? На это вы намекаете?!

Наступило молчание. Взволнованный граф ждал ответа, но Мотапан был бесстрастен и безмолвен.

– Следователи, – заговорил он наконец, – всегда начинают с того, что наводят справки, какую жизнь ведут люди, так или иначе имеющие отношение к преступлению. Чтобы вызвать подозрения, достаточно быть игроком или иметь долги.

– А у моего сына есть долги, и мой сын играет! – быстро сказал Кальпренед. – Если он вам должен, я…

– Должен он мне или нет – это не важно. Всем известно, что у него есть кредиторы и что его расходы превышают его возможности.

– Это не причина, чтобы приписывать ему постыдный поступок. Подавайте вашу жалобу, милостивый государь! Все разъяснится, я ничего не боюсь!

– Очень хорошо! Искренне желаю, чтобы вам не пришлось пожалеть о своем решении. И позвольте сказать, прежде чем я вас оставлю: я не подал бы жалобу, если бы вы приняли предложение, которое я сделал вам сегодня утром.

– Ах! – воскликнул граф, побледнев от гнева. – Вот куда вы клоните! Какая дерзость! Вы надеетесь запугать меня нелепой историей, которую, вероятно, выдумали, и полагаете, что я поддамся на этот низкий шантаж! Но вы меня плохо знаете, милостивый государь! Я предпочту увидеть моего сына на скамье подсудимых, чем позволить моей дочери носить ваше имя!

– Мое имя стоит всякого другого, – холодно ответил Мотапан, – это имя честного человека. Вы не хотите видеть меня зятем и имеете на это право. Я пришел сюда не для того, чтобы предложить вам торг, но, желая замять это неприятное дело, я надеялся, что вы согласитесь при мне расспросить вашего сына. Если он не виноват, он смог бы оправдаться, если виноват, то вернул бы вещь. Все прошло бы без огласки. Но вы не захотели прислушаться к голосу разума и, вместо того чтобы поблагодарить меня, позволили себе такой тон, который дает мне право никого не щадить. Мне остается только подать жалобу.

– Ступайте! – сказал граф, указывая барону на дверь.

Тот сказал напоследок:

– Если с вами случится несчастье, помните: вы сами тому виной.

Кальпренед не удостоил его ответом. Он был скорее рассержен, чем испуган и не сожалел, что отказал Мотапану, потому что не придал никакого значения его намекам. Он не допускал мысли, что Жюльен мог что-то украсть, но проклинал беспорядочную жизнь сына, которая дала повод для таких обвинений.

– Я буду защищать его от клеветы этого человека, – бормотал он, меряя комнату большими шагами, – а если он не захочет исправиться, заставлю уехать из Парижа. Иначе он кончит тем, что опозорит себя, и его дурная слава коснется нас.

Кальпренед не задавался вопросом, сделал ли он для своего сына все, что должен сделать благоразумный отец. Он не сознавал, что сын вместе с достоинствами унаследовал и его недостатки и что поиск золота на дне моря – занятие не менее сомнительное, чем игра в карты. В эту минуту дверь кабинета тихо отворилась, и вошла Арлетт.

– Я просил тебя подождать, – сказал граф, нахмурившись.

– Да, но вы так долго говорили с Мотапаном… Я беспокоилась… – ответила любящая дочь.

– Ты была права, – перебил ее Кальпренед. – Речь шла о твоем брате.

– Ах! Боже мой! Неужели он занял деньги у этого человека?

– Хуже – он обокрал его!

– Этого не может быть! Он лжет! Вы же не могли этому поверить!

– Я не поверил. Но достаточно и того, что Мотапан обвиняет моего сына.

– С чего он это взял? Что случилось?

– Кто-то проник в его квартиру и украл опаловое ожерелье. Не знаю, откуда у этого старого негодяя такая вещь, но этой ночью ее похитили.

– Жюльен вернулся гораздо раньше обычного… в первом часу. Вы спали, но я еще не ложилась. Я все слышала. Он даже входил в этот кабинет.

– Странно… Я думал… Я надеялся, что он, как всегда, провел ночь вне дома, – прошептал граф, задумавшись.

– Вы надеялись?

– Да, потому что ночью на лестнице встретили человека, который отпер дверь нашей квартиры. У него был ключ… Этот человек держал в руках то самое ожерелье, и тот, кто с ним столкнулся, оторвал от него один камень.

– И вы думаете…

– Пока не будет доказательств, я думаю, что все это чепуха. А знаешь, кто рассказал об этом Мотапану? Дутрлез, наш милый сосед!

– Он! – прошептала девушка, потупившись и стараясь скрыть румянец.

– Да, он. Он, кажется, в хороших отношениях с Мотапаном. И этот поклонник Моцарта уверял, что вор прятался здесь. Поэтому Мотапан подозревает Жюльена.

– Это низкое подозрение, и я уверена, что Дутрлез его не разделяет. Я уверена, что в случае необходимости он защитил бы Жюльена, он его друг.

– Мне это неизвестно, но Мотапан скоро предоставит ему возможность доказать свою дружбу: он пошел в полицию. Выходит, нам всем, начиная с твоего брата, грозит допрос. И обыск. Сюда придут полицейские и станут везде шарить в поисках фамильной драгоценности Мотапана.

– И вы это допустите?

– Я вынужден. Если я воспротивлюсь, то поставлю себя в весьма неприятное положение. Да, милое дитя, вот он – результат мести Мотапана и болтовни любезного Дутрлеза. Твой и мой письменные столы отопрут… Если понадобится, даже взломают… Недавно взломали дверь покрепче этой, – сказал граф, взявшись за ключ, который торчал из замка маленького шкафчика с медными и черепаховыми инкрустациями, стоявшего у окна.

Позолоченный ключик легко повернулся в его руке, и шкафчик отворился. На полке, ярко освещенной зимним солнцем, граф де ля Кальпренед с изумлением увидел сверкающие бриллианты. Это было украденное ожерелье с опалами. Ошибиться было невозможно: на порванной цепочке недоставало одного камня.

Арлетт вскрикнула и упала без чувств на руки отцу.

– Жюльен!.. Это был он!.. Я сам расправлюсь с этим негодяем… Я убью его! – сказал прерывающимся голосом несчастный отец.

III

Жак де Куртомер был беззаботным фантазером, легкомысленным и не жалевшим ни о потерянном времени, ни о промотанном богатстве. Он жил как хотел и слушал советы только для того, чтобы им не следовать. Страстно влюбившись вначале в выбранное дело, в одно прекрасное утро он решил, что карьера морского офицера не для него и что он может заняться чем-нибудь получше, чем двадцать пять, а то и тридцать лет ждать эполет флотского капитана. К несчастью, он был сиротой, как и Альбер Дутрлез. Он не имел других родственников, кроме старшего брата и богатой тетки, которые заботились о нем, когда он был юн. Брат и тетка и теперь продолжали принимать в нем участие, но он с ними не советовался, хотя и сохранял прекрасные отношения.

С тех пор как Куртомер оставил флот, он уже растратил добрую треть своего состояния – от двадцати тысяч франков годового дохода у него осталось только тринадцать, да и те вскоре должны были растаять. Но он не тревожился, убежденный в том, что смелый человек, даже разорившись, всегда сумеет поправить свои дела.

Дутрлез, школьный товарищ и верный друг Жака де Куртомера, напрасно уверял его, что такое суждение опасно, – упрямый Куртомер ничего не хотел слышать и с улыбкой шел к неизбежному краху. Потеряв много денег, он был вынужден продавать то ренту, то облигации и несколько дней отсиживался в одиночестве, чтобы пережить неудачу, но скоро уставал каяться и вновь устремлялся к подводным рифам Парижа, о которые разбилось столько надежд.

После неудачной ночи, проведенной в клубе, Куртомеру пришлось на время лишить себя удовольствий. Он проиграл довольно много, но такая сумма у него в бумажнике была. Он мог выплатить долг, но, поскольку не хотел испытывать нужду в наличных, осудил себя на месяц вынужденного благоразумия. В минуту отчаяния он написал Дутрлезу письмо, но потом, выспавшись, сказал себе, что лучше не прибегать к помощи друга. Опасаясь, что может поддаться искушению и передумать, он отправился на прогулку вместо того, чтобы ждать Альбера, которого просил зайти.

Жак де Куртомер жил на улице Кастильоне в красивом доме, принадлежавшем его тетке, маркизе де Вервен. Квартира была не самая лучшая: потолок чересчур низкий, комнаты слишком маленькие, окна выходили на унылый двор, – но она как нельзя лучше подходила небогатому кутиле. Маркиза де Вервен не брала с него плату – она сама платила бы ему, лишь бы любимый племянник жил в ее доме.

У нее был еще один племянник, старший брат Жака, женившийся на очень богатой девушке, – отец семейства и чиновник судебного ведомства, но ее любимцем всегда оставался Жак. Она прощала ему все сумасбродства. Эта почтенная вдова всегда была добродетельной женщиной, но серьезные люди ей не нравились. Негодяй знал слабость доброй маркизы и, надо отдать ему должное, никогда не злоупотреблял ею. Но после ночи, неудачно проведенной за карточной игрой, он находил удовольствие в том, чтобы сообщать тетке, что, доведенный до экономии суровой судьбой, он намерен жить и кормиться у нее до тех пор, пока ему не подфартит.

В этот день Жак подумал, что пора нанести тетке очередной визит. Написав Дутрлезу, чтобы тот не беспокоился, Куртомер пошел к доброй маркизе, занимавшей первый этаж. Она приказала слугам принимать племянника в любое время, и он застал тетушку с горничной за туалетом. Маркиза де Вервен, урожденная Куртомер, была вдовой дворянина, служившего при дворе Карла X; она выглядела не старше шестидесяти, хотя ей уже исполнилось семьдесят. По характеру она была живой и независимой, что не мешало ей иметь весьма внушительный вид.

– Явился! Ночная птица! – воскликнула почтенная мадам, как только племянник показался на пороге. – Так рано! Это дурной знак. Сколько ты проиграл?

– Достаточно, чтобы просить вас приглашать меня на обед до Нового года, милая тетушка.

– О! Сумма большая! Тем лучше! Ты подольше останешься у меня. Но в наказание мне очень хочется заставить тебя поститься целый месяц. Яйца, овощи, сливочный сыр и вода с красным вином. Эта здоровая диета освежит твои мысли. Что ты об этом думаешь?

– Я и не такое ел, когда плавал по морям, тетушка, к тому же в утешение я не имел удовольствия при этом видеть вас перед собой за столом.

– Ты не будешь иметь этого удовольствия и сегодня. Я обедаю у твоего брата. А ты, я полагаю, не расположен присутствовать на семейной трапезе?

– Нет. Его жена примет меня холодно, а если я позволю себе опоздать, брат непременно прочтет нравоучение. У милого Адриана страсть к проповедям.

– Он проповедует впустую, потому что ты всегда поступаешь как тебе вздумается. Сегодня я тебя избавлю от его нотаций, но не от своих. Вернусь к чаю, в девять часов. Я жду одного из своих друзей и рассчитываю на тебя – не хочу оставаться с ним наедине.

– Вы думаете, это опасно? – спросил Жак, смеясь.

– Племянник, вы очень дерзки. Тетку, от которой ожидаешь наследства, должно щадить, а ее расположение нельзя заслужить, намекая на возраст.

– Тетушка, вы меня не поняли. Вы-то молоды, но ваш друг может быть старым!

– Старый он или нет, но у него дурной вкус – ему нравится твое общество, и я хочу доставить ему это удовольствие в награду за то, что он меня навещает. Прошу тебя провести вечер с нами. Я позволю тебе курить, а скучать ты не будешь, потому что мой друг – очень любезный человек.

– Кто он?

– Граф де ля Кальпренед. Ты уже видел его у меня и наверняка должен знать его сына, который ведет, как говорят, ужасную жизнь – в этом вы похожи.

– Я знаю его не больше, чем его отца, а отец не говорил со мной и трех раз.

– А дочь… ты, я думаю, заметил…

– Заметил, тетушка, и нахожу ее очаровательной. Так же думает и мой товарищ Дутрлез.

– Кто этот Дутрлез?

– Как! Вы не помните? Я представил его вам, когда приехал в Париж, и вы приглашали его на все свои балы.

– А! Помню… Блондин, довольно хорошо воспитанный… Что это ему вздумалось называться Дутрлезом?

– Это не его вина. Родители оставили ему эту фамилию, не посоветовавшись с ним.

– Прекрасно! Но не об этом речь. Женишься ли ты на прелестной дочери моего друга Кальпренеда?

– Я?! Вы хотите, чтобы я женился на дочери графа де ля Кальпренеда? – воскликнул Жак де Куртомер.

– Я не хочу, чтобы ты на ней женился, – ответила маркиза де Вервен, – я спрашиваю тебя, ты женишься на ней?

– Это одно и то же.

– Совсем нет. Я спрашиваю о твоих чувствах, но не хочу навязывать тебе свои.

– Мои чувства, милая тетушка, говорят мне, что я не создан для брака.

– Прекрасно! Ты еще передумаешь.

– Когда мне исполнится пятьдесят – может быть. Но будет уже поздно.

– Нет, когда у тебя не останется ни франка.

– Тогда тоже будет поздно.

– Совсем нет, потому что я оставлю тебе свое состояние, и ты будешь еще довольно приличной партией. Но поскольку я доживу до глубокой старости, а ты за три года промотаешь то, что у тебя останется, мне хотелось бы знать, что ты станешь делать в ожидании наследства. Заметь: пока я жива, мой прекрасный Жак, я могу дать тебе только стол и квартиру.

– Хоть на чердаке, тетушка, хоть в каморке вашего консьержа.

– Говори серьезно, безумец! Что ты будешь делать?

– Плавать по морям.

– Стало быть, будешь матросом, потому что ты подал в отставку… Я не осуждаю тебя. Твоему брату тоже лучше оставить службу.

– Я стану капитаном коммерческого судна.

– Очень мило! Куртомер займется ловлей трески и сельди!

– Я не первый. Разве не наш предок выкупил фамильные земли на деньги, полученные от продажи яванских пряностей?

– Это не считается. Это было при Франциске Первом. И потом, он открыл бог знает сколько островов.

– Я открою другие.

– Если это твое призвание, то оно очень кстати: Кальпренед хочет предложить тебе нечто подобное.

– Как! Ваш благородный друг интересуется географией? Я думал, он всего лишь управляет своим состоянием – говорят даже, так искусно, что подвергает его большой опасности.

– Молчи! У тебя злой язык. А я скажу вот что: если Арлетт де ля Кальпренед согласится стать твоей женой, я буду за тебя рада.

– А за нее, милая тетушка? Скажите, похож я на человека, который сделает счастливой свою жену? Но я так люблю вас, что, пожалуй, способен поддаться вашим уговорам, вот почему я убегаю.

– Я тебя не удерживаю, негодяй. Но если ты не явишься сегодня вечером, я лишу тебя наследства.

Эта угроза не смутила Жака. Он поцеловал маркизу де Вервен в обе щеки и поторопился ретироваться, как школьник, который боится, что его выбранят. Выйдя на улицу, он почувствовал, что голоден, и хотел было пойти завтракать в один из ресторанов на бульваре. Если бы Куртомер только знал, что в это время Дутрлез угощал в кофейне «Лира» молодого Кальпренеда, он не упустил бы возможность встретиться с другом. Но погода была прекрасной, и после ночи, проведенной в табачном дыму за игорным столом, повесе захотелось подышать воздухом. Это был испытанный способ: ничто не может сравниться с прогулкой, когда надо отвлечься от денежных забот.

Елисейские Поля находились всего в двух шагах. Он мог найти там то, что искал: пищу и душевное равновесие. Жак любил смотреть на изящные экипажи и модных девиц, и это занятие как нельзя лучше подходило ему в его безденежье. Однако зимой смотр дам начинался в два часа, и у него оставалось еще время подкрепиться.

Он вошел в кофейню «Посланники», где летом любил обедать на свежем воздухе, и был приятно удивлен, найдя в нижнем зале людей, которым пришла в голову та же идея. Прекрасная солнечная погода привлекла в кофейню много посетителей, и Куртомер, не искавший уединения, был рад, что пришел сюда. Он заметил несколько знакомых лиц. В одном углу сидели четверо молодых людей из его клуба, в том числе Анатоль Бульруа, который вовсе не нравился Жаку и которого он избегал, хотя каждый вечер встречал за картами. Он обменялся с этими господами весьма холодным поклоном и сел подальше от них.

Принесли страсбургский пирог и шабли, и Жак принялся за еду. Это занятие, однако, не мешало ему рассматривать соседей. Грациозный Анатоль походил на красавцев с модных картинок. Разряженный в пух и прах, в галстуке, завязанном по последней моде, тщательно причесанный, он отличался от господина из хорошего общества только тем, что ему недоставало благородства, которое нельзя купить. Его пробор раздражал Куртомера, привыкшего коротко стричь свои вьющиеся волосы.

– Приглаженный, как аллея в саду, – процедил он сквозь зубы. – По его пробору можно гулять. Этот юноша родился парикмахером. Дутрлез вчера советовал мне жениться на его сестре! Я предпочел бы занять должность супрефекта в Верхних Альпах, чем иметь такого шурина.

Это размышление напомнило ему о разговоре с теткой, и он улыбнулся, подумав, что бедный Альбер даже не подозревает, что его лучшего друга уговаривают занять его место в сердце Арлетт де ля Кальпренед.

– Ему нечего опасаться. Я не поддамся и, может быть, попытаюсь сегодня же поговорить об Альбере с ее отцом, – прошептал добрый Жак, наливая себе вина.

Но вскоре Куртомер забыл об этом – он заметил в глубине зала человека, который всецело завладел его вниманием. Это был пожилой мужчина, не очень высокий, крепкого сложения. Его костлявое лицо было тщательно выбрито, а смуглая кожа выдавала южное происхождение. Этот человек не мог быть парижанином, потому что его костюм давно вышел из моды, и он ел с ножа. «Должно быть, латиноамериканец, – подумал Куртомер. – Мне кажется, я его уже где-то видел».

Мужчина ел как животное – шумно, сильно двигая челюстями, и пил, поднимая локоть, как пьют у стойки в винных погребках, но при этом исподтишка посматривал на отставного флотского лейтенанта, и их взгляды часто встречались.

«Кажется, я его интересую, – думал Жак. – Может быть, он меня знает? Мы где-то встречались? Где? Конечно, не на приемах».

Мужчина, съев хлеб, который ему подали, вдруг встал и взял еще несколько кусков с соседнего стола.

«Теперь понял! – сказал себе Куртомер. – Это моряк. Он ходит, широко расставляя ноги, как во время качки. Наверно, я встречал его в какой-нибудь гавани или на судне. Он француз? Непонятно, но явно не офицер… Разве что квартирмейстер. И то вряд ли! Они держатся получше».

Мужчина сел на свое место и снова принялся жевать с большим аппетитом. Бульруа с приятелями заметили его и исподтишка смеялись над простаком, который сам ходит за хлебом, вместо того чтобы позвать официанта. Куртомер не обращал на них внимания, но странный посетитель все больше разжигал его любопытство.

«Если это простой матрос, – говорил он себе, – должно быть, это китобой, после удачного плавания приехавший в Париж, чтобы промотать свою долю. Он запросто завтракает за два луидора, и на обоих мизинцах у него по перстню с бриллиантом».

Утолив голод и жажду, молодой повеса закурил сигарету и начал думать о другом – главным образом о своем проигрыше. Среди тех, кто у него выиграл, был и Анатоль Бульруа, поэтому сейчас этот молодчик еще меньше нравился Куртомеру. Он услышал, как Анатоль дважды или трижды упомянул имя Жюльена де ля Кальпренеда, и хотя последний был не очень симпатичен Жаку, он поспешил приняться за кофе, боясь, что, услышав какие-нибудь неприятные слова в адрес Жюльена, не выдержит и поставит Бульруа на место.

Тут Куртомер заметил, что человек, которого он принял за китобоя, собрался уходить – он попросил счет. «Как! Ни рома, ни водки! – мысленно удивился Жак. – Неужели я ошибся? Моряк, сошедший на берег, чтобы развлечься, не стал бы так торопиться!» И он опять принялся с интересом наблюдать за незнакомцем.

«Любопытно знать, куда он пойдет, – подумал племянник маркизы де Вервен. – Но не могу же я устроить за ним слежку…»

Мужчина прошел мимо и открыл стеклянную дверь. Жаку хватило времени его рассмотреть.

«О-о! – удивился Жак. – У него уши проколоты. Наверняка он матрос. И, кажется, он украдкой взглянул на меня. Если он меня знает, то заговорил бы со мной, вид у него неробкий. Но что мне до этого? Похоже, я превращаюсь в сыщика. Ну вот, он вышел, и я, пожалуй, пойду».

Куртомер расплатился и вышел в ту же дверь, что и мужчина, который так его заинтриговал, но вскоре забыл об этом странном типе. Погода была очень хороша для прогулки: ясное небо, теплый ветерок. Экипажи только начали прибывать. Юные англичанки в коротких платьях прогуливались под бдительным надзором долговязых худощавых гувернанток. На стульях, расставленных вдоль аллеи, изящно одетые мужчины ждали случая поклониться моднице или просто богатому экипажу: превосходный способ показать прохожим, что имеешь хорошие знакомства, – не важно, ответят на поклон или нет.

Куртомер знал Париж как свои пять пальцев. Он не давал себе труда снимать шляпу перед экипажами, но мог бы назвать всех, кто в них сидел. Радость его была бы полной, если бы вдруг мелькнуло какое-нибудь молодое незнакомое личико, прелестная дебютантка. Но тут была вся старая гвардия, знаменитые властительницы полусвета, а он так часто присутствовал на этих смотрах, что уже не находил в этом удовольствия.

Он трижды обошел круг, не встретив ни одного нового привлекательного лица. Наконец, в четвертый раз он увидел в экипаже женщину, которая в этот час никогда не бывала на Елисейских Полях. Она была прекрасна и походила на богиню Свободы или статую Республики, а экипаж, должно быть, был наемным, потому что на кучере красовалась яркая ливрея и сомнительной белизны перчатки. Лошадь шла шагом довольно близко к тротуару. Дама, очевидно, хотела, чтобы ее заметили, и, казалось, искала кого-то среди зевак.

Куртомер, решив отдохнуть, сел возле большого дерева. Он намеревался довольно долго пробыть в этом милом уголке и занял сразу два стула, предвидя появление какого-нибудь приятеля. Он закурил, уже не думая о красавице и о человеке с проколотыми ушами. Минут пять он чертил круги на песке, как вдруг, приподняв голову, заметил по соседству мужчину, который оказался не кем иным, как незнакомцем из кофейни «Посланники».

Зачем он пришел сюда? Куртомер, склонный видеть во всем лишь дурное, принялся рассматривать его с таким видом, который мог бы напугать мирного буржуа. Незнакомец не убежал, но опустил глаза и завертелся на стуле, словно гость, не знающий, как начать разговор. Это заставило Жака заговорить с ним весьма нелюбезным тоном:

– Уж не принимаете ли вы меня за хорошенькую женщину? В кофейне вы не спускали с меня глаз, а теперь уселись рядом.

– Извините, – ответил тот, ничуть не рассердившись, – я не хотел оскорбить вас или помешать вам, но…

– Что такое? Вы меня не знаете, следовательно, вам не о чем со мной говорить, так что прошу вас оставить меня в покое.

– Клянусь, что никогда не осмелился бы подойти к вам, если бы… Могу ли я спросить вас… не служили ли вы на флоте?

– И что, если служил? – спросил Куртомер, удивившись, хотя и ожидал чего-то подобного.

– На фрегате «Юнона»?

– Ну да. И что?

– Точно… Я сразу вас узнал, хотя прошло уже пять лет…

– Где мы встречались? Вы были в экипаже «Юноны»?

– О нет, господин капитан.

– Зачем вы называете меня капитаном? Вы никогда не служили под моим началом! Тем более пять лет назад я был мичманом.

– Это правда, но вы шесть месяцев командовали канонерской шлюпкой, стоявшей у устья реки Сайгон. Вы иногда сходили на берег.

– Да, когда нас предупреждали о пиратах. Нескольких я даже повесил.

– Они заслужили это. Но, если бы не вы, меня так же, как и их, вздернули бы на мачте, а я был не виновен, как новорожденный младенец.

– Как? Если бы не я, вас повесили бы?

– Я хочу сказать, что если бы я имел дело с другим офицером, то, может быть, именно так все и случилось бы. Вы помните, как летом 1875 года возле мыса Трама вы захватили и сожгли китайскую джонку?

– Которая ограбила два коммерческих судна и зарубила экипаж… Да, помню! Дерзкие разбойники эти китайцы.

– О! Они защищаются, как бешеные собаки… И вы должны помнить, что с ними был лоцман…

– Да, моряк из Иль-де-Франса, которого они нашли на одном из захваченных судов и пощадили, потому что он хорошо знал кохинхинские берега… Сильный молодчик.

– Что правда, то правда, – сказал незнакомец, рассмеявшись, – а ведь это был я.

– Вы?! – воскликнул Куртомер. – Не может быть, я узнал бы вас.

– Я сильно изменился. Ведь меня одевали по-китайски, у меня была накладная коса…

– Да… Теперь, когда я вижу вас вблизи, мне кажется, я узнаю в вас того негодяя.

– О! Не зря я надеялся, что вы меня узнаете, – прошептал бывший рулевой, не обратив внимания на странный комплимент. – И вы понимаете, почему я сказал, что вы спасли мне жизнь.

– Теперь я вспомнил, что мне очень хотелось вас повесить, – холодно ответил Куртомер.

– Я на вас не сержусь. Это совершенно естественно: я служил лоцманом у пиратов и не скрывал, что я европеец. Сначала вы приняли меня за дезертира с какого-нибудь судна.

– И заковал вас в кандалы.

– Но, когда вы меня спросили, я рассказал вам свою историю, и вы мне поверили. И я никогда не забуду, как в Сайгоне вы защищали меня перед морской комиссией.

– У вас память лучше, чем у меня. Я припоминаю, что вас оправдали за недостатком доказательств, а совсем не потому, что я вас защищал. Меня вызвали дать показания; я сказал, что вы сдались без сопротивления и что я считаю ваш рассказ правдивым.

– Он и был правдив, капитан. Если бы они сомневались, они осудили бы меня.

– Гм! Кажется, китайцы уверяли, будто вы прекрасно говорили на их языке и очень охотно отправились с ними. Они утверждали, что вы сдали им судно, на котором плавали.

– Они лгали.

– Я не спорю. Никто не мог дать показаний против вас, потому что китайцы зарезали всех ваших товарищей. Вас освободили, и хорошо сделали. Но это не значит, что ваше общество мне приятно.

– Я не хочу вам его навязывать, – ответил моряк, сменив тон. – Я узнал вас в кофейне и хотел воспользоваться случаем, чтобы поблагодарить, поскольку не успел сделать это раньше. Когда меня освободили, вас уже не было в Сайгоне. Но мне ничего не нужно.

– Вы, я вижу, разбогатели, – заметил Куртомер, окинув моряка взглядом.

– О да! Я перевозил индийские товары в Иль-де-Бурбон и Иль-де-Франс, заработал много денег и теперь могу жить в Париже на широкую ногу. Не скрою: я приехал сюда развлечься.

– Тем лучше для вас! Но я все же не понимаю, зачем вы заговорили со мной.

– Чтобы выразить вам свою признательность. Я не хотел бы настаивать, но не позволите ли вы мне остаться здесь?

– Елисейские Поля принадлежат всем, – ответил Куртомер, повернувшись спиной к навязчивому соседу.

Жак рассчитывал, что тот оставит его в покое, но ошибся. Бывший пленник пиратов замолчал, закуривая огромную сигару, но, выпустив несколько клубов дыма, с невозмутимым видом продолжал:

– Извините меня, я воображал, что моряки могут обойтись без формальностей. В доказательство того, что я не первый встречный, хочу сообщить, что у меня здесь есть друзья, которые могут за меня поручиться. Я назову одного. Он миллионер и очень известен в Париже. Это барон Мотапан. Вы, вероятно, о нем слышали.

Куртомер раскрыл было рот, чтобы послать ко всем чертям друга барона и самого барона Мотапана, но в этот момент кто-то положил руку ему на плечо. Обернувшись, он увидел Альбера Дутрлеза.

– Это ты! – воскликнул он. – Как кстати!

– Мне кажется, отсюда очень хорошо видны экипажи, – сказал Дутрлез.

– Да, место хорошее. Но соседи бывают невыносимыми. Пойдем.

Отставной лейтенант взял под руку своего приятеля и потащил его к аллее так поспешно, что опрокинул два стула. Человек в матросской шляпе, вероятно, признал свое поражение, во всяком случае за Куртомером он не пошел, лишь окинул Дутрлеза внимательным взглядом, пожал плечами и повернулся к дороге.

– Кто это говорил с тобой о моем хозяине? – с любопытством спросил Альбер.

– А! Ведь дом, где ты живешь, принадлежит Мотапану! – воскликнул Жак. – Но откуда богач может знать этого типа, который надоедает мне уже целый час?

– Я не удивляюсь, что он знаком с Мотапаном. Между ними даже есть некоторое сходство… Но откуда он знает тебя? Вы ведь из разных сословий…

– Представь себе, он бывший матрос, которого я встретил в Кохинхине пять лет назад.

– Ты, стало быть, знался там с матросами?

– О! Это целая история. Он был на принадлежавшей пиратам китайской джонке, которую я потопил.

– И поэтому ты с ним подружился, – смеясь, сказал Альбер.

– Вовсе нет! Моей первой мыслью было повесить его. Естественно, он возражал. Он уверял, что разбойники пощадили его с условием, что он станет у них лоцманом. Я привез его в Сайгон, где передал морским властям, которые не нашли против него веских улик и отпустили на волю.

– И ты встретился с ним опять?

– Случайно, в кофейне «Посланники», где он завтракал как принц. Мне тогда уже показалось, что я видел где-то эту неприятную физиономию. Потом я ушел и забыл о нем, а он меня нашел и сел рядом. У него хватило наглости напомнить мне о своих приключениях – якобы для того, чтобы поблагодарить за спасение от петли, которую, я думаю, он заслужил… И он уверяет, что твой хозяин – его друг. Ну, говорят же, что Мотапан приобрел свои миллионы неизвестно где. Может, он плавал по морям с моим кохинхинцем.

– А как ты объяснишь то, что завтракал на Елисейских Полях, в то время как должен был ждать меня?

– Как! Ты был у меня?

– Я сейчас оттуда.

– Стало быть, ты не получил мое второе письмо?

– Нет. Я вышел в одиннадцать часов. Торопился на встречу, которую ты назначил.

– Узнаю моего Альбера! Такие друзья, как ты, теперь редкость.

– Мне нетрудно оказать тебе услугу. Ты всегда расплачиваешься очень аккуратно. Говори, сколько тебе надо, я знаю, что ты много проиграл.

– Откуда ты это знаешь?

– Я видел одного человека, который был в клубе. Он сказал, что ты проиграл двадцать пять тысяч.

– Двадцать четыре тысячи шестьсот. Бьюсь об заклад, что это был твой сосед Анатоль Бульруа.

– Нет! Я бегаю от него как от чумы. Сегодня он возвращался, когда я выходил из дома. Мы едва кивнули друг другу.

– Я тоже видел его за завтраком в кофейне «Посланники»… И поступил так же, как ты, – отвернулся. Но вернемся к деньгам: я передумал и обойдусь без них. Я ничего не должен, потому что не играл на слово, и сэкономлю, пожив у тетки месяца два или три. Старик, побереги свои деньги для лучшего случая.

– Они наверняка пригодятся в очень скором времени, – смеясь, сказал Дутрлез. – Не думаю, что ты надолго сохранишь благоразумие. Да и не один ты проигрался…

– Посмотри, вон в том экипаже, – перебил Куртомер, сжав руку своего товарища, – сидит хорошенькая девушка, которую мы никогда здесь не видели!

– Та брюнетка в меховой шапочке?

– Да, она еще делает знаки какому-то господину.

– Вижу. Знакомое лицо. Она похожа на… Да это же Лелия!

– Что за Лелия? Я встречал это имя в одном скучном романе.

– Лелия Маршфруа, дочь моего консьержа.

– Стало быть, это дебют. В самом деле, ты мне говорил, что ее почтенный отец готовит ее для сцены. Она пробьет себе дорогу! У нее уже есть экипаж.

– Не могу поверить!

– Почему? Ты думал, что она хочет поступить на сцену только для того, чтобы помогать отцу отворять двери?

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания