книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Салли Грин

Половинный код. Тот, кто убьет

© Н. Екимова, перевод на русский язык, 2015

© ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Нет ничего ни хорошего, ни плохого;

это размышление делает все таковым.

У. Шекспир,«Гамлет, принц датский»

Часть первая

Уловка

Уловка

Двое мальчиков сидят рядышком, сжатые тесными объятиями старого кресла. Ты сидишь слева. От соседа веет теплом, и тебе приятно прижиматься к нему, а он медленно переводит взгляд с экрана телевизора на тебя.

– Нра-авится? – чуть растягивая слова спрашивает он.

Ты киваешь в ответ, он обнимает тебя за плечи и вновь медленно поворачивается к экрану.

Потом вы решаете попробовать повторить то, что видели в фильме. Берете из кухонного ящика большой коробок спичек и убегаете с ним в лес. Ты начинаешь первым. Чиркаешь спичкой и держишь ее большим и указательным пальцами, пока она полностью не сгорит. Спичка уже обуглилась, но ты крепко держишь ее.

У тебя получилось. Второй мальчик повторяет за тобой, но у него не получается, и спичка падает…

Потом ты просыпаешься и вспоминаешь, где находишься.

Клетка

Главное – не брать в голову. Ни боль, ни то, что похуже боли.

Не брать в голову – и все. Это единственное и главное правило выживания в джунглях. Вот только ты не в джунглях. Ты в клетке; рядом, среди поросших деревьями холмов, стоит деревенский дом. А над тобой – небо.

Главное правило простое – ты просто лежишь в клетке.

Отжимания

Жизнь тоже простая.

Утром просыпаешься и видишь небо, вдыхаешь… воздух свежий – понимаешь, все в норме. Правда, ты внутри клетки, а на ногах твоих кандалы. Но это тоже ничего не значит, главное – не брать в голову. Кандалы трут, но ведь на тебе все заживает как на собаке, так о чем тут плакаться?

Да и в клетке жизнь стала приемлемой, после того как появились овечьи шкуры. Они греют, даже когда мокрые. И еще натянут брезент на северной стороне клетки – сплошное удовольствие. Защищает от дождя и северного ветра. В жару отбрасывает приятную тень. Шутка! Нельзя терять чувство юмора.

Итак, утром ты просыпаешься, едва небо на востоке начинает светлеть. Чтобы понять это, не обязательно поднимать голову, даже глаза открывать не надо; можно просто лежать и впитывать.

Это лучшая часть дня.

Вокруг клетки почти нет птиц – одна-две, не больше того. Хорошо бы узнать, как они называются, иначе ты различаешь их только по голосам. Чаек нет совершенно точно, что уже дает пищу для размышлений, как и следов от пролетающих в вышине самолетов. В предрассветной тишине ветер обычно стихает, а едва начнет светать, кажется, воздух сразу теплеет.

Теперь глаза можно открыть: есть еще несколько минут, чтобы полюбоваться рассветом – тонкой розовой линией, узкой лентой оторачивающей грязно-зеленые пятна холмов. У тебя есть еще минута, а то и две, чтобы до ее прихода собраться с мыслями.

У тебя есть план, и ты правильно сделал, что обдумал его ночью, чтобы прямо с утра взяться за дело. Он похож на обычный план: делай так, как тебе говорят, но сегодня все иначе.

Ты ждешь, когда она придет и бросит тебе ключи. Ты ловишь их, щелкаешь замком ножных кандалов, на ее глазах растираешь ноги – пусть видит, какую боль она тебе причинила, – потом поочередно освобождаешь руки: сначала правую, потом левую; отпираешь клетку, бросаешь ей ключи и только после этого открываешь дверь и делаешь шаг наружу – наклонив голову, не глядя ей в глаза. Растираешь спину и, чуть постанывая, отходишь к грядке с овощами и там писаешь.

Бывает, конечно, что она нарочно меняет установленный порядок, чтобы сбить тебя с толку. Иногда она требует, чтобы ты сначала работал по хозяйству и только потом делал упражнения, но обычно все начинается с отжиманий. Еще не успев застегнуть штаны, ты уже знаешь, что ждет тебя сегодня.

– Пятьдесят, – говорит она намеренно тихо, зная, что ты внимательно слушаешь.

Ты, как обычно, не торопишься. Это уже часть плана.

Пусть подождет.

Растираешь правую руку. Железный браслет жмет, когда на запястьях наручники. Ты заживляешь потертое место, чувствуя небольшой зуд. Перекатываешь голову из стороны в сторону, разминаешь плечи, затем стоишь неподвижно – просто стоишь и ждешь, доводя ее до бешенства, а потом резко падаешь и упираешься руками в землю.

Раз Не обращать

Два внимания.

Три Вот главное

Четыре правило.

Пять Но много

Шесть еще разных

Семь приемов.

Восемь Много.

Девять Настороже

Десять все время.

Одиннадцать Все время.

Двенадцать Очень

Тринадцать просто.

Четырнадцать Ведь больше

Пятнадцать нечего

Шестнадцать делать.

Семнадцать Чего же ждать?

Восемнадцать Чего-нибудь.

Девятнадцать Чего угодно.

Двадцать Промаха.

Двадцать один Ошибки.

Двадцать два Недосмотра.

Двадцать три Ждать своего

Двадцать четыре шанса.

Двадцать пять Внимательно.

Двадцать шесть Постоянно.

Двадцать семь Крохотной

Двадцать восемь оплошности

Двадцать девять Белой

Тридцать Ведьмы

Тридцать один из Ада.

Тридцать два Потому что

Тридцать три даже она

Тридцать четыре совершает

Тридцать пять ошибки.

Тридцать шесть О да.

Тридцать семь А если ошибка

Тридцать восемь тебе

Тридцать девять не поможет,

Сорок жди дальше,

Сорок один и дальше,

Сорок два и дальше.

Сорок три Жди,

Сорок четыре когда

Сорок пять у тебя

Сорок шесть получится.

Сорок семь И тогда ты

Сорок восемь будешь

Сорок девять свободен.

Ты встаешь. Она, конечно, считает, но никогда не сдаваться – тоже часть плана.

Не говоря ни слова, она подходит и дает тебе пощечину тыльной стороной ладони.

Пятьдесят Пятьдесят.

После отжиманий надо просто стоять и ждать. Смотреть лучше в землю. Клетка сбоку, под ногами садовая дорожка. На дорожке грязь, но тебе не придется убирать ее сегодня, не придется, если сработает твой план. В последние дни то и дело шли дожди. Осень близко. Но сегодня дождя нет, что уже хорошо.

– Внешний круг. – Она опять говорит тихо. Нет нужды повышать голос.

И ты убегаешь… но не сразу. Надо же показать ей, что ты такой, как всегда, – трудный, но, в общем-то, вполне покладистый подросток, – и ты начинаешь сбивать с ботинок грязь: носком правой ноги с каблука левой, потом наоборот. Ты поднимаешь руку и смотришь вверх, крутишь головой, как будто хочешь понять, откуда дует ветер, плюешь на кусты картофеля, смотришь сначала влево, потом вправо, как будто перед тобой несется поток машин, а ты опаздываешь на автобус… и только потом срываешься с места.

Ты запрыгиваешь на невысокий забор, сложенный из крупных камней, спрыгиваешь с другой стороны и припускаешь через пустошь к деревьям.

Ты на свободе!

Как бы не так.

Но у тебя есть план, и за четыре месяца ты придумал массу приемов. Сорок пять минут – за такое время ты обычно пробегаешь внешний круг, когда она приказывает. Но ты можешь пробежать быстрее: за сорок минут, если не останавливаться у ручья в дальнем конце, не пить, не отдыхать, не смотреть по сторонам и не слушать птиц. Помнишь, как однажды ты даже добрался до края холмов, откуда увидел еще холмы, деревья и лох, шотландское озеро (это могло быть просто озеро, но цвет вереска и долгота летних дней подсказывают тебе, что это именно лох[1]).

Сегодня ты припустишь во всю прыть, едва она скроется из вида. У тебя получится. Это легче легкого. Диета тут что надо. Надо отдать ей должное: ты здоров и ты в отличной форме. Мясо, овощи, опять мясо, снова овощи и сколько угодно свежего воздуха. Да, вот это жизнь.

Так, пока все идет нормально. Ты хорошо держишь скорость. Самую большую скорость, на какую ты способен.

Лицо слегка горит, ты чувствуешь небольшой зуд – это заживает после ее пощечины кожа.

Ты уже в дальней точке круга, где можно свернуть и пойти на малый круг, который почти вдвое короче большого. Но она сказала «внешний», да ты и сам пошел бы на внешний, потому что это часть твоего плана.

Надо бежать еще быстрее.

Теперь вверх по холму. А потом большими скачками, за счет гравитации, вниз, к ручью, который впадает в лох.

Вот теперь начнется самое сложное. Сейчас ты на самом краю зоны слежения, а скоро окажешься за ней. Она не узнает про побег до тех пор, пока не поймет, что время вышло, а тебя все нет. Значит, от выхода за пределы круга до того момента, когда она тебя может найти, двадцать пять минут – ну, тридцать, ну, может, все тридцать пять, – но скорее двадцать пять, не больше.

Однако самая большая проблема не в ней; проблема в браслете. Он откроется, когда ты выйдешь за пределы круга. Что это – магия или наука, ты не знаешь, но он откроется. Она рассказала тебе об этом в День Первый, и еще она сказала, что внутри браслета жидкость, кислота. Она вытечет, если ты отойдешь слишком далеко, и сожжет твое запястье.

– Кислота разъест тебе руку – так она тогда объяснила.

Теперь с холма вниз. Что-то щелкнуло… и началось жжение.

Но у тебя есть план.

Ты останавливаешься и погружаешь руку в ручей. Вода в нем вскипает. Тебе становится легче, хотя теперь твоя рука покрыта странной липкой слизью, которая не смывается. А из браслета все течет и течет жидкость. Но тебе надо бежать.

Ты засовываешь под браслет смесь из торфа и свежего мха. Снова опускаешь руку в воду. Добавляешь еще мха. Долго, слишком долго. Надо бежать.

Вниз и вдоль ручья.

Главное – не думать про запястье. С ногами у тебя все в порядке. Вон как они славно бегут.

И вообще, подумаешь, потеряешь руку! Можно заменить кисть чем-нибудь не менее полезным: крючком… или трехзубой клешней, как у того парня из фильма «Входит дракон»… или даже втягивающимся лезвием, таким, чтобы выезжало всякий раз во время драки, дз-зын-нь… А еще можно метать этой рукой пламя… все, что угодно, только не протез… ни за что.

Голова кружится. Начался зуд. Это твое тело пытается вылечить запястье. Кто знает, может, ты все же останешься с двумя руками. Все равно, главное – не думать. Так или иначе ты прорвешься.

Надо постоять. Снова опустить руку в воду, подложить еще торфа, мха – и вперед.

Озеро уже близко.

Совсем близко.

О да. Чертовски холодное.

Ты замедляешь шаг. В воде идти трудно, зато она так приятно холодит.

Иди, не останавливайся.

Иди.

Какое здоровенное озеро. Ничего. Чем больше, тем лучше. Рука будет дольше находиться в воде.

Тошнит… бр-р-р…

Черт, рука выглядит погано. Хорошо хоть кислота перестала литься из браслета. Ты прорвешься. Ты обманул ее. Ты найдешь Меркури. И получишь три подарка.

А теперь иди.

Еще минута, и озеро кончится.

Хорошо, хорошо. Молодец.

Уже недалеко осталось.

Скоро увидишь долину и…

Глажка

…едва не потерял руку.

Обрубок кисти лежит на кухонном столе, все еще соединенный с твоим телом костью, мышцами и сухожилиями, которые видны в открытую кольцевидную рану вокруг запястья. Покрывавшая его совсем недавно кожа стекла по твоим пальцам, образовав ручейки, подобные лавовым дорожкам, как будто она сначала расплавилась, а потом застыла опять. Кисть распухла и болит, как при кислотном ожоге. Пальцы, кроме большого, шевелятся; большой палец оживать не хочет.

– Возможно, когда рука заживет, пальцы начнут двигаться. А может, и нет.

Там, на озере, она сняла с твоей руки браслет и промыла рану снадобьем, которое притупило боль.

Она была готова. Она ко всему всегда готова.

И как она попала туда так быстро? Прибежала? Или на метле прилетела?

Как бы то ни было, она нашла тебя на озере, и возвращаться вам пришлось вдвоем. Трудная была дорога.

– Почему ты со мной не разговариваешь?

Ее лицо так близко к твоему лицу.

– Я здесь, чтобы учить тебя, Натан. Но для этого тебе надо оставить попытки убежать.

Она так страшна, что ты просто вынужден отвернуться.

По ту сторону кухонного стола стоит гладильная доска.

Неужели она гладит? Что, интересно, свои армейские штаны, что ли?

– Натан. Посмотри на меня.

Твои глаза устремлены на утюг.

– Я же хочу помочь тебе, Натан.

Ты выхаркиваешь здоровый комок слюны, поворачиваешься и плюешься. Но она быстрее тебя, и плевок попадает ей на рубашку, а не в лицо.

Она не отвечает ударом. Это что-то новое.

– Тебе надо поесть. Я подогрею рагу.

Такого тоже раньше не было. Обычно и готовишь, и моешь посуду, и подметаешь полы ты.

Но вот гладить тебе еще не приходилось.

Она идет в кладовую. В доме нет ни холодильника, ни электричества. Только плита, которую топят дровами. Разжигать огонь и выносить золу – тоже твоя обязанность.

Пока она ходит в кладовую, ты мчишься взглянуть на утюг. Ноги едва держат тебя, но голова ясная. Достаточно ясная. Глоток воды был бы весьма кстати, но сначала надо взглянуть на утюг. Это простой кусок железа, правда, с ручкой, согнутый в форме утюга. Старинный. Тяжелый и холодный. Наверное, его надо долго греть на плите, прежде чем гладить. Сто лет пройдет. Подумать только, сидит тут в своей дыре, где на мили вокруг нет ни души, и гладит штаны и рубашки!

Когда несколько секунд спустя она возвращается, ты уже стоишь за дверью и изо всех сил обрушиваешь ей на голову утюг острым углом вниз.

Но она удивительно быстрая и сильная. Утюг лишь вскользь задевает ее по голове и врезается ей в плечо.

И вот ты уже лежишь на полу зажав уши, и последнее, что ты видишь перед тем, как отключиться, – ее ботинки.

Уловка не сработала

Она что-то говорит, но ты не понимаешь ни слова.

Ты снова сидишь за кухонным столом и потеешь; тебя бьет озноб, а из левого уха бежит струйка крови. Ухо не хочет заживать. И ты им совсем ничего не слышишь. Нос тоже имеет жалкий вид. Наверное, ты ударился им, когда упал. Он разбит, заложен сгустками крови, но продолжает кровить. И, как ухо, тоже не хочет лечиться.

Твоя рука лежит на столе: она так опухла, что пальцы отказываются двигаться.

Она сидит на стуле рядом с тобой и снова обрабатывает твое запястье снадобьем. Оно холодное. Притупляет ощущения.

Как было бы хорошо, если бы можно было так же притупить и остальные чувства. Но этого не будет. А будет вот что: она снова запрет тебя в клетке, посадит на цепь, и так будет продолжаться вечность…

Итак, уловка не сработала. И приемы не сработали. Тебе больно; больно снаружи и внутри. Тебе не хочется назад, в эту клетку, не хочется больше придумывать планы. Вообще ничего больше не хочется.

Порез на ее голове уже зажил, но под светлыми волосами виден черный бугорок запекшейся крови, и на плече тоже кровь. Она продолжает что-то говорить, шлепая толстыми губами.

Ты оглядываешь комнату. Раковина, окно, из которого виден огород и клетка, плита, гладильная доска, дверь в кладовую и снова женщина с уродливым лицом, но в безупречно отутюженных штанах и рубахе. И в начищенных ботинках. В одном ботинке у нее небольшой нож. Она иногда прячет его там. Ты видел его, пока лежал на полу.

У тебя так кружится голова, что упасть без сознания легче легкого, очень просто сползти на колени и упасть на пол. Она хватает тебя под мышки, но левая рука у тебя цела, ты находишь рукоятку ножа, вытаскиваешь его, пока женщина продолжает бороться с твоим инертным весом; ты наваливаешься на нее все сильнее, а сам бьешь себя ножом в яремную вену. Быстро и сильно.

Но женщина чертовски быстра, и, сколько ты ни борись и ни пинайся, она отбирает у тебя нож, а у тебя больше не осталось сил, чтобы бороться или пнуть в ответ.

Снова клетка. Наручники. Всю прошлую ночь ты просыпался… потел… ухо по-прежнему не слышало… дышать приходилось ртом, так как нос заложен. Она заковала даже твое больное запястье, так что рука опухла, да еще наручник жмет.

Утро уже в разгаре, но она еще не приходила. Топит в доме, и ты видишь, как из трубы поднимается дым.

День сегодня теплый, с юго-запада дует ветерок, облака быстро бегут по небу, то пряча, то открывая солнце, которое время от времени касается твоей щеки, а решетка отбрасывает тени тебе на ноги. Но ты все это уже видел, а потому просто закрываешь глаза и вспоминаешь прошлое. Иногда это помогает.

Часть вторая

Как я оказался в клетке

Моя мать

Я стою на цыпочках. Передо мной, на столике в прихожей, фотография, но я не дотягиваюсь до нее. Я изо всех сил вытягиваюсь и кончиками пальцев толкаю рамку. Она тяжелая, поэтому с грохотом падает на пол.

Я застываю, даже не дышу. Но никто не появляется.

Я осторожно поднимаю с пола фотографию в рамке. Стекло не разбилось, даже не треснуло. Я забираюсь с фотографией под стол и сажусь там, прижавшись спиной к стене.

Фотографию напечатали в день ее свадьбы, и мама на ней очень красивая. Она щурится: солнечный свет играет и в ее волосах, и на белом платье, и в белых цветах, которые она держит. Рядом с ней ее муж. Он тоже красивый, и он улыбается. Поэтому я закрываю его ладонью.

Не знаю, сколько времени я так сижу. Мне нравится смотреть на маму.

Незаметно подкрадывается Джессика: я забыл, что надо прислушиваться к ее шагам.

Она хватает рамку и тянет к себе. Но я не отпускаю. Держу крепко. Изо всех сил.

Но тут у меня начинают потеть ладони. Да и Джессика гораздо старше; она тянет рамку так сильно, что вытаскивает меня из-под стола и ставит на ноги, а фотография выскальзывает из моих пальцев.

Она поднимает рамку над своим левым плечом и, очертив в воздухе диагональ, наносит ею мне удар в челюсть.

– Никогда больше не трогай это фото.

Джессика и первое уведомление

Я сижу на своей кровати. Джессика сидит рядом со мной и рассказывает историю:

А мама спрашивает: «Вы пришли, чтобы забрать его?»

Молодая женщина у дверей отвечает: «Нет. Вовсе нет. Мы бы никогда так не поступили». Она говорит искренне и очень хочет все сделать правильно, но она еще наивная.

– Что значит «наивная»? – перебиваю я.

– Невежа. Дурочка. Тупица. Точно, как ты. Понял?

Я киваю.

– Хорошо, тогда слушай.

Женщина говорит: «Мы ходим по домам всех Белых Ведьм Англии, рассказываем о новых правилах и помогаем заполнить формуляры».

Женщина улыбается. У нее за спиной Охотник. Он в черном, как все Охотники. Он большой, высокий и сильный.

– А мама улыбалась?

– Нет. После того как родился ты, мама ни разу не улыбнулась.

Когда мама не ответила, женщина из Совета встревожилась. Она спросила: «Вы ведь получали Уведомление, не так ли? Это очень важно».

Женщина пошелестела бумажками, прикрепленными зажимом к дощечке для письма, и вытащила само письмо.

Тут Джессика разворачивает пергамент, который держит в руках. Лист большой и толстый, две глубокие складки – продольная и поперечная – рассекают его в форме креста. Джессика держит его осторожно, словно драгоценность. Она читает:

Уведомление о решении Совета Белых Ведьм Англии, Шотландии и Уэльса.

Постановлено для усиления защиты всех Белых Ведьм отныне и навсегда ввести перепись всего ведовского населения Британии.

Постановлено для регистрации всех ведьм и их отпрысков (ведьм, не достигших возраста семнадцати лет) смешанного происхождения ввести следующие коды: Белый (Б), Черный/Не Белый (Ч) или Фейн/Не Ведьма (Ф).

– Знаешь, что это значит? – спрашивает Джессика.

Я трясу головой.

– Это значит, что у тебя половинный код. По коду ты Черный. Не Белый.

– Бабушка говорит, что я Белый Колдун.

– Ничего подобного.

– Она говорит, что я наполовину Белый.

– Ты наполовину Черный. Да ты слушай!

Когда та женщина заканчивает читать уведомление, мать так же молча уходит в дом, оставив открытой входную дверь. Женщина и Охотник идут за ней.

Мы в гостиной. Мать сидит в кресле у камина. Но огня в нем нет. Дебора и Арран, которые до этого играли на полу, теперь сидят на подлокотниках материного кресла, по обе стороны от нее.

– А ты где?

– Я стою рядом.

Я представляю себе Джессику, как она стоит рядом, надменно сложив на груди руки и выпрямив колени.

Охотник встает в дверях.

Та женщина присаживается на краешек другого кресла, кладет на плотно сдвинутые колени дощечку для письма и сжимает пальцами ручку. Она говорит матери: «Наверное, будет быстрее и яснее, если я сама все заполню, а вы потом просто подпишете».

Женщина спрашивает: «Кто глава вашего семейства?»

Мать выдавливает: «Я».

Женщина спрашивает у матери ее имя.

Мать отвечает, что ее зовут Кора Бирн. Она – Белая Ведьма. Дочь Элси Эшворт и Дэвида Эшворта. Белой Ведьмы и Белого Колдуна.

Женщина просит ее назвать имена своих детей.

Мать говорит: «Джессика, восемь лет. Дебора, ей пять. Арран, ему два».

Женщина спрашивает: «Кто их отец?»

Мать отвечает: «Дин Бирн. Белый Колдун. Член Совета».

Женщина спрашивает: «Где он?»

Мать отвечает: «Он умер. Убит».

Женщина говорит: «Простите».

Потом она спрашивает: «А младенец? У вас есть еще младенец».

Мать отвечает: «Он здесь, в ящике».

Тут Джессика поворачивается ко мне и поясняет:

– Когда родился Арран, мать и отец решили, что не хотят больше иметь детей. Поэтому они отдали колыбельку, коляску и другие детские вещи. Этот младенец нежеланный, вот он и спит на подушке в ящике, завернутый в старый грязный конверт, из которого вырос Арран. Никто не покупает ему игрушки или подарки, потому что все знают, что его не хотели. Никто не приносит матери цветы или шоколад, потому что все знают: она его не хотела. Такой ребенок никому не нужен. Мать получает за все время только одну открытку, но и она не с поздравлениями.

Пауза.

– Хочешь знать, что там написано?

Я трясу головой.

– Там сказано: «Убей его».

Я грызу пальцы, но не плачу.

Женщина встает и направляется к ящику с младенцем, Охотник за ней – ему тоже интересно взглянуть на странного ребенка, который никому не нужен.

Даже во сне он ужасно гадкий, маленький, тощенький, весь какой-то серый, а волосы у него черные и торчат сосульками.

Женщина спрашивает: «Ему уже дали имя?»

«Натан».

Джессика наловчилась произносить мое имя так, как будто это ужасная гадость.

Тогда молодая женщина спрашивает: «А его отец…?»

Мать не отвечает. Она не может выговорить это слово, потому что оно ужасно. Но все и так знают, просто поглядев на ребенка, что его отец – убийца.

Женщина говорит: «Может быть, вы напишете его имя».

И подносит свою дощечку матери. А мать уже плачет вовсю и не может даже писать. Потому что отец ее ребенка – самый страшный Черный Колдун на свете.

Мне хочется сказать: «Маркус». Он мой отец, и я хочу вслух произнести его имя, но мне страшно. Мне всегда страшно произносить его имя вслух.

Женщина решает еще раз поглядеть на спящего ребенка и даже протягивает руку, чтобы коснуться его…

«Осторожно!» – предупреждает ее Охотник, потому что хотя Охотники и не трусы, но они всегда остерегаются Черного колдовства.

Женщина говорит ему: «Это же просто ребенок». И гладит его тыльной стороной пальцев по голой руке.

Ребенок шевелится и открывает глаза.

Женщина восклицает: «О, боже!» – и делает шаг назад.

Поняв, что не надо было трогать такую гадость, она бросается в ванную мыть руки.

Тут и Джессика протягивает ко мне руку, разыгрывая сцену, будто хочет коснуться, но тут же отдергивает ее со словами:

– В жизни не дотронусь до такой гадины, как ты.

Мой отец

Я стою в ванной перед зеркалом и смотрю на свое лицо. Я совсем не похож на мать или на Аррана. Моя кожа темнее, чем у них, с оливковым оттенком, и волосы совершенно черные, но главное отличие – глаза.

Я никогда не встречал своего отца, не видел его фотографий. Но я знаю, что мои глаза такие же, как у него.

Самоубийство матери

Джессика еще раз бьет меня рамкой по лицу, очертив в воздухе очередную диагональ.

– Никогда больше не трогай это фото.

Я стою неподвижно.

– Ты слышишь?

На углу рамки осталась моя кровь.

– Она умерла из-за тебя.

Я отхожу к стене, а Джессика истошно вопит:

– Это из-за тебя она покончила с собой!

Второе уведомление

Помню, как дни напролет шел дождь. День за днем лило и лило, так что даже мне надоело бегать в одиночестве по лесу. И вот я сижу за кухонным столом и рисую. Бабушка тоже на кухне. Да она всегда здесь. Бабушка старая и худая, кожа у нее сухая и прозрачная, как обычно и бывает у стариков, но талия еще тонкая и спина прямая. На ней всегда какая-нибудь клетчатая юбка в складку и ботинки или резиновые сапоги. Она ведь все время на кухне, а пол там грязный. Потому что дверь на улицу всегда открыта, даже в дождь. Со двора, ища укрытие от дождя, забредает курица, что даже для бабушки уже слишком: внутренней стороной обутой в сапог ноги она осторожно выталкивает ее за порог и закрывает дверь.

На плите пыхтит горшок, узкий столбик пара поднимается над ним и быстро уходит вверх, под потолок, где расширяется, превращаясь в облако. Из тумана свисают пучки зеленых, серых, синих и красных трав и цветов; там же, в тумане у потолка висят в корзинках и сетках корни и луковицы. На полках рядами стоят стеклянные банки с сиропами, сушеными листиками, зернами, притираниями, снадобьями, а некоторые просто с вареньем. Покоробленная от сырости дубовая столешница завалена разными ложками – металлическими, деревянными, костяными, длинными, как моя рука, или коротенькими, как мой мизинец. Из колоды для рубки мяса торчат ножи, тоже разных размеров; некоторые намазаны какой-то пастой и лежат на доске для шинковки. Тут же стоят ступка с гранитным пестиком, две круглые корзинки и еще банки, банки и баночки…

На двери висят шляпа с сеткой, как у пасечников, коллекция передников и черный зонтик, изогнутый, как банан.

Все это я и рисую.

Я сижу с Арраном и смотрю по телеку старый фильм. Арран любит старое кино. Для него чем старее, тем лучше, а я люблю сидеть как можно ближе к нему. Мы оба в шортах: ноги у нас обоих худые и бледные, только его совсем бледные и дальше моих торчат за краем старого мягкого кресла. На левой коленке у него маленький шрам, на правой голени другой, побольше. Кудрявые светло-русые волосы почему-то никогда не закрывают ему лицо. У меня волосы длинные, черные и прямые и вечно свисают так, что закрывают мне глаза.

На Арране поверх белой футболки синяя вязаная жилетка. На мне старая красная футболка Аррана – его подарок. Я прижимаюсь к нему – он теплый, а когда я смотрю на него, он отрывает взгляд от экрана, медленно поворачивает голову и смотрит на меня. Его движения напоминают мне замедленную съемку. Глаза у него светлые, серо-голубые, с серебряными блестками; кажется, он даже моргает очень медленно. Доброта сквозит в каждом его движении. Как здорово было бы походить на него.

– Тебе нравится? – спрашивает он неспешно.

Я киваю.

Он обнимает меня одной рукой и снова поворачивается к экрану.

Лоренс Аравийский проделывает свой фокус со спичкой.

Позже мы сговариваемся повторить его. Я беру из ящика в кухне коробку спичек, и мы убегаем в лес. Я несусь впереди, чиркаю спичкой и держу ее большим и указательным пальцами, пока она не гаснет, полностью сгорев. Мои короткие, худые пальцы с ногтями, обгрызенными почти до корней, чувствуют боль, но я не выпускаю обугленную спичку.

Арран пытается повторить фокус. Но у него не выходит. Он похож на человека из кино. И спичка у него падает.

Когда Арран уходит домой, я опять проделываю то же самое. Это просто.

Мы с Арраном пробираемся в спальню к бабушке. Там стоит странный крепкий запах какого-то лекарства. Под окном – дубовая шкатулка, в которую бабушка прячет Уведомления от Совета. Мы садимся на ковер. Арран открывает крышку шкатулки и вытаскивает второе Уведомление. Оно написано на толстом желтом пергаменте, по которому вьются серые хвостатые буквы. Арран, как обычно, читает медленно, четко произнося каждую букву.

Уведомление о решении Совета Белых Ведьм

Англии, Шотландии и Уэльса.

В целях обеспечения безопасности и защиты всех Белых Ведьм, Совет намерен продолжать политику Заключения и Наказания, применяемую ко всем Черным Ведьмам, как совершеннолетним, так и не достигшим семнадцатилетнего возраста.

В целях обеспечения безопасности и защиты всех Белых Ведьм вводится ежегодное Освидетельствование совершеннолетних и несовершеннолетних ведьм смешанного Черного и Белого происхождения (Б 0.5/Ч 0.5). Результаты каждого Освидетельствования будут учитываться при определении каждой несовершеннолетней Ведьмы при ее совершеннолетии как Белой (Б) или Черной/Не Белой (Ч).

Я не спрашиваю Аррана, какой Код получу я – Ч или Б. Я знаю, что он не захочет меня огорчить.

Наступает мой восьмой день рождения. Надо ехать на Освидетельствование.

Здание Совета холодное, в нем полно серых каменных коридоров. В одном из них мы с бабушкой сидим на деревянной скамье и ждем. Я трясусь от холода, когда, наконец, появляется парень в белом халате и тычет пальцем в комнатушку слева от нашей скамьи. Бабушку туда не пускают.

В комнате сидит женщина. На ней тоже белый халат. Она зовет парня, который меня привел, Томом, а он ее – «мисс Ллойд». Ко мне они обращаются одинаково – «Неопределенный Код».

Они велят мне раздеться.

– Сними одежду, Неопределенный Код.

Я снимаю.

– Встань на весы.

Я встаю.

– Подойди к стене. Мы должны измерить твой рост. – Они измеряют. Потом фотографируют меня.

– Повернись боком.

– Встань подальше.

– Лицом к стене.

И оставляют меня разглядывать мазки от кисти на сверкающей кремовой краской стене, а сами разговаривают и убирают свои инструменты.

Потом они велят мне одеться, и я одеваюсь.

Они выводят меня в коридор и подталкивают к той же скамье. Я сажусь, но не смотрю на бабушку.

Дверь напротив отделана темным дубом, и через какое-то время ее открывает мужчина. Огромный охранник. Он тычет пальцем сначала в меня, потом в комнату за своей спиной. Когда бабушка начинает вставать, он говорит ей:

– Не вы.

Комната для Освидетельствований длинная, с высокими потолками и стрельчатыми окнами, прорезанными в двух стенах выше человеческого роста. Потолок сводчатый, с деревянными балками. Мебель деревянная. Огромный дубовый стол занимает почти всю ширину комнаты, отгораживая от меня трех членов Совета. Они сидят у его дальнего конца, на высоких резных стульях, как короли.

В центре сидит седая старуха, худая и такая бледная, как будто из нее высосали всю кровь. Справа от нее пампушка средних лет, у нее очень черная кожа, а волосы гладко зачесаны назад и туго стянуты. Мужчина слева еще моложе, он стройный, с густыми, светлыми до белизны волосами. На каждом из троих белые мантии из какой-то груботканой материи, которая странно переливается, когда на нее падает солнечный луч.

Слева от меня появляется стражник, а тот, который открыл дверь, остается стоять за моей спиной.

Женщина в центре говорит:

– Я – Глава Совета. Мы хотим задать тебе несколько простых вопросов.

Но задает их не она; другая женщина делает это за нее.

Она не торопится. У нее есть список вопросов, и она не спеша произносит их. Есть вопросы легкие вроде: «Как твое имя?». Есть и намного сложнее: «Знаешь ли ты травы, которые вытягивают из раны яд?»

Каждый вопрос я обдумываю, решая, на какой вопрос стоит отвечать, а на какой – нет. Я ведь тоже никуда не тороплюсь.

Когда список у женщины заканчивается, Глава Совета задает вопросы сама. Они совсем другие, и ее интересует мой отец. Вот она и спрашивает: «Твой отец когда-нибудь пытался найти тебя?», «Ты знаешь, где находится твой отец?» Она даже интересуется: «Ты считаешь своего отца великим колдуном?», «Ты любишь своего отца?»

Я знаю ответы на ее вопросы, но ей не говорю.

Покончив с вопросами, они начинают перешептываться. Блондин велит охраннику привести бабушку. Глава Совета аккуратно подзывает ее к столу интересным жестом. Можно подумать, что бабушка попалась на крючок, а она вытягивает леску своей худой белой, как тесто, рукой.

Бабушка стоит рядом со мной. У нас с ней с раннего утра росинки маковой во рту не было, может, оттого у нее такой измученный вид. Она кажется такой же старухой, как Глава Совета.

Глава Совета говорит ей:

– Мы произвели Освидетельствование.

Другая женщина пишет что-то на пергаменте и теперь протягивает его через стол со словами:

– Пожалуйста, подпишите, если вы согласны.

Бабушка подходит к столу, берет пергамент и возвращается к тому месту, где стою я. Тут она останавливается и начинает читать вслух. Молодец бабуля.

Объект освидетельствования Натан Бирн

Код рождения Б 0.5/Ч 0.5

Пол мужской

Возраст объекта 8 лет

Дар (для лиц старше семнадцати лет) не относится

Уровень интеллектуального развития не определен

Особые способности не определены

Целительские способности не определены

Языки не определены

Примечания объект не отвечал на вопросы

Присвоенный код не определен

Тут я впервые за весь день широко улыбаюсь.

Бабушка подходит к столу, берет у женщины шариковую ручку и размашисто, с росчерком, расписывается.

Глава Совета снова обращается к ней.

– Поскольку опекуном мальчика являетесь вы, миссис Эшворт, ваша задача позаботиться о том, чтобы впредь он активнее вел себя на Освидетельствованиях.

Бабушка смотрит на нее.

– Завтра вы вернетесь, и мы еще раз повторим всю процедуру.

Я хоть целый год могу ходить по одному и тому же кругу, лишь бы они писали «код не определен», но наутро бабушка говорит мне, чтобы я ответил на какие-нибудь их вопросы, только не про отца. И я отвечаю.

В моем формуляре появляются ответы: в графе «языки» – «английский», «интеллектуальное развитие» – «низкое», а в «примечаниях» – «возможно, не умеет читать». Однако «присвоенный код» по-прежнему остается «не определенным». Бабушка довольна.

День Дарения Джессики

Сегодня семнадцатилетие Джессики. Утро в разгаре, и Джессика еще больше, чем обычно, занята собой. На месте ей не сидится. Ждет не дождется, когда, наконец, получит свои три подарка и станет настоящей взрослой ведьмой. Бабушка готовится провести церемонию дарения в полдень, так что пока нам всем приходится терпеть Джессику, которая вышагивает по кухне, хватая то одно, то другое и бросая, куда попало.

Вот она берет нож, бродит с ним какое-то время, подходит ко мне сзади и спрашивает:

– Интересно, что произойдет в день рождения Натана?

Пробует острие ножа пальцем.

– Если в свой день рождения ему придется пойти на Освидетельствование, то он может пропустить Дарение.

Я понимаю, что она хочет меня разозлить. Не стоит обращать на нее внимания. Я все равно получу свои три подарка. Все колдуны и ведьмы получают три подарка.

Бабушка говорит:

– В свой день рождения Натан получит три подарка. Так было и так будет всегда. Он не исключение.

– Я хотела сказать, что для нормальной маленькой ведьмы плохо, когда она не получает свои подарки.

– Все пройдет так, как тому положено, Джессика. – Бабушка поворачивается и смотрит на нее. – Я сама подарю Натану три подарка, как подарю их тебе, Деборе и Аррану.

Арран подходит и садится рядом со мной. Он кладет ладонь мне на руку и шепчет:

– Жду не дождусь твоего Дня Дарения, Натан. Ты придешь на мой, а я – на твой.

– Кьеран рассказывал мне про одного мальчика-колдуна из Йорка, который не получил свои три подарка, – говорит Джессика. – В конце концов, он взял в жены девушку из фейнов и теперь работает в банке.

– А как его зовут? – спрашивает Дебора.

– Не важно. Он же больше не колдун и никогда им не будет.

– Почему-то я ничего об этом мальчике не слышала, – говорит бабушка.

– Это чистая правда, ведь мне Кьеран говорил, – недобро прищурившись отвечает Джессика. – А еще Кьеран сказал, что с Черными все иначе. Они не просто теряют свои способности. Если Черный не получит свои три подарка, то он умрет.

Джессика ставит нож передо мной на стол и вращает его на острие, держа кончиком указательного пальца.

– Но умирает он не сразу. Он долго болеет: может, год, а может, и два; ему становится все хуже – он слабеет и чахнет, чахнет и слабеет, а потом… – она роняет нож, – одним Черным меньше.

Лучше закрыть глаза.

Арран неторопливо обхватывает пальцами рукоятку и убирает нож со стола, спрашивая:

– Бабушка, а это правда, что они умирают?

– Я не знаю ни одной Черной Ведьмы, Арран, так что не могу ответить. Но Натан наполовину Белый, и в свой день рождения он получит три подарка. А ты, Джессика, прекрати эти разговоры о Черных Ведьмах.

Джессика склоняется к Аррану и шепчет:

– И все-таки любопытно будет за ним последить. По-моему, он сдохнет, как Черная Ведьма.

Я больше не могу сидеть там. Я выхожу и поднимаюсь наверх. Я ничего не бью, не ломаю, просто несколько раз пинаю стену ногой.

Удивительно, но большой торжественной церемонии Дарения Джессика предпочла маленькую, домашнюю. Ничего удивительного в этом нет, ведь Дебора и Арран приглашены, а я – нет. Несколько последних дней я слышал, как бабушка уговаривала Джессику пригласить и меня, но бесполезно, да я и сам не хочу идти. У меня нет друзей, с которыми я мог бы поиграть, и поэтому меня просто оставляют одного дома, а бабушка, Джессика, Дебора и угрюмый Арран идут в лес.

В обычный день я бы и сам ушел в лес, но сегодня я не могу выйти из дома, страшась наказания попробовать один из бабушкиных настоев. Я не хочу из-за Джессики покрываться чирьями и двадцать четыре часа пускать из них желтый гной.

Я сел за кухонный стол и стал рисовать. На моей картинке бабушка проводит церемонию, давая Джессике три подарка. Джессика протягивает к ним руки, но подарки падают на землю. Это настоящая катастрофа, ведь кровь из бабушкиной руки, кровь предков, которую Джессика должна была выпить, яркими красными каплями стекает в траву, не коснувшись ее губ. И Джессика на моей картинке застывает от ужаса, лишенная доступа к трем подаркам и к своему магическому Дару. Картинка мне очень понравилась.

Но вскоре участники церемонии вернулись домой, и по внешнему виду Джессики стало ясно, что она ничего не уронила. Войдя в кухню через заднюю дверь, она объявила:

– Теперь, когда я совершеннолетняя ведьма, мне надо выяснить, в чем именно состоит мой Дар.

Она смотрит на картинку, потом на меня.

– Мне надо на чем-то попрактиковаться.

Мне же остается только надеяться, что она никогда этого не выяснит. Или что ее дар, когда она определит его, окажется простым и безобидным, например, зельеварение, как у бабушки. А еще лучше, если она окажется слабой ведьмой, как большинство мужчин. Но я знаю, что ничего подобного не будет. Ее дар будет сильным, как почти у всех женщин, и она найдет его, и отточит, и использует. Против меня.

Я лежу на лужайке посреди нашего огорода и наблюдаю за муравьями, которые строят в траве гнездо. Я лежу, уткнувшись подбородком в землю. Муравьи кажутся большими. Я подробно разглядываю их тела, как они двигают лапками, как карабкаются, маршируют.

Арран подходит и садится рядом. Он спрашивает, как у меня дела, как школа: обычные вопросы, которые всегда задает Арран. Я рассказываю ему о муравьях, куда они идут и что делают.

Совершенно неожиданно он спрашивает:

– Натан, ты гордишься тем, что Маркус – твой отец?

Муравьи продолжают трудиться, но я на них больше не смотрю.

– Натан?

Я поворачиваюсь к Аррану, и он встречает мой взгляд дружелюбно и открыто, как всегда.

– Он ведь очень сильный колдун, сильнее его никого нет. Ты, наверное, гордишься этим?

Арран никогда раньше не спрашивал меня об отце.

Ни разу.

И хотя я доверяю ему, как никому другому, доверяю абсолютно, все же я боюсь отвечать. Бабушка крепко-накрепко вбила мне в голову, что о Маркусе нельзя говорить ни с кем.

Ни с кем и никогда.

Мне нельзя отвечать ни на какие вопросы об отце.

Любой ответ может быть истолкован Советом превратно: малейший признак сострадания или жалости Белого Колдуна к Черному рассматривается как предательство. Совет поголовно истребляет Черных Ведьм руками своих Охотников. Тех, кого удается захватить живьем, ждет Наказание. Белых Ведьм, которые помогают Черным, казнят. Вот почему я в любое время должен быть готов доказать кому угодно, что сам я Белый, симпатизирую только Белым и все помыслы мои чисто-чисто белые.

Бабушка неизменно внушала мне, что если кто-нибудь спросит меня, какое чувство я испытываю по отношению к Маркусу, то я должен сказать, что ненавижу его. А если не смогу, то лучше промолчать.

Но это же Арран!

Мне так хочется быть честным с ним.

– Ты восхищаешься им? – настаивает он на своем.

Я знаю Аррана лучше, чем кого бы то ни было, мы говорим с ним обо всем, только не о Маркусе. Мы даже об отце Аррана ни разу не говорили. Мой отец убил его отца. Что тут можно сказать?

И все же… мне так хочется довериться кому-нибудь, а Арран самый близкий мне человек, единственный, с кем я могу говорить по душам. И вот он сидит и смотрит на меня, как обычно – добрый и участливый.

Предположим, я скажу ему: «Да, я восхищаюсь человеком, который убил твоего отца» или «Да, я горжусь тем, что Маркус – мой отец. Он самый сильный Черный Колдун на свете, и в моих жилах течет его кровь». И что тогда?

А он все продолжает настаивать:

– Ты ведь восхищаешься Маркусом?

Его глаза, такие светлые и искренние, молят меня поделиться с ним своими чувствами.

Наклонив голову, я отвечаю ему так тихо, как только могу.

Муравьи все еще заняты, перетаскивают добро из старого гнезда в новое.

– Что ты говоришь? – переспрашивает Арран.

Я не поднимаю головы. Но отвечаю немного громче.

– Я его ненавижу.

В этот момент рядом с муравьиным гнездом появляется пара босых ног. Это ноги Аррана.

Арран стоит передо мной и сидит рядом со мной. Два Аррана. У того, который сидит, искажается лицо, и он у меня на глазах превращается в Джессику, на которой трещат по швам шорты и футболка Аррана.

Джессика наклоняется ко мне и шипит:

– Ты знал! Ты ведь все время знал, что это я, так?

Арран и я следим за тем, как она уходит.

Он спрашивает:

– Как ты узнал, что это не я?

– Я не знал.

По крайней мере, глядя на нее, я ничего не понял. Дар у нее впечатляющий.

Первая попытка использовать против меня свой дар Джессике не удалась, но она не сдается. Каждый раз ее маскировка безупречна, а решимости и настойчивости ей не занимать. Она ошибается в главном и не в силах этого признать: Арран никогда не стал бы вызывать меня на разговор об отце.

И все же Джессика не оставляет попыток. Каждый раз, когда у меня возникает подозрение, что Арран на самом деле не Арран, а Джессика, я протягиваю руку, чтобы коснуться его, погладить по тыльной стороне ладони, тронуть за локоть. Если это он, то он улыбается и сжимает мою руку в своих. Если это Джессика, она отдергивает руку. Настолько она себя не контролирует.

Как-то вечером Дебора заходит в нашу спальню, садится на кровать Аррана и начинает читать книжку. Именно так обычно и поступает Дебора; она кладет ногу на ногу, как Дебора, наклоняет голову набок, как Дебора, но мне она все равно кажется подозрительной. Минуту-другую она слушает, о чем мы говорим с Арраном. А кажется, будто читает; вон, даже страничку перевернула.

Арран уходит чистить зубы.

Я сижу рядом с Деборой, не слишком близко. Но я чувствую, что волосы у нее пахнут не так, как обычно.

Я наклоняюсь к ней и говорю:

– Хочешь, я расскажу тебе одну тайну?

Она улыбается.

Я говорю:

– Ты отвратительно пахнешь, Джессика. Если ты не уйдешь, меня стошнит…

Она плюет мне в лицо и выходит из комнаты раньше, чем успевает вернуться Арран.

Но у меня и правда есть тайна. Такая страшная, такая безнадежная, такая нелепая, что я никогда и никому ее не открою. Это секретная история, которую я рассказываю себе вечерами, когда лежу в постели. Мой отец вовсе не злой; он могучий и сильный. И он не забыл про меня… он меня любит. И хочет воспитать меня, как своего сына, научить меня ведовству, показать мне мир. Но Белые Ведьмы все время преследуют его, не давая ему возможности объясниться. Они гоняются за ним, охотятся на него, а он нападает на них лишь тогда, когда они не оставляют ему выбора. Он защищается, иначе погибнет сам. Поэтому он не может забрать меня к себе, ведь это слишком опасно. Но он ждет, когда наступит подходящее время, и тогда придет и заберет меня к себе. В мой семнадцатый день рождения он хочет дать мне мои три подарка и свою кровь, кровь наших с ним предков. И вот я лежу в постели и представляю, как однажды он придет за мной и мы вместе поднимемся в ночное небо и улетим отсюда прочь.

Долгий путь до семнадцати

Мы в лесу возле дома бабушки. Воздух тих и влажен; осенние листья толстым ковром покрывают рыхлую грязную землю. Небо плоское и серое, как старая простыня, развешанная на просушку над темными кронами деревьев. Джессика держит небольшой кинжал, он лежит на ладонях ее вытянутых вперед рук. Его острое лезвие сверкает. Джессика ухмыляется, стараясь поймать мой взгляд.

Дебора стоит, слегка ссутулившись, но держится спокойно и улыбается, протягивая перед собой сложенные ковшиком руки. В руках у бабушки брошь, которая принадлежала ее бабке, кольцо, которое подарил матери на помолвку отец Деборы, и его запонка. Бабушка медленно придвигает свои руки к ладоням Деборы. Они соприкасаются. Бабушка раскрывает ладони и осторожно передает подарки Деборе.

Бабушка произносит:

– Дебора, я дарю тебе эти три вещи, чтобы ты получила один Дар. – Потом берет у Джессики нож и делает им надрез на мясистой части ладони, под большим пальцем. Кровь начинает течь по ее запястью, несколько капель падают на землю. Она протягивает руку Деборе, та наклоняется и прижимается к ней губами, плотно обхватывая ими кожу вокруг пореза. Бабушка наклоняется к ней и шепчет секретные слова на ухо Деборе, которая глотает кровь, шевеля горлом. Я силюсь разобрать слова, но они шелестят, как ветер в сухой листве.

Заклинание произнесено, и Дебора, сделав последний глоток, отпускает бабушкину руку и выпрямляется все еще с закрытыми глазами.

Вот и Дебора перестала быть несовершеннолетней, теперь она настоящая Белая Ведьма.

Я гляжу на Аррана. Вид у него серьезный, но он улыбается мне, прежде чем обнять Дебору. Я жду своей очереди поздравить ее.

Я говорю:

– Я рад за тебя. – И это правда. Я обнимаю Дебору, но сказать мне больше нечего, и я ухожу в лес.

Новое уведомление пришло утром, как раз перед церемонией дарения Деборы.

Уведомление о решении Совета Белых Ведьм

Англии, Шотландии и Уэльса.

Воспрещается проводить Церемонию Дарения для несовершеннолетних ведьм и колдунов смешанного происхождения от Белого и Черного родителей (половинный код: Б 0.5/Ч 0.5) или Белого родителя и Фейна (полукровки: Б 0.5/Ф 0.5) без разрешения Совета Белых Ведьм. Любая ведьма, нарушившая этот запрет, будет считаться врагом Совета. Всякий, отмеченный половинным кодом, кто без разрешения Совета примет три подарка и кровь, будет повинен в нарушении воли Совета и соблазнении Белых Ведьм. Наказанием за такого рода нарушение предусматривается пожизненное заключение для обеих сторон.

Когда бабушка закончила читать уведомление, Дебора открыла было рот, чтобы что-то сказать, но я уже шел к двери. Арран схватил меня за руку и крикнул:

– Мы получим разрешение, Натан. Обязательно получим.

Мне не хотелось спорить, и я просто оттолкнул его в сторону. В саду стояла поленница дров и рядом топор, я схватил его и начал рубить, и все рубил и рубил до тех пор, пока топор не выпал у меня из рук.

Пришла Дебора и села со мной среди щепок. Положила голову мне на плечо, прижалась щекой. Я всегда любил, когда она так делала.

Она сказала:

– Ты найдешь способ, Натан. Бабушка поможет тебе, и я, и Арран.

Я обдирал мозоли с ладоней.

– Как?

– Пока не знаю.

– Вам нельзя мне помогать. Иначе вас обвинят в неповиновении Совету. И надолго запрут. Если не навсегда.

– Но…

Я сбросил ее голову со своего плеча и встал.

– Мне не нужна твоя помощь, Дебора. Ты что, не понимаешь? Ты ведь такая умная, а такой простой вещи не понимаешь?

И я ушел, а она осталась.

И вот Дебора получила свои три подарка и бабушкину кровь, через три года то же ждет и Аррана, ну а мне… Я знаю, что Совет ни за что не позволит произойти этому событию. Они боятся не меня, а того, кем я стану. Но если я не стану колдуном, то умру. Я это знаю.

Я должен получить три подарка и принять кровь моих предков, моих родителей и их родителей. Но кроме бабушки на свете есть лишь один человек, который может дать мне три подарка, который решится бросить вызов Совету и чья кровь может сделать меня колдуном.

Лес молчит. Кажется, он притаился и ждет. И вдруг я понимаю, что мой отец хочет мне помочь. Я знаю, что это правда. Мой отец хочет дать мне три подарка и свою кровь. Я уверен в этом так же точно, как в том, что дышу.

Я знаю, что он придет ко мне.

И я начинаю ждать.

А лес все молчит и молчит.

Он не приходит.

Тогда я понимаю, что для него слишком опасно прийти ко мне сейчас и забрать меня.

Значит, я должен пойти к нему сам.

Мне одиннадцать. От одиннадцати до семнадцати долгий путь. И я понятия не имею, как найти Маркуса. Даже не представляю, с чего начать. Зато теперь я знаю, что я должен делать.

Школа

Уведомление о решении Совета Белых Ведьм

Англии, Шотландии и Уэльса.

О любых контактах между носителями половинных кодов (Б 0.5/Ч 0.5) и Белыми Ведьмами, совершеннолетними и несовершеннолетними, надлежит сообщать Совету. Отказ носителя половинного кода сообщить о произошедшем контакте наказывается прекращением всех контактов.

Контакт считается установленным, если носитель половинного кода находится в одном помещении с Белой Ведьмой, совершеннолетней или несовершеннолетней, или в иных условиях оказывается от нее на расстоянии, не препятствующем ведению разговора.

– Ну и что мне теперь делать? Пойти в погреб и запереться? – спрашиваю я.

Дебора берет у меня из рук пергамент и перечитывает его снова.

– Прекращение всех контактов? Как это возможно? – Бабушка отвечает ей неуверенным взглядом.

– Не могут же они лишить его контактов с нами? – Дебора переводит взгляд с бабушки на Аррана. – Или могут?

Удивляюсь я Деборе и Аррану; они так ничего и не поняли. Это может значить все, что угодно Совету.

– Придется составить список всех Белых Ведьм, с которыми Натан вступал в контакт. Это нетрудно. Он и так почти ни с кем не встречается, а с Белыми Ведьмами особенно.

– Не забудь про О’Брайенов из школы, – напоминает бабушке Арран.

– Список совсем небольшой. Но нам надо быть настороже и просто соблюдать правила.

Бабушка права, список невелик. С ведьмами я встречаюсь только дома да в офисе Совета, куда езжу на Освидетельствования. Я никогда не бываю на праздниках, меня не зовут на свадьбы и вечеринки – мое имя отсутствует во всех пригласительных открытках, которые нам приносят. Бабушка остается дома со мной и посылает одну Джессику, а когда Дебора и Арран подрасли, то и их тоже. Потом они рассказывают мне о том, что было на празднике, но сам я на них не хожу.

Белые Ведьмы гостеприимны и рады приветствовать других Белых Ведьм, откуда бы те ни приехали, но у нас в доме почти никто не бывает. Те же, кто изредка остается у нас ночевать, смотрят на меня как на прокаженного или урода, так что я быстро привыкаю держаться от них подальше.

Когда мы с бабушкой приехали в Лондон на мое первое Освидетельствование, было уже поздно, и мы отправились к ее знакомым, которые жили возле Уимблдона; там бабушку сразу пригласили в дом, а меня оставили стоять снаружи на коврике и разглядывать красную крашеную дверь. Когда минуту спустя она выскочила на улицу, побелев в лице и вся дрожа от злости, то схватила меня за руку и буркнула:

– Переночуем в гостинице. – Помню, я скорее обрадовался, чем рассердился.

В начальных классах я учусь в маленькой сельской школе. Соображаю я медленно, сижу за последней партой, ни с кем не дружу. Как большинство фейнов по всему миру, учителя и дети в этой школе не верят в Ведьм; они не понимают, что мы живем среди них. Во мне для них нет ничего особенного – ну разве что тупость. Читаю и пишу я с горем пополам, а когда прогуливаю уроки, то у меня не хватает ума соврать бабушке. Единственное, что я усваиваю быстро, – это что лучше помирать со скуки на уроках, чем наслаждаться эффектом бабушкиных наказательных снадобий в любом другом месте. С первого урока я только и делаю, что жду, когда же закончится учебный день. Подозреваю, что в средней школе мало что изменится к лучшему.

И оказываюсь прав. В первый же день меня наряжают в старые серые брюки Аррана, которые слишком длинны, в белую рубашку с потрепанным воротом, полосатый сине-черно-золотой галстук с пятном и темно-синий блейзер, который висит на мне, как на колу, хотя бабушка и укоротила рукава. Единственное, что я получаю не из вторых рук, – это дешевый мобильник. «На всякий случай». Аррану тоже только что купили такой, и я понимаю, что, по мнению бабушки, «всякого случая» нам не избежать.

Я подношу телефон к уху, и в голове у меня тут же начинает трещать, как в телевизоре, когда идут помехи. Брать его с собой мне не хочется. Перед уходом в школу я потихоньку кладу его за телевизор в гостиной, где ему самое место, ведь от телевизора у меня в последнее время тоже поднимается в ушах какой-то свист.

В компании Аррана и Деборы дорога в школу и обратно кажется терпимой. Хорошо, что Джессика уехала учиться на Охотницу и больше не живет с нами. Охотниками называется элитное подразделение Белых Ведьм, которых Совет нанимает для борьбы с Черными Ведьмами. Бабушка говорит, что сейчас Охотники чаще работают в Европе, ведь в Британии Черных почти не осталось. Берут туда в основном женщин, но встречаются и талантливые колдуны-мужчины. Те и другие одарены и беспощадны, а значит, Джессика легко найдет среди них свое место.

После отъезда Джессики я впервые в жизни могу чувствовать себя дома свободно, но тут на мою голову сваливается школа. Я умоляю бабушку, чтобы она не отдавала меня туда, потому что это наверняка плохо кончится. Она отвечает, что Ведьмам надо «вливаться» в общество фейнов, «учиться идти на компромисс», и мне тоже, а потому со мной «все будет хорошо». Как будто эти слова имеют какое-то отношение к моей жизни.

Я жду совсем других слов и прозвищ, таких, как «противный грязнуля», «тина болотная» и мое любимое – «тупой осел». Я готов к тому, что меня будут дразнить дураком, грязнулей и нищим и что какой-нибудь идиот наверняка докопается до меня из-за моего маленького роста, но это меня не пугает. Все равно это будет только раз.

Я готов ко всему, но только не к шуму. Автобус похож на котел, кипящий голосами, воплями и шипением мобильников. В классе еще хуже – там полно компьютеров, и они издают пронзительный писк, который буравит мой мозг, и даже когда я затыкаю пальцами уши, легче не становится.

Другая проблема, самая серьезная, в том, что мы в одном классе с Анной-Лизой.

Анна-Лиза – Белая Ведьма и к тому же О’Брайен. Братья О’Брайен ходят в эту же школу, все, кроме старшего, Киерана – ровесника Джессики, который уже уехал. Ниалл учится с Деборой, а Коннор – с Арраном.

У Анны-Лизы длинные белые волосы, которые, искрясь, стекают по ее плечам, как река растопленного белого шоколада. У нее синие глаза и длинные светлые ресницы. Она часто улыбается, обнажая ряд ровных белых зубов. Руки у нее чистые до невозможности, кожа цвета меда, а ногти блестят. Ее школьная юбка всегда безупречна, будто только что выглажена. Даже школьный блейзер ей идет. Анна-Лиза из семьи Белых Ведьм, чья кровь веками не осквернялась смешением с кровью фейнов, а единственная связь, которая существовала между ее предками и Черными Ведьмами, заключалась в том, что те и другие время от времени убивали друг друга.

Я знаю, что от Анны-Лизы лучше держаться подальше.

В первый же день учительница просит нас написать что-нибудь о себе. На одну страницу или чуть больше. Я сижу перед белым листом и тупо гляжу на него, а он как назло откровенно пялится на меня. Я не знаю, что писать, да если бы и знал, то все равно не сумел бы. Кое-как мне удается накорябать свое имя печатными буквами вверху страницы, но даже его я ненавижу. Моя фамилия, Бирн, не моя, а мужа моей покойной матери. Ко мне она не имеет отношения. Я зачеркиваю ее, много раз. Мои пальцы вспотели от карандаша. Оглядевшись вокруг, я вижу, как строчат другие, а учительница ходит между рядами и поглядывает. Наконец она подходит ко мне и спрашивает, в чем проблема.

– Не могу придумать, что написать.

– Ну, может быть, ты напишешь о том, что делал летом? Или расскажешь нам о своей семье? – Так она говорит только с полными дебилами.

– Ладно.

– Сам справишься?

Я киваю, не сводя глаз с бумаги.

Когда она отходит от меня и наклоняется над чьей-то работой, я умудряюсь кое-что написать.

«у миню ест брат и систра мой брат Арран он харош и Деб систра умана»

Я и сам знаю, что это никуда не годится, но сделать лучше все равно не могу.

Мы сдаем сочинения, и девочка, которая ходит по классу и собирает листки, замирает, увидев мой опус.

– Что? – интересуюсь я.

Прыснув со смеху, она признается:

– Моему брату семь лет, он и то лучше пишет.

– Что?

Прекратив смеяться, она говорит:

– Ничего… – берет у меня листок и чуть не падает, споткнувшись, так она спешит поскорее добраться до стола учительницы.

Я оглядываюсь посмотреть, кому еще смешно. Мои соседи по парте увлеченно разглядывают свои карандаши. За соседней партой ухмыляются, но, поймав мой взгляд, мгновенно опускают глаза. То же происходит и за другой партой, справа от меня: глаза опускают все, кроме Анны-Лизы. Она смотрит не в стол, а улыбается мне. Я не знаю, смеется она надо мной или нет. И сам отвожу глаза.

На следующий день у нас математика, и я ничего не могу решить.

Учительница, слава богу, быстро сообразила, что, если меня оставить в покое и не спрашивать, я буду сидеть тихо. Не обращать внимания на Анну-Лизу не получается. Она правильно отвечает на вопрос. Отвечает на другой – и снова в точку. Когда она отвечает на третий, я слегка поворачиваюсь на месте, чтобы посмотреть на нее, и меня опять застают врасплох ее улыбка и взгляд.

На третий день, на уроке рисования, кто-то задевает меня рукавом. Чисто вымытая, золотисто-медовая рука проскальзывает мимо меня и тянется к черному карандашу. Возвращаясь, рука проводит краем рукава по тыльной стороне моей ладони.

– Какая красивая картинка.

Что?

Я смотрю на свой набросок черного дрозда, клюющего крошки на пустынной площадке для игр.

Но меня уже не интересует ни сам дрозд, ни его изображение. В голове у меня только одна мысль: «Она со мной заговорила!»

Потом я начинаю думать: «Ответь что-нибудь!» Но ничего не происходит, только «Ответь что-нибудь! Ответь!» эхом гудит в моей пустой башке.

Сердце, как ненормальное, колотится о преграду грудной клетки, а кровь в жилах вскипает словами, которые я не способен произнести, да и просто толком понять.

Ответь ей хоть что-нибудь!

Ничего путного не придумав, хрипло и невнятно мямлю: «Я люблю рисовать, а ты?» и еще: «Ты хорошо соображаешь в математике». К счастью, Анна-Лиза отворачивается прежде, чем я успеваю выдавить из себя что-либо еще.

И все же она была добра ко мне. Не считая моих родственников, она стала первой Белой Ведьмой, которая улыбнулась парню, не умеющему связно написать даже одно предложение. Первой. И единственной. Никогда не думал, что она может улыбнуться; едва ли это случится еще раз.

Поэтому я говорю себе, что надо держаться от нее подальше.

Но ведь бабушка говорила, что мы должны «идти на компромисс» и «приспосабливаться», а разве это не значит быть вежливым? Поэтому, когда урок заканчивается, мне удается заставить свое «тело» подойти к ней.

Я протягиваю ей свой рисунок.

– Как он тебе? Я его закончил.

Я готов к тому, что она скажет какую-нибудь гадость, посмеется над рисунком или надо мной. Но в глубине души я знаю, что ничего такого она не сделает.

Она улыбается и говорит:

– Очень красивый.

– Ты так думаешь?

Она говорит, глядя не на картинку, а на меня:

– Ты и сам знаешь, что рисунок отличный.

– Да, ничего… вот асфальт у меня не получается.

Она смеется, но, уловив мой взгляд, сразу же умолкает.

– Я не над тобой смеюсь. У тебя здорово вышло.

Я снова гляжу на рисунок. Птица недурна.

– Можно я его возьму? – просит она.

Что?

Зачем он ей?

– Ладно, не надо. Все равно это глупая идея. А рисунок отличный. – Тут она собирает свои вещи и выходит.

С тех пор Анна-Лиза всегда подстраивает все так, чтобы сидеть рядом со мной на рисовании и оказаться в одной команде на физре. На других уроках мы в разных группах из-за успеваемости. Я – среди двоечников, она отличница по всем предметам, так что мы не часто встречаемся.

На следующей неделе, когда мы сидим на рисовании, она спрашивает:

– Почему ты никогда не смотришь на меня дольше одной секунды?

Я не знаю, что сказать. Сейчас я смотрел на нее дольше секунды.

Я окунаю кисточку в банку с водой, поворачиваюсь к ней и смотрю. Вижу ее улыбку, ее глаза, кожу цвета меда и…

– Две с половиной в лучшем случае, – говорит она.

Мне показалось, что дольше.

– Вот уж не думала, что ты такой застенчивый.

Я не застенчивый.

Она наклоняется ко мне и шепчет:

– Мои родители сказали, чтобы я не разговаривала с тобой.

Теперь я смотрю на нее гораздо дольше. Глаза Анны-Лизы искрятся.

– Почему? Что они про меня говорили?

Она слегка краснеет, и ее глаза теряют часть своего блеска. На мой вопрос она не отвечает, но, что бы они ей не сказали, это, кажется, не пугает Анну-Лизу.

Дома в тот вечер я долго пялюсь на себя в зеркало ванной комнаты. Я знаю, что ростом я ниже большинства мальчишек моего возраста, хотя и не намного. Мне вечно твердят, что я грязный, но ведь я много времени провожу в лесу, а там трудно не запачкаться, и я вообще не понимаю – чего такого плохого в грязи? Хотя мне и нравится, что Анна-Лиза такая чистенькая. И как ей удается?

Арран приходит чистить зубы. Он выше меня, но ведь и на два года старше. И он как раз из тех парней, которые, по-моему, должны нравиться Анне-Лизе. Красивый, добрый, и умный.

Тут заходит Дебора. В ванной становится тесновато. Дебс тоже чистюля, но не такая, как Анна-Лиза.

– Чем заняты? – спрашивает она.

– А на что похоже?

– Похоже, что Арран чистит зубы, а ты любуешься в зеркале своей неотразимой красотой.

Арран подталкивает меня локтем и улыбается пенной улыбкой.

Мое отражение тоже пробует улыбнуться ему и выдавливает пасту себе на щетку. Я смотрю в свои глаза, когда чищу зубы. Глаза у меня ведьмовские. У фейнов глаза обыкновенные. А у всех ведьм, которых я видел, в глазах блестки. У Аррана глаза светло-серые, а блестки серебряные, у Дебс – более темные, зеленовато-серые, и блестки светло-зеленые с серебром. У Анны-Лизы глаза голубые с серебристо-серыми искорками, которые то взвихряются, то опадают, особенно когда она поддразнивает меня. Дебора и Арран никаких блесток не видят, и бабушка тоже; она говорит, что мало кто из ведьм на это способен. Я никогда не говорил ей о том, что в своих темных глазах я вижу не искры, а черные, медленно вращающиеся треугольники, в которых совсем нет блеска. Их чернота не отражает свет, а словно поглощает его, и он проваливается в нее, как в пустоту.

У братьев Анны-Лизы – Ниалла и Коннора – глаза голубые с серебряными блестками. Я сразу узнаю в них О’Брайенов по белым волосам, длинным рукам и ногам и красивым лицам. На переменах и во время завтрака я избегаю Анну-Лизу, так как знаю – ей влетит, если братья увидят нас вместе. Мне не нравится, что они могут решить, будто я боюсь их, но я в самом деле не хочу, чтобы у Анны-Лизы возникли из-за меня неприятности, а в этой огромной школе затеряться легче легкого.

Под конец первого месяца учебы начинаются моросящие дожди, такие мелкие, что они напоминают туман, который быстро оседает на коже, отмывая ее дочиста. Я стою на улице, подпирая спиной стену спортзала, и обдумываю возможные альтернативы скучище на уроке географии, когда из-за угла выходят Ниалл и Коннор. Судя по их улыбкам, они нашли именно того, кого искали. Я, не отрываясь от стены, улыбаюсь им в ответ. Кажется, назревает что-то поинтереснее разговора о дельте Миссисипи.

Ниалл начинает так:

– Мы видели, как ты беседовал с нашей сестрой.

Мне непонятно, когда и где они могли это видеть, но не спрашивать же их об этом, и я отвечаю им взглядом, в котором ясно читается: «И что с того?»

– Держись от нее подальше, понял? – уточняет Коннор.

И они оба отступают на шаг, не зная, что делать дальше.

Я едва не засмеялся над ними, такими недотепами они мне показались, но молчу, прикидывая, все они сказали или нет.

Возможно, на этом бы все и завершилось, но тут позади них появляется Арран, рассекая ситуацию громовым воплем:

– Что тут у вас происходит?

Поворачиваясь к нему, они меняются на глазах. Его они не боятся и не хотят, чтобы он заметил, как они осторожничали со мной.

Хором они говорят ему:

– Отвали.

Он не слушается, и Ниалл делает шаг ему навстречу.

Арран не уходит, напротив, он говорит:

– Я остаюсь здесь, с братом.

Раздается звонок – завтрак кончился, начинается следующий урок, – и Ниалл толкает Аррана в плечо со словами:

– Давай, вали-ка обратно в класс.

От толчка Арран чуть не падает, но тут же снова делает шаг вперед со словами:

– Никуда я не пойду без брата.

Коннор смотрит на Аррана, стоя ко мне вполоборота, и я не могу побороть искушение, видя его физиономию в таком ракурсе. Я изо всех сил бью его в скулу собственным вариантом левого хука. Тело Коннора еще не успевает коснуться асфальта, а я уже подныриваю под Ниалла сзади и въезжаю локтем ему под коленки. Он грохается навзничь, да так резко, что я едва успеваю отскочить. Я еще не разогнул спину и, пользуясь этим, дважды бью Ниалла кулаком в лицо, но быстро, чтобы успеть перехватить Коннора. Я выпрямляюсь, лягаю Ниалла в бок, когда тот откатывается от меня, и встречаю поднимающегося Коннора ударом той же ноги в плечо. Однако наибольшую опасность представляет именно Ниалл: он крупнее и крепче своего брата, и у него хватает смекалки откатиться от меня, когда я начинаю набегать на него снова. Но я не поэтому не успеваю его пнуть: Арран с неожиданной силой хватает меня за плечи и оттаскивает от Ниалла. Я не сопротивляюсь. Я сделал достаточно.

Обхватив меня рукой за плечи, Арран ведет меня в школу. Он прижимает, притягивает меня к себе, но у самого порога вдруг отталкивает. Отталкивает со злостью.

– В чем дело? – спрашиваю.

– Почему ты смеешься?

Я смеюсь? Даже не заметил.

Арран входит в школу, держа руку перед собой, как будто ему необходимо оградить себя. Причем от меня. Дверь захлопывается за ним со стуком.

Еще драка и немного сигарет

В тот день я больше не возвращаюсь в школу. Я иду в лес, а оттуда домой, подгадывая так, чтобы прийти в одно время с Арраном и Деборой. Я жду от Аррана каких-нибудь слов, пусть ругательных, но он со мной не разговаривает. Так продолжается весь вечер. Я решаю, что, когда настанет время ложиться спать, он оттает, но, войдя в комнату, вижу только его руку, которая высовывается из-под одеяла, чтобы погасить свет. Я снова зажигаю свет и остаюсь стоять спиной к двери.

– Завтра я расскажу бабушке о драке.

Из-под одеяла ни звука.

– Ты разве не знаешь, что драка – это нормально? Все мальчишки дерутся. Было бы странно, если бы я не дрался.

По-прежнему тишина.

– Я смеялся потому, что мы их побили. Я радовался. Ты ведь был на моей стороне, а это, как ни крути, не главное преимущество.

Опять без ответа.

– Это еще не значит, что я Сатана.

Тут он пошевелился, сел и стал смотреть на меня.

– Ты же знаешь, они скажут, что это ты начал.

Конечно, знаю. Я знаю, что, если бы я никогда не дрался, близко не подходил к Анне-Лизе, даже если бы я встал на колени и вылизал Ниаллу с Коннором ботинки, это ничего бы не изменило – они все равно скажут, что захотят, и поступят, как захотят, и все им поверят. А Арран никак не может понять, что для меня нет надежды на будущее. Оттого и вид у него несчастный.

Я сажусь на свою кровать и спрашиваю:

– Тебе часто достается за то, что ты мой полубрат?

– Я твой брат. – И он смотрит на меня своим особенным взглядом, взглядом самого доброго человека в мире.

– Ну, тогда сознайся, тебе часто достается за то, что ты мой брат?

– Не часто.

Он совсем не умеет врать, но пытается, и я еще сильнее люблю его за это.

– И потом, – продолжает он, – я ведь всю жизнь прожил рядом с Джессикой. Школьные задиры в сравнении с ней – любители.

Я гадаю, когда Ниалл и Коннор решат продолжить разборку со мной. Больше всего меня тревожит, как бы они не попытались отыграться на Арране, но они ничего не предпринимают. Может быть, понимают, что это куда глупее, чем пытаться поквитаться со мной.

После той драки я ухожу на большой перемене из школы и слоняюсь по улицам, стараясь не попасться на глаза О’Брайенам или кому другому, но недели через две я устаю прятаться.

Я стою, прислонившись спиной к стене в том самом месте, что и перед первой дракой, когда из-за угла выруливают Ниалл и Коннор. Я знаю, что на этот раз они наверняка лучше подготовились, но все же думаю, что, если свалю Ниалла первым, то у меня будет против них шанс.

Они бегут ко мне, и я вижу, что они и впрямь подготовились: в руке у Ниалла кирпич.

Нападение – лучшая защита. Где-то я это слышал. И я бросаюсь на них, вопя во все горло откровенную брань и всякие матерные слова.

Ниалл удивлен и даже замешкался, и я толкаю его, проношусь мимо и несильно бью кулаком Коннора, который на шаг позади. Но Ниалл успевает повернуться и ухватить меня за блейзер. Я вырываюсь, но Коннор уже держит меня обеими руками, прижимая к телу мою левую. Я хочу ударить его правой, но поздно, все уже кончено.

Ниалл бьет меня кирпичом по голове, а Коннор висит на мне.

Потом я получаю сильный удар в спину, должно быть, все тем же кирпичом. Но я еще в порядке.

И тут ТРАХ!

Сотрясение от удара прокатывается по моему позвоночнику и лишает возможности двигаться.

Меня вколотили в асфальт как гвоздь.

Коннор отталкивает Ниалла как можно дальше.

Он смотрит на меня, выпучив глаза; стоит с открытым ртом, а сам весь побледнел. Откровенно испугался.

А затем… он куда-то пропал…

Но теперь асфальт медленно-медленно поднимается к моему лицу, и я еще успеваю подумать, что никогда не видел ничего подобного и как это его, хрен знает…

…теперь мне холодно… а лежу я на чем-то твердом. Это твердое расквасило мне щеку. Я чувствую вкус крови.

Но я в порядке. Ощущение странное, но я в порядке.

Я открываю глаза: все серое и шершавое.

Я фокусирую взгляд. Ага, это ведь школьная площадка… Помню…

Я не двигаюсь. Кирпич лежит рядом со мной на асфальте. Он тоже не двигается. Вид у него такой, будто и ему сегодня досталось.

Я снова закрываю глаза.

А затем я в лесу рядом с домом. Совершенно не помню, как добрался туда. Лежа на спине, я смотрю в небо и чувствую, что у меня ломит все тело. Все так же лежа, я поднимаю руки и ощупываю свое лицо миллиметр за миллиметром, медленно приближаясь к тому месту, где, как я знаю, по-настоящему плохо.

Одну губу раздуло, и она онемела, зуб шатается, почему-то болит язык, нос разбит, глаз заплыл, а из пореза над левым ухом течет кровь и еще какая-то липкая хрень. На макушке – здоровенная шишка.

Бабушка обмывает мне лицо и кладет примочки на синяки, которые появились у меня на руках и спине. Из пореза на голове снова начинает идти кровь, и бабушка сбривает вокруг этого места волосы, прикладывает к нему примочку с каким-то снадобьем. Она молчит с того момента, как я рассказал ей, с кем подрался.

Я смотрю в зеркало и улыбаюсь, несмотря на разбитую губу. Оба глаза у меня подбиты, на лице настоящая радуга из фиолетового, зеленого и даже желтого. Правый глаз совсем закрыт. Нос распух и сильно болит, но не сломан. Волосы над левым ухом выбриты, кожа покрыта густой желтой мазью.

Бабушка разрешает мне не ходить в школу, пока не заживет глаз.

К счастью, кода я иду в школу, пролысина над ухом тоже начинает зарастать.

В первый день Анна-Лиза садится рядом со мной на рисовании.

Она шепчет:

– Они рассказали мне о том, что сделали.

Сидя дома, я много думал о ней и ее братьях. Я знаю, что разумнее всего было бы не обращать на нее внимания, и я почти уверен, что, если я попрошу ее, она больше не станет ко мне подходить. Я даже заготовил на этот случай небольшую речь, что-то вроде: «Пожалуйста, не говори больше со мной, а я не стану говорить с тобой».

Но Анна-Лиза произносит:

– Прости меня. Это я виновата.

Но то, как она это говорит – как будто она и в самом деле виновата, как будто и в самом деле расстроена, – буквально сводит меня с ума. Я-то знаю, что ни в чем она не виновата, как и я не виноват. Я тут же забываю свою дурацкую речь, все свои дурацкие намерения и… касаюсь ее руки кончиками пальцев.

На уроках рисования мы с Анной-Лизой шепчемся и переглядываемся, и мне удается больше двух с половиной секунд выдержать ее взгляд. Но мне очень хочется смотреть на нее, когда никто не видит, и того же хочется ей. И мы начинаем придумывать, как бы нам встретиться где-нибудь наедине.

Мы договариваемся встретиться на Эдж-Хилл, в укромном местечке, мимо которого Анна-Лиза ходит по дороге домой. Но каждый раз, когда я спрашиваю ее, сегодня ли мы встречаемся, она качает головой. Братья стерегут ее, не отходят ни на шаг, когда она не на занятиях и не в школе.

Но стерегут не одну Анну-Лизу. Стоило мне вернуться в школу, как Дебора и Арран завели привычку оставаться со мной у автобуса до начала уроков. Арран провожает меня домой и даже пропускает завтраки, чтобы побыть со мной.

Школа становится невыносимой, даже несмотря на Анну-Лизу. Шумы у меня в голове продолжаются, и, хотя я стараюсь не обращать на них внимания, иногда мне хочется выцарапать их оттуда или открыть рот и визжать, пока они не стихнут.

Через несколько недель после избиения у меня в голове начинает свистеть. Однажды мы сидим в компьютерном классе; зачем и для чего – я не знаю и знать не хочу. Я поднимаю руку и отпрашиваюсь в туалет, учитель не возражает, когда я выхожу из класса.

Тишина в коридоре приносит мне облегчение и от нечего делать я действительно плетусь в туалет.

Я вхожу туда в тот самый момент, когда из кабинки появляется Коннор.

Не проходит и секунды, как я, оценив свои шансы, уже бросаюсь на него, обрушиваю на него ураган ударов, а когда он оседает на пол, добавляю несколько пинков.

Коннор не сопротивляется, только закрывает лицо руками. Он даже ни разу не успевает ударить меня. Мою атаку прерывает мистер Тейлор, учитель истории, зашедший в туалет. Он оттаскивает меня от Коннора и прижимает к своей потной груди; держит, пока Коннор корчится на полу и стонет во всю мочь.

Мистер Тейлор говорит Коннору:

– Если у тебя что-нибудь сломано, лежи. Если нет, то поднимайся, посмотрим на тебя.

Секунду Коннор лежит тихо, потом встает.

Я бы сказал, что вид у него вполне сносный.

– Идите за мной. Оба. – Это не приказ и даже не просьба, а покорность судьбе.

Мистер Тейлор так крепко держит меня за запястье, что у меня немеют пальцы. Мы быстро идем пустыми коридорами по скрипучим половицам и оставляем Коннора в медицинском кабинете, который, оказывается, есть в нашей школе. Потом мистер Тейлор разворачивает меня в направлении директорского кабинета, и мы останавливаемся на ковре перед столом секретарши.

Мистер Тейлор рассказывает ей, что произошло, она кивает, стучит в дверь кабинета директора и исчезает за ней. Не проходит и минуты, как она появляется снова и говорит нам, что мы можем войти.

Только в кабинете директора мистер Тейлор отпускает мое запястье и садится на стул рядом со мной. Стул скрипит.

Мистер Браун барабанит по клавиатуре компьютера и не смотрит на нас.

Мистер Тейлор объясняет, что застал меня во время драки.

За время пересказа истории моей драки мистер Браун продолжает печатать, не перестает и когда рассказ закончен. Кажется, он перечитывает написанное на экране. Потом глубоко вздыхает, поворачивается к мистеру Тейлору и благодарит его за бдительность.

Мистер Браун снова вздыхает и в первый раз за все время глядит на меня. Он объясняет мне, какое поведение называется приемлемым, сообщает, что я отстранен от занятий, и велит мне возвращаться в класс. Подобные процедуры ему явно не впервой, так что на все про все уходит меньше пяти минут.

Придется идти в класс. А компьютерные технологии еще не кончились.

– Нет. – Слово срывается с моего языка раньше, чем я успеваю подумать.

Мистер Браун спрашивает:

– Что?

– Нет. В тот класс я не пойду.

– Мистер Тейлор тебя проводит.

Мистер Браун считает, что все сказал, поэтому поворачивается к компьютеру.

Мистер Тейлор, кряхтя, поднимается со стула.

Я толкаю его обратно.

– Нет.

Я поворачиваюсь и выхватываю клавиатуру из-под рук мистера Брауна, которые остаются висеть над лакировкой стола. Я с размаху въезжаю клавиатурой в бок компьютеру и сбрасываю оба предмета на пол.

– Я же сказал «нет».

Не вставая, мистер Тейлор снова хватает меня за запястье и рывком подтаскивает к себе. Я не сопротивляюсь, но по инерции разворачиваюсь, врезаюсь в него и мы оба валимся на пол. Мистер Тейлор машет руками, как крыльями, точно хочет вернуть нас в исходное положение. Но так не бывает. Зато я теперь свободен, и посадка у меня мягкая, чего не скажешь о мистере Тейлоре.

Я встаю на ноги и выхожу из кабинета директора.

Я не уверен, что сделал достаточно для того, чтобы меня исключили из школы, поэтому в приемной секретарши я хватаю стул и вышвыриваю его в окно, после чего бросаюсь к выходу, включая, по ходу дела, пожарную сигнализацию. Ну а на улице, на всякий случай, хватаю стул, который не разлетелся на части, и высаживаю им лобовое стекло директорской машины.

Когда я прихожу домой, меня уже ждет полиция.

Мне все-таки приходится вернуться в школу, но лишь один раз, чтобы извиниться перед мистером Тейлором и мистером Брауном. Почему-то извиняться перед Коннором мне не нужно. Бабушка ворчит из-за того, сколько теперь надо заполнять бумажек, которые приносят инспектора по надзору за несовершеннолетними. Я должен отработать пятьдесят часов на общественных работах.

Таких, как я, четверо, и мы вместе убираемся в каком-то спортивном центре. Мне кажется, что, когда делаешь что-нибудь – пусть даже убираешься, – время идет быстрее, но Лайам, самый старший из нас и давно поднаторевший в служении обществу, даже слышать об этом не хочет. Первый час рабочего дня мы проводим, делая вид, будто ищем ведра и тряпки; то есть это я делаю вид, а Лайам просто бродит, что-то напевая. Потом мы выходим на улицу отдохнуть и покурить. Я никогда раньше не курил, но вот Джо у нас эксперт: он умеет пускать колечки, и еще колечки через колечки. Он учит меня всему, что умеет.

Периодически мускулистый парень, который работает в спортивном центре на рецепции, выходит во двор и велит нам идти внутрь, убираться. Мы не обращаем на него внимания, и он уходит.

Я почти все время сижу во дворе, курю и слушаю болтовню остальных.

Лайама не раз ловили на краже. Он тащит все: и дорогое, и дешевое, и полезное, и бессмысленное. Суть ведь в самой краже, а не в предмете, который ты воруешь. Джо тоже поймали за кражей в магазине, а Брайан разбил чужую машину, которую взял покататься, так что у него еще даже шея в гипсе.

Если мы не курим, то шляемся по спортивному центру. Я иногда беру с собой швабру. Больше всего народу утром в субботу. Нам с Джо нравится наблюдать за тренировками по карате. Там занимаются как дети, так и профи с черными поясами. Потом мы возвращаемся во двор и снова курим.

Как-то в субботу, когда занятия по карате уже закончились, появляется Брайан в дорогих кроссовках «Найк». И говорит:

– Самое время прибарахлиться. Гипс-то сняли.

Лайам отвечает:

– Верно, парень. Иди и делай, вот мой девиз.

Мы с Джо лежим на невысокой стене и курим «Мальборо-лайт». Я тренируюсь пропускать через серию из трех колец четвертое, самое маленькое. У меня уже почти получается, когда кто-то выходит в дверь черного хода и орет:

– Вы, уроды траханые, кто из вас мои кроссы звезданул?

Я прекращаю выдувать кольца и смотрю на парня. Он из группы ребят с черными поясами, только сейчас – в джинсах и босиком.

Лайам и Брайан куда-то смылись.

– Отдайте или хуже будет! Ну! – Парень с черным поясом наступает на нас с Джо.

Не вставая, я задираю ноги в старых ботинках и говорю:

– У меня их нет.

Джо садится и молча барабанит пятками своих старых серых кроссовок по стене. Он выпускает кольцо дыма, потом пропускает в него струю в форме сигары, нацеленную парню в лицо.

Я тоже сажусь и говорю:

– Мы видели тебя на кун-фу.

– Карате.

– Ну… карате. У тебя черный пояс, да?

– Да.

– Если завалишь меня, верну тебе кроссовки.

Джо смеется.

– Вот так вызов.

– А если я тебя повалю, они останутся у того, кто их взял.

Парень с черным поясом не раздумывает ни секунды. Он на голову выше меня и на десяток килограммов тяжелее и, кажется, не сомневается, что черного пояса у меня нет. Он тут же принимает боевую стойку и говорит:

– Ну, давай рискни.

Я вынимаю изо рта сигарету и поворачиваюсь, как будто для того, чтобы передать ее Джо, а сам тем временем упираюсь ногами в край стены и прыгаю на того парня, коленями ему на плечи. В следующий миг он уже лежит на земле, а я умудряюсь приземлиться на ноги.

Но я держусь от него подальше, потому что он изрядно взбешен.

Вспомнив, что уронил сигарету, я наклоняюсь за ней, и тут, как в кино про кун-фу, появляется тренер. Он невысокого роста, лет ему где-то за сорок, и вид у него серьезный. В отличие от большинства детишек в его классе, ему явно случалось не раз давать сдачи желающим подраться.

И тут он говорит тому парню:

– Уговор есть уговор, Том. Он выиграл. А тебе надо было действовать быстрее.

Джо шмыгает носом.

Мистер Карате помогает парню с черным поясом подняться и отправляет его восвояси.

Тем временем я поднимаю сигарету и небрежно затягиваюсь. Мистер Карате говорит мне:

– Эти штуки тебя погубят. – Джо выпускает огромное кольцо, но оно выходит кривое, потому что он никак не может перестать ухмыляться.

Когда каратисты уходят, Джо спрашивает:

– А ты что, собираешься прожить так долго, чтобы умереть от рака легких?

Пятое уведомление

Примерно через неделю после моего исключения бабушка заявляет, что будет учить меня сама. Здорово. Никакой школы. Не надо больше «идти на компромисс» и «приспосабливаться».

Она говорит:

– Та же школа, только дома.

Она берет старые учебники Аррана, ручки, бумагу, и мы садимся за стол в кухне. Выполняем несколько упражнений очень-очень медленно. Я долго читаю задания, бабушка меряет шагами кухню, пока я пишу алфавит. Посмотрев, что я написал, она убирает учебники Аррана.

Днем мы идем гулять в лес, где говорим о растениях, о деревьях и даже рассматриваем лишайники в увеличительное стекло.

Когда Арран возвращается домой, бабушка просит его посидеть со мной, пока я читаю. Арран всегда терпелив, и я его не стесняюсь, но все равно читаю медленно и с трудом. Бабушка стоит рядом и смотрит. Позже она скажет:

– Книги никогда не будут твоими помощниками, Натан. А у меня точно не хватит ни терпения, ни способностей, чтобы научить тебя читать. Если хочешь научиться читать, придется Аррану побыть твоим учителем.

– Мне все равно. – Но я знаю, что Арран будет уговаривать меня не сдаваться.

– Как хочешь. Но тебе еще много чего надо узнать.

На следующий день мы с бабушкой отправляемся в наше первое путешествие в Уэльс. Мы два часа едем на поезде. На улице холодно и ветрено, но дождя нет. Мы бродим по горам, мне нравится наблюдать растения и зверей у них дома – там, где они живут и растут.

В первый теплый апрельский день мы остаемся там ночевать и спим прямо под открытым небом. Теперь мне уже никогда не захочется спать под крышей. Бабушка рассказывает мне о звездах и объясняет, как циклы луны влияют на свойства растений, которые она собирает.

Дома бабушка учит меня готовить снадобья, но по сравнению с ней у меня руки как крюки, и совсем нет чутья на то, как разные травы будут влиять друг на друга, усиливая или ослабляя совместный эффект. И все же я усваиваю азы ее мастерства, узнаю, как простое прикосновение или обычное дыхание добавляет снадобью магические свойства. Я умею делать простые снадобья для заживления порезов, пасту, которая помогает вытянуть из раны яд, и снотворное, но я уверен, что ничего по-настоящему магического у меня не выйдет.

У меня есть карты Уэльса, и я выучиваю их почти наизусть. Я вообще легко читаю карты, ведь это картинки, а пейзаж я помню. Я запоминаю, где находятся разные реки, горы и долины, как они расположены относительно друг друга, как их пересечь, где найти укрытие и воду, где можно купаться, ловить рыбу и ставить капканы на зверя.

Скоро я уже начинаю ездить в Уэльс один, остаюсь там по два-три дня, сплю под открытым небом, ем то, что найду.

Во время первой самостоятельной поездки я сплю прямо на земле. Лежа на склоне горы в Уэльсе, я испытываю странное ощущение. Я пытаюсь разобраться в нем: я счастлив, когда просто сижу рядом с Арраном, наблюдаю его неспешные, мягкие движения, в которых видна его доброта; это лучшее, что я испытывал в жизни. Я также счастлив с Анной-Лизой, по-настоящему счастлив. Когда я вижу, какая она красивая, забываю о себе, и это ни с чем не сравнимо. Но, лежа на горе в Уэльсе, я чувствую себя совсем иначе. Я испытываю гораздо более сильное ощущение. И понимаю, что вот он – настоящий я. Настоящий, как гора, с которой мы дышим, как единое целое. И наши жизни сливаются.

Мой двенадцатый день рождения, на носу новое Освидетельствование. Я ненавижу эти процедуры, но вынужден переносить их, внушая себе, что лучше один день вытерпеть все эти взвешивания, замеры, вопросы и ответы, чтобы быть свободным от Совета и советников на последующий год. Под конец этого Освидетельствования бабушке задают вопрос о моем образовании, хотя ясно как день, что в Совете прекрасно знают о моем исключении из школы. Бабушка отвечает немногословно и ничего не говорит о вылазках в Уэльс. Похоже, Освидетельствование прошло благополучно. Мой код не изменился: я все еще не определен.

Неделю спустя прибывает новое уведомление. Мы все сидим за кухонным столом, а бабушка читает его нам вслух.

Уведомление о решении Совета Белых Ведьм

Англии, Шотландии и Уэльса.

С целью обеспечения безопасности всех Белых Ведьм Советом постановлено запретить все передвижения половинных кодов (Б 0.5/Ч 0.5) за пределами мест их проживания без предварительного уведомления Совета и получения от него разрешения на поездку. Половинный код, обнаруженный за пределами территории проживания без письменного разрешения Совета, подвергнется ограничению свободы передвижений.

– Это уже слишком. Осталось только посадить его под домашний арест, – говорит Дебора.

– Думаете, они знают, что Натан ездит в Уэльс? – Арран выглядит встревоженным.

– Понятия не имею. Но приходится предположить, что знают. Я думала, они разрешили нам это потому, что… – Бабушка умолкает.

Я знаю, о чем она думает. Совет, наверное, надеется использовать меня как приманку для Маркуса, чтобы, когда он появится, наброситься на него… на нас и убить. Но теперь они почему-то решили ограничить мою свободу передвижения.

Дебора тоже явно думает о Маркусе. Она говорит:

– Это, наверное, из-за семьи на северо-востоке, на которую напал Маркус. – Мы все смотрим на нее.

– Вы не слышали? Их всех убили.

– Откуда ты знаешь? – спрашивает бабушка.

– Так, держу ушки на макушке. Нам всем не мешало бы. Ради Натана… да и ради самих себя, если на то пошло.

– Ну и как эта новость добралась до тебя? – спрашивает бабушка.

Дебора явно сбита с толку, но быстро берет себя в руки, строптиво поднимает подбородок и говорит:

– Я подружилась с Ниаллом.

Арран качает головой.

– Слушаю его, открыв рот, и все время твержу ему, какой он красивый и умный… а он мне кое-что рассказывает.

Арран наклоняется к Деборе, чтобы предостеречь ее, наверное, но она опережает его:

– Я не сделала ничего плохого. Я разговариваю с ним и слушаю, что он говорит. Что в этом плохого?

– А когда он говорит что-либо гадкое о Натане, ты возражаешь ему или соглашаешься?

Дебора смотрит на меня.

– Я никогда ему не поддакиваю.

– Значит, ты с ним споришь? – Более язвительного тона от добряка Аррана я не слыхал за всю жизнь.

– Арран! По-моему, это хорошая идея, – вмешиваюсь я. – Бабушка ведь говорит, что у Совета повсюду свои шпионы. Так почему бы и нам не воспользоваться их тактикой? К тому же Дебора права, ничего плохого она не делает.

– Но и ничего хорошего тоже.

Я подхожу к Деборе, целую ее в плечо и говорю:

– Спасибо, Дебора.

Она обнимает меня.

– Так что же ты выяснила, Дебора? – спрашивает бабушка.

Дебора переводит дыхание.

– Ниалл сказал, что Маркус на прошлой неделе убил одну семью: мужчину, женщину и их сына-подростка. Отца Ниалла вызывали из-за этого на экстренное совещание Совета.

– Просто не верится, что он взял да и выложил тебе все эту информацию. – Арран снова качает головой.

– Ниалл любит хвастать своей семьей. Он мне уже все уши прожужжал о своем брате Киеране: тот учится на Охотника и первым сдает все испытания, какие у них там есть, кроме тех случаев, когда его обгоняет Джессика. Похоже, что Киеран прямо спит и видит, чтобы его послали на разведку этого случая в качестве первого самостоятельного задания.

– А что это была за семья? – спрашивает бабушка.

– Ниалл сказал, что их фамилия Грей. Она была Охотницей, а он выполнял какую-то работу для Совета. Ты их знаешь?

Бабушка отвечает:

– Фамилию слышала.

– Ниалл сказал, что Греи были назначены хранителями чего-то под названием Фэйрборн, а за этим охотился Маркус. Что такое Фэйрборн, я не знаю; сомневаюсь, что Ниалл сам это знает. Когда я спросила его об этом, он, наверное, сообразил, что наболтал лишнего, и прикусил язык. С тех пор он со мной почти не разговаривает.

Я ничего не говорю. По какой-то причине мой отец только что убил троих людей, в том числе мальчика всего на пару лет старше меня. Что это было, ошибка? Он пытался объяснить им, что он на самом деле не злой, что он не хочет причинять им боль… Что ему просто нужен Фэйрборн. Наверное, он хотел забрать этот Фэйрборн у них, но они не отдавали, не слушали его… Они набросились на него, он стал защищаться, и вот…

Бабушка говорит:

– Я напишу в Совет и попрошу, чтобы они дали тебе разрешение ездить в Уэльс.

– Что? – Я прослушал.

– В Уведомлении сказано, что тебе нельзя путешествовать без разрешения. Я напишу в Совет, пусть выдадут разрешение.

– Нет. Я не хочу, чтобы они знали, где я бываю. Никакого разрешения мне не нужно.

– Ты собираешься продолжать ездить туда без спросу?

– Бабуля, пожалуйста. Попроси, пусть дадут мне разрешение ходить в соседний лес, в магазины и в другие места, до которых мне дела нет. Куда я вообще не хожу.

– Но, Натан, здесь же сказано… – Бабушка заглядывает в пергамент. – «Половинный код, обнаруженный за пределами территории проживания без письменного разрешения, подвергнется ограничению свободы передвижений».

– Я знаю, что там сказано. И знаю, что мне делать.

– Тебе всего двенадцать, Натан. Ты не понимаешь, на что они…

– Бабушка, я понимаю. Я все понимаю.

Вечером того же дня, когда я уже раздеваюсь перед сном, приходит Арран и пытается вызвать меня на разговор. Надо полагать, бабушка его попросила. Он говорит, что мне следует «подумать еще раз», «и, может быть, попросить разрешения посещать одно какое-то место в Уэльсе» и прочую муру в том же духе. Слова взрослых. Бабушкины слова.

Я отвечаю:

– Можно мне получить разрешение пройти в ванную, пожалуйста?

Он молчит, тогда я бросаю джинсы на пол, встаю перед ним на колени и спрашиваю еще раз:

– Можно мне пойти в ванную, пожалуйста?

Он молча бросается на колени рядом со мной и обхватывает меня руками. Так мы и стоим. Он обнимает меня, а я весь закостенел от обиды, злости и желания сделать больно ему.

Проходит время, и я тоже обнимаю его, слегка.

Мой первый поцелуй

Совет дает мне разрешение посещать места в пределах нескольких миль от дома, то есть местные магазины и наш лес. Проходит год, за ним другой. Мое существование омрачают только мои дни рождения, тринадцатый и четырнадцатый, но я кое-как пробираюсь через Освидетельствования, и мой код по-прежнему остается неопределенным. Бабушка продолжает учить меня всему о зельях и растениях. А я продолжаю один ездить в Уэльс. Я учусь выживать в лесу зимой, читать знаки погоды и укрываться от дождя. Я никогда не отлучаюсь из дома дольше, чем на три дня, и всегда стараюсь передвигаться незаметно. Я уезжаю и возвращаюсь разными маршрутами и всегда осматриваюсь, не шпионят ли за мной.

Я часто думаю об отце, но мои планы сбежать когда-нибудь к нему остаются неопределенными. Куда чаще я думаю об Анне-Лизе. Я всегда помню и ее саму, и ее волосы, и кожу, и улыбку, но после четырнадцатого дня рождения мысли о ней становятся просто неотвязными. Мне надо увидеть ее – живьем, и эти планы скоро обретают определенность.

Я не так глуп, чтобы искать ее в школе или возле ее дома, но между ними есть Эдж-Хилл – место, где мы однажды договаривались встретиться.

Вот я и иду туда.

Холм похож на перевернутую миску, вершина у него плоская, а склоны крутые, и вокруг них протоптана тропа. С южной стороны из холма выступает скала из песчаника, с вершины которой открывается вид на окружающую долину: сплошной зеленый ковер засеянных полей, разделенных дорогами на квадраты, обрамленные живыми изгородями, с редким вкраплением домов. Скала голая, она изборождена глубокими горизонтальными и вертикальными складками. У ее подножия клочок утоптанной, голой земли. Она красно-коричневая и очень сухая, так что я отчаянно пылю ботинками, когда прохожу по ней.

Вскарабкаться на скалу совсем не сложно, трещины достаточно широкие, чтобы в них можно было просунуть руки и ноги. Сидя на вершине песчаной скалы, если ее можно так назвать, я не вижу тропинку у основания холма – ее загораживают склоны, зато я прекрасно слышу голоса редких собачников, которые приходят туда со своими питомцами, и перекличку детей, медленно бредущих домой из школы. Если кто-нибудь другой, не Анна-Лиза, приблизится к моему убежищу, у меня будет время скрыться.

Каждый школьный день я поджидаю ее на вершине. Один раз мне кажется, будто я слышу ее голос, она говорит с кем-то из братьев, и я отправляюсь домой.

Приближается зима, когда на повороте как-то вспыхивает сияющая светлая грива волос Анны-Лизы.

Я сажусь на краю каменного выступа, свешиваю ноги и старательно болтаю ими.

Анна-Лиза идет по холму вверх и не замечает меня, пока не переходит через самую крутую часть подъема. Тогда, подняв голову, она видит меня, оглядывается и, не замедляя шага, продолжает идти, пока не оказывается прямо подо мной. Она смотрит на меня, улыбается, краснеет.

Я так долго ждал встречи с ней, и я знаю, что хочу ей сказать, но сейчас любое первое слово в разговоре кажется мне глупым. Я обратил внимание, что перестал болтать ногами, да и дышу я тоже как-то странно.

Анна-Лиза карабкается вверх по утесу. Она ухитряется делать это элегантно, а через несколько секунд уже садится рядом со мной и тоже начинает болтать ногами.

Через минуту мне удается начать разговор.

– Тебе придется поставить Совет в известность, что у тебя был контакт со мной.

Ее ноги останавливаются.

Я напоминаю:

– Совет Белых Ведьм постановил: «О любом контакте между несовершеннолетними Белыми и носителями половинного кода обе заинтересованные стороны обязаны сообщать Совету».

Анна-Лиза снова начинает болтать ногами.

– Никакого контакта у меня не было.

Я вдруг начинаю ощущать каждый удар своего сердца: еще чуть-чуть – и оно выпрыгнет, разорвав грудную клетку.

– А еще у меня ужасно плохая память. Мама только и делает, что ворчит на меня из-за того, что я вечно все забываю. Я, конечно, постараюсь не забыть сказать ей о нашей встрече, но почему-то мне кажется, что и это вылетит у меня из головы.

– Рад, что не только у меня проблемы с памятью, – бормочу я, не сводя глаз с ее школьных туфель, которые мелькают за краем обрыва.

– Я никогда тебя не забывала. Я помню все твои рисунки, помню каждый твой взгляд на меня в классе.

Я чуть не падаю вниз. Все?

– И сколько же раз я глядел на тебя в классе?

– В первый день два.

– Два? – Я точно знаю, что она оглянулась только раз.

Чувствуя на себе ее взгляд, я продолжаю смотреть на ее туфли.

– Вид у тебя был такой… несчастный.

Приехали.

– Как будто тебе было больно.

Я фыркаю от смеха.

– Вот это похоже на правду. – Кажется, тот первый день был сто лет назад.

– Во второй день ты смотрел на меня десять раз, – продолжает она.

Я точно знаю, что всего один, и понимаю, что она меня дразнит.

– А на третий всего два раза, и, хотя в тот день я села рядом с тобой на рисовании, ты глядел не на меня, а на того воробья.

– Это был дрозд, и я его рисовал.

– Мне казалось, что после этого ты перестал меня стесняться, но, оказывается, нет, ведь ты и сейчас на меня не смотришь. – Перестав болтать ногами, она приподнимает их, сбрасывает туфли, и они падают вниз.

– Я не стесняюсь того, что на тебя смотрел.

– Посмотри сюда.

Я знаю, что она показывает на свое лицо, но продолжаю пялиться туда, где только что Анна-Лиза покачивала ногами. Медленно поворачиваю голову и с трудом сглатываю. Она, как всегда, прекрасна. Волосы – белый шоколад, а кожа – чисто медовая сладость, слегка тронутая румянцем и еще более нежно опрыснутая солнцем.

Господи! Если бы она еще и улыбнулась!

– Ты знаешь, какие у тебя удивительные глаза? – спрашивает она.

– Нет.

Она подталкивает меня плечом.

– Не будь таким угрюмым. Я ведь говорю тебе комплименты.

Она придвигается ближе и смотрит мне в глаза так, словно заглядывает в бездонный колодец. И я тоже тону в ее голубых искристых глазах, и миг все длится и длится.

Анна-Лиза отодвигается от меня и произносит:

– Ну, может, не такой уж ты и застенчивый. – Вдруг она соскальзывает с обрыва и мягко приземляется на красную землю внизу. Лететь там порядочно.

Я следую за ней, а когда я приземляюсь, она убегает от меня, точно газель, и мы с ней носимся друг за другом кругами, пока она не говорит, что ей пора – слишком рано.

Оставшись один, я ложусь спиной на песчаниковую плиту и переживаю все заново. И пытаюсь придумать, что бы такое сказать ей в следующий раз. Какой-нибудь комплимент, вроде того, что она говорила мне о моих глазах: «Твои глаза как небо летним утром», «Кожа у тебя как бархат», «Я люблю смотреть, как солнце запутывается в твоих волосах». Все это звучит так глупо, и я знаю, что никогда в жизни ничего подобного не скажу.

Мы встречаемся неделю спустя, но теперь Анна-Лиза грустит и не сводит глаз со своих туфель.

Я догадываюсь, в чем дело.

– Обо мне говорят много плохого?

Она отвечает не сразу, может, подсчитывает, сколько именно.

– Они говорят, что ты Черный Колдун.

– Будь это так, меня бы уже убили.

– Говорят, что ты скорее в отца, чем в мать.

И тут я вдруг понимаю, как опасны наши встречи.

– Иди. Тебе нельзя меня видеть.

Она хватает меня за руку, смотрит мне прямо в глаза и выпаливает:

– Мне плевать, что они говорят. Мне плевать даже на твоего отца. Мне нужен только ты.

Я не знаю, что ответить. Что тут вообще можно ответить? Но я делаю то, что мне хотелось сделать уже давно: беру ее руку, подношу к губам и целую.

С тех пор мы встречаемся каждую неделю, сидим на вершине скалы и разговариваем. Я рассказываю ей свою жизнь, не всю, только про бабушку, Дебору и Аррана. Я не говорю ей про Уэльс и про свои поездки туда, хоть мне и хочется. Но я боюсь. И ненавижу себя за это. Ненавижу себя за подлый, тошнотворный страх и мысль о том, что чем меньше она узнает, тем в большей безопасности будет.

Она рассказывает мне о себе. Ее отец и братья, судя по всему, та же Джессика, только в мужском варианте, а вот мать на удивление слабая для женщины Белая Ведьма. Похоже, дома у Анны-Лизы нет совсем никакой жизни, по сравнению с ней мое существование – сплошной покой и свобода. Зато она даже не слышала об Освидетельствованиях и не верит мне до тех пор, пока я не описываю ей светловолосого члена Совета, того, что сидит обычно по правую руку от председателя. Анна-Лиза говорит, что это, наверное, ее дядя – Сол О’Брайен.

Я спрашиваю ее о том, что меня всегда интересовало. Сколько на свете существует половинных кодов? Она не знает, но постарается выяснить у отца, который как-то связан с Советом.

На следующей неделе она сообщает мне ответ.

– Только один.

Однажды она спрашивает:

– Дебора уже нашла свой Дар?

– Нет. Ей будет трудно. Она слишком логически мыслит.

– Ниалл тоже мечется. Ему страшно хочется уметь становиться невидимым, как мой дядя и Киеран, но, кажется, это совсем не его сфера деятельности. Он так хотел, чтобы церемонию Дарения провел для него отец, наверное, думал, что это усилит его Дар. Но я сказала ему, что это не поможет. Киеран ведь выпил кровь мамы, а не папы. Мне кажется, что Дар связан с личностью самого человека: он либо есть, либо его нет в нем с самого начала, а магия Дарения лишь позволяет ему осуществиться, выйти наружу. Ниалл всегда слишком на виду, чтобы овладеть даром невидимости.

– Да, я тоже так думаю. Джессика всегда умела притворяться. И мастерски врала. Так что ее Дар вполне соответствует ее натуре. Но кровь ей дала бабушка, а у нее в родне нет никого с таким даром.

– Наверное, у меня будут зелья, тот же Дар, что и у мамы.

– У моей бабушки тоже зелья. Она училась, но у нее еще есть чутье. Наверное, поэтому у нее так хорошо получается. Ты будешь как она. У нее сильный Дар.

– Вряд ли у меня будет сильный Дар. Скорее я буду как моя мать.

Анна-Лиза редко ошибается, но тут она попала точно в цель. Я беру ее руку и целую.

– Нет, у тебя будет сильный Дар.

Анна-Лиза слегка краснеет.

– Интересно, а что будет у тебя? Иногда ты кажешься диким и безумным, и тогда я думаю, что ты будешь таким, как твой отец. Но ты можешь быть добрым и нежным, и тогда я уже не так уверена… может, ты будешь похож на свою мать. Но у тебя это будут точно не зелья.

Мы продолжаем встречаться раз в неделю весь учебный год, всю зиму, весну и начало лета. Мы осторожны: проводим вместе совсем немного времени и меняем дни. В каникулы мы не видимся.

Я глажу волосы Анны-Лизы, смотрю, как они текут у меня меж пальцев. А она разглядывает кожу у меня на руке, разглаживает ее кончиками пальцев. Она говорит, что по линиям на моей ладони она может прочитать мое будущее.

Она говорит:

– Ты будешь сильным колдуном.

– Да? И насколько сильным?

– Исключительно сильным. – Она опять гладит мою руку. – Да, это ясно. Я вижу это вот по этим линиям. У тебя будет очень необычный Дар. Мало кто таким обладает. Ты сможешь превращаться в животных.

– Звучит здорово. – Я отбрасываю ее волосы со лба, отпускаю их и смотрю, как они струятся.

– Но только в насекомых.

– Насекомых? – Я оставляю ее волосы в покое.

– Ты будешь превращаться только в насекомых. Особенно хорошо в навозных жуков.

Я фыркаю.

Она продолжает разглаживать мою ладонь.

– Ты неистово полюбишь одного человека.

– Точно человека, а не навозного жука?

– Человека. И этот человек будет любить тебя всегда, даже когда ты будешь навозным жуком.

– А какой он, этот человек?

– Этого я не вижу… на этом месте как раз прилип кусочек грязи.

И я глажу ее по щеке тыльной стороной пальцев. Она сидит тихо и позволяет мне прикасаться к ней. Мои пальцы скользят по ее щекам, гладят ее вокруг рта, по подбородку, спускаются вдоль шеи и снова возвращаются по щекам ко лбу, а оттуда один палец медленно соскальзывает вдоль ее носа через кончик к губам и там замирает. И тогда она целует его. Раз. Другой. А я наклоняюсь к ней и убираю палец лишь тогда, когда его место занимают мои губы.

И тут мы прижимаемся друг к другу, и мои губы, руки, моя грудь, бедра, все, что во мне есть, стремится ей навстречу.

Я не вынесу, если придется отнять губы от ее кожи.

Кажется, что прошло всего несколько минут, но, когда мы, наконец, отрываемся друг от друга, темнеет.

Когда мы прощаемся, она берет мою руку и целует мой указательный палец, так что я кожей чувствую прикосновение ее губ, языка и зубов.

Мы договорились встретиться через неделю. Следующий день тянется вечность. Дальше – хуже. Я не знаю, что с собой делать; все, что я могу, – ждать. Все мое тело болит от желания видеть ее. Кишки сводит.

Наконец подползает утро того дня, когда мы договорились встретиться, и медленно-медленно приближается полдень.

Я жду ее на плите из песчаника, лежу на спине и прислушиваюсь, не раздадутся ли шаги Анны-Лизы. Я реагирую на каждый звук и, едва заслышав, как она поднимается вверх по склону, перекатываюсь набок и сажусь. Ее светлая голова появляется из-за склона, я прыгаю со скалы вниз и приземляюсь на полусогнутые ноги, пальцами левой руки касаясь земли, а правую вытянув в сторону, – рисуюсь. Я выпрямляюсь и делаю шаг вперед.

Но что-то не так.

Анна-Лиза напугана… она в ужасе.

Я мешкаю. Подойти к ней? Или бежать? В чем дело?

Я озираюсь.

Наверное, все дело в ее братьях, но я их не вижу и не слышу. Неужели Совет… не может быть.

Я делаю шаг вперед. И тут рядом с Анной-Лизой появляется мужчина. Он был там все время, его рука лежала на плечах Анны-Лизы, он направлял ее по склону вверх, он держал ее, чтобы она не сбежала. И все это время его не было видно.

Киеран.

Старший брат Анны-Лизы высокий, как все в ее семье, но у него широченные плечи, и волосы не белые, а рыжеватые, редкие и очень коротко остриженные. Не сводя с меня глаз, он наклоняется к Анне-Лизе и тихо что-то говорит ей на ухо, я не слышу, что.

Анна-Лиза напряжена. Она отрывисто кивает в ответ на слова Киерана. Ее взгляд устремлен вперед, не на меня, вообще ни на что. Киеран снимает руку с ее плеча, и она, спотыкаясь, бежит вниз по склону.

ЧБ

Киеран отрезал мне пути к отступлению. Слева ко мне приближается Коннор; справа – Ниалл. Я бы мог набрать хорошую скорость, рванув вниз по склону, но Анна-Лиза не раз говорила мне, что Киеран очень быстро бегает. Чтобы очутиться на склоне, мне необходимо пробежать слева или справа от него, но если он так быстр, то…

Киеран ухмыляется и рукой манит меня к себе.

Нет, вперед тоже не имеет смысла.

Я поворачиваюсь и начинаю карабкаться вверх по склону из песчанника. Я ведь не раз лазал по нему раньше и знаю на нем каждый уступ и каждую выбоину. Хоть с завязанными глазами залезу. И Киеран не поймает меня, ведь он стоит ниже по склону. Но несколько секунд промедления дали Ниаллу и Коннору преимущество, так что, когда я взбираюсь на самый верх, Коннор уже бежит мне навстречу с протянутыми руками: упершись ими в мою грудь, он толкает меня вниз с обрыва.

Падая на спину, я переворачиваюсь в воздухе и оказываюсь на голой земле на том же месте, в той же самой позе, в какой стоял там несколько секунд назад. Это было удачное приземление, и мне остается только рвануть вниз по склону холма. Но, едва я успеваю оторвать руку от земли, как в меня сбоку врезается ботинок, мой желудок подлетает к гортани, и я без дыхания падаю лицом вниз.

Киеран своими здоровенными черными ботинками скребет землю рядом со мной, взрывает пыль и швыряет ее мне в лицо. Я пробую ползти. И тут же получаю пинок под ребра. И еще один. Он намеренно не задевает ботинками мое лицо, останавливается и придавливает мне голову, вжимая меня в песок.

– Сядь ему на ноги, – велит Коннору Киеран. – А ты держи ему руки, Ниалл.

Тот садится мне на голову, хватает мои руки и прижимает их к земле своими ногами и ладонями. Под его потной задницей нечем дышать. Я ничего не могу поделать. Кроме серой шерсти штанов мне ни черта не видно, и я только слышу, как пыхтит Ниалл и нервно хихикает Коннор. Я не могу пошевелиться.

Киеран говорит:

– Знаешь, Коннор, что это такое?

Коннор недолго думает, потом отвечает:

– Охотничий нож.

Тут я начинаю дергаться, плеваться и ругаться.

– Держи этого ублюдка крепко, Ниалл. Так вот, это французский охотничий нож. Отличные ножи делают французы. Погляди на его лезвие. Как оно красиво уходит в рукоятку. Отличный дизайн. Швейцарцы любят набивать свои ножи всякими прибамбасами, а ведь все, что нужно, – это хороший клинок.

Я слышу, как лопается моя футболка, чувствую, как по спине прокатывается волна прохлады. И снова начинаю вырываться и сыпать проклятиями.

– Держи его крепко и заткни ему рот этой половой тряпкой.

Ниалл подтягивает ноги, чтобы намертво оседлать, сует мне в рот кляп из моей же футболки, а я пытаюсь укусить его, но тут лезвие ножа начинает щекотать мне спину, я пробую увернуться от него, но Киеран не позволяет, а потом останавливает его на середине моей левой лопатки.

– Начну, пожалуй, отсюда. Будем считать, что эта половина у него Черная.

И острие ножа входит внутрь. Боль медленно разрезает мне спину сверху донизу, я ору и матерюсь, но футболка во рту гасит все звуки.

Киеран шипит мне в ухо:

– Ниалл говорил тебе, держись подальше от нашей сестры, ты, Черный кусок дерьма.

Он опять втыкает острие ножа в мою левую лопатку, и я, стискивая зубы, визжу, пока он делает еще один надрез.

Он снова останавливается и говорит:

– Зря ты его не послушал.

И медленно делает еще один надрез.

А я схожу с ума, вопя и умоляя, чтобы кто-нибудь его остановил.

Но он все режет и режет, а я могу только визжать и молиться.

– Сделаем перерыв.

Все молчат. Только у меня в голове дикий звон. И еще я слышу нашептывание молитвы. Пожалуйста, кто-нибудь, пожалуйста, сделайте так, чтобы он не продолжал.

Киеран говорит:

– Красиво, правда, Коннор? Хорошо смотрится.

Я перестаю молиться и слушаю.

Коннор не отвечает.

Ниалл говорит:

– Киеран, кровь из него так и течет. – Голос у него взволнованный.

– Ох, чуть не забыл. Спасибо, что напомнил мне, Ниалл. Я же захватил из лагеря порошок. – Его голос звенит у меня в ушах: до меня вдруг дошло, о чем он говорит. – У нас его называют Возмездием.

Моя молитва становится еще громче: пожалуйста, не дайте ему это сделать, пожалуйста.

– Он останавливает кровь. Нельзя допустить, чтобы все Черные Колдуны истекли кровью до смерти. Правда, я слышал, что порошок слегка жжет. Вот это мы сейчас и проверим, да?

И тут я начинаю умолять. Про себя, конечно, но все же я умоляю. Не надо, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, нет, нет, нет…

– Эй. Просыпайся.

Дышать уже легче. Ниалл слез с моей головы. Футболки во рту тоже нет.

– Просыпайся.

Черный ботинок, начищенный, но с приставшими к нему песчинками и мелкими брызгами крови – вот что я вижу. Я снова закрываю глаза.

Киеран шепчет мне прямо в ухо, он наклоняется так близко, что я чувствую его дыхание.

– Как самочувствие? Порядок?

Мне страшно.

Боль в спине притупилась. Но больше истязаний я не вынесу. Я отдам все, что угодно, лишь бы он прекратил пытку. Я бы встал на колени и умолял, и про себя я так и делаю, я говорю: Пожалуйста, не надо больше. Пожалуйста. Я не могу это выговорить, слова застревают у меня в горле, но про себя я умоляю его: Пожалуйста, не надо больше.

– Да ты плачешь. Эй, Ниалл! Коннор! Он плачет.

Молчание.

– Как, по-твоему, он готов просить прощения, Коннор? За то, что избил тебя?

Коннор что-то бормочет.

– Может быть. Но я не уверен. А ты, Ниалл?

– Да. – Я едва слышу Ниалла. Голос у него злой.

– О’кей… Ну, ладно. – И Киеран снова наклоняется к моему уху и шепчет:

– Так ты просишь прощения за то, что избил моих сопляков-братцев?

Мне хочется сказать «да». Мне очень хочется сказать это. Про себя я так и говорю. Но из моего рта не вылетает ни звука.

– А за то, что встречался с моей сестрой, ты готов просить прощения?

Как я ненавижу его за все мои слезы, крики и мольбы.

– Чем еще ты с ней занимался?

Я хочу, чтобы он знал, что мы делали вместе, но ни за что не скажу ему этого, никогда.

– Что-то ты, по-моему, еще не готов… а?

Я не готов. Я не стану просить прощения. Я настолько переполнен ненавистью, что уже ни о чем не жалею.

– Ну, тогда давай попробуем снова. С другой стороны. Здесь, наверное, твоя Белая половина.

Футболку снова запихивают мне в рот, и я чувствую, как лезвие скользит вдоль правой стороны моей спины, близко к хребту. Все надрезы, которые он сделал до сих пор, были на левой стороне, и я понимаю, что ждет меня дальше.

Мне больно, когда он режет, но думаю я только о порошке. Вот что по-настоящему страшно. Но Киеран не торопится…

– Просыпаемся, просыпаемся… – Шлепок по щеке. – Уже почти закончили. Остался последний кусочек, мой самый любимый. Приятное принято приберегать на последок, ведь так?

Я уже перестал думать; молиться тоже перестал, давным-давно. Я смотрю на песок. Крошечные гранулы, оранжевые, кирпично-красные, красные и даже совсем крошечные, черные.

– Хочешь присыпать его порошком, Ниалл?

– Нет.

– Нет? Ну, тогда ты, Коннор.

– Киеран. – Голос у Коннора совсем тихий. – Я…

– Заткнись, Коннор! Бери порошок и сыпь.

Киеран садится недалеко от меня на колени и шепчет:

– И смотри, чтобы этого больше не было, ты, Черно-Белый мешок дерьма, не то в следующий раз поймаю тебя и, прежде чем выпотрошить, отрежу тебе яйца.

А я ненавижу его, проклинаю его и ору в футболку.

Стемнело. Земля подо мной холодная. И я внутри тоже весь холодный, только спина в огне. Я почти не могу двигаться, но огонь надо погасить. Я катаюсь по земле. Кто-то кричит; где-то далеко.

Крики…

Голос Аррана…

Деревья, как часовые, только они маршируют мимо.

Чернота.

– Натан? – тихо шепчет Арран мне в ухо.

Я открываю глаза и вижу перед собой его лицо. Кажется, мы в кухне.

Я лежу на столе. Как цыпленок, поданный к обеду. Бабушка стоит ко мне спиной; делает соус. Дебора подносит чашку, над которой клубится пар. Может быть, в ней вареный картофель.

– Все будет в порядке. Все будет в полном порядке, – приговаривает Арран. Голос у него какой-то странный.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

В Шотландии слово «loch» [lOx] употребляется в значении «закрытый водоем», оно происходит от гаэльского слова «lochan», которое переводится как небольшое озеро или пруд, поросшие травой.