Читать онлайн книгу «Как покорить маркиза» автора Джулиана Грей, книга из серии «Принцесса в бегах»

Но Джеймс Ламберт, маркиз Хэтерфилд, не замечал этого. Его отец, герцог Сотем, являл собой олицетворение незыблемого британского аристократизма. И Хэтерфилд, его единственный сын и наследник, считал ниже своего достоинства страдать от какого-то зловония. Он больше тревожился за женщину, сидевшую напротив него.

Не имея возможности смотреть прямо на нее, он тем не менее всем существом чувствовал, как она напряжена. Это исходившее от нее напряжение волнами захлестывало Хэтерфилда. Он вдруг подумал о токах, пульсирующих в телефоне. Такой установила в своем кабинете его мачеха, чтобы, не выходя из дома, управлять армией велико-светских лизоблюдов. Он видел спину девушки, прямую, как стальное лезвие бритвы; он точно знал, что ее голубые глаза стали зелеными в грязно-желтом мерцании газовых светильников на стенах, и эти глаза сейчас устремлены на главного судью, сверкая благородным негодованием, которым, несомненно, могли бы гордиться ее воинственные германские предки.

Он знал Стефани, как самого себя, и прекрасно понимал, что она скорее позволит бросить себя в котел с кипящим маслом, чем станет вдыхать аромат пота. Его дорогая Стефани, которая считала себя смелой и предприимчивой и которая не раз доказывала, что способна преодолеть любые трудности, тем не менее воспитанная, как подобает принцессе, она, истинная принцесса, была очень восприимчива к запахам.

Судья монотонным, гнусавым голосом излагал факты, послужившие мотивом для столь жестокого преступления, и воодушевленно засыпал публику избитыми цитатами на латыни. У судьи был узкий лоб и массивная нижняя челюсть с несколькими подбородками, которые заметно подрагивали при каждом слове. Большая черная муха, обнаружившая что-то интересное на завитках белого парика, обрамлявшего его грушевидное лицо, громко жужжа, кружила над самой макушкой в ленивом экстазе. Хэтерфилд внимательно следил за ее манипуляциями. Наконец муха с довольным «ж-ж-ж» приземлилась на четвертую от макушки буклю пышно завитого белого парика как раз в тот самый момент, когда судебный представитель ее королевского величества обратился к потеющим представителям рода человеческого, собравшимся в зале суда, с призывом мыслить широко и судить непредвзято о вине подсудимого ad captandum et ad timorem sine qua non sic transit gloria mundi[1] и так далее, и тому подобное.

Хотя, вполне возможно, он обращался к присяжным. Хэтерфилд так и не понял, да и как можно понять, к кому обращается человек, уткнувшийся лицом в свои записи, вернее сказать, утонувший в складках своих толстых щек, нависших над его бумагами. Он напомнил Хэтерфилду одного преподавателя из Кембриджа, кажется, историка, который имел привычку пить чай со сдобными лепешками прямо за письменным столом, неизменно роняя крошки; они исчезали в складках его обвислых щек и выпадали оттуда каждый раз, когда он поглаживал бакенбарды во время лекций. В особенно удачные дни пол вокруг кафедры был усеян мелкими хлебными крошками, которые, как в сказке, образовывали дорожку до самых дверей его комнаты. Какое же у него было прозвище? Пытаясь вспомнить, Хэтерфилд наморщил лоб и поднял глаза на высокий потолок, покрытый толстым слоем сажи.

Точно, студенты прозвали его Гензелем[2].

Мимолетное, едва заметное движение отвлекло его от воспоминаний и вернуло к действительности. Пальцы Стефани, которыми она сжимала перо и что-то торопливо писала на листе белой бумаги, до боли прикусив нижнюю губу. Она подняла глаза, поймала его взгляд, показала листок бумаги и тут же опустила – все это заняло не более секунды. Но этого хватило, чтобы он смог прочитать ее послание. Послание, написанное большими заглавными буквами и подчеркнутое двумя жирными линиями, гласило:

«НЕ ОТВЛЕКАЙСЯ!»

Ах, Стефани! Положив руку на перила, он начал постукивать пальцами, зная, что она понимает азбуку Морзе:

«Ничто не может отвлечь меня. От тебя. Ты восхитительно прекрасна в этой жилетке. Хочу тебя поцеловать».

Он видел, как она опустила глаза, рассматривая свои пальцы. Он снова повторил послание, выстукивая его по дереву перил.

Ее щеки порозовели. И хотя ему было плохо видно, он точно знал, что это так. Сначала розовеет шея, затем румянец поднимается выше и, вынырнув из-под жесткого белого воротничка, постепенно окрашивает высокие изящные скулы и сбегает вниз к пушку на верхней губе. Затем розовеет кончик носа… да… вот… прямо сейчас. Так и есть: он увидел алый отблеск. В точности как тогда, когда он…

Изящными тонкими пальцами Стефани разорвала лист бумаги напополам и еще раз напополам, затем сложила все четвертушки вместе и демонстративно порвала на мелкие кусочки. Она спрятала обрывки в кожаную папку и, положив на нее руки, сцепила пальцы, костяшки которых так побелели, что Хэтерфилд мог видеть это даже со своего места.

Неожиданно слух резануло знакомое имя, мгновенно испортив ему настроение. Это было имя его мачехи:

«…герцогиня Сотем, найденная мертвой в своей постели, была убита самым чудовищным образом; обстоятельства этого преступления выяснятся в процессе…»

Герцогиня Сотем. Эта женщина обладала особым даром – омрачать самые счастливые моменты его жизни и продолжала свое черное дело даже из могилы, при полном зале свидетелей. Простое упоминание ее имени приводило Хэтерфилда в ужас. Он всячески отрицал, что мачеха имеет над ним такую власть, но почти физически ощущал ее ледяную хватку.

У Хэтерфилда не хватило мужества взглянуть на Стефани. И он перевел взгляд на судью. Муха исчезла, возможно, испугавшись внезапно оживших белых аппетитных буклей, которые задрожали, когда оратор дошел до пика справедливого негодования – да этот судья настоящий актер, несмотря на комичные бульдожьи щеки! – и спросил подсудимого, считает ли он себя виновным.

Хэтерфилд впился руками в деревянные перила. Он выпрямился, расправил плечи и, глядя прямо в глаза судье, громко, отчетливо произнес:

– Невиновен, милорд.

Девон, Англия

Восемью месяцами раньше

Принцесса Стефани Виктория Августа – исключительно выдержанная молодая женщина, не склонная к нервным срывам, с изумлением обнаружила, что у нее сильно дрожат руки и поэтому ей никак не удается сложить шарф.

По правде говоря, шарф выглядел уныло и скучно. Она бы предпочла шарфик лилового цвета, расшитый стеклярусом или, например, нежно-оранжевый шейный платок, который однажды мельком видела в Лондоне из окна экипажа на молодом щеголе, до того как дядя спешно увез ее и сестер в свой полуразрушенный замок времен короля Иакова, возвышавшийся над утесом в самом отдаленном уголке Девона. (По правде говоря, Стефани обожала это место.) Но цветовая гамма шарфов, выложенных перед ней на прилавке утром в первый день обучения, имела только три оттенка: черный, черный и черный.

– Не могли бы вы предложить что-нибудь повеселее? – спросила она, едва шевельнув одним из своих длинных, изящных пальчиков с таким отвращением, словно перед ней лежали запачканные детские слюнявчики.

– Моя дорогая племянница, – обратился к ней герцог Олимпия таким тоном, словно отчитывал шаловливого щенка. – Сейчас не время заботиться о своей привлекательности. Ты должна превратиться в самого скучного, самого заурядного и неприметного судебного клерка во всем Лондоне. Ты ведь скрываешься, не стоит забывать об этом.

– Я все понимаю, но разве обязательно носить такие унылые и мрачные шарфы, даже если ты в бегах? Пусть он будет хотя бы из шелка! – Одно небрежное движение изящ-ных пальчиков, и шарф соскользнул обратно в лоток.

– Судебные клерки не носят шарфиков из узорчатого шелка, – вмешалась в разговор ее сестра Эмили. Она стояла перед зеркалом, а лакей его светлости герцога, сильно волнуясь, трудился над узлом ее шарфа.

– Откуда ты можешь это знать? – спросила Стефани, но Олимпия накрыл ее руку ладонью.

– Моя дорогая Стефани, – с большой нежностью сказал он, ибо она была его любимой племянницей, хотя они держали это в секрете, – наверное, ты забыла, что поставлено на карту. Это не придворные игры, где тебя окружает толпа льстецов, как в этом твоем хваленом Хогваше или как его там…

– Хольштайн-Швайнвальд-Хунхоф, – сказала Стефани и гордо выпрямилась. – Это одно из самых очаровательных княжеств в Германии, которым, кстати, одно время правила твоя родная сестра, если помнишь.

Олимпия махнул рукой.

– Да-да. Очаровательное княжество, напоенное нежными ароматами цветов. Все это прекрасно, но, как я уже сказал, это не детская игра в кошки-мышки. За вами троими охотится банда проклятых убийц-анархистов, и один из них уже убил вашего отца и похитил вашу сестру…

– Пытался похитить, – уточнила принцесса Луиза и привычным жестом попыталась одернуть юбку, но ее руки наткнулись на плотную шерстяную ткань клетчатых брюк и замерли на полпути.

– И тем не менее. Никто не должен заподозрить, что вы трое, переодетые юношами, занимаете самые неприметные должности в разных уголках Англии.

– А ты и мисс Динглби в это время будете развлекаться, выслеживая убийц моего отца, чтобы с радостью всадить нож в их нежные белые шейки и распороть от уха до уха, – сказав это, Стефани глубоко вздохнула, кровожадно блеснув глазами.

Из-за ее спины вынырнула мисс Динглби.

– Моя дорогая, – тихо сказала она, – ваше справедливое негодование делает вам честь. Но, как ваша гувернантка, я настоятельно рекомендую вам сосредоточиться на наших насущных проблемах и больше думать о том, как уберечь от ножа собственное горло, и боюсь, вам все-таки придется повязать на него этот невзрачный шарф.

Прошло уже четыре недели, и, хотя шарфы оставались все такими же скучными, Стефани не собиралась так легко сдаваться и научилась мастерски драпировать их и завязывать модным узлом. (Это слишком бросалось в глаза, поэтому Динглби, то и дело вздыхая, всякий раз терпеливо расправляла складки шарфа и перевязывала узел, чтобы придать ему более консервативный вид.)

Только бы эти глупые пальцы перестали дрожать.

Дверь распахнулась, недовольно скрипнув, и впустила в комнату мисс Динглби, которая вся бурлила от нетерпения, словно закипающий чайник.

– Стефани, куда ты пропала? Олимпия и сэр Джон уже полчаса сидят внизу, и херес заканчивается.

– Ерунда. Там в подземелье еще несколько дюжин бутылок.

– Это не подземелье, а всего лишь винный погреб. – Мисс Динглби замолчала и, прищурившись, посмотрела на отражение Стефани в зеркале. – Дорогая моя, да ты, похоже, нервничаешь? Я могла бы ожидать такой реакции от Эмили или Луизы, они слишком непосредственны и не привыкли скрывать свои чувства, но ты?

– Я вовсе не нервничаю, – ответила Стефани и сурово посмотрела на свои пальцы, мысленно приказав им вести себя как подобает. – Просто мне не по себе, и я никак не могу понять, почему именно я должна быть судебным клерком. Мне кажется, я больше всех вызываю подозрение. Я могла бы учить детей, например. Не сомневаюсь, что Эмили доведет своих учеников до слез, а я бы…

За спиной Стефани послышалось возмущенное сопение и шорох юбок, и в следующую секунду мисс Динглби уже стояла перед ней.

– Убери-ка свои руки, – сказала она, затем, своими ловкими руками бесцеремонно и резко дергая за концы шарфа, завязала его аккуратным строгим узлом, но до того туго, что Стефани чуть не задохнулась. – Так решил Олимпия, и будь уверена, он знает, что делает. Твоя латынь безупречна, у тебя хорошая память, к тому же ты умна и сообразительна, особенно когда сконцентрируешься…

– Да, но юриспруденция – это такая скука, мисс – Динглби…

– …А главное, – продолжала мисс Динглби, отступив назад и любуясь делом своих рук, – мы будем чувствовать себя гораздо спокойнее, зная, что ты находишься под присмотром самого уважаемого, просвещенного, справедливого и неподкупного члена судебной коллегии Англии.

Стефани позволила взять себя за руку и с обреченным видом направилась к двери. Немного помедлив, она осторожно начала спускаться по огромной лестнице, сбегающей в зал, что было небезопасно, ибо некоторые ступени этого грандиозного сооружения давних времен крошились и осыпались под ногами.

– Да, – мрачно пробормотала она, – именно этого я и боялась.

Олимпия и его гость расположились в большой парадной гостиной, которая во времена Гражданской войны стала свидетелем драматического пленения и казни через отсечение головы младшего отпрыска защитника, главного сторонника монархии. Чтобы убедиться в правдивости этой истории, Стефани однажды ночью пробралась в гостиную и, заглянув под ветхие, побитые молью ковры, могла поклясться, что даже во мраке ночи разглядела на деревянных половицах в пяти футах от камина выцветшие контуры большого кровавого пятна. А теперь комната превратилась в место совершения самого будничного ритуала во всей Англии, когда герцог, проспав до полудня, являлся сюда, чтобы пропустить бокальчик хереса с каким-нибудь рыцарем почетного ордена.

Во всяком случае, Стефани представляла себе все именно так.

Однако, гордо прошествовав мимо лакея в старинный зал, она, к своему величайшему удивлению, столкнулась лицом к лицу с самым красивым мужчиной на свете. Принцесса намеревалась приветствовать потенциального врага, но сделать это с высокомерием.

От неожиданности Стефани резко остановилась.

Незнакомец держал бокал хереса в одной руке, а другой опирался на спинку громадного кресла, которое покоилось на массивных львиных лапах: это кресло было изготовлено более века назад для шестого по счету герцога, с годами ставшего слишком тучным. Красавец не отличался ни очень высоким ростом, ни мощным телосложением, но каким-то непостижимым образом затмевал собой даже такой громоздкий предмет старинной мебели, как это кресло. Оно меркло в сиянии его лучезарного облика. Лучезарного в прямом смысле этого слова, ибо его лицо вызывало в памяти образ архангела Гавриила: безупречный овал, высокие скулы изящно стремились вверх от четко очерченной линии волевого подбородка, а голубые глаза под высоким чистым лбом лучились доброжелательностью. Мужчина был одет в черный строгий костюм, но тонкий лучик ноябрьского солнца, пробившийся сквозь стекло, сразу отыскал его – так день естественно стремится к свету – и, искупавшись в золотых кудрях, образовал над ними сияющий нимб.

– Это сэр Джон? – с трудом выдавила из себя Стефани.

Взрыв смеха эхом пронесся по комнате.

– Ха-ха-ха. Шутка удалась, друг мой, – сказал герцог Олимпия, отступая на несколько шагов от ярко пылающего камина и вытирая слезы. – Должен признаться, моему приятелю сегодня повезло – он уедет отсюда не один. А теперь, мой юный друг, позволь представить тебе настоящего сэра Джона Уортингтона, королевского адвоката, который любезно согласился взять тебя под свое крыло и помочь с адвокатской практикой.

Герцог Олимпия указал на седовласого господина, расположившегося на диване возле камина. В полумраке гостиной его не сразу можно было заметить.

– Правда, я не обладаю столь же прекрасной внешностью, как мой племянник, но это избавляет меня от проблем с дамами, – сказал джентльмен низким, властным, хорошо поставленным голосом римского сенатора.

Стефани стоило немалого труда оторваться от созерцания прекрасного златовласого видения и переключить внимание на обладателя властного голоса.

Ее сердце, пламенно забившись, вознесло дух на головокружительную высоту, где он парил под тяжелыми дубовыми балками, поддерживающими роскошный купол, но, вернувшись к реальности, сердце слабо екнуло в груди и замерло.

Будь Стефани именитым художником, которому поручено создать аллегорическое воплощение британского закона, то в центр композиции она поместила бы судью в благородном белом парике и черной шелковой мантии, вложив ему в одну руку весы правосудия, а в другую резной деревянный молоток. А позировать пригласила бы этого седовласого господина, чтобы увековечить воплощенную справедливость, которая предстала перед ней в данную минуту.

У него были небольшие темные глазки с подозрительным прищуром, причем совершенно непроницаемые, словно ягоды черной смородины. Над кустистыми бровями возвышался крутой высокий лоб. Покрытая сосудистой сеткой кожа говорила о постоянном нервном напряжении, ибо ему приходилось выдерживать натиск как низших слоев населения, так и высших кругов общества, гордившихся своей добродетелью. Даже в тех редких случаях, когда на его лице появлялось некое подобие улыбки, уголки губ страдальчески опускались, словно груз тяжкой ответственности тянул их вниз. Худощавую фигуру плотно облегал серый твидовый сюртук, брюки гольф подобраны в тон жакету и отутюжены настолько тщательно, что можно было с легкостью разрезать пополам яблоко острыми, как бритва, стрелками.

У сэра Джона Уортингтона едва ли случались романы с женщинами, решила про себя Стефани, а если и да, то, скорее всего, после чрезмерного потребления шампанского. Причем обоими партнерами.

Однако Стефани была принцессой Хольштайн-Швайнвальд-Хунхофа и ни разу не встречала на своем пути человека, который остался бы равнодушным к ее чарам.

– Доброе утро, сэр Джон, – весело прощебетала она, но, сделав шаг вперед, зацепилась ногой за край ковра.

То ли Стефани показалось, то ли, возможно, ей приходилось слышать, что в иные моменты время замедляет свой бег, но все, что она почувствовала перед тем, как растянуться во весь рост на ковре, – это калейдоскоп цветовых пятен перед глазами, а затем ужас и потрясение от осознания того, что ее подбородок упирается в ветхий, побитый молью ковер. Через мгновение до ее ушей донесся сдавленный женский визг, но ей не хотелось думать, что именно она его издала.

Неожиданно между ее лицом и лесом из ножек стула и дивана возникла преграда в виде больших мужских ладоней.

– Эй! Вы не ушиблись? – участливо поинтересовался глубокий, бархатный голос. Такой божественно прекрасный баритон мог принадлежать только архангелу.

Не уронит ли она свое женское достоинство, если примет эту руку помощи, чтобы подняться? А рука была замечательная, не слишком аристократичная, как можно было бы ожидать, зато большая и надежная, с мозолистыми ладонями, сильными, но чуткими пальцами. Казалось, они призывают ее воспользоваться помощью.

Стефани с трудом проглотила застрявший в горле комок.

– Со мной все в порядке, – сказала она с придыханием, чуть более заметным, нежели ей хотелось. Она собралась и ловко, одним прыжком, вскочила на ноги, игнорируя помощь чудесных рук архангела. – Во всем виноваты новые туфли.

На диване у камина кто-то негромко хихикнул.

Из всех звуков, которые терпеть не могла Стефани, женское хихиканье было самым отвратительным, даже хуже, чем назойливое жужжание большой черной мухи или, к примеру, звуки расстроенного пианино, извлекаемые неловкими пальцами новичка.

Стефани бросила на диван негодующий взор. Там сидела молоденькая девушка – изысканная, изящная, словно статуэтка. Она едва заметно улыбалась лишь одним уголком рта. Девушка была очень красива и являла собой полную противоположность Стефани: тонкие черты лица, бархатные темные глаза, черные вьющиеся волосы, нежно-розовая кожа без единого пятнышка. Девушка сидела, с ленивой грацией откинувшись на спинку дивана, чуть выставив вперед маленькую ножку в розовой туфельке, которая выглядывала из-под розовой юбки шелкового платья. Сразу было видно, что она хрупкая и невысокая. Именно такой тип женщин заставляет всех долговязых Стефани в мире чувствовать себя нескладными, голенастыми жеребятами.

Хотя теперь Стефани уже вряд ли можно отнести к категории молоденьких девушек, не так ли?

– Шарлотта, дорогая, – сказал сэр Джон, – это вовсе не смешно.

– Вас ничто не забавляет, кузен Джон, – прощебетала его дорогая Шарлотта и засмеялась чуть язвительно.

Стефани ожидала, что столь дерзкий (и, к слову сказать, меткий) выпад заставит сэра Джона побагроветь от возмущения, но, к ее удивлению, он лишь вздохнул.

– Мистер Томас, позвольте представить вам мою подопечную, леди Шарлотту Харлоу, которая проживает в моем доме на Кэдоган-сквер. Я уверен, что вы оцените ее советы, как и я.

Леди Шарлотта протянула маленькую, изящную бело-снежную ручку.

– Мистер Томас, как мило.

Стефани подошла и, следуя этикету, коснулась губами кончиков ее пальцев.

– Рад знакомству, леди Шарлотта.

– Вот и хорошо, – сказал сэр Джон. – Думаю, вы уже имели возможность познакомиться с моим племянником маркизом Хэтерфилдом.

– Вашим племянником?

– Да. Хэтерфилд буквально обосновался в нашей гостиной, не так ли, мой мальчик? – бросил сэр Джон через плечо с суровой ноткой в голосе.

Стефани обернулась и посмотрела на маркиза.

– Лорд Хэтерфилд?

Он маркиз. Племянник сэра Джона. И практически живет у него в гостиной, как сказал старый судья.

Боже, помоги ей.

Архангел Хэтерфилд широко улыбнулся и пожал ей руку. Прикосновение его мозолистой руки приятно щекотало ладонь.

– Очень рад знакомству, мистер Томас. Я восхищен вашей смелостью, а именно тем, что вы отважились поступить на работу в контору моего дяди. Вы случайно не заклинаете змей в свободное время?

– Уже нет, мне пришлось от этого отказаться, – ответила Стефани. – Все мои змеи расползлись, ибо я то и дело спотыкался о корзину.

Хэтерфилд воззрился на нее, удивленно хлопая глазами. Затем он вдруг запрокинул голову и расхохотался.

– Да ты, Томас, чертовски славный парень, – сказал он, вытирая слезы. – Ты мне уже нравишься. Дядя, прошу тебя, присматривай за ним как следует. И близко не подпускай к пилюлям с цианистым калием, чтобы он не закончил, как твой предыдущий клерк.

– Перестань, Хэтерфилд, – проворчал сэр Джон.

– Ах, как это мило, – невинно улыбаясь, проворковала леди Шарлотта. – С нетерпением жду, когда мы отправимся в Лондон. Так хочется всю дорогу наслаждаться остроумием мистера Томаса. Как же нам повезло с ним!

Герцог Олимпия, который все это время молчал, облокотившись о каминную полку, тоже решил принять участие в разговоре.

– Вы совершенно правы, леди Шарлотта. Я нисколько не сомневаюсь, что вы получите огромное удовольствие от общения с мистером Томасом, как в пути. – Он замолчал, изучая остатки хереса в своем бокале, затем осушил его до дна, поставил пустой бокал на каминную полку и, изобразив на лице доброжелательную царственную улыбку, закончил: —…так и у вас дома.

Благородная бледность леди Шарлотты стала еще заметнее, словно розовый лепесток вдруг обесцветился и стал прозрачным.

– У нас дома? – переспросила она, не веря своим ушам, и посмотрела на сэра Джона. – У нас дома? – снова повторила она таким тоном, словно боялась, что им придется мыться в одной ванне.

Сэр Джон, невозмутимый сэр Джон, несгибаемый инструмент британского правосудия, нервно провел рукой по жестким кустистым бровям.

– Разве я не говорил тебе об этом, дорогая?

– Нет, не говорил, – сказала Шарлотта, затем повторила, делая четкие паузы между словами: – Нет. Не. Говорил.

– Ну и ну! – воскликнул Хэтерфилд. – Какая замечательная новость. Мне не терпится навестить вас, мистер Томас, когда дядя даст вам выходной. Ты ведь будешь отпускать его иногда, сэр Джон?

– Я постараюсь, – ответил сэр Джон не так уверенно, как ожидала Стефани.

Честно говоря, ее вовсе не занимала мысль о работе с сэром Джоном.

Она была совершенно очарована взглядом восхитительно синих глаз Хэтерфилда, которым он одарил ее при последнем высказывании, и, забыв обо всем, девушка закружилась в каком-то странном водовороте, испытывая блаженство с примесью чего-то…

– Вот еще, – заявила леди Шарлотта. – Клерки должны работать не покладая рук, разве я не права, сэр Джон? Ведь вам придется потратить немало времени и труда, прежде чем молодой человек освоит все премудрости юрис-пруденции, а за это надо платить.

– По-моему, дорогая леди Шарлотта, не вам об этом судить, – сказал Хэтерфилд, даже не взглянув в ее сторону, ибо он, улыбаясь, неотрывно смотрел на застывшее от напряжения лицо Стефани. – Вы сами-то хоть пальцем шевельнули за всю свою жизнь?

Герцог Олимпия издал какой-то странный сдавленный звук, но, видимо, чтобы разрядить обстановку, решил вмешаться:

– Прошу прощения, друзья мои, но время поджимает, и если вы сейчас не тронетесь в путь, то опоздаете на поезд. Надеюсь, багаж юного мистера Томаса уже погружен в экипаж. Как ни печально, но пришло время прощаться, давайте обнимемся и пожелаем друг другу всего хорошего.

И, как всегда после добрых напутствий герцога Олимпии, все засуетились и стали собираться. Дрожащими руками Стефани взяла пальто и, с трудом переставляя ноги, заставила себя пересечь зал и выйти за порог навстречу холодному ноябрьскому дню. Элегантный загородный экипаж герцога Олимпии уже стоял, запряженный чудными жеребцами, которые нетерпеливо били копытами. Слева возвышались грозные седые утесы с острыми вершинами: о них где-то далеко внизу билось, сердито шипя и пенясь, угрюмое холодное море.

– Веселенький пейзаж, да? – сказал Хэтерфилд.

– Жуткий, – отозвалась леди Шарлотта. Она положила руку на открытую дверцу экипажа и выжидательно застыла.

Стефани, неожиданно развеселившись, – а в такие моменты (ее сестры это прекрасно знали) она была не прочь пошалить, – схватила леди Шарлотту за розовые пальчики, чтобы помочь ей забраться в экипаж.

С уст леди слетел сдавленный вздох, не похожий на тот звук, которым леди Шарлотта приветствовала приземление Стефани на ветхий ковер в гостиной Девонширского замка герцога Олимпии. Она резко отдернула руку, словно ее ужалила змея.

– Что-нибудь не так, леди Шарлотта? – с ледяным спокойствием поинтересовался лорд Хэтерфилд.

Изящно приподняв тонкую бровь, она посмотрела на него.

– Я бы предпочла, чтобы вы, Хэтерфилд, помогли мне сесть в экипаж.

Хэтерфилд с вежливой улыбкой взял ее за руку, но Стефани не так сильно потрясла его сияющая улыбка, и даже не отвращение, которое она испытала, когда его пальцы обхватили ладошку леди Шарлотты, как мгновенная перемена в лице юной леди. Стоило ей ощутить его прикосновение, как надменная холодность тут же исчезла, уступив место мягкости, нежности, затаенной радости, что очень напоминало…

Обожание!

Развернувшись к окну, маркиз Хэтерфилд постучал тростью по крыше экипажа. Он сел рядом с юным мистером Томасом против направления движения экипажа, предоставив более удобные места леди Шарлотте и ее величественному опекуну.

Мистер Томас. Мистер Стефан Томас. Хэтерфилд посмотрел на ноги юноши, обтянутые серой шерстью. Надо сказать, ноги эти показались ему довольно тонкими, особенно по сравнению с его собственными ногами: у него мышцы были развитыми и сильными, особенно мышцы бедер, которые приобрели рельефную бугристость за те десять лет, что он провел верхом, взбивая ракушечник на реках и озерах Англии и пытаясь выветрить терзавшие его воспоминания.

Любопытно, почему ноги мистера Томаса, по сравнению с его собственными, казались такими стройными?

Возможно, в этом нет ничего странного. Но Хэтерфилду было достаточно одного взгляда на столь знаменитого своей непроницаемостью сэра Джона и на известную острым умом леди Шарлотту, чтобы понять: они изо всех сил пытаются скрыть то, о чем ему знать не положено.

На самом деле все слишком очевидно.

Такие стройные ноги могли принадлежать только мисс, но никак не мистеру.

Секрет крылся в том, что мистер Томас – девушка порывистая, умная, веселая, грациозная и полная жизни. Достаточно вспомнить, как легко она вскочила на ноги после своего унизительного падения и как остроумно обыграла это чуть позже в разговоре. Это была девушка на все сто процентов.

Маркиз Хэтерфилд натянул перчатки, откинулся на мягкую спинку сиденья и, улыбнувшись, стал смотреть в окно.

Глава 1

Центральный уголовный суд Олд-Бейли, Лондон

Июль 1890 года

В середине безумно жаркого дня, перед самым перерывом, обвинитель вызвал сэра Джона Уортингтона для дачи свидетельских показаний.

Стефани посмотрела на своего работодателя. Только сегодня утром она виделась с ним за завтраком, но, казалось, с тех пор он постарел лет на десять. В лице ни кровинки, и на коже проступили капельки пота, что было неудивительно в тяжелой, пропитанной смрадными испарениями атмосфере зала суда. Даже его великолепные пышные бакенбарды, не выдержав напряжения, уныло повисли. Стефани взяла перо и решительно занесла его над листом бумаги, который лежал перед ней, будто это могло помочь сэру Джону воспрянуть духом.

– Сэр Джон, – обратился к нему обвинитель – в невыносимой духоте его голос звучал резко и даже агрессивно, – как вы можете охарактеризовать ваши отношения с обвиняемым?

Сэр Джон откашлялся и выпрямился, чудесным образом став выше на пару дюймов. Когда он заговорил, его голос звучал громко и уверенно, как у человека, который привык выступать в судах.

– Он является другом семьи, близким другом.

– Вероятно, вы считаете его своим вторым сыном?

– У меня нет других сыновей.

Обвинитель улыбнулся.

– И, надо полагать, маркиз Хэтерфилд проводил немало времени у вас в доме.

– Да.

От переживаний за своего патрона у Стефани все похолодело внутри, но после первых же слов словно гора свалилась с ее плеч. Несомненно, сэр Джон знал, как нужно отвечать на вопросы в суде. Просто, кратко и без лишних деталей. Так, чтобы обвинителю не к чему было придраться.

Разве не этому ее обучали в адвокатской конторе сэра Джона?

– Значит ли это, что вы испытываете к юноше отеческие чувства?

– Естественно, я к нему очень привязан.

Обвинитель обернулся и посмотрел на герцога Сотема, который сидел во втором ряду, – седой, неулыбчивый, со своей неизменной тростью. Обвинитель, надев на лицо маску смущения, вытянул руку ладонью вверх в направлении герцога.

– Но у нашего обвиняемого есть отец, не так ли?

– Это так.

– И тем не менее лорд Хэтерфилд ежедневно завтракал в вашем доме, а не со своим родным отцом и мачехой, насколько я понял.

– Да, мы часто завтракали вместе.

– Из этого я делаю заключение, что вы способны объективно оценить душевное состояние лорда Хэтерфилда и можете рассказать суду о его отношениях с родителями, – обвинитель сделал на последнем слове особый упор.

– Мы не обсуждали с лордом Хэтерфилдом его отношения с семьей.

– А не сложилось ли у вас впечатление, что отношения эти не очень теплые?

– Напротив, у меня сложилось впечатление, что лорд Хэтерфилд послушный сын.

– Однако не любящий и заботливый сын, не так ли?

– Я ничего не могу сказать по этому поводу.

Обвинитель едва заметно прищурил глаза, осознав, что ему больше ничего не удастся вытянуть из свидетеля.

– Но, исходя из имеющихся фактов, подтверждающих, что лорд Хэтерфилд вел независимый образ жизни, каждое утро завтракал в доме сэра Джона Уортингтона и почти не общался со своими родителями, можно охарактеризовать его отношения с семьей как не слишком теплые, скорее прохладные. Не следует ли отсюда, что он не был – как вы утверждаете – послушным сыном, а скорее не проявлявшим к своим родителям должного внимания и заботы?

Мистер Ферчеч, сидевший рядом со Стефани, вскочил на ноги.

– Протестую! При всем уважении к моему ученому коллеге, его философические рассуждения не имеют отношения к делу.

– Возражение принимается, – сказал судья. – Продолжайте, мистер Дакуэрт, и прошу вас придерживаться конкретных фактов.

– Прошу прощения, – сказал мистер Дакуэрт и провел рукой по лбу. – Я сам отец, поэтому воспринимаю подобные вещи близко к сердцу. Сэр Джон, я перефразирую вопрос, чтобы доставить удовольствие моему ученому коллеге. Как вы считаете, где маркиз Хэтерфилд проводил большую часть времени – в вашем доме или в доме герцога и герцогини Сотем, мир ее праху?

Даже не взглянув в сторону герцога или Хэтерфилда, сэр Джон посмотрел прямо в глаза мистеру Дакуэрту; усталость, вызванная удушающей жарой июльского дня, мгновенно исчезла с его лица, уступив место суровой маске.

– В моем доме, – коротко ответил он.

Пальцы Стефани, сжимавшие перо, стали мокрыми от пота. Она посмотрела на бокс, где стоял Хэтерфилд. Он, как всегда, держался спокойно, опираясь руками на перила, лишь легкая улыбка играла на губах. Словно речь шла не о его отце и мачехе, а о каких-то незнакомцах, имена которых тут же улетучились из его памяти.

С довольной улыбкой мистер Дакуэрт обратился к присяжным:

– Благодарю вас, сэр Джон. Надеюсь, суд удовлетворен ответом на вопрос о сыновних чувствах лорда Хэтерфилда.

Глава 2

Кэдоган-сквер, Лондон

Ноябрь 1889 года

Среди многочисленных достоинств, которыми обладала ее королевское высочество Стефани, самая младшая принцесса Хольштайн-Швайнвальд-Хунхоф, было умение выглядеть старше своих лет.

– И последнее напутствие, – строгим голосом и со строгим выражением лица сказала мисс Динглби в последний день перед отъездом из Девона. – Отныне ты вступаешь в ряды представителей адвокатской профессии и обязана быть дисциплинированной. Кто рано ложится и рано встает?

– Ну, конечно! – весело воскликнула Стефани и подняла чашку с чаем, словно произносила тост. – Что может быть проще. Кто рано ложится и рано встает, здоровье, богатство и ум наживет!

Еще вчера утром все было как обычно – чудесный поздний завтрак на столе и большая чашка приятно согревающего чая. Сегодня утром все круто изменилось. Стефани открыла глаза и поняла, что лежит на узкой кровати в маленькой, скудно обставленной комнатушке, никаких признаков завтрака и в помине не было, не говоря уже об аромате горячего чая. Лишь холодный дождь угрюмо барабанил в грязное окно. Она сделала единственно разумную вещь в этой ситуации – перевернулась на урчащий от голода живот и погрузилась в сон.

Через мгновение – во всяком случае, ей так показалось – громкий стук раздался прямо у нее в голове. Стефани приоткрыла один глаз.

Слегка смутившись, она поняла, что звук идет от двери, а не из головы. Тем паче. Кто посмел так грубо ломиться к ней!

Оказывается, она произнесла это вслух.

– Как вы смеете! – крикнула она. – В этом нет никакой необходимости!

Стук прекратился на секунду, и кто-то спросил: «Сэр?»

Боже! Ее голос. Стефани совершенно забыла о том, что ей нужно изменить тембр. Она откашлялась и понизила голос, добавив хрипотцы.

– Нет необходимости так барабанить. Я буду готов через минуту.

– Сэр! – И снова тук-тук-тук. – Сэр Джон требует, чтобы вы спустились вниз сию же секунду, через десять минут он отправляется в адвокатскую контору! – Тук-тук-тук. – Сейчас же выходите, сэр! Мне не поздоровится, если вы еще не одеты!

Стефани села на кровати и тряхнула головой. Она посмотрела на простой белый циферблат часов, которые стояли на простой белой тумбочке возле кровати – и, о ужас! – стрелки показывали семь часов сорок шесть минут. Затем ее взгляд упал на простую белую ночную сорочку, в которой она спала. Постепенно Стефани начала приходить в себя.

Медленно.

Слишком медленно.

О боже! Она все вспомнила.

Долгий, дождливый день, который она провела, трясясь в экипаже и прижимаясь к массивным, твердым, как камень, бедрам маркиза Хэтерфилда, ледяной пристальный взгляд холодной, словно фарфоровая кукла, леди Шарлотты. Сэр Джон, зарывшийся в свои бумаги. Затем поезд и снова экипаж до Кэдоган-сквер и, наконец, спартанский ужин, состоящий из хлеба, сыра и бокала мадеры в компании молчаливого сэра Джона в его готической столовой (леди Шарлотта удалилась с подносом наверх, в свою спальню). Дождь, бесконечный дождь. Приклеенные усы раздражали кожу. Скучный черный шарф нагонял еще большую тоску.

Дождь.

От этих тоскливых воспоминаний Стефани совсем приуныла. Удивительно, что она вообще смогла очнуться этим утром.

– Иду! – отозвалась Стефани без особого энтузиазма.

Тук-тук-тук.

– Прошу вас, сэр, выходите! Иначе не сносить мне головы!

Стефани спустила ноги с кровати и собралась с духом.

– Передайте сэру Джону, – четко произнесла она низким голосом, – что я спущусь вниз через три минуты одетый и выбритый.

Стук прекратился.

– Хорошо, сэр, – вслед за этим послышались удаляющиеся шаги, и наступила блаженная тишина.

Итак, со стуком покончено. Теперь надо быстро привести себя в порядок.

Что касается бритья, то здесь все просто, ибо у нее нет бакенбард, которые требовали ежедневного ухода. Оставалось только прилепить темные усики. (Вчера Стефани находила все это забавным и даже эффектным, но сегодня она всей душой ненавидела противные усы за то, что кожа от клея жутко чесалась.) Стефани нащупала свои черные брюки и быстро натянула их, затем облачилась в строгую блузу, застегнувшись на все пуговицы. Надев строгий жилет, она быстро и ловко завязала шарф, плеснула на лицо ледяной воды и пригладила густые каштановые волосы, смазав их маслом. Зубная щетка, зубной порошок. Несколько капель клея и усы. Туфли. Черт бы подрал эти пряжки.

Времени на все у нее ушло в два раза больше, поэтому она буквально скатилась вниз по лестнице и застыла, столкнувшись с лакеем, который держал в руках поднос.

– Сэр?

– Мы будем завтракать? – едва переводя дыхание, спросила она.

– Если вы пройдете со мной, сэр.

Лакей с достоинством, не спеша двинулся вперед, Стефани засеменила следом за ним. По залу плыл чудный аромат, от которого у нее закружилась голова, – запах мяса, жареных тостов с коричневой корочкой, специй и сливок. А еще аромат свежезаваренного чая и еще множество других манящих флюидов. Стефани обожала завтракать. Особенно в воскресенье, когда мисс Динглби давала небольшую поблажку и разрешала позже приступить к занятиям, она просиживала за столом по часу, набивая желудок, отправляя в рот большие куски, сдобренные жирным соусом. И все это запивала чаем, не ограничиваясь одной чашкой. А под конец по настоянию гувернантки нужно было обязательно съесть немалую дольку грейпфрута.

После такого завтрака ее желудок издавал протяжные, неприличные звуки, громко возвещая о насыщении.

Лакей свернул налево, и Стефани проследовала за ним в элегантную утреннюю столовую, одна стена которой состояла из стеклянных дверей, отчего комната была залита светом, насколько позволяла погода и окружающие дома. Но сейчас Стефани мало интересовали пасмурное утро за окном и вид, открывавшийся на сад сэра Джона. Глаза девушки были прикованы к огромному подносу по правую руку от нее, уставленному едой и, судя по запахам, сулящему приятные ощущения. Стефани подалась вперед и первым делом схватила тарелку.

Сзади раздался громкий голос сэра Джона:

– Доброе утро, мистер Томас. Наконец-то, – последние слова резанули слух.

– Доброе утро, сэр Джон. Немного пасмурно, не находите?

– Мой милый юноша, – сказал сэр Джон тоном, который явно не соответствовал истинному значению слова «милый», – что это вы делаете?

– Собираюсь позавтракать, конечно, – заявила Стефани, положив яйцо в пашотницу, и склонилась над столом, выбирая между колбаской и почками. – Завтрак – самый важный прием пищи в течение дня, как утверждает этот американец… правда, я забыл его имя. Он как-то связан с электричеством.

– Безусловно, – сухо, слишком сухо сказал сэр Джон. – Но, к сожалению, вам придется обойтись без – завтрака.

– Пропустить завтрак? Но почему?

– Потому что ровно через четыре минуты мы выходим из дома и отправляемся в контору, мистер Томас.

Послышался негромкий смех.

С тарелкой в руках, открыв рот и намереваясь возразить, Стефани оторвала взгляд от подноса и вдруг осознала, что в комнате есть кто-то еще. Во главе стола сидел седовласый сэр Джон с багровым лицом. По правую руку от него расположилась леди Шарлотта, изящная, словно пастушка со средневековой пастели.

И, конечно, маркиз Хэтерфилд.

Он сидел по левую руку от сэра Джона, повернувшись спиной к столу. На нем был светло-серый костюм из тонкой шерсти, который плотно облегал его широкие плечи. Он повернул голову и посмотрел на нее. От смущения взгляд Стефани скользнул по гладко выбритой коже шеи и щек, но остановился, так и не добравшись до насмешливых голубых глаз. Он был таким восхитительно свежим, что его хотелось съесть, попробовать на вкус каждый дюйм этого идеально сложенного мускулистого тела, правда, в горле у него что-то булькало, словно он пытался справиться с чем-то, что стремилось вырваться наружу.

И это что-то весьма напоминало приступ смеха, который он сдерживал изо всех сил.

– Прошу прощения, ваша светлость, – сказала Стефани, – вы что-то хотели сказать?

Он слегка коснулся пальцами губ.

– Бенджамин Франклин.

– Бенджамин Франклин?

– Американец, о котором вы говорили. С электриче-ством.

– Ну да, конечно. Спасибо, – сказала Стефани и, опустившись на стул, жестом подозвала лакея, чтобы он налил ей чаю. – Обещаю, сэр Джон, это займет не более десяти минут. Спасибо, любезный, – последние слова были обращены к лакею, который с мрачной величавостью поставил перед ней чайник. Она наполнила до краев большую чашку и с удовольствием вдохнула аромат. – Вы не могли бы подать горячие тосты? Эти уже остыли.

И снова сдавленный смех.

Склонившись над чашкой, Стефани подняла глаза и посмотрела на леди Шарлотту. Вчера ей пришлось целый день терпеть вызывающее хихиканье этой леди, ее высокомерные усмешки и тому подобное. Но всякому терпению приходит конец.

– Что вас так забавляет, леди Шарлотта? Или, может быть, вы со вчерашнего дня не можете успокоиться?

Его светлость рядом с ней едва заметно повел плечами.

– Ничего подобного, – сказала леди Шарлотта. – Просто меня привлекло выражение лица сэра Джона.

Стефани повернулась и удивленно посмотрела на сэра Джона. Неяркого света электрического светильника на стене вполне хватило, чтобы разглядеть его лицо во всех деталях: багровая кожа, широко открытые глаза, гневно сведенные у переносицы брови, сжатые челюсти.

Глоток горячего чая, который должен был пройти по пищеводу, приятно согревая его, неожиданно попал в дыхательное горло.

– Я всегда говорил, – заметил маркиз, хлопая Стефани по спине, – чай – мерзкий напиток.

Сэр Джон встал из-за стола и бросил салфетку поверх пустой тарелки. Он достал золотые карманные часы, – в чем не было никакой необходимости, ибо на каминной полке стояли большие часы, – и посмотрел на циферблат.

– Каждое утро мой экипаж отъезжает от дверей дома ровно в восемь часов и направляется в Темпл. Запомните, мистер Томас, ровно в восемь часов. Следовательно, если вы не будете готовы в восемь, вам придется добираться до конторы самостоятельно. Мы начинаем работать в восемь тридцать, мистер Томас.

Стефани беспомощно кивала головой, в то время как Хэтерфилд похлопывал ее по унылому черному пальто. Сквозь слезы, застилавшие глаза, она смотрела вслед сэру Джону, который величественно вышел за дверь, унося с собой прощальный отблеск электрического света в седых волосах.

– Думаю, нам следовало предупредить вас о пунктуальности моего дяди, – сказала леди Шарлотта с безмятежной улыбкой.

Наконец у Стефани перестало першить в горле, и застрявший в нем чай попал куда нужно.

– Боже правый! Всего-то несколько минут. Он всегда такой непреклонный?

– Не повезло вам, молодой человек. На улице льет как из ведра, а в такую погоду нелегко найти кеб, – заметила леди Шарлотта, намазывая второй кусочек тоста тончайшим слоем масла. – Но, думаю, прогулка пойдет вам на пользу.

– Я глубоко тронут вашим участием.

– Леди Шарлотта славится своим великодушием, – заметил Хэтерфилд. Он аккуратно сложил салфетку и положил рядом с тарелкой.

– Ты уже уходишь, Джеймс? – спросила леди Шарлотта, повернувшись вполоборота.

У Стефани внутри все затрепетало от негодования, когда эти безупречные, подобные розовым лепесткам губки назвали Хэтерфилда по имени с явным намеком на существующую между ними близость. Она положила вилку на стол.

– К сожалению, я должен идти, – сказал Хэтерфилд, – и, как ни прискорбно, придется оставить несчастного доверчивого Томаса в ваших цепких, острых коготках, моя дорогая.

Последовала неловкая пауза. Стефани оторвалась от своего чая и подняла глаза.

Взгляд леди Шарлотты был устремлен на Хэтерфилда, который поднимался со стула. Ее губы приоткрылись, широко распахнутые открытые, странно блестевшие глаза с вожделением скользили по его статному телу.

Но это длилось лишь одно мгновение. В следующую секунду леди Шарлотта повернулась к Стефани. Сама доброжелательность и дружелюбие.

– Да, бедный мистер Томас. Вам понадобится зонт. Я позабочусь об этом. Наверное, придется уйти, не позавтракав? Какая жалость! И все из-за деспотичного характера сэра Джона. Он просто невыносим.

Маркиз Хэтерфилд неожиданно остановился.

– Я тут подумал и, кажется, нашел прекрасное решение нашей дилеммы.

– Неужели? – промурлыкала леди Шарлотта.

– Правда? – спросила Стефани, поставив пустую чашку на стол.

– Да, мистер Томас. Спокойно заканчивайте свой завтрак, а потом, обещаю, вы доберетесь до конторы сэра Джона в сухости и комфорте.

– Что это значит, Джеймс? Неужели вы собираетесь лично искать для него двуколку под проливным дождем? – сухо поинтересовалась леди Шарлотта.

– Нет, конечно. Просто я подвезу его в моей коляске, которая в данный момент ждет меня на улице. Мистер Томас, вы не против? – с легким поклоном обратился к Стефани Хэтерфилд.

Оправившись от удивления, Стефани посмотрела на леди Шарлотту и подмигнула. Она быстро доела тост, вытерла губы и поднялась на ноги, почти дотянувшись до кончика идеально прямого носа лорда Хэтерфилда.

– Вы очень добры, ваша светлость. Я с радостью принимаю ваше предложение.

Частые капли дождя дробно стучали в окно коляски Хэтерфилда, заполняя молчание. Он сидел в углу, скрестив руки на груди. Юный Томас уселся – или уселась, – сцепив руки на коленях. Она смотрела в окно, словно пыталась сосчитать причудливые разводы капель на стекле.

– Нервничаете? – спросил он.

– Я? – Она повернулась к нему. – Нисколько. Я просто размышлял.

– Да, конечно. – Он помолчал немного. – Не сочтете ли вы непростительной грубостью с моей стороны, если я спрошу, о чем вы думали?

Неяркий свет внутри коляски, падая на лицо девушки, смягчал черты, подчеркивая ее женственность с такой очевидностью, что у Джеймса перехватило дыхание. За завтраком она походила на щеголеватого, немного развязного юношу с задорными высокими скулами, с щеточкой тонких усиков над губой и зализанными назад волосами. Хэтерфилду стоило немалых усилий отогнать этот образ и сосредоточиться на ее реальной сущности.

Сейчас все было гораздо проще. Хэтерфилд испытывал непреодолимое желание взять ее за руку, преодолев лишь несколько дюймов пропитанного сыростью пространства, разделявшего их.

На самом деле ему хотелось гораздо большего.

Стефани некоторое время молча смотрела на него. Господи, неужели она прочитала его мысли?

– Я думал о родных, – наконец сказала она, – о своих сестрах.

– Вам пришлось расстаться с ними?

– Да.

– Понимаю. Вы, наверное, очень скучаете по ним.

«О да! Очень!» – чуть не сорвалось с ее полуоткрытых губ, но она вовремя спохватилась и взяла себя в руки.

– Пожалуй, да, немного, – сдержанно ответила Стефани и, пожав плечами, снова отвернулась к окну. – Они еще совсем дети. Не слишком подходящая компания для такого взрослого молодого человека, как я.

– И не говорите. Я вас очень хорошо понимаю. У меня тоже есть сестры. Они постоянно болтают о всякой чепухе: ленточки, шляпки, наряды, комнатные собачки. Несусветная чушь.

– Вы правы, – сдавленным голосом сказала Стефани, словно у нее першило в горле.

– В отличие от дам нас, мужчин, интересуют более серьезные вещи. Политика, например. Скажите, что вы думаете о новом законе и мерах по борьбе с подкупом и взятками? На мой взгляд, они не слишком серьезные.

– Да, вы правы. Наказание не слишком строгое. Подкуп и взяточничество – это просто… ужасные… вещи.

– Согласен. А любое послабление лишь подрывает доверие.

– Доверие?

– Да. Доверие общества к политическим институтам и службам. Их лицемерие, коварство, махинации вызывают серьезное беспокойство. Это так не по-британски, как вы считаете?

– Я… да. Совсем не по-британски.

Хэтерфилд положил руку на спинку сиденья.

– Эти лживые махинаторы заслуживают самого сурового наказания. И чем оно строже, тем лучше. У меня просто руки чешутся от желания воздать им всем по заслугам. – И чтобы усилить эффект, он рассек воздух рукой.

От неожиданности мистер Томас застыл. Стефани повернулась к Хэтерфилду и одарила его таким суровым взглядом зеленовато-голубых глаз, что буквально пригвоздила к месту.

– Вы сегодня рано встали, ваша светлость, – сухо сказала она.

– Прошу прощения?

– Я говорю о времени. Мне всегда казалось, что молодые лондонские аристократы, подобные вам, лишь к рассвету добираются до постели.

– Вот вы о чем. – Он снова вытянул руку за ее спиной. – Жаль вас разочаровывать, но все дело в моих привычках.

– Вы хотите сказать, что у вас вошло в привычку вставать в семь утра только для того, чтобы позавтракать с сэром Джоном? Или все дело в неотразимых чарах леди Шарлотты? – Ее бровь выжидательно изогнулась, словно она хотела поддразнить его.

Хэтерфилд от души рассмеялся.

– Нет-нет, не в этом дело. Как ни очаровательна наша леди, но эта привычка появилась у меня задолго до нашего знакомства. Причина в гребле.

– В гребле?

– Я занимаюсь греблей. – Он снова махнул рукой. – Каждое утро провожу на реке.

– На реке? – В ее голосе звучал неподдельный ужас. – Каждое утро?

– Ну да. Это весело, приятно и очень бодрит. Около Патни-бридж находится несколько спортивных гребных клубов, я вхожу в один из них.

– Но… Зачем вам это?

На лице бедного Томаса застыло выражение, трудно поддающееся описанию. Этакая смесь ужаса и недоумения: брови буквально уползли на лоб, рот широко раскрылся. Но тем не менее ее губы оставались соблазнительно пухлыми и мягкими. Хэтерфилду даже показалось, что он видит призывно манящий кончик розового язычка.

Кажется, она что-то спросила. О чем? И тут он – вспомнил.

– Мне нравится движение и физическая нагрузка, мистер Томас. – Двумя пальцами он снял невидимую пушинку с колена. – Это стало моей страстью. Вы даже не представляете, как полезно для души вставать на рассвете.

– Для души, – повторила она тихо, будто он затронул некую струну в ее собственной душе.

– Да, для души. Даже в дождливом, туманном Лондоне, – сказал он и кивнул, посмотрев в окно. – Только представьте, что вы рассекаете гладь воды в легкой спортивной лодке, которая слушается вас благодаря ритмичной, слаженной работе мышц. И в этот момент ничего больше не существует.

Теперь она не отводила глаз и смотрела на него прямо и открыто. И ему нравился этот серьезный взгляд и искренний интерес.

– А вам не холодно там, в лодке?

Он пожал плечами.

– Немного. Но при такой работе мышц быстро согреваешься. А затем – хороший завтрак. В доме сэра Джона его подают гораздо раньше, чем принято в моей семье. Вот я и пользуюсь гостеприимством дяди без зазрения совести.

– По-моему, он не возражает.

Коляска завернула за угол. Хэтерфилд выглянул в окно. Они въезжали на тонувшую в грязной мути Стрэнд-стрит, а это означало, что их поездка подходит к концу. Мимо проплыли размытые очертания монументального темно-серого здания фондовой биржи Сомерсет-Хаус.

– Нисколько, – согласился он. – Несмотря на грозный вид, у сэра Джона доброе сердце. Вам следует научиться уважать его правила. Вставать рано не так уж трудно, поверьте. Дисциплина творит чудеса.

Она засмеялась, и смех ее чудесно зазвенел, словно колокольчик.

– Легко быть образцом для подражания, когда у вас уже вошло в привычку просыпаться на рассвете.

– Верно, – сказал он, – но это не облегчает задачу.

– Тогда зачем так мучить себя?

Действительно, зачем? Зачем он мучает себя? Зачем каждое утро встает ни свет ни заря и подвергает свое тело болезненным, тяжелым испытаниям, которые помогают забыть обо всем на свете в сером тумане над Темзой, где никто не слышит и не видит тебя?

Лучше так, чем проводить бессонные ночи, глядя в потолок.

Хэтерфилд почувствовал на себе внимательный взгляд сидящего рядом незнакомца – хрупкого, белокожего, в наглухо застегнутом сером мужском костюме, – который впервые ехал в Темпл, чтобы посвятить себя тайнам юрис-пруденции в адвокатской конторе сэра Джона Уортингтона, королевского адвоката. Сидя рядом в одном экипаже, они снова отдалились друг от друга, надев маски и ощетинившись броней, которая надежно скрывала их тайную суть.

Как она здесь оказалась? Почему? В душе Хэтерфилда постепенно разгорался интерес к этой девушке, и, нелюбопытный по природе, он вдруг страстно захотел узнать о ней все, докопаться до ее тайны.

Но раскрывать чужие секреты – опасное занятие. Кто знает, к чему это может привести?

– Не такая уж это и пытка, – сказал он. – Нужно только отправиться спать пораньше и завести будильник. У вас ведь есть будильник в спальне, мистер Томас? У служащего он обязательно должен быть! И поставить его на четыре тридцать утра.

– Четыре тридцать!

Коляска сделала еще один поворот, подпрыгнув на кочке и как следует встряхнув своих пассажиров. Хэтерфилд инстинктивно вытянул руку, чтобы удержать девушку от падения. Ритмичное цоканье копыт замед-лилось.

– Мы на месте, – сказал он. – У вас есть зонт?

– Да, вот он. – Она вытащила зонт, и в этот момент коляска остановилась. Испытывая некоторую неловкость, девушка промолвила: – Благодарю вас, лорд Хэтерфилд. Вы очень добры. Мне кажется, вам было совсем не по пути со мной. И плата за проезд будет ощутимой.

– Не для меня. Во всяком случае, за проезд я точно платить не собираюсь. Это моя личная коляска и мой личный кучер.

– У вас двуколка?

Он пожал плечами.

– Да. По сравнению с благородным четырехколесным экипажем она легче, проворнее и гораздо практичнее. Иногда я сам сажусь на козлы. В любом случае мне не составило никакого труда вас подвезти. Я просто не мог допустить, чтобы вы опоздали в свой первый рабочий день, да еще предстали перед секретарем сэра Джона в мокрой, забрызганной грязью одежде. Никогда бы себе этого не простил.

– Перед секретарем?

Хэтерфилд открыл дверцу и слегка подтолкнул ее – локтем.

– Передайте ему мои наилучшие пожелания! – весело сказал он, стараясь подбодрить несчастного мистера Томаса, на лице которого застыло выражение глубокого смятения, когда он спрыгнул с подножки и зашагал прочь; и хотя на нем были ничем не примечательные черные брюки, под ними угадывались округлые очертания соблазнительных девичьих ягодиц.

Хэтерфилд откинулся на мягкую спинку сиденья и уставился в потолок. Открылось маленькое окошко, и показалось лицо кучера.

– Отвезти вас в апартаменты, сэр? – спросил он.

– Да, поехали.

Поднявшись в свои апартаменты в галерее доходного дома Альберта, он достал листок бумаги и набросал дружески откровенный текст телеграммы герцогу Олимпии. Как водится, были упомянуты наилучшие пожелания и «ваш покорный слуга», и так далее, и тому подобное, но хотелось бы знать, какую дьявольскую игру затеял герцог и как в этом замешан мистер Стефан Томас, чьи соблазнительные ягодицы никак не могут принадлежать мистеру?

Глава 3

Секретарь сэра Джона. Никто не потрудился предупредить Стефани о секретаре. И вот он стоял перед ней – тщедушный лысеющий человечек с темными глазами-буравчиками, который, расправив костлявые плечи, словно собираясь ринуться в бой, сверлил ее гневным взглядом. Как ни странно, его пронзительно-писклявый голос звучал угрожающе.

– Вы промокли, мистер Томас. И вы опоздали, – последние слова были сказаны с такой горечью и укором, словно ему нанесли удар в самое сердце.

Но Стефани была не из тех принцесс, которые позволяют своим подданным читать им мораль. Прежде чем ответить, она повесила шляпу на вешалку, сняла мокрое пальто и пригладила лацканы сюртука.

– На улице идет дождь, – сказала она, – к тому же являться на работу в восемь тридцать – это настоящее варварство.

Лицо секретаря исказилось и приобрело лиловый оттенок, Стефани даже почувствовала запах его праведного гнева. Хотя этот запах, скорее всего, исходил от него самого – «ароматная» смесь нафталина и масла для волос.

Выбросив вперед руку, он указал на полку, где стояли часы.

– Не изволите ли взглянуть, который теперь час, мистер Томас?

– О да, я вижу, мистер… э-э… прошу прощения. А у вас есть имя?

Из самого дальнего угла комнаты донесся тихий смех. Секретарь резко обернулся, и только сейчас Стефани заметила, что адвокатская контора представляет собой помещение внушительных размеров с бесконечными полками, уставленными томами правовых текстов в великолепных тисненых переплетах. В самом центре комнаты располагались два ряда очень старых деревянных столов, за которыми сидели четыре молодых человека в таких же скучных черных костюмах, как и у нее, с такими же каштановыми усиками над верхней губой, которые придавали им чрезвычайно деловой вид. Четыре одинаковых пера слаженно порхали над одинаковыми столами, словно подчиняясь невидимому дирижеру. Стефани с ужасом взирала на эту картину.

Вновь раздавшийся тихий смех немного скрасил удручающее впечатление.

Багровый от злости секретарь снова обратился к Стефани:

– Меня зовут мистер Тернер, а вам не мешало бы…

– Тернер. Прекрасно, – перебила его Стефани и, бросив пренебрежительный взгляд на скромные черно-белые часы, уныло тикавшие на полке, достала свои, очень дорогие, золотые карманные часы, подарок ее мачехи на восемнадцатилетие. Несмотря на четкие указания, она и не по-ду-мала оставить их в Девоне. – Сейчас только восемь часов тридцать шесть минут, Тернер, и…

– Мистер Тернер.

Стефани снисходительно улыбнулась.

– Мистер Тернер, сейчас восемь часов тридцать шесть минут, и если для вас и сэра Джона эти шесть минут имеют такое значение, я отработаю их в конце дня. Итак, где мой кабинет, мистер Тернер?

– Ваш кабинет! – взвизгнул мистер Тернер, побагровев так сильно, будто вся кровь, циркулирующая в его костлявом теле, прилила к лицу. Казалось, надежные старые капилляры вот-вот лопнут от напряжения. – Ваше место за столом, Томас. И…

– Мистер Томас.

И вновь тихий смех нарушил дружный скрип одинаковых перьев по бумаге.

Мистер Тернер прищурил черные глазки-бусинки. Еще немного – и они совсем закроются.

– Вот ваше рабочее место, мистер Томас, за этим столом, – длинным костлявым пальцем мистер Тернер указал на страшную деревянную развалину в дальнем конце комнаты, то бишь последний стол в правом ряду.

Стефани довольно долго рассматривала его, затем снова обернулась к мистеру Тернеру.

– Это мне не подходит, не говоря уже об ограничении личного пространства. Я требую, чтобы мне предоставили отдельный кабинет.

– Вам… отдельный… кабинет?

– Да, именно, – сказала Стефани и резким движением сдернула перчатки. – Не обязательно просторный и изысканный. Подойдет и небольшая комната, но там должно быть достаточно полок и крепкий стол. – Она с презрением взглянула на жалкий предмет мебели, который и столом-то трудно было назвать, к тому же косившийся влево на целый дюйм. – И камин, конечно. Я не переношу холод.

– Понятно. Ну как же без камина.

Стефани начала загибать пальцы, озвучивая свой – список.

– Обязательно с окном, чтобы работать при дневном свете, насколько позволяет погода в этом Богом забытом туманном городе. Да, и еще ковер. Чтобы ногам было уютно.

– Ковер! – Мистер Тернер шлепнул себя по лбу. – Конечно! Как же я мог упустить из виду такой важный предмет обстановки для вашего королевского высочества! Наверное, я должен позаботиться о прислуге, чтобы носить вам сдобные булочки и начищать до блеска корону?

Послышался странный писк, словно кто-то изо всех сил пытался удержаться от смеха.

Стефани открыла рот, собираясь поблагодарить мистера Тернера за его сообразительность и уточнить, что сделать это надо в кратчайшие сроки и стоит найти профессионального ювелира, особенно для чистки короны, так как обычные слуги не умеют обращаться с драгоценными камнями.

Но она вовремя одумалась.

– Нанимать слугу вовсе не обязательно, мистер Тернер, – сказала она. – Меня удивляет ваша расточительность. Но я не собираюсь докладывать о ней сэру Джону. Я никогда не опущусь до сплетен, однако запомню это, – сказала она и постучала себя пальцем по лбу.

– Какая наглость! – воскликнул мистер Тернер.

– Да, наверное. Но вам не стоит беспокоиться, любезный. Думаю, со временем мы привыкнем друг к другу и оценим наши достоинства. Ну, станем друзьями и все такое. Как вы думаете…

От грозного окрика увесистые тома подпрыгнули на полках. Мгновенно оборвался скрип перьев. Стефани обернулась.

На пороге стоял, подбоченившись, сэр Джон Уортингтон в черной мантии и парике, который чуть сбился набок. У Стефани руки чесались, чтобы его поправить.

– Что здесь творится, скажите на милость? Тернер! Что за балаган?

– Сэр, я…

– Черт возьми! Стоило мне отойти в архив, – взгляд на часы, – на семь минут, как здесь все пошло кувырком, и вы выглядите так, словно вас сейчас хватит апоплексический удар. Не вздумайте рухнуть на пол посреди моей конторы! Где ваша выдержка, Тернер? Это никуда не годится.

Получив такой убийственный разнос от своего патрона, мистер Тернер потерял дар речи – в его птичьем тощем горле что-то клокотало то ли от страха, то ли от гнева, а может, из-за других, неведомых эмоций, которые находились за гранью понимания Стефани.

– Прошу вас, сэр… Мистер Томас, сэр…

Гром и молнии.

– Что натворил мистер Томас? Говори, не трусь!

– Он… он, – захлебываясь, прохрипел несчастный секретарь.

И тут Стефани осенило. В конце концов, она была принцессой и много раз наблюдала, как подданные тряслись от страха, словно желе, перед лицом разгневанной королевской особы. В ее душе возникло естественное, если не сказать, смелое желание. Сердце дрогнуло. Она считала, что в данном случае сильный должен защитить слабого.

– Дело в том, сэр Джон, – вмешалась Стефани, смиренно опуская глаза, – что я вел себя слишком вызывающе.

– Вызывающе!

– Да, сэр. Непростительная дерзость с моей стороны. Боюсь, это недостаток моего воспитания.

– Это правда? Я вас спрашиваю, мистер Тернер!

Мистер Тернер беззвучно зашлепал губами, затем глазами, полными отчаяния, посмотрел на Стефани. Наконец, совладав с собой, он расправил костлявые плечи, заложил руки назад, сцепив их за спиной, и гордо вздернул подбородок.

– Вызывающе, сэр? Слишком мягко сказано. Это была не просто дерзость, мистер Томас вел себя высокомерно и в высшей степени непочтительно по отношению к своим патронам. Этот… этот молодой человек, – сказал он таким тоном, словно обвинял его в прелюбодействе, – этот молодой человек имел наглость требовать для себя отдельный кабинет, сэр. Кабинет! С… с окном!

– И с ковром, – скромно добавила Стефани, – чтобы ногам было удобно.

Законопослушные губы сэра Джона искривились и сурово застыли, образовав жесткую прямую линию.

– Я потрясен до глубины души! Это возмутительно, мистер Томас! Прошу запомнить: здесь только я и мой коллега адвокат мистер Норем имеем право пользоваться отдельными кабинетами. Клерки и секретари работают в одной комнате, чтобы поддерживать атмосферу объективной коллегиальности, без чего невозможен процесс обучения и рождения новых идей, – закончив, сэр Джон взмахнул сухощавой рукой, пытаясь изобразить объективную коллегиальность, отчего атмосфера обучения и новых идей ощутимо завибрировала.

– Да, конечно. Я понял, – сказала Стефани. – В высшей степени похвально, сэр. Отныне я буду помнить об этом непрестанно.

– И позвольте заметить, мистер Томас, что вы очень неудачно начали свою карьеру в юридической сфере. Еще нет и девяти часов, а вы уже проявили себя с наихудшей стороны: опоздали, – лицо сэра Джона исказила гримаса отвращения, – и вели себя крайне вызывающе. Это надо пресекать на корню, мистер Томас. На корню.

В дальнем конце комнаты послышался чей-то кашель. Звук мягким эхом взлетел под потолок, украшенный лепниной.

– Да, сэр.

– Впредь попрошу держать свои дерзкие замечания при себе в стенах этой конторы. И являйтесь на работу вовремя, как положено.

– Вовремя! – проскрипел мистер Тернер и поднял вверх палец.

– И посему, мистер Томас, поручаю вам составить краткий судебный отчет по делу, которое мы взяли в производство в пятницу. Это очень необычное дело. Мистер Тернер введет вас в курс дела и подскажет, какими источниками следует воспользоваться. Я надеюсь увидеть отчет на своем столе завтра утром к моему приходу. Это понятно?

– Завтра утром, ровно в восемь тридцать! – взвизгнул мистер Тернер. – И ни минутой позже!

– Да, сэр! – ответила Стефани.

– Мистер Тернер, мой портфель, – сказал сэр Джон.

Мистер Тернер сорвался с места и быстро засеменил к кабинету, словно костлявый черный жук, оставив Стефани и сэра Джона в просторной комнате, увешанной бесконечными рядами полок с томами по юриспруденции, с поцарапанными и потертыми столами, за которыми сидели одинаковые клерки, и монотонно тикающими, унылыми черными часами с белым циферблатом. Слегка покрасневшие в уголках глаза сэра Джона смотрели серьезно и строго.

– Мистер Томас, – заговорил он с недобрыми нотками в голосе, – вы, молодой человек, как мне кажется, незнакомы с дисциплиной. Но юриспруденция требует точности и ответственности, поэтому вам придется изменить свои привычки, ибо законодательная система Великобритании, смею вас уверить, не станет подстраиваться под вас.

– Я понимаю, сэр.

– Однако мне импонирует ваша смелость. – Он обернулся, зашуршав длинной черной мантией, когда на пороге кабинета показался мистер Тернер с большим кожаным портфелем в руках, который он бережно прижимал к груди, словно священную чашу. – Благодарю, мистер Тернер, – сказал сэр Джон и направился к выходу.

– Сэр Джон, подождите!

Он резко обернулся, удивленно приподняв брови.

Стефани подошла и коснулась его руки.

– Ваш парик. Боюсь, он немного съехал набок.

Стефани почувствовала, что у нее за спиной все затаили дыхание.

Она поправила парик и отступила назад, окинув критическим взглядом опешившего адвоката.

– Так гораздо лучше.

У сэра Джона дрожали губы. Кончик носа стал пурпурным.

– Ваш отчет должен лежать у меня на столе в половине девятого, и ни минутой позже, мистер Томас, иначе этот день в моей конторе станет для вас последним. И пусть Олимпия сам разбирается.

Он вышел из комнаты, с размаху ударив портфелем по деревянной притолоке.

К восьми часам вечера Стефани чувствовала себя так, словно ей в спину вогнали ржавый железный прут.

Отчет. На словах все казалось таким простым. А на деле? Насколько сложно подготовить отчет?

Оказалось, подготовить отчет очень нелегко. Для этого Стефани пришлось копаться в юридических документах, сложенных стопками у нее на столе и на полу под ногами, и, помимо всего прочего, разбираться в сухом языке закона. Ей пришлось сопоставлять факты и описывать каждый прецедент, выискивая совпадения и соответствия, имевшие отношение к рассматриваемому делу. Попробуйте написать тридцать или сорок страниц отчета, если вы не имеете ни малейшего представления о британском законодательстве и вообще не имеете понятия о законе. И, слава богу, она еще помнила латынь, хотя благодарить следовало мисс Динглби за ее упорство и настойчивость, а не Бога, который в данном случае был совершенно ни при чем.

Стефани посмотрела на часы, на этого черного тирана с белым циферблатом: он неумолимо отсчитывал секунды на своей полке. Девушка позволила себе потянуться, запрокинув руки за голову. Господи, как же хорошо! Затекшие позвонки благодарно пощелкивали, словно костяшки домино. Но льняная ткань, которая утягивала ее грудь, не давая дышать, грозила сползти в любую минуту. Стефани полагала, что в мужской одежде она будет чувствовать себя гораздо свободнее – ибо ненавидела все эти нижние юбки и корсеты, – но здесь были свои неудобства. И в некоторых местах мужской костюм так же стеснял движения. Господи! Она отдала бы все на свете, чтобы избавиться от этой упряжи и освободить свою несчастную расплющенную грудь ради одного нормального вздоха. Хоть на мгновение снова почувствовать себя женщиной и ощутить свободу своего тела.

Стефани задумчиво посмотрела в окно. Уже давно стемнело, и все клерки разошлись по домам к своим вкусным ужинам и уютным постелям. Она была совершенно одна.

Почему бы нет?

Стефани покрутила ручку в руках, положила ее на стол и сбросила сюртук. Она расстегнула жилетку грязно-коричневого цвета и высвободила блузу из жутких черных брюк, запустила под нее руки и, с удовольствием ощущая свою нежную девичью кожу, добралась до края полотна, утягивающего грудь, и…

Неожиданно дверь распахнулась.

– Приветствую вас, Томас! – раздался веселый голос маркиза Хэтерфилда. – Я принес вам ужин, что скажете?

Стефани отвернулась к полкам и принялась торопливо запихивать длинную блузу обратно в брюки.

– Ужин!

– Ну да, ужин! Сэр Джон рассказал мне о кое-каких ваших, э-э, затруднениях, и я решил – пропади все пропадом, но так не годится… Простите, надеюсь, я не поставил вас в неловкое положение?

– Нисколько. Просто я… вот… – пролепетала Стефани, торопливо застегивая жилет.

– Хотели расслабиться немного, да? В этом нет ничего постыдного, старина. Просто иногда мы испытываем чувство вины по пустякам, так бывает. – Что-то с грохотом стукнуло по тяжелой деревянной столешнице.

Стефани наконец справилась с пуговицами, и в ту же секунду к ней вернулось чувство собственного достоинства. Она обернулась. Перед ней, вне всяких сомнений, стоял сам великолепный маркиз Хэтерфилд, словно чистокровный жеребец на ярмарочной площади – волосы блестят, глаза сияют, безупречно скроенный костюм любовно облегает треугольный торс. Стефани устремила взгляд между его прямых, как стрелы, бровей, чтобы избежать завораживающего взгляда смеющихся голубых глаз.

– Совершенно не понимаю, что вы имеете в виду. Это бордо?

– Причем самое лучшее. Это «Мутон-Ротшильд» шестьдесят второго года, надеюсь, вам понравится.

– Однако…

– Я подумал, что есть повод кое-что отметить. Первый день на доходной должности. – Хэтерфилд поставил бутылку, снял сюртук и, взмахнув им, словно матадор мулетой, аккуратно повесил на спинку ближайшего стула. Он порылся в плетеной корзине, извлек оттуда штопор и приступил к делу. – Мрачноватое местечко эта адвокатская контора сэра Джона. У меня мурашки бегут по телу при одной только мысли, что вам придется провести здесь ночь, работая до изнеможения, да еще в полном одиночестве.

Стефани упорно смотрела на бутылку, пытаясь удержаться от созерцания его прекрасных мышц, которые играли под белой блузой, когда он вкручивал штопор в пробку. Она все еще никак не могла поверить своим глазам. Хэтерфилд. Здесь, рядом с ней. Среди книг и старых поцарапанных столов. Он стоял всего в нескольких футах и, казалось, впитывал скудное освещение и унылую атмосферу комнаты, взамен излучая сияющий поток надежды. Аполлон, вернувшийся к жизни.

– Я прекрасно справляюсь.

– Ну да, конечно. И всю ночь напролет вы собирались работать на голодный желудок? – Раздался небольшой хлопок, и пробка легко выскочила из горлышка.

– Я… я не думал об этом. – Что полностью соответствовало действительности. Мысль об ужине не приходила ей в голову, ибо Стефани привыкла к тому, что еда просто появлялась на столе к определенному часу. Ее приносили слуги, и всегда все было приготовлено безупречно, доведено до высшей степени совершенства – дымящаяся, вкусная, ароматная еда с соответствующим гарниром.

Но кому придет в голову заботиться о неприметном, одиноком клерке, затерявшемся среди других таких же клерков в одной из адвокатских контор Темпла?

– Вот видите! Не подумали. – Он постучал пальцем по виску и наполнил вином два бокала. От созерцания прекрасного напитка, льющегося тягучей шелковистой струйкой, у Стефани потекли слюнки.

– Я очень благодарен вам за заботу. Мне неловко, что ради меня вам пришлось ехать через весь город.

– Ничего лучшего мне в голову не пришло. – Он поднял свой бокал. – Твое здоровье, приятель.

– За здоровье. – Они чокнулись, и она пригубила вино. Божественный напиток. Чудесный букет, изысканный, богатый, подлинный нектар, доставленный сюда столь необычным образом среди ночи. Она подняла глаза, которые невольно прикрыла, смакуя вино, и увидела, что маркиз внимательно разглядывает ее. – Сэр? – сказала она, но, о боже, это был не голос, а какой-то визг! Стефани никогда в жизни не визжала, даже тогда, среди ночи застав майора Хунхофа Бейдена в тот момент, когда он обменивал своего трофейного быка на норовистого белого козла с дурным характером.

Но взгляд голубых глаз Хэтерфилда был таким живительным! Божественно прекрасным! Казалось, к этому взгляду можно прикоснуться. И раствориться в нем без остатка, если забыть об осторожности.

В растревоженном мозгу Стефани возник закономерный вопрос. Почему, скажите на милость, знатный, богоподобный маркиз Хэтерфилд вдруг решил позаботиться о неприметном мистере Стефане Томасе и устроить для него пикник в Темпле?

– Наверное, вы задаетесь вопросом, почему я вдруг решил побеспокоиться о вас и лично приехал сюда, – словно прочитав ее мысли, сказал Хэтерфилд. – Немного сыра?

– Да, спасибо.

Хэтерфилд взмахнул ножом с изящной ручкой из слоновой кости, отрезал кусочек сыра и положил его на мягкую белую булочку.

– Должен признаться, мистер Томас, вы вызываете у меня любопытство.

– Любопытство? Я? – удивилась Стефани и, принимая у него из рук булочку с сыром, изобразила на лице святую невинность. У нее это прекрасно получалось, а может быть, ей просто так казалось. Но Бог свидетель, за плечами у нее были годы тренировки. Когда эрцгерцог Шлиссен-Плайссен с гневными криками скатился вниз по лестнице, оповещая всех собравшихся к завтраку, что кто-то заменил его одеяло маломеркой и что он из-за этого не выспался, выбор у юной озорной принцессы был невелик – либо сочувствовать бедняге с невинным видом, либо провести неделю, удерживая на голове тяжеленную Библию Гутенберга.

– Да, мистер Томас. Вы вызываете любопытство. Начнем с того, что вы совершенно не похожи на обычного судебного клерка. – С бокалом вина в одной руке и с булочкой, накрытой сыром, в другой, Хэтерфилд с неповторимой мужской грацией уселся на стул, который стоял позади него. Сияющая золотистая прядь волос соблазнительной волной спустилась на лоб, превратив молодого Аполлона в веселого Диониса.

Гм-м-м. Стефани обожала Диониса.

Она тоже плюхнулась на стул, желая уравнять себя в правах, и для пущей важности положила ногу на стол.

– На мой взгляд, если позволите, ваша светлость, вы тоже весьма странный маркиз. Эта ваша гребля. Без предупреждения привозите ужин для неприметных клерков. Наде-юсь, вы не состоите в клубе, члены которого напиваются до беспамятства и проигрывают состояния в карты? А нет ли у вас любовницы с парочкой незаконнорожденных детей? – Большой глоток вина. – Объяснитесь, прошу вас.

– Сначала вы, – сказал Хэтерфилд и смущенно закашлялся.

Стефани отвела в сторону руку с бокалом.

– Мне не в чем признаваться. Я весь перед вами. Скромный юноша, который стремится сделать карьеру на юридическом поприще.

– Неужели?

– Именно так.

Хэтерфилд откусил кусок булочки с сыром и начал не спеша жевать. Его теплый взгляд задержался на ее макушке, затем медленно, дюйм за дюймом, заскользил вниз, обволакивая каждую пуговку на ее жилетке, застежку на брюках, пока не остановился на носке ее ботинка, торчащего над столом. Он с трудом подавил желание.

– Похоже, удача на вашей стороне, вы ведь всегда можете рассчитывать на поддержку герцога Олимпии в достижении профессиональных высот.

По телу Стефани пробежала дрожь, казалось, даже одежда покрылась мурашками. Только бы он не заметил, как сильно бьется ее сердце под обтягивающей грудь жилеткой. Она собрала всю свою волю в кулак, чтобы казаться спокойной под его неторопливым, испытующим взглядом. Кажется, он задал ей вопрос. О чем?

– Вы сказали «Олимпии»? – пролепетала она.

– Да. Большая удача – заручиться поддержкой такого влиятельного человека.

– Он мой родственник. По материнской линии.

– Понятно. Ешьте свой ужин, Томас. Вам потребуется много сил.

Стефани никогда не была послушной девочкой, но, неожиданно для себя, энергично вонзила зубки в булочку с сыром.

– А вы, сэр? – спросила она с набитым ртом и с напускной небрежностью, придав голосу неженственные, грубоватые нотки. – Разве вы не торопитесь к своей любовнице сегодня вечером?

– У меня нет любовницы, мистер Томас.

Ей показалось или он действительно выделил слово «мистер»? Ей показалось или уголки его губ действительно насмешливо дрогнули? Стефани закинула вторую ногу на стол и скрестила обе ноги.

– Давайте выкладывайте, ваша светлость, – сказала она. – Мы ведь мужчины, не так ли? Такой прекрасный молодой человек, великолепный, здоровый экземпляр. У нас, мужчин, есть потребности, не так ли? Здесь нечего стыдиться.

– Я польщен, что вы так высоко оценили мои мужские достоинства, мистер Томас, но боюсь, придется вас разочаровать. – Он развел руками. – Нет у меня любовницы.

– Понимаю. Видимо, у вас слишком богатый выбор?

– Честно говоря, я никогда не содержал любовниц. – Хэтерфилд пожал плечами и допил вино, ни на секунду не отрывая взгляда от глаз Стефани. Он подался вперед и наполнил свой бокал.

– Вот как, – сказала Стефани и только открыла рот, чтобы спросить: «Почему?», как ее посетила ужасная догадка.

Любовницы у маркиза нет. Теплый взгляд, неустанно скользящий по брюкам Стефани. Нереальная, богоподобная красота. Отсутствие усов, гладкие щеки без намека на щетину, нежная кожа, словно у мальчика.

От неожиданной догадки у Стефани пересохло во рту, возникло странное чувство разочарования. Но и разочарованием это трудно было назвать. Просто подобная мысль ей и в голову не могла прийти… К тому же надо было постоянно думать о собственной маскировке… Но, если поразмыслить, она ведь была принцессой, и стоило ей только заявить об этом, то, возможно, не пришлось бы…

И все-таки что-то смущало. Он был таким… таким неотразимым. Развалившись на стуле, удерживая на ладони бокал, он потягивал красное вино с королевской грацией. Словно великолепный золотистый леопард, готовый в любую секунду вонзить острые когти в свою жертву. При одном только взгляде на него у Стефани внутри все обрывалось. И возникало непреодолимое желание ощутить прикосновение этих больших мозолистых рук к ее телу, почувствовать кожей его широкую грудь…

Какой стыд. Впрочем, стыдиться было нечего. Ибо этому не суждено произойти.

– Надо же, – сказала она, уткнувшись в бокал с вином. – Думаю, все дамы Лондона разочарованы и убиты горем.

– Об этом мне ничего не известно, – сказал Хэтерфилд. – Я довольно скучный человек. Встаю на рассвете, а в десять уже в постели. Холостяцкие привычки, так сказать. Парочка инвестиций приносит кое-какую прибыль. На жизнь хватает, но все это не делает меня завидным женихом.

– Я не думал, что все настолько прозаично.

– Естественно. – Хэтерфилд поставил бокал на стол и подался вперед. Сцепив пальцы, он с улыбкой посмотрел на нее. – А вот вы – другое дело… Я не могу избавиться от ощущения, что в вашей голове происходит много интересного.

– Нет-нет. Вы ошибаетесь. – Стефани сняла ноги со стола и переложила пару папок с места на место. – У меня лишь одно стремление – изучать юриспруденцию и тому подобное.

– Расскажите мне о деле, над которым вы работаете.

– Об этом деле? О нет. – Стефани почувствовала, как горячая волна прилила к щекам и они порозовели. – Не стоит. Это очень, очень, чрезвычайно скучное дело. Совсем неинтересное.

– Я уверен, что все не так плохо. – И Хэтерфилд молниеносным движением схватил со стола листок.

– Послушайте, нельзя так… клиент… это конфиденциально… – Только одному Богу известно, откуда взялись эти умные слова; наверное, хранились где-то в кладовых ее сознания. – Отдайте.

– А вы расскажите мне о деле.

– Отдайте сейчас же!

Стефани рванулась вперед. Хэтерфилд отвел руку с листком назад. Она с размаху врезалась в него грудью.

– Осторожно, – сказал он, держа листок на вытянутой руке. В его смеющихся голубых глазах плясали веселые искорки.

Под жилеткой из шелковистой тонкой шерсти его налитые, рельефные мышцы были тверды, словно мрамор. О боже, спаси ее душу! Отпрянув от Хэтерфилда, Стефани встала на ноги. С большим достоинством она вырвала листок из его рук.

– Если вам так хочется знать, – сказала она, – это иск об ущербе.

– Я так и думал. И кто же заявитель?

– Гм-м… это… муж.

– Ну, конечно, муж! Неужели он предъявил иск собственной жене? Это как-то неспортивно, не говоря уже о моральной стороне вопроса. Муж и жена – одна сатана, как-то так.

– Нет, не жене. Он предъявил иск мусорщику.

– Мусорщику!

Стефани сделала глубокий вдох, одернула жилетку и уселась на стул.

– К вашему сведению, это довольно заурядное дело. Такое случается сплошь и рядом. Муж работает по ночам, а мусорщик, его друг детства, повадился ходить к его жене на рассвете и под видом мужа исполнял его супружеские обязанности…

– Какого дьявола?

– Я же говорил, дело неинтересное.

– Наоборот. Это крайне интересно. Вы хотите сказать, что в одно прекрасное утро мусорщик вдруг решил пробраться в дом к другу детства и… и…

Стефани откашлялась.

– Судя по всему, это тянулось несколько месяцев.

Хэтерфилд откинутся на спинку стула.

– Я потрясен. Ужасно и в то же время поразительно. Неужели за все это время она не поняла, что рядом с ней чужой мужчина?

– Она сказала, что спросонья не чувствовала разницы.

– Вне всякого сомнения. А что же мусорщик? Что он говорит в свою защиту?

– В том-то и дело. По его утверждению, она все прекрасно понимала и у них был роман. Но, когда в один прекрасный день муж пришел домой раньше обычного и застал их врасплох, она обвинила во всем мусорщика.

– У него есть какие-нибудь доказательства? Любовные письма, например, или что-нибудь подобное?

– Во всяком случае, суду он их не представил.

– Очень странно. И все-таки я думаю, что он мерзавец. – Хэтерфилд встал и схватил бокал со стола. – Тайком прокрадывался к женщине в дом среди ночи, словно вор.

– А вдруг она сама его приглашала?..

– А если она просто не смогла ему отказать? Может быть, он пообещал все рассказать мужу? Или угрожал расправой? – говорил Хэтерфилд, обращаясь к толстым томам на бесконечных полках.

– У нас нет доказательств. Его слово против ее слова.

– В этом все дело, да? И от законов мало толку, не так ли?

– Муж подал иск о возмещении ущерба за распад семьи. Уже кое-что.

– И что в этом случае получает его жена? Ничего. Женщине крупно повезет, если муж поверит ей и семья сохранится, но их отношения никогда не будут прежними, не так ли? Только представьте, всем вокруг известно, что происходило в их спальне. Никто не простит бедняжке позора. Ни муж, ни друзья, ни ее родные. Она станет изгоем.

– Но если она добровольно согласилась на эти отношения…

Хэтерфилд со всей силы ударил кулаком по полке, от чего книги с грохотом подпрыгнули, а вино пролилось на ковер.

– А если нет, Томас? Что тогда?!

Стефани с удивлением смотрела на него. Выплеснув всю злость, Хэтерфилд застыл, прижавшись спиной к полкам, рукава его белой рубашки резко выделялись на фоне темных кожаных переплетов. Опустив голову, он уставился невидящим взглядом в пол, лишь легкое дыхание придавало жизни его застывшей, словно камень, спине.

– Тогда вы правы, – сказала она. – Получается, что справедливости нет. Возможно, только потом, на том – свете.

– До этого надо еще дожить, Томас.

Что она могла ответить? Стефани не была богословом. Она ходила в церковь, принимала причастие и верила в Бога – более или менее – в течение часа, который проводила в храме Божьем. Час в неделю. Она каялась и смиренно обещала исправиться, но стоило ей выйти за порог и окунуться в мирскую жизнь, как мысли о вечном прощении и Страшном суде улетучивались из ее головы. Она просто старалась быть хорошим человеком. Стефани постучала пальцами по листу бумаги, который лежал перед ней.

– Мне кажется, жизнь справедлива не ко всем. Причем независимо от общественного положения, – сказала она.

– Так не должно быть.

– Сострадание, которое вы проявляете к незавидной судьбе этой женщины, достойно похвалы. Немного найдется мужчин, способных пожалеть женщину, обвиняемую в супружеской неверности, даже если ее принудили к этому.

Хэтерфилд медленно поднял голову. Когда их взгляды встретились, он уже полностью владел собой. Даже легкая улыбка играла на губах. Он взял бокал и начал жадно пить вино. Стефани смотрела на его горло, мышцы которого двигались вверх и вниз.

– Выходит, я все-таки не совсем обычный человек. Правда, Томас?

Стефани с трудом проглотила комок в горле.

– Мне пора возвращаться к работе. Нужно еще несколько часов, чтобы закончить отчет.

– Какой он все-таки несносный, этот сэр Джон. Слишком суров со своими подчиненными. – Хэтерфилд начал складывать остатки еды обратно в корзину.

– Думаю, я это заслужил.

– Неужели?

– Я вел себя дерзко.

Хэтерфилд запрокинул голову и расхохотался.

– Меня это не удивляет. Ну, хорошо. Наслаждайтесь десертом, мистер Томас. Дайте мне знать, когда закончите свой отчет и соберетесь домой.

– Зачем?

– Неужели вы думаете, что я позволю вам добираться до Кэдоган-сквер среди ночи? Одному? – Хэтерфилд укоризненно покачал своей прекрасной головой и цокнул языком. – Я буду в кабинете сэра Джона и вздремну на его уютном диванчике. Разбудите меня, когда закончите.

– Да, но вы… но… мне неловко просить вас…

– Конечно, неловко. – Хэтерфилд накрыл корзинку крышкой, запер замочек и опустил ее на пол. – Именно поэтому я и не спрашиваю вашего согласия. У вас просто нет другого выбора. – Он взял сюртук, небрежно перебросил его через плечо и, многозначительно подмигнув ей, уверенно направился к покрытой темным лаком двери личного кабинета сэра Джона.

Глава 4

Центральный уголовный суд Олд-Бейли, Лондон

Июль 1890 года

Этим утром жара казалась невыносимой. Даже ночная прохлада не смогла освежить спертый воздух в зале суда; Стефани вспотела и чувствовала себя крайне неуютно из-за прилипшей к спине блузы. Ей страшно хотелось сорвать с себя ненавистный шарф и придушить им самодовольного мистера Дакуэрта.

Ее охватило волнение, когда в зал ввели Хэтерфилда. Он, как всегда, был спокоен, свеж и бодр, словно не замечал раскаленного от жары воздуха, хотя встал задолго до рассвета. Он попросил, чтобы ему каждое утро приносили в камеру гребной тренажер; неизвестно, как ему это удалось, но Хэтерфилд смог добиться разрешения у тюремного начальства и, оставаясь верным себе, тренировался каждое утро по часу еще до наступления рассвета, впадая в состояние глубокого экстаза, которое так хорошо знала Стефани.

Словно он был не в камере, а на реке.

Сегодня в зале суда яблоку негде было упасть, ибо для дачи свидетельских показаний пригласили самого герцога Сотема. И если сэр Джон выглядел бледным и усталым, то герцог и вовсе походил на ожившего мертвеца. Дряблая кожа свисала с выступающих скул костлявого вытянутого лица, он даже не удосужился напомадить волосы, сквозь редкие завитки которых проглядывал голый череп. Обвинитель обратился к нему с сочувственной улыбкой.

– Приношу свои извинения, ваша светлость, но я вынужден подвергнуть вас этому суровому испытанию. Несомненно, вам пришлось многое пережить за эти несколько месяцев.

Герцог посмотрел на него, но ничего не ответил.

– Должно быть, вам очень не хватает герцогини, ваша светлость. Не так ли?

– Да, это так, – ответил герцог, еле шевеля губами.

– И вашего сына обвиняют в ее убийстве. Это вдвойне тяжело.

Ни звука в ответ, лишь холодный взгляд герцога.

Мистер Дакуэрт опустил глаза, откашлялся и глубоко вздохнул. Неожиданно для себя Стефани почувствовала искреннюю симпатию и уважение к герцогу. Несмотря на тяжелую утрату, он мог одним лишь взглядом выцветших голубых глаз охладить пыл ревностного служителя закона.

– Естественно, любому человеку трудно даже представить, что родной сын способен на убийство. Но мы все собрались здесь, в зале суда, чтобы разобраться в фактах и добиться справедливости, не так ли, ваша светлость?

– Разумеется.

– Я уверен, вы, как и все мы, хотите, чтобы свершилось правосудие ради вашей жены, герцогини, которая была убита таким странным и – прошу меня извинить – жестоким способом.

– Разумеется.

– В этой связи я должен задать вам несколько вопросов относительно маркиза Хэтерфилда, вашего сына. Скажите суду, вас с сыном связывают теплые отношения?

Герцог посмотрел на Хэтерфилда, который едва заметно улыбался, затем перевел взгляд на мистера Дакуэрта.

– К сожалению, это не так.

– Я понимаю. И снова прошу простить меня, ваша светлость, но скажите, правда ли, что с вашим имением, которое унаследует лорд Хэтерфилд в случае вашей кончины, связаны некие финансовые затруднения? Это так?

Герцог выпрямился.

– Управление таким огромным имением, как мое, требует больших затрат, мистер Дакуэрт.

– Прошу вас ответить прямо на мой вопрос, ваша светлость.

Долгая пауза. Слышно лишь дыхание.

– Да. Некоторое время назад у меня были затруднения.

– Вы говорили об этом сыну?

– Да, говорил.

– Ваши беды вызвали у него сочувствие?

Герцог бросил быстрый взгляд на Хэтерфилда. Стефани сжала зубы, прислушиваясь к гулкому биению своего сердца.

– Ваша светлость! Пожалуйста, ответьте на вопрос. Маркиз Хэтерфилд выразил сочувствие к вашим проблемам? Может быть, он предложил помощь, поддержал вас морально или физически в вашем отчаянном положении?

Герцог часто заморгал, словно сдерживал слезы. Он впился руками в деревянные перила с такой силой, что костяшки пальцев побелели.

Он закрыл глаза.

– Нет. Нет, мистер Дакуэрт, он не предлагал никакой помощи.

Глава 5

Вокруг него тяжело перекатывались мрачные маслянистые воды Темзы, окутанной туманом. Все внимание Хэтерфилда было сосредоточено на веслах, которые он крепко сжимал руками, и на ритмичном движении ног, толкавших лодку вперед… и вперед… и вперед…

Размеренные, сильные, интенсивные толчки. Все дело в ритме. Именно в нем кроется успех. Если найти правильный ритм для рук и ног, можно плыть без устали сколь угодно долго.

Он иногда ловил себя на этой мысли. Плыть и плыть вперед без передышки. Вниз по Темзе до устья реки, а затем выйти в Северное море.

Хэтерфилд научился чувствовать реку и прекрасно изу-чил судоходное движение на Темзе. Фонарь, закрепленный на носу лодки, освещал небольшое пространство, но по легкому волнению воды он безошибочно угадывал, что приближается другое судно. Быстрый взгляд через плечо, перехват весел, обмен приветственным «Эге-гей!», и его легкая скорлупка уносилась вперед.

Больше всего ему нравилось плавать в верхнем течении реки, ближе к Виндзору или Хенли, неподалеку от колледжа Черуэлл в Оксфорде, ведь именно там он обучался гребле. Но дело шло к декабрю, и следовало ожидать, что скоро лед скует реку у деловой части столицы, к тому же пришлось бы снимать жилье неподалеку. Лондон есть Лондон: река всегда окутана желтым туманом, и множество баржей и всякого рода суденышек постоянно снуют вверх и вниз по реке. Правда, молодежь из гребного клуба очень славная, среди них пара-тройка его школьных друзей. Все они влюблены в греблю, воду. Как приятно возбуждение от того, что лодка, словно ракета, скользит вверх по реке, и ты ожидаешь момента, когда уйдет боль в груди и мышцах, и ты станешь одним целым со своей лодкой, превратившись в совершенную, неуязвимую машину. Ты перестаешь быть человеком, освобождаясь от мыслей, суеты, пороков и грязи. Ветер, порожденный усилием твоих мышц, освобождает тебя и делает чище.

Да. Именно так.

Над головой черной птицей на фоне серого неба промелькнула тень Хэммерсмит-бридж. Хэтерфилд собрался перед последним броском, чтобы преодолеть оставшиеся, самые длинные ярды. Мышцы рук и ног гудели, сердце колотилось в груди, легкие болели от каждого вздоха, его сильные сухожилия ритмично сокращались, словно смазанные маслом. Его тело работало подобно слаженному оркестру, где каждый инструмент настроен на общую волну, волну безграничного счастья, несмотря на бессонную ночь, которую он провел, присматривая за юным Томасом. Он думал, что наутро будет усталым и разбитым, ибо практически не спал, но, как ни странно, чувствовал прилив бодрости. Это напомнило ему о далекой юности, когда мальчиком он просыпался утром накануне – Рождества в ожидании дня, полного чудес. Стоило ему спрыгнуть с постели, и мгновенно возникало ощущение, что за ним следит чей-то озорной взгляд и кто-то с улыбкой наблюдает за его переодеванием в костюм для спортивных занятий, приготовленный слугой, и затем как он выпивает свой обязательный стакан воды.

Ему вспомнился ее голос, глубокий и слегка насмешливый, когда она этим серым утром с наигранным раскаянием произнесла: «Я вел себя слишком дерзко».

Мимо проплыли темные, размытые контуры берегов, группа деревьев у Барнса, и вот он почти на месте – у ряда лодочных сараев, которые скудно освещались неярким светом масляных ламп, шедшим от небольшого причудливого окошка. Розы были ранними пташками, но он вставал раньше всех. На пристани было тихо. Через час наступит рассвет, и лодки покинут свой дом. А он отправится на Кэдоган-сквер, чтобы с удовольствием позавтракать. Томас будет сидеть рядом с ним за столом, свежий и бодрый, излучая радость и энергию, свойственную юности.

Томас.

Хэтерфилд направил лодку к берегу, постепенно сбавляя темп, и суденышко мягко заскользило к пристани. Луна скрылась за облаками, а солнце еще не встало. Патни-бридж за его спиной и лодочные сараи слева были едва различимы во мраке. Лодка мягко ткнулась в пристань. Он сложил весла и ослабил крепления для ног. Натруженные мышцы гудели, и он снова ощутил хорошо знакомое чувство удовлетворения. Интересно, как долго продлится это чувство сегодня? Он был совершенно уверен, что его хорошее настроение сохранится до завтрака. А там он снова увидится с загадочным юным Томасом. Хэтерфилд улыбнулся и спрыгнул в ледяную воду.

– Хэтерфилд, это ты?

Руки, державшие борт лодки, замерли.

– Хэтерфилд! Что ты там возишься? Заканчивай – быстрее.

Резкий, нетерпеливый голос, голос человека, который привык отдавать распоряжения и не допускал возражений.

Хэтерфилд расправил плечи.

– Одну минуту, папа.

– Мне нужно срочно поговорить с тобой, Хэтерфилд.

– Сначала я поставлю лодку на место, папа.

Невнятное ругательство и звук захлопнувшегося окошка экипажа.

Хэтерфилд снял весла и положил их на деревянный настил, затем, схватившись за борта руками, одним легким, грациозным движением поднял лодку над головой.

– Поторопись!

Хэтерфилд занес лодку в пропитанный влагой сарай и бережно опустил ее на подставку. Он вернулся на пристань и принес весла, затем достал припрятанный в сухом закутке джемпер и натянул его на себя. Вспотевшее, облаченное лишь в хлопковую блузу, тело быстро теряло тепло под действием сырого холодного воздуха.

– Ради всего святого, – сказал герцог Сотем, – не понимаю, что ты находишь в этом твоем увлечении.

Хэтерфилд подошел к экипажу и положил руки на край дверцы.

– Ты, кажется, хотел мне что-то сказать, папа?

– Залезай внутрь.

– Я не одет.

– Ничего, дома оденешься.

– Мой дом теперь в доходном доме Альберта, папа. Я снимаю квартиру там, ты прекрасно это знаешь. Доходное владение для старых холостяков.

Кулак герцога врезался в дверцу.

– Ради бога, залезай быстрее и закрой дверцу. Иначе я подхвачу простуду.

Мимо прошли двое молодых людей, направляясь к лодочной стоянке. Читтеринг и Монмут-Фаради, неразлучная пара, посмотрели на Хэтерфилда дружелюбно, с нескрываемым любопытством, словно говоря: «Помощь нужна, приятель?»

Хэтерфилд поежился.

– Придется отослать кучера.

Он обогнул лодочный сарай и сказал кучеру, что до-берется домой самостоятельно, затем вернулся к экипажу отца и забрался внутрь. Кони тронулись и зацокали ко-пытами по булыжной мостовой, направляясь к Патни-бридж.

– Черт подери, от тебя воняет, как от лошадей на конюшне, – сказал Сотем, зажимая нос платком.

– Я намеревался вымыться и переодеться. – Хэтерфилд старался сохранять спокойствие. Он сложил руки на груди.

Сотем обреченно вздохнул и приоткрыл окошко.

– Иначе я умру от этого запаха.

Хэтерфилд отвернулся и смотрел в противоположное окно, как робкий лондонский рассвет медленно разгорался над крышами домов. Они добрались до середины моста, откуда открывался вид на Темзу, темные воды которой поблескивали в наступающем рассвете и заполнялись лодками. Сырая прохлада внутри экипажа смешивалась с запахом мятного масла для волос, исходившим от Сотема, и его, Хэтерфилда, выстраданного пота.

Он снял с рукава джемпера шерстяную ниточку.

– Кажется, ты хотел сказать мне что-то очень важное?

– Да, – ответил герцог и замолчал, сомневаясь, стоит ли продолжать. И вдруг Хэтерфилд ясно ощутил неуверенность, которая скрывалась за суровым, не терпящим возражений, тоном отца. – Это имеет отношение к твоим обязательствам и долгу, Хэтерфилд. Как наследника древнего и прославленного рода, который не прерывался на протяжении восьми поколений…

– Понятно. Герцогиня снова плетет свои интриги, не так ли?

– Ты не должен в таком тоне говорить о своей матери.

– Она мне не мать, сэр. – Когда отец называл герцогиню матерью, Хэтерфилду казалось, что ему подсыпали яду.

– Она заботилась о тебе с тех пор, как тебе исполнилось десять, Хэтерфилд. Другой матери у тебя нет.

Хэтерфилд промолчал.

– Но не об этом речь. Как тебе известно, наши земельные владения больше не приносят таких доходов, как раньше, цены на аренду земли постоянно падают…

– А твои расходы продолжают расти, но ты по-прежнему отказываешься вводить какие-либо новшества в своих поместьях и не желаешь вкладывать деньги в предприятия, которые приносят хоть какую-то прибыль…

– Опять ты за свое. Вот мы с мамой отправимся на тот свет, и тебе представится прекрасная возможность разрушить имение. А пока ты должен сделать все от тебя зависящее, чтобы не уронить честь нашего рода, ибо ты являешься единственным и полноправным наследником огромного состояния.

– Папа, – устало сказал Хэтерфилд, – повторяю в последний раз. Тебе прекрасно известно, что я вложил все деньги своего фонда в Хэммерсмитский проект и едва свожу концы с концами.

– У тебя есть пятьдесят тысяч фунтов, Хэтерфилд! Проценты с приданого твоей матери, накопившиеся за двадцать лет, которые принадлежат тебе.

– Я вложил все деньги, как только вступил в наследство, и ты об этом знаешь. Проект осуществлен лишь наполовину. На этом этапе я не могу продать свою долю и не могу забрать деньги из проекта. – Прежде чем заявить это с такой уверенностью, Хэтерфилд все как следует проверил. Его отец был настоящим мастером вымогать деньги. Именно это он и делал сейчас.

Герцог фыркнул:

– Есть и другие возможности. Более простые. Надежные. И подходящие для истинного джентльмена в отличие от этого твоего отвратительного и нелепого строительства домов в Хэммерсмите.

О боже, опять!

– Папа, я не собираюсь жениться на Шарлотте Харлоу.

– Двести тысяч фунтов приданого, Хэтерфилд! – воскликнул герцог, сотрясая влажный воздух внутри экипажа.

– Да хоть двести миллионов. Я не женюсь на ней.

– Господи боже мой! Она красива, умна, очаровательна. И девушка тебя просто обожает, хотя один Бог знает почему. Думаю, из-за твоей внешности. И на ком же ты собираешься жениться, позволь тебя спросить, если не на ней?

– Это будет мой выбор, папа. Но не она.

– Но скажи, почему?

– Потому что я не люблю ее. Потому что я твердо убежден: мы будем несчастливы в браке.

– Нет, ты просто хочешь опозорить наше доброе имя, – сказал Сотем с горечью в голосе. – Ты хочешь отомстить своей семье за какие-то несуществующие прегрешения, довести до полного разорения, добиться того, что все наши дома уйдут с молотка, а земельные владения распродадут по частям…

– Чепуха. Не сомневайся, когда придет время, я найду достойную наследницу себе в жены. Или, может статься, я еще удивлю тебя, когда Хэммерсмитский проект начнет приносить прибыль и я буду иметь глупость подкидывать тебе деньжат время от времени. Надо только подождать. А пока, может быть, тебе стоит немного урезать свои расходы. А еще можно выйти за рамки привычного и наконец сосредоточиться на том, чтобы использовать наше положение и богатые возможности с большей выгодой. Вместо того чтобы придумывать далеко не оригинальные уловки и загонять в угол своего единственного сына.

Герцог взял свою трость и с силой ударил в пол экипажа. Его голос дрожал от обиды и волнения.

– В том-то все и дело, черт подери! У нашей семьи не осталось никаких возможностей! У тебя нет наследства, Хэтерфилд! Один лишь пустой титул, все имущество заложено и перезаложено. Ничего не осталось, ничего!

– Прекратите истерику, сэр. Что значит «ничего»? Вы все еще герцог Сотем.

Экипаж остановился. Должно быть, какая-нибудь повозка, груженная товаром, перегородила дорогу. Хэтерфилд выглянул из окна: все магазины на Кингс-роуд мирно дремали за закрытыми ставнями, дожидаясь девяти часов, чтобы открыть двери для утреннего наплыва покупателей.

На этот раз герцог говорил очень тихо:

– Наши обязательства по закладным постоянно превышают доходы от сдачи земли в аренду на одиннадцать тысяч фунтов ежегодно. Когда подойдет срок следующего платежа, у меня не хватит наличности, чтобы покрыть его.

– Неужели банки больше не выдают кредитов?

– Я не переживу унижения, если мне откажут в кре-дите.

– Папа, пора наконец посмотреть фактам в лицо. Доходы с сельскохозяйственных угодий резко падают, и это продолжается уже не первый год. Пожалуй, уже несколько десятилетий подряд. И если ты хочешь, чтобы твое герцогство выжило, надо продать часть земель, а вырученные деньги вложить в какое-нибудь дело. Как я поступил с деньгами мамы.

Ответом был сухой саркастический смех.

– Вложить вырученные деньги? Даже если я продам все свои земли до последнего акра, выручка не покроет закладных на имущество.

– А приданое герцогини?

– Все потрачено. Остатки ушли на покрытие свадебных расходов для ее дочерей.

Хэтерфилд не смог сдержаться и выругался.

– Поверь, Хэтерфилд, я сделал все, что в моих силах. Больше не осталось никаких возможностей.

– У тебя были эти возможности, – сказал Хэтерфилд, – но ты не смог распорядиться ими правильно, когда был шанс.

Экипаж снова тронулся. Нестройный цокот копыт по мощеной мостовой и скрип колес немного разрядили обстановку. Отдаленный крик; звонкий девичий смех проник в окно.

Сотем помолчал, затем снова заговорил:

– У меня в кармане лежит вексель на сумму сорок две тысячи фунтов, которую я одолжил в прошлую пятницу у мистера Натаниеля Райта и обязан вернуть в первый день следующего квартала или до наступления этого срока.

– Сорок две тысячи фунтов?

– Мистер Райт был настолько любезен, что округлил сумму и не стал учитывать сто шестьдесят восемь фунтов.

Хэтерфилд был так сильно потрясен этим признанием, что у него перехватило дыхание. Сорок две тысячи фунтов – большая сумма!

– Натаниель Райт. Это делец из Сити, не так ли?

– Он владелец крупной инвестиционной фирмы.

Даже не глядя на отца, Хэтерфилд мог представить, как скривились его губы, когда он упомянул инвестиционную фирму. Он вытянул ноги и задумчиво посмотрел на носки поношенных туфель.

– Это ваше долговое обязательство, сэр? Или вашей супруги?

– Это, мой мальчик, тебя не касается. Главное, что к Рождеству мы будем совершенно разорены. Нас ожидает публичный позор и выселение из родового имения, а виноват во всем только ты один, Хэтерфилд.

– Я, сэр?

– Конечно, ведь проблемы можно решить очень простым способом. Тебе нужно всего лишь заключить выгодный брачный союз; именно такой удачный брак когда-то и послужил основой нашего состояния. Боже мой, Хэтерфилд! Я же не толкаю тебя на преступление, в конце концов! Я предлагаю тебе жениться на красивой девушке, пусть родит парочку наследников, а после – живи как хочешь! Неужели это так трудно? Тебе и встречаться с ней придется только в постели да за ужином, и то не всегда.

– Какую чудную перспективу ты рисуешь! Поешь, будто соловей.

– Ты только представь, Хэтерфилд, двести тысяч фунтов! – У герцога даже дыхание перехватило от волнения. Он снова ударил тростью в пол экипажа как раз в тот момент, когда они свернули на Слоун-сквер.

– Черт подери, папа, прекрати! – Хэтерфилд обхватил голову руками и сжал виски. И как только этому человеку удается так манипулировать людьми? Он безошибочно находит самые чувствительные точки, взывая к совести и чести, пока своим давлением не доведет Хэтерфилда до исступления, рождая сомнения в том, что он считал правильным и неправильным. Его сыновний долг и его позиция как человека, гражданина – все перемешалось в замкнутом пространстве экипажа, пропитанном холодом, сыростью и отчаянием Сотема.

Хэтерфилд представил леди Шарлотту. Сможет ли он жениться на ней, если придется? Брак. Жена ждет его в спальне – леди Шарлотта на его сверкающих белизной, чистых простынях в ожидании ночного визита своего супруга. Может быть, все не так ужасно, как кажется?

На какой-то момент перед его мысленным взором возник образ юного Томаса с сияющими синими, как море, глазами. Длинные распущенные волосы, разметавшиеся по подушке, и милое лицо. От этого видения у него перехватило дыхание.

– Ты не мог бы договориться об отсрочке долга, папа, пока не закончится строительство домов? Я отдам тебе половину прибыли. Я отдам тебе все, если нужно. – Даже если отец снова заведет эту шарманку с женитьбой, будь она неладна, чувство вины уже не будет так давить на него. Заманчивая перспектива брака с леди Шарлоттой.

Трость герцога снова стукнулась об пол.

– Ты предлагаешь мне подождать до следующего лета! Толку от этого не будет!

– Это все, что я могу предложить. Вложения требуют времени и сил в отличие от азартных игр.

– Хотя бы пообещай, что ты подумаешь над моим предложением, Хэтерфилд. – Он с трудом узнавал отца: что-то в нем надломилось; его голос срывался, утратив властные нотки. – Подумай, мой мальчик. Ты мой сын, моя единственная надежда. Ради всего святого, ты мог бы спасти нас! На протяжении двух веков наши предки ни разу не запятнали своей репутации, мы – столпы британского общества, от которых зависит благосостояние тысяч людей. Неужели ты действительно хочешь все это разрушить?

Хэтерфилд ничего не сказал в ответ. Он смотрел на проплывающие мимо монументальные белые фасады зданий на Итон-сквер, едва прикрытые грустными голыми ветвями ноябрьских деревьев за чугунными оградами садов. Экипаж повернул за угол и покатился по фешенебельному району Белгравия, но Хэтерфилд по-прежнему молчал, он просто не мог говорить – гнев кипел в нем, словно вода в котле, который он безуспешно пытался накрыть тяжелой крышкой. Он так и не сказал ни слова, пока экипаж не остановился у роскошного, величавого дома герцога Сотема с двумя отдельными входами.

– Почему ты идешь у нее на поводу? – тихо спросил он. – Почему терпишь все ее выходки?

Голос герцога вновь стал резким и властным, как – прежде:

– Ты либо будешь говорить о ее светлости с уважением, либо молчать.

Дверца экипажа открылась, и герцог приподнялся, собираясь выйти.

– Ты не останешься?

– Нет. Если не возражаешь, я воспользуюсь экипажем и поеду к себе на квартиру.

– Мама расстроится.

– Передай ей от меня глубочайшие извинения и – поклон.

Дверца захлопнулась с громким стуком. Экипаж тронулся.

Хэтерфилд откинулся на спинку сиденья и смотрел на Лондон, медленно проплывающий за окном. От прекрасного, бодрого настроя не осталось и следа – недолго он радовался жизни.

Стефани нервно барабанила пальцами по кожаному портфелю, который держала на коленях.

– Как вы думаете, что могло случиться?

Сэр Джон Уортингтон оторвался от изучения кипы документов, исписанных мелким почерком. Сумеречный свет лондонского утра, просочившись сквозь окно экипажа, скользнул по его лицу.

– Прошу прощения?

– Я говорю о лорде Хэтерфилде. Его сегодня не было за завтраком.

– Никто не может с уверенностью сказать, когда он появится. Он знает, что мои двери для него всегда открыты. – С этими словами сэр Джон снова уткнулся в свои бумаги. Было совершенно непонятно, как ему удается сосредоточиться в этом легком экипаже, который трясет и бросает из стороны в сторону на мощеных лондонских улицах и заносит на каждом повороте.

Скорее всего, причин для беспокойства не было. Просто она настроилась на встречу с ним, а он не появился. Несмотря на то что ночью Стефани спала не более пяти часов, она поднялась в половине шестого утра. Она оделась и тщательно зачесала волосы назад перед зеркалом. Убедившись, что белый воротничок свеж и накрахмален, девушка пощипала себя за щеки, пока на них не заиграл нежный розовый румянец, и покусала губы. И зачем, спрашивается? Неужели она и в самом деле рассчитывала, что маркиз Хэтерфилд станет восхищаться красотой мистера Стефана Томаса?

На самом деле ей хотелось именно этого.

Какой бы странной, нелогичной, сумбурной и опасной ни была эта затея, но факт остается фактом. Она страстно этого желала.

Когда Стефани спустилась по лестнице и вошла в утреннюю столовую, ее постигло страшное разочарование, ибо кроме сэра Джона и леди Шарлотты с недовольным выражением на кукольном личике там больше никого не было. Спокойный, серьезный, широкоплечий Хэтерфилд был чудесным противоядием от злобы и ненависти леди Шарлотты. Вчера поздней ночью он подвез Стефани до дома сэра Джона и, сказав на прощание обычное: «Спокойной ночи, Томас, приятных снов», – понимающе улыбнулся. Ей снилась эта улыбка и еще множество приятных вещей. Весь остаток ночи. Эта улыбка врезалась девушке в память, и даже во сне она сгорала от желания вновь увидеть ее на его губах сегодня за завтраком. Она и мысли не допускала, что он может не прийти.

– Понятно, – сказала она, но сэр Джон уже ничего не слышал, он вообще не обращал на Стефани внимания, словно ее и не было в экипаже. Она защелкнула замок на портфеле и стала смотреть в окно. Трясясь и покачиваясь, экипаж ехал по Стрэнд-стрит, а это означало, что они скоро будут на месте. На столе в кабинете сэра Джона лежал ее отчет. Она уже не помнила отчет во всех подробностях, ибо, дописывая последние страницы, валилась с ног от усталости.

Наверное, отчет никуда не годится. Скорее всего, сэр Джон будет читать его с горьким чувством разочарования. С ужасом. С отвращением. И – что хуже всего – с насмешкой. И в конце концов ей просто предложат освободить рабочий стол. А затем собрать вещи и съехать из по-спартански бедной комнаты на третьем этаже городской резиденции Уортингтона. И что ей делать? Вновь вернуться к герцогу Олимпии? Признать поражение? А дальше?

В этом была вся Стефани. Взбалмошная, озорная Стефани, вечно попадавшая в неприятности и трудные ситуации, из которых ей тем не менее всегда удавалось выбраться благодаря своему обаянию и положению.

На этот раз чуда не предвиделось. Она больше не была принцессой, очаровательной и любезной, которой все сходило с рук. Теперь она была никем. Даже хуже – она была беглянкой, изгоем и нарушала законы Великобритании одним своим существованием. Она полностью зависела от великодушия и расположения сэра Джона. И подвела его, провалив первое же данное ей поручение.

Девушка совсем пала духом, и радостное утреннее – возбуждение бесследно растаяло в лондонском тумане.

Экипаж остановился. Дверца открылась. Сэр Джон спустился с подножки и, не удостоив ее даже взглядом, пошел вперед и скрылся в дверях юридической конторы.

Стефани потащилась следом, держа в руках его тяжелый кожаный портфель, ощущая себя лакеем, которого никто не замечает. Собственно, она и была всего лишь неприметным клерком.

– Отдайте его мне, я сам понесу, – сказал мистер Тернер, появившись из ниоткуда, в поношенном сюртуке, вытянув руки ей навстречу.

– И вам доброе утро, мистер Тернер.

– А вы не задерживайтесь, мистер Томас. У вас на столе лежат письма, которые нужно переписать начисто. – Бросив на девушку торжествующий взгляд, мистер Тернер проследовал за сэром Джоном в его кабинет, прижимая к груди портфель.

Когда Стефани обернулась, чтобы взглянуть на свой стол, четыре пары глаз, до этого с любопытством взиравших на нее, мгновенно уткнулись в свои бумаги. Вот оно, ее рабочее место, которое она покинула менее восьми часов назад. На этом стуле она сидела, составляя злополучный судебный отчет. А на другом стуле сидел маркиз Хэтерфилд, грациозно распластав на нем свое великолепное тело, и, улыбаясь, смотрел на нее. Он посвятил ей весь вечер, накормил и позаботился о ее безопасности.

Это было приятно, не правда ли? Память об этом вечере останется с ней навсегда.

Стефани прошла между столами к своему рабочему месту, развернула стул и поставила его точно перпендикулярно обшарпанной деревянной столешнице. Она вдохнула знакомый стойкий запах, являвший собой смесь запахов кожи, бумаги и дерева, и у нее сжалось сердце. На углу стола лежало несколько крошек, оставшихся незамеченными. Она занесла над ними руку, собираясь смахнуть на пол, и вдруг остановилась. Интересно, чьи это были крошки, ее или Хэтерфилда?

Девушка сгребла их в ладошку и положила в карман.

В центре стола возвышалась стопка белой бумаги: сверху лежали несколько листов, исписанных неряшливыми каракулями, завершало пирамиду простое черное мраморное пресс-папье. Стефани достала из ящика ручку, встряхнула ее и приступила к работе.

Остальные клерки усердно скрипели перьями. Кто-то кашлянул, звук получился сдавленный, вымученный, словно тот, кто его произвел, героически пытался справиться с неожиданной напастью. Стефани сконцентрировалась на своем почерке, ибо изящное письмо никогда не было ее сильной стороной. В этом деле она была далека от совершенства, особенно в сравнении с каллиграфическим почерком своей сестры Эмили и размашистыми, летящими строчками, свойственными Луизе. Стефани была присуща некоторая небрежность: буквы торопливо наползали друг на друга; а еще она обожала тире, восклицания и предложения, которые заканчивались многоточием, что говорило о неоднозначности заключенной в них мысли и давало возможность читавшему строить предположения и делать собственные выводы.

Очередной абзац вызвал у нее затруднение, и девушка нахмурилась. Он гласил следующее: «Итак, мое абсолютное убеждение состоит в том, что свидетелей необходимо классифицировать по двум категориям. К первой категории принадлежат свидетели, которые в своих показаниях представляют подзащитного как образцового, законопослушного гражданина с высокими моральными принципами; второй категории свидетелей свойственно акцентировать внимание на таких способностях подзащитного, как умение вести бухгалтерию и решать финансовые вопросы с профессиональной точностью, невзирая на личные интересы». Ужасный, сухой, высокопарный язык. И как только у этих несчастных юристов хватает терпения разбираться в подобном крючкотворстве и как им удается не впадать в прострацию, не терять представления о действительности? Ручка Стефани зависла над словами «вести бухгалтерию и решать финансовые вопросы». Интересно, обратит ли кто-нибудь внимание, если она вместо этого напишет «букмекерство и изготовление фальшивых денег»?

Она определенно не годилась для такой работы. Было бы гораздо разумнее определить ее в какое-нибудь газетное издательство, или в помощники владельца какого-нибудь театра, или она бы даже согласилась…

Неожиданно на листок бумаги, лежавший перед ней, легла тень.

Стефани подняла глаза, ожидая встретить угрюмый взгляд мистера Тернера, который с торжествующим видом объявит, что она может забрать свое пальто и шляпу и подыскать себе другую контору, где станут терпеть ее заносчивость и дерзость.

Но все оказалось еще ужасней, чем она предполагала.

У стола стоял сэр Джон Уортингтон собственной персоной. Непреклонный, суровый, он сверлил ее лоб взглядом беспристрастных темных глаз, словно хотел забраться внутрь ее головы и навсегда избавить от скудоумия. Единственным желанием Стефани было вскочить на ноги и пасть ниц перед богом юриспруденции. Но прежде чем девушка успела совершить очередную глупость, он повелительно рявкнул:

– Мистер Томас. Пройдите в мой кабинет, – затем развернулся и пошел прочь, ни секунды не сомневаясь, что приказ будет немедленно исполнен.

Стефани поплелась следом. Даже не оглядываясь, она чувствовала на себе злорадные взгляды остальных клерков.

Глава 6

Добравшись наконец до своей холостяцкой, аскетически скромной квартиры, которую он снимал в районе Мейфэр, Хэтерфилд вымылся, побрился и, спустившись к завтраку, обнаружил на подносе ожидавшую его телеграмму.

– Нельсон! – крикнул он. – Когда принесли телеграмму?

На пороге спальни бесшумно, словно призрак, возник его слуга, на удивление спокойный и здравомыслящий.

– Когда вы принимали ванну, сэр. Я взял на себя смелость приготовить для вас коричневый твидовый костюм, сэр, и синий шарф.

– Очень хорошо, Нельсон. – Хэтерфилд взял с письменного стола серебряный нож для вскрытия конвертов, похожий на небольшой кинжал, и аккуратно надрезал белый конверт с одной стороны.

«ДОГАДЛИВЫЙ ТОЧКА ДРУГОГО НЕ ОЖИДАЛ ТОЧКА ХРАНИ КАК ЗЕНИЦУ ОКА ТОЧКА БУДУ В ЛОНДОНЕ СЕГОДНЯ ПОЗДНО ВЕЧЕРОМ ТОЧКА ЖДУ ЗАВТРА РОВНО В ДЕВЯТЬ УТРА ТОЧКА ТВОЙ ОЛИМПИЯ».

Хэтерфилд хлопнул телеграммой по столу и выругался. «Храни как зеницу ока». Что он хотел этим сказать, черт его дери? Должен ли он хранить в секрете то, что она девица? Или должен охранять самого юного Томаса?

Образ Стефани всплыл в памяти – склоненная над столом головка с гладко зачесанными назад каштановыми волосами и ее полный восхищенного удивления взгляд, когда она подняла на него глаза. Хэтерфилд хорошо помнил, как горячая волна захлестнула его и кровь быстрее побежала по жилам. И навсегда запечатлелось в его душе это прекрасное лицо, растаявшее в анемичном свете газовых фонарей на Кэдоган-сквер, когда, попрощавшись, она легко взбежала по ступенькам лестницы городской резиденции сэра Джона. Он с завистью подумал о клерках, целыми днями скрипящих своими перьями в этих жутких юридических конторах; им даже в голову не приходит, какое это счастье – находиться так близко от этих волшебных, смеющихся глаз и соблазнительных округлых ягодиц. И тут на него снизошло озарение. Он получил ответ на свой вопрос, даже ощутил вкус опасности и тревоги на языке.

В его задачу входило не только хранить тайну юного Томаса, но и оберегать девушку от возможных неприятностей.

Подсознательно он этим и занимался, даже не имея инструкций. Он трепетно заботился о ней, как наседка, которая следит за каждым шагом самого шаловливого, непослушного цыпленка, сопровождал ее повсюду и даже накормил ужином.

Хэтерфилд снова перечитал телеграмму. «Другого не ожидал».

Черт бы подрал этого Олимпию. Неужели он все спланировал заранее? И, видимо, совсем не случайно Хэтерфилд оказался в этом забытом богом замке в Девоне именно в тот момент, когда новоиспеченного мистера Стефана Томаса представили домочадцам.

Сразу напрашивался вопрос: «Кем на самом деле была эта девушка?»

И какую роль во всем этом маскараде играет сам премудрый Олимпия?

– Нельсон! – крикнул он. – Позвони, чтобы подали мою двуколку, пожалуйста.

– Сию минуту, сэр.

Хэтерфилд залпом осушил чашку кофе и потянулся к рубашке. Его слуга, радуясь, что ему не придется помогать хозяину с одеванием, тут же исчез в соседней комнате, где находился телефон, чтобы распорядиться о двуколке.

Полчаса спустя легкий экипаж Хэтерфилда уже мчался к Сити, ловко прокладывая себе дорогу в сплошном потоке разномастного лондонского трафика. Оставалось покончить с одним очень важным делом, прежде чем он полностью посвятит себя заботам о мисс Томас.

Сэр Джон Уортингтон уже стоял у своего стола, прямой и величественный, когда Стефани решительно вошла в кабинет следом за ним.

– Будьте добры, закройте за собой дверь, мистер Томас. – Сэр Джон приподнял края сюртука и уселся на стул.

Дверь закрылась за Стефани с неприятным, тяжелым стуком, словно захлопнулась, причем навсегда, решетка сырой темницы. Гулкое эхо пробежало по огромному кабинету, который представлял собой полупустое, хорошо освещенное помещение без привычных полок с книгами и лишних деталей интерьера; здесь даже не было деревянных панелей на стенах, и только посередине возвышался солидный стол сэра Джона с двумя обтянутыми кожей стульями по обе стороны. Картину довершала огромная, тяжелая дверь, изготовленная из английского дуба, не менее четырех дюймов толщиной.

Сэр Джон жестом указал на один из кожаных стульев.

– Прошу, садитесь.

Словно дал команду собаке. Стефани решительно шагнула к стулу и с размаху шлепнулась на него. Она не сомневалась, что ей грозит немедленное увольнение, и удар судьбы решила встретить с высоко поднятой головой.

– Передо мной лежит ваш судебный отчет об этом злополучном происшествии с мистером Хардингом и мусорщиком, – сказал сэр Джон.

– Скорее с миссис Хардинг и мусорщиком, – поправила его Стефани. – Муж в этом деле на вторых ролях, как мне кажется.

– Да. Верно подмечено. – Сэр Джон опустил глаза, пробежал пару строчек и, оторвавшись от отчета, встретил твердый взгляд Стефани. Он задумчиво погладил подбородок. – Даже не знаю, как начать.

– Мне кажется, всегда лучше начинать сначала.

– Да. Согласен. Во-первых, отчет составлен беспорядочно, мистер Томас. За все годы своей юридической практики я ни разу не сталкивался с документом, который был бы настолько лишен логики и порядка в изложении фактов, и ко всему прочему, – он приподнял за уголок один лист и посмотрел на него с отвращением, – отчет написан очень небрежно, что затрудняет его прочтение.

– У меня всегда был плохой почерк.

– Да, это явно не ваш конек.

Стефани вскочила на ноги. От резкого движения стул отлетел назад и покатился по деревянному полу, издавая неприятный, царапающий звук.

– Все ясно, сэр. Могу ли я поблагодарить вас за тот недолгий период времени, который мне посчастливилось провести в вашей конторе…

– И как это понимать, позвольте спросить? Садитесь.

– Я не вижу смысла продолжать этот разговор, сэр Джон. Как вы сами уже заметили, я не гожусь для юридической практики. Собственно, я так и сказал его светлости; и это избавило бы нас всех от лишних хлопот, если бы он…

– Ради всего святого, мистер Томас. Сядьте. Я не собирался вас увольнять.

Стефани замерла с нелепо поднятым вверх пальцем.

– Не собирались?

– Сядьте, пожалуйста, и оставьте все эти театральные жесты, ради бога. Я на дух не переношу театральность.

Стефани приподняла фалды сюртука и снова уселась на стул. Сердце так колотилось, что, казалось, сейчас выпрыгнет из груди, даже голова слегка закружилась.

Сэр Джон придавил пальцами ее неразборчивый, запутанный отчет, который она оставила на его столе вчера ночью. Стефани с трудом подавила желание вырвать эти злополучные листки из его цепких пальцев, скомкать их и выбросить в мусорную корзину, а затем, устремившись к двери и взмахнув рукой на прощанье, бросить через плечо: «И как вам такой театральный жест, сэр Джон Уортингтон, королевский адвокат?»

– Итак, – сказал сэр Джон, сохраняя завидное хладнокровие, – несмотря на грубые ошибки в логическом изложении фактов и их последовательности, не говоря уже об орфографии и пунктуации, с юридической точки зрения эта работа гениальна.

– Послушайте, сэр, если бы вы не были таким дьявольски суровым и строгим и дали мне достаточно времени, чтобы сделать все, как полагается, вместо того… – Стефани осеклась на полуслове. – Простите, что вы сказали?

Сэр Джон ткнул указательным пальцем в отчет.

– Гениально. Очевидна нехватка опыта, несколько непривычное изложение фактов ввиду незнания специальной терминологии, используемой в юридических доку-ментах…

– Вы имеете в виду ужасно сухой и скучный язык – юристов.

– Да, мистер Томас, именно об этом я и говорю. Об ужасно занудной, сухой терминологии. Текст должен быть составлен из отдельных параграфов и лишен драматизма. Вы же, наоборот, излагаете факты в излишне прямолинейной, эмоциональной манере, но что касается содержания – сам ход доказательства, аргументация, искусное использование правовых норм, имеющих отношение к делу, отражение этической стороны – все просто блестяще. Как бы это назвать? Своего рода интеллектуальный прорыв, незаурядная врожденная прозорливость, не замутненная юридическим крючкотворством.

«Незаурядная». Это слово гулко пульсировало в голове Стефани.

Еще шесть месяцев назад она сидела в классной комна-те замка Хольштайн и, скучая, смотрела в окно, пока мисс Динглби читала ее сочинение. Стефани уже не мог-ла бы назвать тему сочинения, но зато прекрасно помнила, что пыталась сосчитать садовников, которых было невероятно много, и все они трудились под ласковым летним солнцем, срезая в королевском саду невероятное количество роз и лилий для бракосочетания ее сестры Луизы, которое должно было состояться в следующую среду. До нее доносился веселый смех и теплый, насыщенный цветами аромат середины июня. Откуда-то издалека, словно сквозь толщу воды, до ее ушей долетел голос мисс Динглби, глухо отдаваясь в каменных стенах: «Право, ваше высочество, вам следует постараться и проявить больше прилежания в написании эссе, как это делают ваши сестры. Вы недостаточно внимательны. Я не прошу вас быть такой же умной, как Эмили, но, ради всего святого, сконцентрируйтесь и используйте свои скромные способности, иначе вы превратитесь в одну из тех никчемных девиц, которые ни на что не способны, кроме как флиртовать с неподходящими мужчинами и попадать в неприятности».

И вот теперь в ноябре она сидит в холодном кабинете сэра Джона, и, хотя ее не отвлекает аромат цветов, его голос доносится словно издалека, эхом вибрируя в мозгу: «Гениально. Блестяще. Интеллектуальный прорыв».

«Незаурядная».

– Простите, сэр, – сказала она еле слышно, – мне кажется, я не совсем правильно вас понял.

– Это своего рода шедевр, мистер Томас. У вас талант, природный дар к юриспруденции. Не хватает только дисциплины, но этому можно научить любого недоумка. Посмотрите на мистера Тернера. – Сэр Джон махнул рукой в направлении двери. – Туп, как дерево, бедняга, но зато все держит в идеальном порядке, а большего я от него и не требую. У вас же, мистер Томас, совершенно иной склад ума, необработанный алмаз, которому требуется лишь огранка, и я уверен, что уже в этом десятилетии вы станете одним из самых выдающихся юристов, когда-либо выступавших в суде.

У Стефани все поплыло перед глазами.

– Сэр?

Сэр Джон встал из-за стола.

– Я лично займусь вашим профессиональным обучением, Томас. Я хочу, чтобы вы вкратце ознакомились с моими текущими делами и сопровождали меня в суде. Вы также должны присутствовать на ужинах с моими коллегами-адвокатами, ибо только так можно многому научиться, Томас. Обмен мнениями – вот что самое важное.

Стефани подалась вперед.

– Обмен мнениями. Да, сэр.

– А пока возвращайтесь на свое место и начинайте набираться опыта. Я хочу, чтобы вы подготовили такие же краткие отчеты, как этот, по всем моим текущим делам, – сказал сэр Джон и выразительно взмахнул отчетом, – только, прошу вас, уделяйте больше внимания логике и ясности изложения фактов, Томас. Не забывайте о четкости и ясности.

– Ясность, сэр, конечно, я понимаю. Логика и четкость. Есть только одна трудность, сэр, – не очень уверенно сказала Стефани, ибо едва сознавала, что все это происходит с ней не во сне, а наяву.

– Какая трудность, Томас? – сэр Джон удивленно поднял одну из своих кустистых бровей. – Что здесь может быть сложного?

– Просто мне поручили переписать начисто несколько писем, сэр. И сейчас они лежат на моем столе.

– Письма? Вы сказали, письма?

– Да, сэр. Около дюжины примерно.

Сэр Джон махнул рукой и уселся на свой стул.

– Наплевать на письма. Забудьте о них, Томас, и занимайтесь тем, что я вам поручил. А теперь идите.

Стефани развернулась и медленно направилась к четырехдюймовому порталу, через который она попала в этот кабинет, оказавшись в другой реальности и став другой Стефани. Перед тем как сделать последний шаг, девушка обернулась.

– Сэр.

Он посмотрел на нее с легким раздражением на лице.

– Ну, в чем дело, Томас?

– Вы… вы действительно уверены в своей оценке, сэр? Что я в ближайшие десять лет стану одним из самых блестящих юристов, сэр? И вы пришли к такому выводу, основываясь лишь на одном подготовленном мною документе, да и то не самым лучшим образом.

– Черт подери, Томас! Неужели ты думаешь, что я могу ошибаться? Запомни: я никогда не ошибаюсь. А теперь иди и закрой за собой дверь. Мне надо сделать кучу работы, чтобы подготовиться к судебным слушаниям.

Стефани выскользнула за дверь и решительно закрыла ее за собой. Она вернулась на место, села за свой стол и уставилась отсутствующим взглядом на незаконченное письмо, лежавшее перед ней. Где-то в подсознании ее мозга – ее блестящего мозга – поселилась твердая уверенность, что все произошло на самом деле и сэр Джон не сомневается в ней. Ее вдруг перестали волновать постоянно глазеющие на нее клерки и отвратительный скрип перьев – это больше не имело никакого значения.

– Эй! Томас!

Стефани обернулась. Клерк за соседним столом перегнулся к ней через стол, постоянно озираясь на дверь кабинета сэра Джона; казалось, даже его жидкие каштановые бачки ощетинились от любопытства.

– Томас! – снова прошипел он.

– Да? – так же шепотом ответила она.

– Мы с парнями собираемся в паб сегодня вечером, как только уйдет старик Тернер. Не хочешь пойти с нами и немного покуролесить? – И он выразительно подвигал бровями. Ожидая ответа, он постукивал себя ручкой по щеке.

И вдруг Стефани ощутила необыкновенную легкость и свободу, словно птица, наслаждающаяся полетом. Ее сердце наполнилось такой светлой радостью, что хотелось смеяться от счастья.

Но она лишь улыбнулась клерку, одетому, словно брат-близнец, в такой же, как у нее, унылый костюм.

– Нет, спасибо, – ответила она. – Боюсь, у меня слишком много работы.

Было уже почти десять часов утра, когда маркиз Хэтерфилд добрался наконец до головной конторы «Райт холдингз лимитед». Контора находилась у лондонской крепостной стены, возведенной еще во времена римского владычества. Причиной опоздания стала опрокинувшаяся у торговых рядов Чипсайда телега, которая надолго преградила путь всему колесному транспорту. Спустя десять минут, уставший от бессмысленного ожидания, он вылез из экипажа и решил размять ноги, несмотря на густой грязно-желтый туман, сырость и множество луж, заполнявших выбоины разбитой колесами мостовой.

– В настоящее время мистер Райт на совещании, ваша светлость, – сказал секретарь, умело скрывая удивление и демонстрируя исключительное самообладание при виде незатейливой визитки, которую вручил ему Хэтерфилд. – Вам назначено?

– Нет, и, думаю, вам это прекрасно известно, – ответил Хэтерфилд. – У меня очень срочное дело, которое не терпит отлагательства. Я был бы очень признателен, если бы мистер Райт уделил мне немного времени, когда освободится.

– Понимаю, сэр. – Секретарь взглянул на часы. – Будьте любезны, присаживайтесь, лорд Хэтерфилд.

Хэтерфилд уселся на стул. Минуты неспешно текли в тишине приемной, интерьер которой, выполненный в сдержанных тонах, говорил о благородной роскоши. Хэтерфилд не мог отделаться от ощущения, что за плотно закрытой дверью, расположенной с другой стороны приемной, шла бурная деятельность, словно в улье из бумажных телеграфных лент, внутри которого деловито жужжали бухгалтеры в больших зеленых окулярах. Дверь отворилась, и оттуда появился мужчина, пребывающий в сильном возбуждении, и, не останавливаясь, прошел к вешалке для шляп. Секретарь вскочил на ноги.

– С вашего позволения, ваша светлость. Я посмотрю, не освободился ли мистер Райт.

Через минуту он вернулся.

– У вас есть десять минут, ваша светлость.

Хэтерфилд рисовал в своем воображении роскошный кабинет известного финансиста, уставленный дорогой мебелью, со стенами, которые украшали бесценные полотна старых мастеров в тяжелых позолоченных рамах… Однако его ждало сильное разочарование. Комната оказалась небольшой, чистой и деловой; посередине стоял вполне обычный стол, а на стенах висело несколько карт. Мистер Райт встал навстречу Хэтерфилду.

– Ваша светлость, – хотя говорил он негромко, в его голосе слышались властные нотки.

Хэтерфилд пожал протянутую руку.

– Мистер Райт.

– Прошу вас, садитесь. Не желаете прохладительного напитка?

– Нет, благодарю. Буду краток. Я понимаю, что вы очень занятой человек.

Райт улыбнулся и небрежно махнул рукой. Хэтерфилд встречал его пару раз на приемах среди гостей. Это был высокий мужчина, крепкий, статный, ширококостный и очень привлекательный. Черные, слегка напомаженные волосы гладко зачесаны назад, небольшие усы аккуратно подстрижены. Из-под прямых, как стрелы, бровей на вас смотрели черные глаза, полные жизни и ума. Что знал о нем Хэтерфилд? По слухам, Райт был незаконнорожденным сыном какого-то аристократа и до поры до времени жил тихо и неприметно в одном из лондонских кварталов, причем не в самом фешенебельном. До сих пор в его облике чувствовалась настороженность хищного и слегка голодного зверя. Он мог быть и безжалостным, если его вынуждали. Во всяком случае, такой репутацией наградило его светское общество. Но мнение света не всегда соответствует действительности.

Хэтерфилд сел.

– Со слов моего отца, герцога Сотема…

– Я прекрасно знаю, кто ваш отец, лорд Хэтерфилд.

– Тем лучше. Тогда, наверное, вы догадываетесь, почему я здесь. Долг моей мачехи вам составляет сорок три тысячи фунтов, насколько мне известно.

– Сорок две тысячи, если быть точным.

– Думаю, вы знаете, что у нашей семьи нет средств для погашения задолженности.

– Средства всегда можно найти, Хэтерфилд, если захотеть.

Хэтерфилд откинулся на спинку стула и внимательно посмотрел на мистера Райта.

– Полагаю, человек вашей профессии прекрасно осведомлен о том, что творится в нашем маленьком мирке, не так ли?

Райт пожал плечами.

– Естественно, мне многое приходится слышать.

– Надеюсь, это не прозвучит слишком дерзко, если я спрошу, зачем вы втягиваете женщину, леди, в игру, точно зная, что у нее нет средств для поддержания ставки?

– В этом нет моей вины. Наоборот, ее светлость заверила меня, что в скором времени ваша семья обретет финансовую стабильность в результате брачного союза, о котором будет объявлено со дня на день.

– Ее светлость ошибается, и мне кажется, вам это известно.

Мистер Райт удобнее устроился на стуле и подпер голову рукой. Шлеп-шлеп-шлеп – поколачивал он пальцем по полным губам. Его темные глаза изучали Хэтерфилда, брови сошлись на переносице.

Что-то неуловимое во взгляде мистера Райта придало Хэтерфилду смелости.

– У меня есть собственные вложения, – сказал он.

– Я наслышан об этом. Строительство домов в Хэммерсмите. Доходные дома для средних классов, что гораздо разумнее, чем столь популярное вложение денег в эти глупые коттеджи в пригороде. Очень умно с вашей стороны, и отличный способ уберечь капитал от цепких лап вашего папочки. Я восхищен деловой хваткой вашей светлости, – сказал мистер Райт с улыбкой, и, надо сказать, улыбался он вполне искренне.

– Если бы вы смогли отложить срок выплаты долга моей мачехи до лета, когда закончится строительство домов, я сам погасил бы долг.

Мистер Райт покачал головой.

– К сожалению, это слишком долго.

– В таком случае я могу предложить вам четвертую часть прибыли от участия в проекте. Прямо сейчас.

И снова мистер Райт покачал головой.

– Слишком рискованно. Цены на недвижимость постоянно меняются.

– Половину прибыли. К сентябрю вы получите вдвое больше ваших сорока двух тысяч фунтов.

– При всем уважении я вынужден отказаться. У меня нет необходимости во что-то вкладывать деньги.

Хэтерфилд развел руками.

– В таком случае мне больше нечего вам предложить.

– Очень неловкая и затруднительная ситуация для герцога и герцогини, – сказал мистер Райт. – Прямо-таки гордиев узел.

– Вы могли бы разрубить его прямо сейчас, мистер Райт, если бы захотели.

– Каким образом? Порвать расписку? Забыть о долге чести? Я вас умоляю, лорд Хэтерфилд. – Мистер Райт печально покачал головой. – Мы оба понимаем, что это невозможно. Будь это небольшой долг другу, мы бы легко это уладили. Но сорок две тысячи фунтов? Мужчина дал слово – мужчина сдержал слово. Это незыблемое правило нашей жизни, иначе все пойдет прахом.

– Но герцогиня не мужчина.

– Это не меняет дела.

Мистер Райт преобразился, став непреклонным и бесстрастным, что мгновенно отразилось на его лице. Хэтерфилд, который прекрасно улавливал любое, даже мимолетное, изменение в выражении лица собеседника и мог вычислить лжеца по дрожанию век или участившемуся пульсу на шее, теперь пришел в замешательство. Лицо Натаниеля Райта было подобно застывшей маске.

Но не в этом ли и кроется разгадка? Только человек, которому есть что скрывать, старается казаться безу-частным.

Поняв это, Хэтерфилд ожил. Подавшись вперед, он оперся локтями о колени.

– Признайтесь, мистер Райт, какую цель вы преследуете на самом деле? Вы отказались от прекрасного предложения, которое принесло бы вам двойную прибыль. И вы, несомненно, богаты, словно Крез. – Хэтерфилд выразительно обвел рукой скромный кабинет – кабинет человека настолько богатого, что он не считал нужным выставлять свое богатство напоказ.

Райт с невинным видом развел руками.

– Я просто хочу получить свои сорок две тысячи фунтов или в крайнем случае какие-то гарантии к началу следующего квартала. Вот и все, лорд Хэтерфилд. В этом нет никакого скрытого умысла, уверяю вас. – Он улыбнулся, словно хищник, жаждущий добычи, обнажив белые, идеально ровные зубы.

– А если ее светлость не сможет погасить долг?

– К моему большому сожалению, в подобном случае я буду вынужден принять соответствующие меры. – Мистер Райт в задумчивости опирался локтем на ручку кресла. Указательный палец касался виска.

Легко сказать, меры. Такой человек, как Райт, несомненно, имел массу способов воздействия на должников, и далеко не все из них были законными.

С застывшей на лице улыбкой Хэтерфилд озадаченно молчал, силясь оценить серьезность сказанного Райтом.

– Конечно, – нарушил молчание Райт, – вы в любой момент можете исправить ситуацию, женившись на леди.

– А это, друг мой, касается только меня.

Райт пожал плечами.

– Верно. Однако позвольте дать вам дружеский совет, как мужчина мужчине. Женитьба – самый легкий и быстрый способ решить все ваши проблемы. И больше не о чем будет беспокоиться.

Хэтерфилд вскочил на ноги.

– Дружеский совет, как мужчина мужчине? Очень мило с вашей стороны, Райт, что вы принимаете столь искреннее участие в решении моих личных проблем, но мне кажется, я и так отнял у вас слишком много времени. Премного благодарен за беседу. Ваша позиция мне абсолютно ясна.

– Или, быть может, ваши симпатии направлены в другую сторону, лорд Хэтерфилд?

Хэтерфилд замер на месте.

– Прошу прощения?

– Я спросил о ваших симпатиях, Хэтерфилд. Они направлены на другой объект? Естественно, меня это интересует лишь с деловой точки зрения, ибо мне не хочется подвергать риску свои вложения.

Хэтерфилд вынул из кармана часы и посмотрел на время.

– Симпатии? Бог мой, нет. Странный вы человек. Симпатии, надо же. А теперь прошу меня извинить, я опаздываю на деловую встречу на другом конце города. Мне нужно инспектировать строительство домов и давать консультации застройщикам. К сожалению, не имею возможности продолжить нашу милую беседу, время поджимает. Хорошего вам дня, мистер Райт.

Натаниель Райт встал и протянул ему руку.

– Всегда к вашим услугам, лорд Хэтерфилд.

Хэтерфилд пожал протянутую руку и улыбнулся в ответ, как волк волку.

– Не сомневаюсь, мистер Райт.

Хэтерфилд вернулся в приемную, надел пальто и шляпу. Оказавшись на улице, он обнаружил, что его кучер наконец выбрался из затора и ждет его у коляски.

– В Хэммерсмит, пожалуйста, – сказал Хэтерфилд и, забравшись на сиденье, с мрачным видом уставился в небольшое квадратное окошко в крыше экипажа.

В самом конце разговора, когда Райт сказал, что он всегда может жениться на леди, Хэтерфилд неожиданно вспомнил, у кого видел этот характерный жест, эту привычку постукивать пальцем по уголку рта, терпеливо и хищно, словно заманивая добычу.

Так часто делала леди Шарлотта Харлоу, когда обдумывала особенно сложный ход, играя в бридж.

Глава 7

Центральный уголовный суд Олд-Бейли, Лондон

Июль 1890 года

На третий день судебного процесса ту часть зала, где располагалась скамья подсудимых, оккупировали молодые женщины. Одному только Богу известно, из какой пошивочной мастерской они все разом сбежали, чтобы попасть сюда. Все они были близки к обмороку всякий раз, когда маркиз Хэтерфилд входил в зал суда или выходил из него.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания

1

Ad captandum et ad timorem sine qua non sic transit gloria mundi – дабы не угождать толпе, ибо главное – помнить о смирении и том, что все в этом мире бренно.

2

Гензель – герой сказки братьев Гримм «Гензель и Гретель», который сыпал по лесной дороге крошки, чтобы родители могли найти его.

«Как покорить маркиза» » Джулиана Грей » серия «Принцесса в бегах #2» » Исторические любовные романы

Джулиана Грей Как покорить маркиза

Пролог

«НЕ ОТВЛЕКАЙСЯ!»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Примечания

1

2

Джулиана Грей
Как покорить маркиза